Цао Сюэ-цинь

Сон в красном тереме. Том 2

Cáo Xuěqín

HÓNGLÓUMÈNG

© В. А. Панасюк (наследник), перевод, комментарии, 2023

© Л. Н. Меньшиков (наследник), перевод стихов, комментарии, 2023

© Издание на русском языке.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

Глава шестьдесят первая, в которой речь пойдет о том, как Бао-юй покрывал воровство, чтобы, «бросая камень в крысу, не разбить вазу», и как Пин-эр вершила справедливый суд, пользуясь своими правами

Итак, тетка Лю, выслушав мальчика-слугу, сказала:

– Ах ты, моя обезьянка! Твоя тетя нашла себе старика! Разве теперь у тебя не стало на одного дядю больше? В чем же ты меня подозреваешь? Смотри, как бы я тебя не оттаскала за космы! Ну-ка, открывай скорей.

Все еще не открывая ворот, мальчик с улыбкой попросил:

– Тетенька, когда будешь возвращаться, принеси мне несколько абрикосов в награду! Я буду ждать здесь! Смотри не забудь, а то придешь ночью играть в кости и пить вино, я тебе ни за что не открою – можешь стучаться и звать кого хочешь.

– Сумасшедший! – выругалась тетка Лю. – Разве в нынешнем году у нас такие порядки, как раньше? Ведь сад отдан на откуп мамкам. Стоит на минуту остановиться под деревом, они так и впиваются в тебя глазами. А если тронуть фрукты!.. Твои родные тетки присматривают за садом, почему ж ты не просишь абрикосов у них, а вздумал обратиться ко мне? Это все равно, как если бы «крыса стала просить зерна у журавля»! Если зерна нет у крысы, живущей в амбаре, откуда ему быть у птицы, которая летает под небесами?!

– Ладно, – улыбнулся мальчик-слуга. – Зачем столько разговоров! Мне кажется, теперь я вам не нужен… Но хотя ваша дочка получила хорошее место, все равно ей не раз придется к нам обращаться! Без нас ей не обойтись!

– Ох и хитер ты! – улыбаясь, воскликнула тетка Лю. – Какое же это место получила моя дочка?

– Не притворяйся, я все знаю! – ответил мальчик. – Неужели ты думаешь, что только у тебя есть свой человек в доме?! Я прислуживаю у ворот, но в доме служат две моих сестры, занимающие положение. Так что не вздумай меня обманывать!

Разговор прервали женщины-служанки, которые кричали:

– Эй ты, мартышка, передай тетушке Лю, пусть идет скорее!

Услышав голоса женщин, тетка Лю мгновенно поспешила к ним.

– Успокойтесь, я здесь, – отозвалась она.

Она вошла в кухню, где находилось несколько служанок: они не осмеливались хозяйничать и дожидались ее прихода.

– Куда ушла У-эр? – осведомилась у них тетка Лю.

– В чайную, к подругам, – ответили ей.

Тетка Лю поспешно спрятала порошок фулин и принялась рассылать ужин по комнатам девушек-служанок. В этот момент прибежала Лянь-хуа, маленькая служанка из дома Ин-чунь, и сказала тетке Лю:

– Сестра Сы-ци просила, чтоб ты прислала ей на ужин яйца всмятку.

– Больно дорого, – проворчала тетка Лю. – Не знаю, почему в этом году яиц мало, даже за десять монет яйцо не достанешь. Вчера господа посылали своим родственникам продукты и едва набрали две тысячи яиц, хотя покупать их ходили несколько приказчиков. А где я возьму яйца? Скажи Сы-ци, когда будут яйца, тогда и отведает.

– Недавно она попросила соевого творога, а ты приготовила кислый, и мне за это попало, – вспомнила Лянь-хуа. – Сейчас она просит яиц, а ты отказываешь. Неужто яйца такая редкость? Я не верю, что у тебя их нет. Лучше не заставляй меня искать!

Тетка Лю не успела ответить, как девочка сняла крышку со стоявшего тут же ящика. В ящике лежало около десятка яиц.

– А это что такое? – ехидно улыбаясь, спросила она. – Вот ты какая! Почему жадничаешь? Не ты нас кормишь, а господа! Сама, что ли, снесла эти яйца? Почему не хочешь их отдавать?

– Не болтай! – прикрикнула на нее тетка Лю, прекратив работу. – Может быть, твоя мать несет яйца! Я оставила для барышень несколько штук на приправу. Если отдать их вам, а они вдруг потребуют – что я отвечу? Вы там живете безо всяких хлопот, «принесли воду – подставляй руки, принесли поесть – разевай рот». Для вас яйца вещь обычная, и вы не знаете, сколько они сто́ят на рынке!.. Но об этом я уж не говорю – погодите, пройдет немного времени, и настанут такие денечки, что даже корешка от травы не сыщете! Я уговаривала их быть поскромнее – и так ведь каждый день едят рис, кур да уток. А они с жиру бесятся и что ни день устраивают скандалы. То им яйца, то соевый творог, то лапшу, то соленую репу – требуют что кому вздумается! Но я не вам прислуживаю. Если каждая служанка станет требовать для себя отдельное блюдо, придется готовить целый десяток и мне для самих господ некогда будет готовить.

– Кто это каждый день заказывает отдельные блюда? – покраснев от возмущения, закричала Лянь-хуа. – Ты наговоришь с три короба! Разве тебя здесь поставили не для того, чтобы ты готовила и для нас? Почему, когда недавно Чунь-янь сказала тебе, что Цин-вэнь просит приготовить для нее стебли сухой полыни, ты сама стала упрашивать ее съесть курочку или мясо? А когда Чунь-янь ответила, что мясное ей не нравится и попросила приготовить нежирную лапшу, ты заторопилась, вымыла руки и сразу начала варить! Потом сама побежала туда и прислуживала ей, как собачонка! А теперь на мне решила отыграться и отчитываешь меня при всех!

– Амитофо! – всплеснула руками тетка Лю. – Вы только послушайте, что она болтает! С самого прошлого года так повелось, что если кому-нибудь из барышень или служанок хочется поесть отдельно, они заранее присылают денег на покупку продуктов. Барышень и служанок наберется человек сорок, а то и пятьдесят, и каждый день они требуют по две курицы, по две утки да по десять – двадцать цзиней мяса. Посчитайте сами, может ли на это хватить связки монет, выдаваемой на овощи! С трудом удается накормить всех два раза в день, а тут еще одна заказывает то, другая – это. Обычных блюд вы не едите, требуете чего-то особенного!.. Если хотите, попросите госпожу, чтобы вам прибавили жалованья и готовили так, как на главной кухне готовят для старой госпожи. Тогда можете переписать все блюда, которые есть в Поднебесной, и каждый день просить новые. Пройдет месяц, подсчитывайте и расплачивайтесь наличными! Позавчера третьей барышне Тань-чунь и барышне Бао-чай захотелось бобовых ростков, жаренных на масле, они прислали мне пятьсот медных монет. Но я только рассмеялась и сказала: «Если б у барышень были такие большие животы, как у Будды Матрейи, все равно им не съесть на пятьсот монет. На то, что они просят, требуется лишь двадцать – тридцать монет». И я понесла лишние деньги им обратно. Но они не приняли их и сказали, что это мне на угощение. И при этом добавили: «Нынче кухня у нас близко, поэтому, видимо, к вам ходят и клянчат то одно, то другое. Одному нужен уксус, другому соль – а все это стоит денег. Не дать – нехорошо, а дать – никто не заплатит. Если не хочешь принять от нас подарок, можешь этими деньгами возместить то, что ты раздала». Это значит, что они сочувствуют слугам, и мы готовы молиться на них. Но тут, как назло, наложница Чжао узнала об этом. Она решила, что на нас деньги сыплются как из мешка, и давай каждый день присылать к нам свою служанку. Прямо смешно! А вы с нее берете пример! Разве я могу на свои деньги делать все?!

Между тем Сы-ци, которой надоело ждать ужин, прислала другую служанку, чтобы поторопить Лянь-хуа.

– Ты что, подохла здесь? – закричала та, вбегая на кухню. – Почему до сих пор не принесла ужин?

Рассерженная Лянь-хуа покинула кухню и, возвратившись домой, рассказала Сы-ци о своем столкновении с теткой Лю, сильно сгустив краски. Девушка вся вспыхнула от возмущения.

Сы-ци только что вернулась от Ин-чунь, которой прислуживала за обедом. Остальные девочки-служанки уже ели. Увидев Сы-ци, они поспешно встали и предложили ей сесть. Однако Сы-ци, не обращая на них внимания, закричала:

– Все овощные блюда, которые принесли из кухни, выбросить собакам! Пусть на нас не наживаются!

Девочки переполошились, но не осмелились возражать и поспешили выполнить ее приказание, хотя некоторые пытались успокоить Сы-ци, уговаривая ее:

– Вы, барышня, неправильно поняли эту девочку! У тетушки Лю ведь не восемь голов, а только одна, неужели она осмелилась бы обижать вас?! А яйца сейчас действительно трудно достать! Но мы доказали тетушке, что она не права. Она поняла свою ошибку и готовит для вас то, что вы просили. Если не верите, барышня, пойдите сами и убедитесь!

Уговоры подействовали, и Сы-ци постепенно успокоилась. Девочки-служанки, не успевшие выбросить кушанья, снова принялись за еду. Правда, Сы-ци еще немного поворчала на них, но в конце концов все закончилось мирно.

Между тем тетка Лю тоже ворчала и гремела посудой, однако яйца сварила и велела отнести их Сы-ци. Сы-ци не хотела ничего принимать и все выбросила. Служанка, которая носила ей ужин, решила об этом умолчать, чтобы скандал не начался снова.

Оставшись одна, тетка Лю дала У-эр полчашки супа и полчашки рисового отвара, а затем рассказала ей о порошке гриба фулин. У-эр, услышав об этом, во что бы то ни стало захотела подарить часть порошка Фан-гуань. Она отсыпала примерно половину, завернула в пакетик и, воспользовавшись тем, что наступили сумерки и все сидели по домам, решила пробраться в сад, намереваясь разыскать Фан-гуань.

Никем не замеченная, она добралась до ворот «двора Наслаждения розами». Однако сразу войти она сочла неудобным и остановилась поодаль в тени куста розы мэйгуй, наблюдая издали за тем, что происходит во дворе. Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить чашку чая, как из ворот вышла Чунь-янь. У-эр окликнула ее.

Чунь-янь сначала не поняла, кто ее зовет, но, подойдя поближе, узнала У-эр.

– Ты зачем здесь? – поинтересовалась она.

– Позови Фан-гуань, – попросила У-эр, – мне нужно с ней поговорить.

– К чему такая поспешность, сестра? – вкрадчивым голоском спросила Чунь-янь. – Она сама придет к тебе дней через десять! Зачем она тебе? Ее только что куда-то послали, и тебе придется подождать. Если тебе нужно ей что либо сказать, я могу передать. Я боюсь, что ворота сада скоро запрут на замок, так что тебе нельзя здесь долго оставаться.

У-эр вынуждена была оставить ей пакетик.

– Это для Фан-гуань, – сказала она.

Затем она рассказала Чунь-янь, что находится в пакетике, как обращаться с порошком, сколько нужно принимать за один раз, и в заключение добавила:

– Я достала немного этого порошка и хочу подарить ей. Если тебя не затруднит, передай ей этот пакетик!

С этими словами У-эр повернулась и поспешила к выходу из сада. Когда она проходила мимо «отмели Осоки», ей повстречалась жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. У-эр не успела спрятаться – пришлось подойти и справиться о здоровье управительницы дворца.

– Ты здесь? – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Я слышала, ты больна.

– Сейчас я чувствую себя немного лучше, – ответила У-эр, – мы вместе с мамой ходили гулять, и она послала меня во «двор Наслаждения розами» кое-что отнести.

– Тут что-то не то, – усомнилась жена Линь Чжи-сяо. – Я только что видела, как твоя мать выходила из сада, и заперла за ней ворота. Если мать посылала тебя сюда, почему она меня не предупредила? Почему позволила запереть ворота? Не врешь ли ты?

У-эр не знала, что ответить, и только произнесла:

– Мама посылала меня утром кое-что взять, но я забыла о ее поручении и только сейчас вспомнила. Она, наверное, думала, что я уже все сделала, поэтому ничего вам не сказала.

Растерянность и сбивчивый рассказ У-эр насторожили жену Линь Чжи-сяо, тем более что недавно Юй-чуань сообщила ей о пропаже в доме госпожи и о том, что допрашиваемые служанки решительно заявляли, что им ничего не известно.

В этот момент подошли Сяо-чань, Лянь-хуа и еще несколько служанок. Догадавшись, что здесь происходит, они посоветовали жене Линь Чжи-сяо:

– Вы бы задержали ее, госпожа Линь, да велели хорошенько допросить. Последние дни она то и дело бегает в сад, и никто не знает зачем.

– Это правда! – подтвердила Сяо-чань. – Вчера сестра Юй-чуань говорила мне, что у госпожи во флигеле взломали шкаф и утащили много вещей. Кроме того, вторая госпожа Фын-цзе послала барышню Пин-эр попросить у сестры Юй-чуань немного розовой эссенции мэйгуй, но оказалось, что пропала целая бутылка. Никто бы не узнал об этой пропаже, если б эссенция не понадобилась второй госпоже!

– Я ничего об этом не слышала, – вмешалась в разговор Лянь-хуа, – но бутылку от этой эссенции я сегодня видела.

– Где? – поспешно спросила жена Линь Чжи-сяо, которую Фын-цзе каждый день торопила поскорее расследовать случай кражи вещей из комнат госпожи Ван.

– На кухне, – ответила Лянь-хуа.

Взволнованная управительница приказала немедленно зажечь фонарь и отправилась на кухню устраивать обыск.

– Госпожа, мне эту эссенцию подарила Фан-гуань, служанка второго господина Бао-юя! – пыталась оправдываться У-эр.

– Мне все равно, Фан-гуань или Юань-гуань, – холодно отвечала управительница. – Если у тебя найдут краденую вещь, я доложу, а потом можешь оправдываться перед господами!

С этими словами она вошла на кухню, и Лянь-хуа услужливо показала ей место, где стояла бутылка из-под розовой эссенции. Предполагая, что здесь могут оказаться и другие краденые вещи, жена Линь Чжи-сяо приказала обыскать всю кухню. Был найден пакетик с порошком гриба фулин. Бутылку и порошок забрали, а У-эр повели к Ли Вань.

Надо сказать, что вследствие болезни сына Ли Вань стала уделять мало внимания хозяйственным делам, поэтому она отослала всех к Тань-чунь. Однако Тань-чунь уже ушла домой. Когда все приблизились к дому Тань-чунь, девушка умывалась, а ее служанки сидели во дворе и наслаждались свежим воздухом. Ши-шу вошла в дом, чтобы доложить о приходе жены Линь Чжи-сяо, однако через некоторое время она вышла и сказала:

– Барышня Тань-чунь велела передать, чтобы вы шли к Пин-эр и попросили ее сообщить обо всем второй госпоже Фын-цзе.

Фын-цзе уже собиралась ложиться спать, но, когда узнала о происшедшем, распорядилась:

– Надо дать матери У-эр сорок палок, и пусть ее больше никогда не впускают в ворота! У-эр пусть тоже дадут сорок ударов и отправят в деревню, а затем продадут или выдадут замуж.

Пин-эр передала приказание Фын-цзе управительнице. Но тут У-эр бросилась перед Пин-эр на колени и подробно рассказала, как Фан-гуань подарила ей эссенцию.

– В таком случае расспросим завтра Фан-гуань и узнаем истину, – ответила Пин-эр. – А что касается порошка фулин, то его прислали лишь позавчера, и пока старая госпожа и госпожа Ван не видели его, ничего нельзя было трогать, тем более красть.

Тогда У-эр рассказала, что порошок подарил ей дядя, которому тоже преподнесли его в подарок.

– Выходит, ты совсем не виновата, – улыбнулась Пин-эр, – и страдаешь по вине кого-то другого! Но сейчас уже время позднее, госпожа Фын-цзе отдыхает, и неудобно ее тревожить по всяким мелочам. Посиди-ка ночь под присмотром, а утром я обо всем доложу госпоже и тогда выясним, кто прав, кто виноват.

Жена Линь Чжи-сяо не осмелилась возразить, увела У-эр и приказала женщинам строго присматривать за девочкой и не отпускать ее от себя ни на шаг.

Когда управительница ушла, женщины стали укорять У-эр:

– Ну зачем ты вздумала заниматься такими неблаговидными делами?

Другие же выражали недовольство и ворчали:

– И так по ночам нет покоя, а тут еще заставили сторожить эту воровку! Если мы недосмотрим, а она порешит с собой или убежит, опять будем виноваты мы!

Нашлись и такие, которые давно ненавидели семью Лю и, воспользовавшись моментом, стали злорадствовать и насмехаться над девочкой.

У-эр была возмущена несправедливостью, ее душил гнев, но жаловаться было некому. К тому же она была робкой девочкой. Ей хотелось чаю, но она боялась попросить, хотелось спать – а одеяла и подушки не было, просить же она не смела. Оставалось только плакать целую ночь.

А в это время служанки, не ладившие с теткой Лю и с У-эр, только зло посмеивались и не могли дождаться, пока их врагов накажут и выгонят из дворца Жунго. Их бросало в дрожь при мысли, что утром обстоятельства могут измениться, поэтому, встав пораньше, они побежали с подарками к Пин-эр, надеясь, что она за них замолвит словечко и поможет им избавиться от недругов. При этом они, не жалея красок, старались описывать пороки У-эр и ее матери.

Пин-эр терпеливо выслушала всех, а когда они ушли, отправилась к Си-жэнь и спросила ее, подарила ли Фан-гуань девочке розовую эссенцию мэйгуй.

– Бао-юй дал эссенцию Фан-гуань, – подтвердила Си-жэнь, – но кому отдала ее Фан-гуань, я не знаю.

Си-жэнь стала расспрашивать у Фан-гуань, и та, напуганная расспросами, призналась, что отдала эссенцию У-эр, а когда все ушли, она рассказала об этом Бао-юю.

– С эссенцией мэйгуй уже разобрались, и все обошлось, – ответил ей взволнованный Бао-юй. – Но если начнут допытываться о порошке фулин, У-эр, конечно, расскажет все как было на самом деле. А когда узнают, что его подарил дядя, который прислуживает у ворот, он окажется во всем виноватым. Таким образом, человек пострадает за свою же доброту.

Он тотчас позвал Пин-эр и сказал ей:

– Дело с эссенцией закончено, но как быть с порошком? Пусть лучше У-эр скажет, что порошок ей тоже дала Фан-гуань.

– Конечно, это было бы хорошо, но только она вчера вечером во всеуслышание заявила, что порошок ей дал дядя, – возразила Пин-эр. – Как же ей теперь признаться, что порошок от тебя? И тот порошок, что пропал у госпожи, еще не найден! Если вещественные доказательства кражи обнаружены, разве можно простить девочку и искать другого виновного? Кто сознается?.. Да и всем остальным вряд ли это понравится!

– Зачем вы говорите глупости? – приблизившись к ним, с улыбкой сказала Цин-вэнь. – Порошок у госпожи украла Цай-юнь и подарила его Цзя Хуаню.

– А кто об этом не знает! – воскликнула Пин-эр. – Юй-чуань так убивается! Надо потихоньку допросить Цай-юнь, и, если она сознается, ее оставят в покое, да и других служанок перестанут допрашивать. А через некоторое время никому не захочется впутываться в это дело! Жаль лишь, что Цай-юнь до сих пор не признается и всю вину взваливает на Юй-чуань, уверяя, будто порошок украла она! Эти девушки живут как кошка с собакой, все в доме знают, как они грызутся. Разве при таком положении мы можем оставаться в стороне?! По крайней мере мы должны все хорошенько проверить. Недаром говорят: «Кто обвиняет потерпевшего – сам вор». Но как мы можем обвинять Цай-юнь, если у нас нет доказательств?!

– Ладно, – решил Бао-юй, – всю вину я возьму на себя. Скажу, что просто пошутил, желая напугать Цай-юнь и Юй-чуань, поэтому стащил у матушки порошок. Таким образом, оба дела прекратятся.

– Конечно, уберечь человека от репутации вора – дело доброе, – согласилась Си-жэнь. – Но если твоя матушка об этом узнает, опять скажет, что ты ведешь себя как мальчишка.

– Ерунда, – возразила Пин-эр. – Послать людей найти краденое в комнате наложницы Чжао очень просто, только при этом можно повредить кое-чьей репутации. О других можно было бы не заботиться, но этого человека задевать не стоит. Не хочется, «бросая камень в крысу, разбить вазу».

Она подмигнула и подняла кверху три пальца. Си-жэнь поняла, что речь идет о третьей барышне Тань-чунь.

– В таком случае разумнее всего, чтобы Бао-юй принял вину на себя, – поспешно заявили все, кто здесь присутствовал.

– А по-моему, нужно позвать Цай-юнь и Юй-чуань и хорошенько их допросить, – предложила Пин-эр, – иначе они подумают, будто я глупа и ничего не могла выяснить, – они ведь не знают, из-за кого мы так делаем. Если мы это дело так оставим, они еще больше пристрастятся к воровству и мы с ними ничего не сможем поделать.

– Верно, – одобрительно заметила Си-жэнь, – нужно и о себе подумать!

Пин-эр распорядилась позвать двух служанок.

– Можете не волноваться, воровку уже нашли, – сообщила она девушкам.

– Кто же это? – вырвалось у Юй-чуань.

– Сейчас ее допрашивают в комнате второй госпожи Фын-цзе, и она во всем призналась, – ответила Пин-эр. – Но я сразу поняла, что она не виновата, и мне очень жаль, что она от страха сознается в том, чего не делала. Второй господин тоже жалеет ее и хотел взять часть вины на себя. Я могла бы раскрыть это дело, но вся беда в том, что настоящая воровка со мной в дружеских отношениях. С хозяйкой дома, где лежит украденное, можно было бы особенно не считаться, и пропажа легко бы нашлась, но я не хочу повредить репутации одного хорошего человека. Вот я и попала в затруднительное положение. Приходится просить второго господина Бао-юя принять на себя всю вину. Что вы об этом думаете, я вас спрашиваю? Если вы обещаете впредь соблюдать осторожность и заботиться о собственной репутации, второй господин на этот раз примет вину на себя; иначе я сейчас же доложу обо всем госпоже Фын-цзе и попрошу ее, чтобы она зря не обижала невиновную.

Цай-юнь невольно покраснела и от стыда готова была провалиться сквозь землю.

– Не волнуйтесь, сестра! – сказала она. – Незачем обвинять честного человека! Раз уж дело приняло такой оборот, я все скажу! Наложница Чжао много раз просила меня достать этого порошка для Цзя Хуаня, и я взяла его у госпожи. Я виновата! Когда госпожа бывала дома, мы часто брали порошок и дарили другим. Я думала, что и на этот раз все сойдет благополучно. Но я не могу допустить, чтобы обвиняли невинного! Отведите меня ко второй госпоже Фын-цзе, сестра, я во всем признаюсь.

Все были поражены откровенным признанием Цай-юнь.

– Ты всегда была честной, сестра Цай-юнь! – воскликнул Бао-юй. – Не нужно ни в чем признаваться, я скажу, что сам утащил порошок, чтобы вас припугнуть, но, поскольку поднялся скандал, решил открыться. Только прошу вас, сестрицы, впредь будьте благоразумнее, это для всех будет лучше!

– Зачем вам брать вину на себя, если все это сделала я? – настаивала на своем Цай-юнь. – Пусть будет что угодно, отвечать должна я!

– Не говори так! – поспешно остановили ее Пин-эр и Си-жэнь. – Если ты признаешься, в это дело окажется замешанной и наложница Чжао, а если об этом узнает третья барышня Тань-чунь, она будет сердиться! Если же всю вину примет на себя Бао-юй, никто не пострадает! Ведь об этом, кроме нас, никому не известно!.. Только впредь будьте осторожнее!.. Захотите что-нибудь взять, лучше подождите приезда госпожи Ван! Тогда, если вы даже весь дом раздадите, мы будем в стороне.

Цай-юнь опустила голову, немного подумала и согласилась.

Уговорившись обо всем, Пин-эр отвела в сторону обеих служанок и Фан-гуань, затем позвала У-эр и велела ей в случае расспросов говорить, что порошок гриба фулин она получила от Фан-гуань. У-эр бесконечно благодарила ее за милость.

Затем Пин-эр повела девушек к себе. Здесь уже находилась жена Линь Чжи-сяо с несколькими женщинами, охранявшими тетку Лю. При появлении Пин-эр она доложила:

– Сегодня утром я приказала привести сюда под охраной тетку Лю, и так как на кухне некому хозяйничать, я велела жене Цинь Сяня готовить на барышень.

– Кто это такая жена Цинь Сяня? – удивилась Пин-эр. – Я ее что-то не помню!

– Она обычно дежурит по ночам в южном углу сада, – объяснила жена Линь Чжи-сяо, – а днем отдыхает, поэтому вы, барышня, не видели ее и не знаете. У нее скуластое лицо, большие глаза; она очень аккуратная и проворная женщина.

– Да, да, – подтвердила Юй-чуань. – Как это вы, сестра забыли ее? Ведь она приходится тетей Сы-ци, служанке второй барышни Ин-чунь. Отец Сы-ци – слуга старшего господина Цзя Шэ, а дядя ее служит здесь у нас.

– А-а-а! – протянула Пин-эр. – Так бы сразу и сказала. Но только ты слишком поторопилась с назначением. Сейчас, как говорится, вода ушла и все камни обнажились. Все, что пропало из комнаты госпожи, мы нашли. Оказывается, однажды Бао-юй зачем-то заходил к этим двум негодницам, а те стали над ним подшучивать: «Ничего не берите отсюда, пока вашей матушки нет дома!» Однако Бао-юй, улучив момент, когда они отвлеклись, вошел и стащил что-то. Девчонки об этом не знали и с перепугу подняли переполох. Когда Бао-юй узнал, что девушек обвиняют в воровстве, он во всем признался и показал мне вещи, которые утащил. А что касается порошка фулин, то его тоже где-то достал Бао-юй и раздарил многим слугам и служанкам – не только тем, кто живет в саду, но и тем, кто живет вне сада. Даже сыновья мамок выпросили у него порошок для своих родственников и для подарков знакомым. Си-жэнь получила свою долю, но часть отдала Фан-гуань, а та поделилась со своими подругами – это дело обычное. Две корзиночки с порошком, которые недавно прислали, в целости и сохранности стоят в зале, где обсуждаются хозяйственные дела. Никто их не тронул! Зачем же обвинять людей в воровстве? Я сейчас доложу обо всем моей госпоже!

С этими словами она круто повернулась и направилась в спальню Фын-цзе. Здесь она точь-в-точь повторила то, что уже говорила.

– Пусть это и так, – ответила ей Фын-цзе, – но все же Бао-юй любит вмешиваться не в свои дела. О чем бы его ни просили, он соглашается. Когда его похвалят, разве он найдет в себе силу отказать в какой бы то ни было просьбе?! Если мы сделаем вид, что верим ему, он и впредь будет выгораживать других. Как мы тогда сможем справиться с нашими людьми?! Все это надо еще раз хорошенько расследовать! Мне думается, нужно созвать служанок из комнат госпожи, но так как бить их неудобно, следует поставить их на колени на черепки от битой посуды, на самом солнцепеке. Продержать их так, не давая ни пить, ни есть, до тех пор, пока они во всем не признаются, признаются они непременно, будь они даже выкованы из железа!

Фын-цзе замолчала, немного подумала, а затем добавила:

– «Муха садится только на треснутое яйцо»! Если старуха Лю не воровала, почему люди указывают на нее?! Правда, наказывать ее за воровство нет оснований, но следует отказаться от ее услуг! Ведь если даже из императорского дворца кого-нибудь изгоняют за оплошность, это не значит, что его обижают.

– Не волнуйтесь! – улыбнулась Пин-эр. – Говорится же: «Где можно простить, следует простить». Ну что особенного случилось у нас сейчас? Нужно только радоваться, что представился случай проявить милосердие! Если вы будете придираться к мелочам, это станет известно за пределами дома и вызовет ненависть к вам. А вам и о себе следует подумать! Ведь вы находитесь в тяжелом положении. Вы ожидали ребенка, но на шестом-седьмом месяце произошел выкидыш! Разве это случилось не потому, что вы переутомились и подорвали здоровье излишними заботами?! Лучше сделайте вид, будто вы обо всем знали и просто решили покончить дело миром.

Они поговорили еще немного, и наконец Фын-цзе, улыбаясь, сказала:

– Пусть будет по-твоему. Действительно не стоит раздражаться из-за пустяков!

– Вот видите, я права, – улыбнулась Пин-эр.

Она встала, вышла за дверь и отпустила всех, кто с ней пришел.

Если вы хотите знать, что было дальше, прочтите следующую главу!

Глава шестьдесят вторая, которая повествует о том, как опьяневшая Сян-юнь спала на подушке из опавших лепестков гортензии и как глупая Сян-лин испачкала юбку из гранатового шелка

Когда Пин-эр вышла из комнаты, она сказала жене Линь Чжи-сяо:

– «Крупные неприятности умей сводить к мелочам, а на мелочи вовсе не обращай внимания». Только те процветают, кто придерживается этого правила. Если по всякому поводу звонить в колокола и бить в барабаны – лишь суматоха подымется. Сегодня же надо вернуть на кухню тетку Лю и ее дочь, а жену Цинь Сяня отправить на прежнее место. Служанок же необходимо каждый день тщательно проверять!

Пин-эр повернулась и ушла в дом. Мать и дочь Лю поклонились ей вслед. Жена Линь Чжи-сяо повела их обратно в сад и доложила обо всем Ли Вань и Тань-чунь.

– Хорошо, что все окончилось тихо, – обрадовались те.

Но, увы, Сы-ци и другие служанки радовались преждевременно. Жена Цинь Сяня, очень довольная тем, что получила выгодное место, приняла кухонные дела и начала распоряжаться, однако сразу обнаружила нехватку многих предметов утвари и продуктов.

– Первосортного неклейкого риса не хватает два даня, – говорила она, – простой рис тоже перерасходован, угля недостает…

Между тем она потихоньку приготовила корзину угля и один дань неклейкого риса в подарок жене Линь Чжи-сяо да отослала еще подарки в контору. Потом она приготовила угощение, позвала служанок, работавших на кухне, и заявила им:

– Я попала на это место исключительно благодаря вашей помощи, так что отныне будем жить одной семьей, и если я чего-нибудь не сумею досмотреть, вы мне помогайте!

Но веселье в самом разгаре было прервано появлением служанки, которая объявила жене Цинь Сяня:

– Приготовишь завтрак и можешь уходить! Все дела передашь снова тетушке Лю; оказывается, она ни в чем не виновата.

Это известие как громом поразило жену Цинь Сяня – она притихла, опустила голову, собрала все свои пожитки и ушла. Выходит, она напрасно расходовалась на подарки. Теперь еще ей пришлось за свой счет покрывать недостачу. Даже Сы-ци от злости вытаращила глаза, когда узнала эту новость, но, так как изменить что-либо было не в ее силах, ей пришлось смириться.

Наложница Чжао, которой Цай-юнь украдкой подарила много всяких вещей, о чем было известно Юй-чуань, трепетала от страха, и ее прошибал холодный пот при мысли, что ее будут допрашивать и могут обвинить в краже. Поэтому она каждый день окольными путями старалась разузнать, что говорят в доме.

Но вот однажды к ней пришла Цай-юнь и радостно сообщила:

– Всю вину принял на себя Бао-юй, так что отныне можно не беспокоиться!

Только после этого у наложницы отлегло от сердца. Зато на Цзя Хуаня, который слышал весь этот разговор, слова Цай-юнь произвели самое неожиданное впечатление. Он схватил все, что ему подарила Цай-юнь, швырнул ей в лицо и выругался:

– Лицемерная девчонка, не нужны мне твои подарки! Теперь я все понимаю! Неужели Бао-юй согласился бы принять вину на себя, если б ты с ним не якшалась?! Если уж ты мне делала подарки, нужно было молчать и никому об этом не рассказывать! Ты же все рассказала ему, и держать мне эти подарки у себя просто неудобно.

Задыхаясь от волнения, Цай-юнь стала клясться, что ничего подобного не было, и, не выдержав, разрыдалась. Однако Цзя Хуань не верил ни одному ее слову и только твердил:

– Я не посчитаюсь с нашими отношениями и расскажу откровенно второй госпоже Фын-цзе, что ты сама все крала и давала мне, хотя я тебя об этом не просил! Иди и хорошенько обо всем подумай!

Жестикулируя, он бросился к двери. Наложница Чжао обрушилась на него с бранью:

– Выродок несчастный! Что ты болтаешь?!

Цай-юнь судорожно рыдала. Наложница Чжао всячески ее утешала:

– Милое дитя, он несправедливо тебя обидел! Но я-то вижу, в чем дело. Я соберу все твои подарки, а дня через два он одумается и изменит свое отношение к тебе!

С этими словами она принялась собирать вещи, которые Цай-юнь подарила Цзя Хуаню. Но разгневанная Цай-юнь забрала у нее подарки, завернула в узел и, незаметно пробравшись в сад, швырнула все в речку. Кое-что из вещей утонуло, кое-что уплыло. А сама Цай-юнь, возмущенная и обиженная, вернулась домой и, укрывшись с головой одеялом, проплакала всю ночь.

Вскоре наступил день рождения Бао-юя. Оказалось, что в этот же день родилась Бао-цинь.

Госпожи Ван не было дома, поэтому день рождения праздновался не столь шумно, как в предыдущие годы. Один лишь даос Чжан прислал подарки и новый амулет с именем взамен старого, да еще несколько монахов и монахинь из буддийских и даосских монастырей прислали письменные пожелания счастья, статуэтку бога долголетия, бумажных коней, изображения духов-покровителей дворца Жунго и еще кое-что. Друзья и знакомые семьи Цзя накануне дня рождения принесли поздравления. Ван Цзы-тэн прислал в подарок целый набор одежды, пару обуви и чулок, сотню персиков как символ долголетия и сто пучков тонкой, как серебряные нити, лапши. Половина всего этого была отослана тетушке Сюэ.

Что касается других членов семьи, то они прислали кто что мог: госпожа Ю подарила пару туфель и пару чулок, Фын-цзе прислала расшитый узорами шелковый кошелек для благовоний с четырьмя застежками, в который вложила золотую статуэтку бога долголетия и персидскую безделушку. В храмы были посланы люди для раздачи милостыни бедным.

Бао-цинь тоже получила подарки, однако перечислять их здесь мы не будем.

Сестры делали подарки соответственно своим возможностям: одна прислала веер, другая – надпись на шелке, третья – картину, четвертая – стихи, – лишь бы только оказать знаки внимания.

Бао-юй в этот день встал рано. Умывшись и причесавшись, он вышел во двор и остановился перед главным залом, где Ли Гуй и другие слуги уже расставили курительные свечи и приготовили все необходимое для жертвоприношений Небу и Земле. Бао-юй зажег свечи, совершил жертвоприношения и после возлияния чая и сожжения жертвенных бумажных денег отправился в кумирню предков дворца Нинго, где тоже совершил положенные церемонии. Затем он поднялся на возвышение, устроенное для любования луной, и поклонился в ту сторону, где находились матушка Цзя, Цзя Чжэн и госпожа Ван. После этого он зашел к госпоже Ю, поклонился ей, посидел у нее немного и возвратился во дворец Жунго. Он навестил тетушку Сюэ, которая задержала его на некоторое время, затем повидался с Сюэ Кэ и наконец вернулся к себе в сад.

Здесь, в сопровождении Цин-вэнь и Шэ-юэ, а также девочки-служанки, которая несла за ним коврик для совершения поклонов, Бао-юй обошел комнаты старших по возрасту, начиная с Ли Вань. Повидавшись со всеми, Бао-юй отправился навестить своих нянек, побыл у них и опять вернулся к себе. Теперь слуги хотели поклониться ему и поздравить, но Бао-юй никого не принимал. Си-жэнь говорила всем, что по приказу госпожи Ван ее сын не должен принимать поздравлений, так как по молодости не имеет права пользоваться подобной привилегией. Поэтому никто не совершал перед ним поклонов.

Пришли Цзя Хуань и Цзя Лань, но Си-жэнь и их не впустила, и, посидев немного в прихожей, они ушли.

– Как я устал сегодня от ходьбы! – пожаловался ей Бао-юй.

Он прилег на кровать, выпил полчашки чаю и хотел отдохнуть, но в этот момент в дверь с шумом ввалилась ватага девочек-служанок. Среди них были Цуй-мо, Сяо-ло, Цуй-люй, Жу-хуа, Чжуань-эр, кормилица с Цяо-цзе на руках, Цай-луань, Сю-луань и другие. В руках они держали красные коврики.

– Нас так много, что мы чуть не сломали дверь! – кричали они. – Угощайте нас лапшой!

Вслед за ними появились Тань-чунь, Ши Сян-юнь, Бао-цинь, Син Сю-янь и Си-чунь.

Бао-юй с улыбкой поднялся им навстречу.

– Спасибо за внимание… Скорее подавай чай! – крикнул он Си-жэнь.

Он пригласил всех сесть. Си-жэнь подала чай. Не успели девушки выпить по глотку, как появилась нарядно одетая Пин-эр.

Бао-юй бросился к ней навстречу:

– Сестра, я только что был у второй госпожи Фын-цзе. Она сказала, что не может принять меня, поэтому я послал служанку пригласить тебя…

– А я как раз помогала Фын-цзе одеваться и не могла выйти, – перебила Пин-эр. – Уже потом я узнала, что вы меня приглашаете. Разве я заслуживаю такой чести? Вот я и прибежала поклониться вам!

– Спасибо, что ты удостоила меня своим посещением! – улыбнулся Бао-юй.

Си-жэнь поставила возле дверей табуретку и предложила Пин-эр сесть. Пин-эр поклонилась Бао-юю, а тот в ответ поклонился ей. Тогда она опустилась перед ним на колени, и Бао-юй тоже опустился на колени. Си-жэнь поспешно подняла его, но на каждый поклон Пин-эр он продолжал отвечать поклоном.

– Ну что ж, кланяйся еще! – подтолкнула его Си-жэнь, когда поклоны окончились.

– Зачем? – спросил Бао-юй. – Уже все!

– Сейчас она кланялась и поздравляла тебя с днем рождения, – сказала ему Си-жэнь, – а теперь ты должен кланяться ей, потому что и у нее сегодня день рождения.

– Так, значит, и у тебя день рождения? – воскликнул Бао-юй, торопливо кланяясь.

Пин-эр в ответ снова поклонилась ему, как было положено по этикету.

Незаметно подтолкнув в бок Бао-цинь и Сю-янь, Ши Сян-юнь сказала:

– Если б вы все четверо стали поздравлять друг друга, то, наверное, потратили бы на это целый день!

– Значит, и у сестрицы Сю-янь сегодня день рождения? – воскликнула удивленная Тань-чунь. – Как это я забыла? Немедленно сообщите второй госпоже Фын-цзе, чтобы она прислала барышне Син Сю-янь такие же подарки, как барышне Бао-цинь.

Служанка поддакнула и побежала выполнять ее приказание. А что касается Сю-янь, то она вынуждена была пригласить гостей на угощение, так как Сян-юнь выдала ее.

– Интересно все же получается! – заметила Тань-чунь. – На протяжении года нам каждый месяц приходится праздновать чей-либо день рождения, потому что у нас живет очень много людей. Случается, что у двоих или у троих день рождения совпадает! Даже первый день Нового года не пропадает даром – его заняла старшая сестра Юань-чунь!.. Поэтому не приходится удивляться, что на ее долю выпало счастья больше, чем другим. Да еще наш прадед родился в этот же день! Только он празднует день своего рождения в потустороннем мире! Потом минует праздник фонарей, и тут же подходит день рождения тетушки Сюэ и сестры Бао-чай. И как удивительно, мать и дочь родились в один и тот же день! Затем в первый день третьего месяца – день рождения госпожи Ван, в девятый день – день рождения второго господина Цзя Ляня. Вот только во втором месяце никто не родился.

– Как никто? – воскликнула Си-жэнь. – В двенадцатый день второго месяца родилась барышня Линь Дай-юй… Правда, она не из нашей семьи.

– Ну и память у меня стала! – засмеялась Тань-чунь.

Бао-юй улыбнулся и, указывая пальцем на Си-жэнь, громко произнес:

– Она сама родилась в один день с барышней Линь Дай-юй, поэтому и запомнила!..

– Так вы, значит, родились в один день? – всплеснула руками Тань-чунь. – Сколько лет живем вместе, а не знали об этом и ни разу тебя не поздравили! День рождения Пин-эр тоже был нам неизвестен – только сейчас узнали!

– Нам не выпало счастья принимать поздравления и получать подарки, – заметила Пин-эр. – Зачем же говорить об этом дне?! Не лучше ли, чтобы он проходил для вас незаметно? Зря Си-жэнь сболтнула! Лучше я поздравлю барышню, когда она вернется домой!

– Прости, если тебе доставили лишние хлопоты, – промолвила Тань-чунь. – Но все же я не успокоюсь, пока не отпраздную день твоего рождения.

– Совершенно верно, – поддержали ее Бао-юй и Сян-юнь.

– Пойдите ко второй госпоже Фын-цзе и передайте ей, что сегодня мы не отпустим Пин-эр, – приказала Тань-чунь служанкам. – Мы все сложимся и отпразднуем этот торжественный день.

Девочки-служанки убежали, а через некоторое время возвратились и доложили:

– Вторая госпожа благодарит барышень за то, что вы оказали Пин-эр такую честь. Она, правда, не знает, чем вы собираетесь угощать Пин-эр, но просит, чтобы и ее не забыли, не то она потребует Пин-эр к себе.

При этих словах все рассмеялись.

– Сегодня на нашей кухне ничего не готовили, – сказала между тем Тань-чунь. – Всё прислали с общей. Так что давайте соберем деньги, велим тетке Лю купить лапши и овощей и устроить для нас пир здесь.

– Это будет чудесно! – поддержали ее остальные.

Затем Тань-чунь приказала служанкам пригласить Ли Вань, Бао-чай и Дай-юй и послала за теткой Лю.

Тетка Лю не могла взять в толк, что от нее требуется, и в недоумении сказала:

– Ведь на общей кухне уже все приготовлено!..

– Ничего ты не понимаешь! – ответила ей Тань-чунь. – Сегодня день рождения барышни Пин-эр. На общей кухне приготовлено для господ, а мы собрали деньги на угощение для именинницы, так что приготовь для нас отдельно! Только выбери блюда повкуснее и скажи, сколько они будут стоить, а потом уж я отдам тебе деньги.

– Так, значит, сегодня можно пожелать барышне Пин-эр жить тысячу лет? – воскликнула обрадованная тетка Лю. – А я и не знала.

С этими словами она поклонилась Пин-эр. Взволнованная Пин-эр бросилась ее поднимать. Тетка Лю побежала готовить угощение.

Между тем Тань-чунь пригласила Бао-юя отведать лапши. А когда пришли Ли Вань и Бао-чай, она послала служанок пригласить тетушку Сюэ и Дай-юй.

Погода стояла теплая, и Дай-юй, которая уже оправилась от болезни, не замедлила явиться. Зал заполнился нарядно одетыми людьми.

Сюэ Кэ прислал в подарок Бао-юю платок, веер, благовония и кусок шелка. Бао-юй должен был пройти к нему и отведать лапши. Таким образом, в обоих домах было приготовлено угощение по случаю дня рождения двух молодых людей. В полдень Бао-юй выпил с Сюэ Кэ два кубка вина, потом Бао-чай подвела Бао-цинь к Сюэ Кэ, чтобы она поднесла ему кубок, а сама сказала:

– Наше домашнее вино незачем отправлять к Бао-юю, пригласи приказчиков и выпей с ними! Только мы с братом Бао-юем не сможем составить тебе компанию, потому что нам нужно принимать гостей.

– Пожалуйста, пожалуйста! – тотчас согласился Сюэ Кэ. – Они вот-вот должны прийти.

Бао-юй извинился перед Сюэ Кэ, встал и вышел вместе с Бао-чай. Но едва они миновали боковые ворота, Бао-чай приказала запереть их на замок и взяла себе ключ.

– Зачем ты велела закрыть эти ворота? – спросил удивленный Бао-юй. – Ведь через них и так почти никто не ходит. А что, если твоей матушке или младшей сестре вздумается пойти за чем-нибудь домой?!

– Предосторожность никогда не излишня, – возразила Бао-чай. – У вас здесь за несколько дней случилось семь или восемь происшествий. Правда, никто из наших служанок в них не замешан, но я думаю, это потому, что ворота, ведущие к нам, всегда закрыты. А если б они были открыты да наши люди стали бы проходить через них, так как дорога здесь короче, кто мог бы поручиться, что они не оказались бы замешанными в эти дела?! Так что лучше запереть ворота, не то, если опять что-нибудь случится, могут всю вину свалить на наших людей!..

– Значит, и тебе известно, сестра, что у нас произошла кража? – изумился Бао-юй.

– Ты знаешь о пропаже эссенций мэйгуй и порошка фулин только потому, что нашли нужным тебе сообщить об этом. Если бы тебе не сказали, ты бы ничего не узнал, – проговорила Бао-чай. – А ведь произошло еще кое-что поважнее. Счастье, если никто не проболтается! А если об этом узнают, еще много людей пострадает! Я говорю тебе об этом только потому, что ты ни в какие дела не вмешиваешься. Пин-эр я давно уже об этом сказала – она умница и понимает, что к чему. Я хотела, чтобы ей все было ясно, так как Фын-цзе сейчас болеет. Если никто не попадется, все кончится благополучно, но если дело раскроется, Пин-эр будет знать, что предпринять, и невинные не пострадают напрасно. Послушайся меня, будь осторожнее… И никому не рассказывай о том, что я тебе сказала…

Они подошли к «беседке Струящихся ароматов» и здесь увидели Си-жэнь, Сян-лин, Ши-шу, Цин-вэнь, Шэ-юэ, Фан-гуань, Жуй-гуань и Оу-гуань, которые стояли у пруда и, склонившись над водой, наблюдали за рыбками.

Заметив Бао-юя и Бао-чай, они закричали:

– Идите скорее за стол! Уже все приготовлено!

Бао-чай подбежала к девушкам и вместе с ними отправилась в беседку в «саду Благоуханных роз», окруженную насаждениями из гортензий.

Все были в сборе, пришла даже госпожа Ю; только Пин-эр отсутствовала.

Следует сказать, что, когда Пин-эр вышла, ей принесли подарки из семей Лай Да и Линь Чжи-сяо, а за ними одна за другой приходили с поздравлениями служанки. Пин-эр пришлось посылать ответные подарки с выражениями благодарности. Затем она доложила обо всем Фын-цзе. Пин-эр принимала не все, иногда она отказывалась от подарков, а из того, что принимала, часть тут же раздаривала.

Наконец, Пин-эр пришлось подождать, пока Фын-цзе поест и переоденется, после чего она и смогла направиться в сад. Дорогой она повстречала несколько девочек-служанок, которые искали ее. Они вместе отправились в «сад Благоуханных роз», где были разостланы циновки и расставлены столы, приготовленные для пиршества.

– Вот теперь все именинники в сборе! – радостно воскликнули присутствующие при ее появлении.

На почетном месте было специально поставлено четыре стула, и все настаивали, чтобы их заняли виновники торжества, однако те не соглашались.

– Я уже стара, вам не компания, – говорила тетушка Сюэ. – Есть мне не хочется, вина я не пью, так что разрешите мне уйти в зал отдыхать, чтобы не мешать вам веселиться, а на почетном месте, конечно, следует сидеть именинникам.

Но госпожа Ю и слушать ее не хотела.

– Пусть лучше мама приляжет в зале, если она уж так хочет, – вступилась за мать Бао-чай. – Если она чего-нибудь попросит, мы ей отнесем. Так будет удобнее. К тому же она сможет присмотреть там за служанками.

– В таком случае придется отпустить тетушку Сюэ, – согласилась Тань-чунь, – чувство уважения к старшим более всего проявляется в повиновении их желаниям.

Тетушку Сюэ проводили в зал, велели девочкам-служанкам расстелить для нее матрац и положить подушки.

– Хорошенько разотрите госпоже ноги! – приказала Тань-чунь. – Если госпожа захочет чаю или воды, не кивайте одна на другую, а первая из вас, кто услышит, пусть бежит исполнять ее желание! Мы пришлем госпоже всякие яства. Она отведает их и вам даст. Смотрите, никуда не отлучайтесь!

Девочки поддакнули, и Тань-чунь вместе с остальными удалилась.

Наконец, уговорили Бао-цинь и Сю-янь занять почетные места, а возле них по обе стороны сели Пин-эр и Бао-юй, первая обратившись лицом к западу, второй – лицом к востоку. Тань-чунь и Юань-ян сели напротив них. За столом, который стоял возле западной стены, заняли в порядке старшинства места Бао-чай, Дай-юй, Сян-юнь, Ин-чунь и Си-чунь и усадили возле себя Сян-лин и Юй-чуань. За третьим столом уселись госпожа Ю и Ли Вань, которые взяли к себе Си-жэнь и Цай-юнь. Четвертый стол был предоставлен в распоряжение Цзы-цзюань, Ин-эр, Цин-вэнь, Сяо-ло и Сы-ци.

Тань-чунь предложила выпить за каждого именинника отдельно, но Бао-цинь и другие виновники торжества запротестовали:

– Так мы очень быстро опьянеем!

Тань-чунь отказалась от своего предложения. Тогда приглашенные женщины-рассказчицы решили спеть песни с пожеланием долголетия.

– Нет, нет, нам простонародные песни не нужны! – закричали им. – Лучше пойдите в зал и развлекайте песнями тетушку Сюэ!

Вместе с тем было приказано служанкам выбрать самые лучшие яства и отнести тетушке Сюэ.

– Что-то скучно, – сказал Бао-юй, – давайте играть в застольный приказ.

Разгорелся спор, как играть: одни доказывали, что нужно играть так, как они предлагают, другие утверждали, что интереснее их игры выдумать нельзя.

– Послушайте меня! – воскликнула Дай-юй, чтобы положить конец спорам. – Пусть каждый напишет свое предложение, а потом будем тянуть жребий: чья игра окажется первой, в ту и будем играть.

– Замечательно! – раздались одобрительные восклицания.

Тотчас же служанки принесли тушечницу, кисть и цветную бумагу.

Сян-лин, которая лишь недавно стала учиться сочинять стихи и каждый день старалась писать иероглифы, не утерпела.

– Разрешите, я запишу, – заявила она, вскакивая с места.

Все согласились. Каждый высказал свое предложение, и Сян-лин старательно записала их на отдельных бумажках. Затем бумажки были свернуты в трубочки и положены в вазу. Тянуть жребий Тань-чунь приказала Пин-эр.

Перемешав бумажки в вазе, Пин-эр опустила туда палочки для еды, вытащила одну бумажку и развернула.

– «Угадывание вещи, спрятанной под чашку», – прочла она.

– Надо же было тебе вытянуть эту игру! – воскликнула Бао-чай. – Она существовала еще в допотопные времена! Ее правила теперь заменены другими. Проигравшему довольно трудно выполнять приказ по этим правилам. Я уверена, что половина из нас не справится с этой игрой. Давайте вытащим что-нибудь попроще, чтобы в игре могли принимать участие все.

– Зачем же отменять игру, если выпал жребий? – возразила Тань-чунь. – Впрочем, пусть тащат еще, и если кто-нибудь не сможет выполнить приказ по правилам этой игры, пусть выполняет по правилам другой, более легкой.

Теперь она приказала тянуть жребий Си-жэнь. Си-жэнь вытащила «бой на пальцах».

– Вот эта игра простая и легкая, и мне по вкусу! – засмеялась Сян-юнь. – В «угадывание спрятанной вещи» я играть не буду – только скуку нагоняет.

– Она нарушает приказ, – запротестовала Тань-чунь. – Оштрафуй ее на один кубок, сестра Бао-чай!

Бао-чай улыбнулась и наполнила вином кубок Сян-юнь.

– Сейчас я пью, – заявила Тань-чунь, – и буду распоряжаться за столом. Чтобы все выполняли мои приказания беспрекословно! Подайте сюда игральные кости! Бросать будет сначала сестрица Бао-цинь, а затем остальные по порядку. У кого количество очков совпадет, тот начинает игру.

Бао-цинь бросила кости – оказалось три очка. Следом за ней бросали Сю-янь и Бао-юй, но они набрали разное количество очков, только у Сян-лин, бросавшей кости после них, оказалось тоже три очка.

– Лучше всего начинать с предметов, находящихся в комнате, – предложила Бао-цинь. – Отгадывать вещи, которых здесь нет, довольно трудно.

– Разумеется, – согласилась Тань-чунь. – Кто три раза ответит невпопад, пьет штрафной кубок. Ну, начинай!

Бао-цинь немного подумала и произнесла слово «старый». Сян-лин не могла вспомнить известное выражение с этим словом применительно к чему-нибудь из имеющегося в комнате.

Сян-юнь стала оглядываться по сторонам и, увидев над дверьми надпись «сад Благоуханных роз», поняла, что Бао-цинь имеет в виду выражение «Я хуже старого садовода, ухаживающего за этим садом». Сян-лин ничего не могла ответить, и все ее торопили, поэтому Сян-юнь потихоньку подсказала ей слово «фрукты». Но это заметила Дай-юй и закричала:

– Скорее штрафуйте! Она подсказывает!

Все зашумели, и Сян-юнь была оштрафована на кубок вина. Раздосадованная Ши Сян-юнь стукнула палочками для еды по руке Дай-юй. После этого была оштрафована и Сян-лин.

В следующую пару попали Бао-чай и Тань-чунь. Тань-чунь назвала слово «человек».

– Это слово имеет широкое значение, – с улыбкой заметила Бао-чай.

– В таком случае для ясности я добавлю к нему еще одно слово, а ты угадывай по двум словам, – проговорила Тань-чунь и произнесла слово «клетка».

Бао-чай немного подумала и, заметив на столе курицу, поняла, что Тань-чунь имеет в виду древние выражения «курица в клетке» и «человек, присматривающий за курами», и ответила на это словом «насест».

Тань-чунь отпарировала ей выражением «курица сидит на насесте». Они обе засмеялись и осушили по кубку вина.

Сян-юнь и Бао-юй, не принимавшие участия в этой игре, затеяли свою. Время от времени слышались их выкрики «три», «пять» – это они угадывали количество разогнутых пальцев в кулаке. Госпожа Ю и Юань-ян, сидевшие за другим столом друг против друга, тоже восклицали «семь», «восемь» и показывали друг другу пальцы. Пин-эр играла в паре с Си-жэнь. За столом стоял шум, и то и дело раздавался звон браслетов.

Вскоре Сян-юнь выиграла у Бао-юя, а Си-жэнь – у Пин-эр. Проигравшим нужно было выпить по кубку вина.

– Перед тем как пить, проигравший должен привести какое-нибудь древнее выражение, – сказала Сян-юнь, – процитировать строку из древних стихов, дать название кости домино, привести название какого-нибудь мотива и, кроме того, добавить изречение из календаря, причем все вместе должно составить целую фразу. Выпив вино, следует привести название фруктов или блюда, которое звучит точно так же, как какая-нибудь вещь, употребляемая в обиходе.

– Она всегда дает трудные приказы! – засмеялись сидевшие за столом. – Но игру затеяла интересную!

Затем все стали торопить Бао-юя с выполнением приказа.

– Кто же может сразу выполнить столь трудный приказ? – улыбнулся смущенный Бао-юй. – Тут надо подумать!

– Лучше пей, а я вместо тебя скажу все, что требуется, – предложила Дай-юй.

Бао-юй охотно исполнил ее просьбу, а Дай-юй произнесла:

– «Потухающая заря летит вместе с одинокой уткой».

Ветер сердитый над бурной рекой,

гусь перелетный рыдает[1];

«гусь со сломанной ногой»[2], от его крика «печалится моя душа»[3], «гусь – вестник приезда гостя»[4].

Все рассмеялись и одобрительно закричали:

– В этом наборе фраз кроется какой-то смысл!..

Потом Дай-юй повертела в руках орех и произнесла:

Орехи «чжэнь» совсем не то,

что «чжэнь» – для стирки камень;

Так почему ж во всех дворах

по ним стучат вальками?

Таким образом, весь приказ был выполнен. Юань-ян, Си-жэнь и другие выполнили свое задание не так оригинально, в каждой произнесенной ими фразе имелось слово «долголетие», и все оказалось столь избитым, что не вызвало ни у кого одобрительных замечаний.

Между тем игра продолжалась. Пары обменялись; теперь Сян-юнь играла с Бао-цинь, а Ли Вань выступала против Сю-янь.

Ли Вань загадала своей противнице слова «тыква-горлянка», на что Сю-янь ответила словом «зеленая». Обе сразу догадались, что имеется в виду, и выпили по глотку вина. Сян-юнь играла с Бао-цинь в отгадывание количества выставленных пальцев и, проиграв, попросила свою соперницу сказать, что она должна выполнить перед тем, как пить вино, и что после.

Бао-цинь со смехом изрекла:

– «Прошу вас влезть в кувшин» – ты же сама придумала этот приказ!

– Вот здорово! – закричали все. – Как кстати она вспомнила это выражение!

Однако Сян-юнь тоже не растерялась и произнесла в ответ:

«Высоко вздымаются волны прибоя»;

Вздулись волнами просторы реки,

пена летит к небесам.

Нужно «челн одинокий замкнуть на железо замка»; когда «бушует ветер на реке, не следует пускаться в путь».

Все захлопали в ладоши и закричали:

– Можно со смеху умереть! Она нарочно затеяла такую игру, чтоб нас потешить!

Все стали торопить Сян-юнь, чтобы она скорее пила вино, с нетерпением ожидая, что она скажет дальше.

Сян-юнь не спеша выпила вино, ухватила палочками кусочек утиного мяса, съела его, затем, увидев в чашке половину утиной головы, подхватила и ее, собираясь есть.

– Говори! – закричали ей. – Что ты увлеклась едой!

Сян-юнь подняла кверху палочки и произнесла:

«Ятоу» – утиная голова

с «ятоу» – служанкой – не схожа,

Должна ли приправлена быть она

коричным маслом тоже?

Все так и покатились со смеху. Тогда Цин-вэнь, Сяо-ло и другие служанки подошли к Сян-юнь.

– Барышня Сян-юнь умеет шутить! – признали они. – Но за то, что она над нами насмехается, надо ее оштрафовать на кубок вина! Когда это мы мазали голову коричным маслом? Пусть даст нам по бутылочке, тогда намажемся!

– Она собиралась вам дать бутылочку этого масла, – засмеялась Дай-юй, – да побоялась, что вас обвинят в воровстве!

Никто не обратил внимания на ее слова, только Бао-юй, поняв намек, низко опустил голову, да еще Цай-юнь, которая чувствовала себя виноватой, смутилась и покраснела. Бао-чай это заметила и бросила выразительный взгляд на Дай-юй. Та спохватилась, что сказала лишнее, и стала раскаиваться. Собственно говоря, она хотела подшутить над Бао-юем и совершенно позабыла, что может обидеть Цай-юнь. Желая скрыть неловкость, Дай-юй поспешно включилась в игру.

В это время Бао-юй играл в паре с Бао-чай, и та назвала слово «бао» – «драгоценный». Бао-юй сразу понял, что она иронизирует, имея в виду его «драгоценную яшму, в которую вселилась душа».

– Ты вздумала посмеяться надо мной, сестра, – сказал он. – Но я догадался, на что ты намекаешь! Только не сердись! Итак, «чай» – «шпилька»!

– Что ты хочешь этим сказать? – с недоумением спросили его.

– Ничего особенного. Просто сестра Бао-чай назвала слово «бао» – «драгоценность», предполагая, что я отвечу словом «юй» – «яшма», и никак не ожидала, что я смогу отпарировать словом «чай»! А ведь в одном из древних стихотворений есть строки: «Сломалась яшмовая шпилька, угасла красная свеча…»

– Эти строки не подходят, они касаются определенного события, и их нельзя применять ни к одной вещи в этой комнате, – запротестовала Сян-юнь. – Оштрафовать обоих!

– Я не согласна! – возразила Сян-лин. – Пусть эти строки касаются определенного события, но их можно найти в литературе.

– Ну нет! – заметила Сян-юнь. – Слов «бао-юй» – «драгоценная яшма» – нигде не найти! По крайней мере такого сочетания нет ни в древних книгах, ни в стихах, ни в летописях, ни в хрониках… Разве только они взяты из каких-нибудь новогодних надписей… Но это не в счет…

– Вы не правы, барышня, – вновь возразила Сян-лин. – Недавно мне пришлось читать пятисловные уставные стихи Чэнь Цаня, в которых я встретила фразу: «Много в том крае яшмы найдешь драгоценной…» Разве вы не помните этой строки? Кроме того, у Ли И-шаня я обратила внимание на фразу: «Драгоценная шпилька не будет валяться в грязи…» Я засмеялась и подумала: «Их имена встречаются даже в Танских стихах!»

– Ловко она заставила Сян-юнь замолчать! – закричали все. – Штраф, штраф!

Сян-юнь ничего не могла возразить, и ей пришлось выпить вина. После этого все снова заняли свои места, и игра продолжалась.

Зная, что матушки Цзя и госпожи Ван дома нет, все чувствовали себя свободно и веселились вовсю. Участники игры в цайцюань громко кричали, называя цифры, отовсюду слышался смех, сверкали жемчуга и яшма, мелькали яркие одежды.

Наигравшись, все наконец встали и собрались расходиться, но тут неожиданно обнаружилось, что исчезла Сян-юнь. Сначала решили, что ей просто понадобилось на минутку выйти, и стали ждать. Потом послали людей на розыски. Но разве ее могли найти?! Поднялся переполох. Тут прибежала жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. Она беспокоилась, что молодые служанки, пользуясь отсутствием госпожи Ван, не будут повиноваться Тань-чунь, напьются и перестанут соблюдать правила приличия. Поэтому она и решила прийти осведомиться, не нужна ли ее помощь.

Тань-чунь поняла, что привело сюда жену Линь Чжи-сяо, и, встав с места, сказала ей:

– Значит, вы пришли проверить, что мы здесь делаем? Мы немного выпили для поднятия настроения. Можете не беспокоиться!

– Идите отдыхать, – добавили госпожа Ю и Ли Вань. – Мы сами позаботимся, чтобы они не пили лишнего.

– Мы это знаем, – сказала жена Линь Чжи-сяо. – Если барышни не пьют даже тогда, когда их угощает старая госпожа, разве они станут пить в отсутствие старой госпожи?! Разумеется, они могут позволить себе это только для веселья. Я просто подумала, не нужна ли я, и зашла узнать. Да и веселитесь вы уже долго; неплохо бы добавить закусок. Обычно барышни едят мало, но сейчас, после вина, нужно непременно поесть побольше, иначе можно повредить здоровью.

– Вы правы, тетушка! Мы это как раз собирались сделать, – сказала Тань-чунь и приказала подать пирожные. Две девочки-служанки поспешили выполнить ее приказание.

– Идите к себе, – предложила Тань-чунь. – Или же побеседуйте с тетушкой Сюэ, мы пошлем вам в зал вина.

– Что вы, что вы, барышни! – закричали жена Линь Чжи-сяо и женщины, с которыми она пришла. – Не нужно!

Они постояли немного у дверей и вышли. Пин-эр провела рукой по лбу.

– Все лицо горит, даже неудобно было подойти к ним. Давайте кончать пиршество, а то они опять могут прийти! Неудобно!

– Ничего, – успокоила ее Тань-чунь, – ведь мы пьем вино ради веселья.

Вошла девочка-служанка и, хихикая, сказала:

– Барышни! Поглядите-ка! Барышня Ши Сян-юнь опьянела и уснула на каменной скамейке за горкой.

– Ладно, тише! – зашикали на нее.

Все гурьбой направились в сад и действительно увидели Сян-юнь, которая лежала на скамейке в укромном местечке и спала сладким сном. Опавшие лепестки цветов гортензии засыпали ей все лицо и одежду. Веер выпал из ее руки и наполовину был покрыт лепестками цветов. Вокруг вились пчелы и бабочки. Под головой у девушки лежало немного лепестков гортензии, завернутых в платочек, которые служили ей подушкой.

Девушкой можно было залюбоваться, до того она была красива; но всех душил смех. Стали будить Сян-юнь, пытались поднять ее.

Сян-юнь продолжала спать и лишь во сне что-то бормотала, объявляла застольные приказы и читала стихи:

Ароматы струятся, вино охладилось…

Опьяневших под руки уводят…

Встретиться нужно с друзьями…

– Проснись! – со смехом тормошили ее сестры. – Идем кушать! Нельзя спать на камне, еще заболеешь!

Сян-юнь медленно открыла глаза, чистые, как воды Хуанхэ осенью, обвела стоявших перед нею девушек невидящим взглядом и наконец поняла, что совершенно пьяна.

А случилось все так: выпив две лишних чарки вина, Сян-юнь захотела выйти освежиться и забрела в этот укромный уголок. Почувствовав истому, она прилегла, решив немного отдохнуть, и незаметно уснула.

Как только Сян-юнь пришла в себя, девочка-служанка подала ей таз с водой, а другие служанки поднесли зеркало и туалетный ящик. Поспешно умывшись, Сян-юнь намазала себе кремом лицо, припудрилась, причесалась и вместе с сестрами отправилась в «сад Благоуханных роз». Здесь она выпила две чашки крепкого чая, затем Тань-чунь приказала дать ей камешек, отрезвляющий от вина. Потом Сян-юнь по настоянию Тань-чунь выпила две чашки кислого отвара и наконец почувствовала себя лучше.

Между тем девушки собрали немного фруктов и закусок и приказали отнести все это Фын-цзе. Фын-цзе приняла подарки и, не желая остаться в долгу, прислала подарки в ответ.

Бао-чай и другие, съев пирожные, занимались кто чем: одни любовались цветами, другие, облокотившись на перила у берега пруда, наблюдали за резвящимися в воде рыбками. Одним словом, развлекались кто как мог.

Тань-чунь и Бао-цинь сели играть в шахматы, а Бао-чай и Сю-янь стояли рядом и наблюдали за их игрой. Бао-юй и Дай-юй присели в тени цветов и украдкой о чем-то болтали.

Через некоторое время вновь появилась жена Линь Чжи-сяо со служанками. На этот раз среди них была женщина с печально сдвинутыми бровями; из глаз ее лились слезы. Она не решалась войти в беседку и, опустившись у входа на колени, только отбивала поклоны.

В это время Тань-чунь, почувствовав в Бао-цинь опасную соперницу и обдумывая ход, чтобы спасти фигуру, попавшую под угрозу, устремила все свое внимание на шахматную доску. Жена Линь Чжи-сяо стояла рядом и терпеливо выжидала. Когда наконец Тань-чунь повернула голову, чтобы попросить чаю, и, заметив, ее, спросила, в чем дело, жена Линь Чжи-сяо указала на пришедшую с ней женщину:

– Это мать служанки Цай-пин, той самой, что прислуживает в комнатах у четвертой барышни Си-чунь. Сейчас она работает в саду. У нее больно длинный язык, и я хотела предостеречь ее, чтобы она не болтала лишнего, а она мне такого наговорила, что даже рассказать стыдно! Ее непременно надо выгнать!

– А почему вы не доложили об этом старшей госпоже Ли Вань? – спросила Тань-чунь.

– Я повстречала ее, когда она шла в зал к тетушке Сюэ, и она велела мне обратиться к вам, – проговорила жена Линь Чжи-сяо.

– Почему вы не доложили второй госпоже Фын-цзе? – снова спросила Тань-чунь.

– Не доложили и ладно, – вмешалась Пин-эр, – я сама скажу госпоже, когда вернусь домой. Если эта женщина плохо себя ведет, можно выгнать ее, а когда вернется госпожа Ван, мы ей доложим. А пока, барышня, решайте сами, что с ней делать!

Тань-чунь кивнула головой и снова углубилась в шахматы. Жена Линь Чжи-сяо увела женщину, но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй и Бао-юй стояли возле цветов и смотрели вдаль.

– Третья сестрица Тань-чунь очень хитра, – промолвила Дай-юй. – Ей поручили ведать хозяйственными делами, но она так осторожна, что и шагу не решается сделать самостоятельно! Способности у нее заурядные, а добилась власти!

– Ничего ты не знаешь! – возразил Бао-юй. – Когда ты болела, она кое-что сделала! Ведь она отдала сад на откуп служанкам, и сейчас в саду не сорвешь и травинки. Она отменила некоторые расходы и, чтобы отвести от себя недовольство, сумела все свалить на нас с Фын-цзе. Нет, она не только хитра, но и расчетлива!

– Если так, то это совсем неплохо, – ответила Дай-юй. – Расходов у нас слишком много. Я не ведаю хозяйственными делами, но иногда на досуге подсчитываю, сколько у нас доходов и расходов, и выходит, что расходов у нас много, а доходов мало. Если мы не начнем жить экономнее, пожалуй, скоро не сможем свести концы с концами.

– Пусть будет что угодно! – воскликнул Бао-юй. – Во всяком случае, мы с тобой недостатка ни в чем испытывать не будем.

Дай-юй повернулась и направилась в зал искать Бао-чай, намереваясь поболтать с нею.

Бао-юй тоже собрался уходить, но тут к нему подошла Си-жэнь. В руках у нее был небольшой овальный чайный поднос, на котором стояли две чашки со свежезаваренным чаем.

– Ты куда? – спросила она Бао-юя. – Вы долго беседовали, я подумала, что вам захочется выпить чаю, и принесла его. А сестрица Дай-юй убежала!

– Вон она! – Бао-юй указал пальцем вслед удалявшейся Дай-юй. – Отнеси ей!

С этими словами он взял с подноса одну чашку, а Си-жэнь побежала с другой чашкой за Дай-юй. Она догнала девушку уже в зале, где Дай-юй разговаривала с Бао-чай. Поднеся чай, Си-жэнь, как бы извиняясь, сказала:

– У меня здесь только одна чашка: пусть ее возьмет та из вас, которая больше хочет пить, а я сейчас налью еще.

– Я пить не хочу, – поспешно сказала Бао-чай, – мне нужен только один глоток прополоскать рот.

Она взяла с подноса чашку, набрала в рот чаю, а остальное отдала Дай-юй.

– Я налью еще, – с улыбкой сказала Си-жэнь.

– Ты же знаешь, что доктор не разрешает мне много пить, – заметила Дай-юй. – Полчашки вполне достаточно, и я очень благодарна тебе за заботу!

Она допила оставшийся чай и поставила чашку на поднос. Си-жэнь вышла из зала и направилась к Бао-юю, чтобы забрать у него чашку.

– Почему не видно Фан-гуань? – поинтересовался Бао-юй. – Куда она запропастилась?

– Не знаю, – ответила Си-жэнь. – Она только что была здесь, играла в бой на травинках, а затем куда-то исчезла.

Бао-юй побежал к себе и здесь увидел Фан-гуань, преспокойно спавшую на кровати. Он тут же разбудил девочку.

– Ну-ну, вставай, идем играть! Скоро будем есть!

– Вы пьете вино и не обращаете на меня внимания, – обиженно проговорила Фан-гуань. – Целых полдня я скучала! Что же мне оставалось делать, как не лечь спать?!

– Ладно, мы вечером выпьем! – пообещал Бао-юй. – Когда вернемся, я прикажу Си-жэнь позвать тебя к столу! Ну как, согласна?

– Неудобно мне пить с вами без Оу-гуань и Жуй-гуань, – заметила Фан-гуань. – Да и лапша ваша мне не нравится. Утром я поела неплотно, поэтому только что просила тетушку Лю принести мне сюда чашку супа и полчашки риса – этого мне достаточно! А вечером я буду пить вовсю, только пусть никто мне не мешает. Когда я жила дома, я могла зараз выпить два-три цзиня лучшего хуэйцюаньского вина, но, когда я стала актрисой, мне запретили пить из опасения, как бы я не испортила голос. Вот уже несколько лет я не пробовала ни капли вина. Но сегодня я вознагражу себя за долгое воздержание!

– Это легко устроить! – сказал ей Бао-юй.

Пока они разговаривали, тетка Лю принесла Фан-гуань поесть. Чунь-янь приняла короб с едой и открыла его. В коробе оказалась чашка куриного супа с фрикадельками из крабов, жареная утка с винной подливкой, тарелочка соленых гусиных лапок, четыре пирожка с начинкой из мягкой тыквы на сливочном масле и большая чашка горячего ароматного риса.

Чунь-янь поставила все на стол, положила палочки для еды и наполнила чашку рисом.

– Сплошной жир! – проворчала Фан-гуань. – Кто его станет есть!

Она съела чашку горячего отвара с рисом, два кусочка соленой гусятины, а от остального отказалась.

Бао-юй наклонился над столом, вдохнул в себя аромат, исходивший от блюд, показавшийся ему приятнее обычного. Тогда он съел пирожок, приказал Чунь-янь налить полчашки супа и положить туда рис; эта еда показалась ему необычайно вкусной и ароматной.

Чунь-янь и Фан-гуань, глядя на него, смеялись.

Когда обед окончился, Чунь-янь хотела отослать оставшееся на кухню, но Бао-юй сказал ей:

– Ешь сама, а если недостаточно, я прикажу принести еще!

– Не надо! – ответила Чунь-янь. – Только недавно сестра Шэ-юэ прислала нам два подноса с пирожными, так что, если я съем еще это, буду вполне сыта.

Она подошла к столу и съела все, что ей предлагали, оставив только два пирожка.

– Это я отдам маме, – решила она. – Если вечером, когда будете пить вино, дадите и мне чашечки две, будет совсем хорошо.

– Ты тоже любишь вино? – улыбаясь спросил Бао-юй. – Ладно, будешь пить, сколько тебе захочется. Си-жэнь и Цин-вэнь тоже не прочь выпить, только им неудобно пить каждый день. Воспользуемся случаем и все разговеемся. Кстати, я хотел поручить тебе одно дело, но потом забыл. Хорошо, что сейчас вспомнил! Отныне ты во всем будешь заботиться о Фан-гуань. Если она сделает что-нибудь не так, как нужно, или забудет что-нибудь, подскажи ей! Одна Си-жэнь со всеми не управится.

– Я все знаю, можете не волноваться, – успокоила его Чунь-янь. – Я только хотела спросить у вас, как быть с У-эр!

– Передай тетушке Лю, чтобы она завтра прислала ее прямо сюда, – приказал Бао-юй. – А здесь уж я распоряжусь!

– Вот это верно, – засмеялась Фан-гуань.

Затем Чунь-янь позвала двух девочек-служанок и велела им подать воды для мытья рук и налить чаю. Сама она собрала со стола посуду, передала ее женщине, потом тоже вымыла руки и отправилась к тетке Лю. Но это уже не столь важно.

Между тем Бао-юй отправился в «сад Благоуханных роз» искать сестер. Фан-гуань с полотенцем и веером в руках последовала за ним.

Как только Бао-юй вышел со двора, навстречу ему попались Си-жэнь и Цин-вэнь. Они шли, держась за руки.

– Вы куда? – спросил Бао-юй.

– За тобой. Стол уже накрыт, – ответили девушки.

Бао-юй рассказал им, что только сейчас поел.

– Я всегда говорила, что ты ешь часто, словно котенок, – засмеялась Си-жэнь. – Но хоть ты и сыт, все равно должен составить компанию сестрам.

– И ты тоже, изменница! – произнесла Цин-вэнь, ткнув Фан-гуань пальцем в лоб. – Чуть что, бежишь подкрепляться. Когда вы успели сговориться с ним? И нам ни слова!

– Они встретились случайно, – возразила Си-жэнь. – Когда им было уговариваться!

– Если так, значит мы ему не нужны, – заключила Цин-вэнь. – Завтра все уйдем, пусть Фан-гуань ему прислуживает.

– Мы можем уйти, – заметила Си-жэнь, – а вот тебе уходить нельзя.

– Как раз я и должна уйти первой! – бросила Цин-вэнь. – Ведь я ленива, неповоротлива, и характер у меня скверный. И вообще я ни на что не гожусь.

– А кто будет штопать плащ из павлиньего пуха, если Бао-юй снова прожжет его? – засмеялась Си-жэнь. – Ты уж со мной не спорь! Когда я поручала тебе какое-нибудь дело, ты, как говорится, «ленилась взять в руки иголку и продеть в нее нитку». Я тревожила тебя не ради себя, а ради него, и то ты ничего не хотела делать. Как же случилось, что стоило мне на несколько дней уехать, как ты, находясь чуть ли не при смерти, не щадя себя, целую ночь трудилась ради него?! В чем здесь причина?.. Сказала бы прямо! Зачем притворяться глупой и насмехаться над другими?

Цин-вэнь фыркнула. Разговаривая между собой, они вошли в зал, где находилась тетушка Сюэ. Все уселись за стол и принялись есть. Бао-юй положил в чашку немного рису и делал вид, что ест.

Покончив с едой, все принялись за чай. За столом было весело и оживленно, все шутили, смеялись и развлекались.

Сяо-ло и Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань, Оу-гуань, Доу-гуань и другие служанки обегали весь сад, нарвали цветов и трав, уселись в кружок на лужайке и затеяли игру «бой на травинках».

– У меня ива Гуань-инь! – воскликнула одна.

– А у меня сосна архата[5], – ответила другая.

– У меня бамбук царевны! – крикнула третья.

– А у меня банан красавицы…

– А у меня пятнистая бирюза…

– А у меня лунная роза…

– A у меня пион, какой описан в пьесе «Пионовая беседка».

– А у меня мушмула, о которой говорится в пьесе «Лютня».

– Зато у меня есть трава сестер! – неожиданно заявила Доу-гуань.

Все умолкли, никто не знал, какое растение можно противопоставить «траве сестер».

– В таком случае у меня орхидея супругов! – первая нашлась Сян-лин.

– Орхидея супругов! – воскликнула Доу-гуань. – Никогда не слышала ничего подобного.

– Если на одном стебле один цветок, то это простая орхидея, – пояснила Сян-лин, – а если несколько цветов – это душистая орхидея. Когда цветки расположены один ниже другого, это «орхидея братьев», а если два цветка располагаются на одном уровне – говорят, что это «орхидея супругов». Вот, глядите – на моей ветке два цветка на одном уровне, – разве это не «орхидея супругов»?!

Доу-гуань не могла ничего возразить, встала и улыбнулась:

– По-твоему, если от одного стебля отходят две веточки с цветами разной длины, такой цветок можно назвать «орхидеей отца и сына»? А если на двух веточках, отходящих от одного стебля, два цветка обращены в разные стороны, значит это «орхидея врагов»? Со времени отъезда твоего милого прошло больше полугода, и ты, помня о нем, придумала «орхидею супругов»! Как тебе не стыдно?!

Лицо Сян-лин залилось румянцем, ей хотелось ущипнуть Доу-гуань, но она лишь шутливо выругалась:

– Ох и язык у тебя, дрянь! Только и знаешь, что болтаешь всякий вздор!

Доу-гуань, заметив, что Сян-лин намеревается встать, бросилась к ней, навалилась на нее всем телом и, прижав девочку к земле, крикнула Жуй-гуань:

– Иди сюда, помоги мне вырвать ее гадкий язык!

Девушки стали кататься по земле, а остальные хлопали в ладоши и смеялись:

– Тише, тише! Здесь лужа, как бы не замочить новую одежду Сян-лин.

Доу-гуань повернула голову и увидела лужу, оставшуюся после недавнего дождя, но, увы, слишком поздно – край юбки Сян-лин уже попал в воду. Доу-гуань, чувствуя себя виноватой, выпустила Сян-лин, вскочила и убежала. Все рассмеялись, но, боясь, как бы Сян-лин не перенесла свой гнев на них, тоже разбежались.

Сян-лин поднялась с земли. Грязная зеленоватая вода стекала с подола ее юбки. Возмущенная девушка принялась бранить всех на свете.

В это время к ней подбежал Бао-юй. Он давно заметил, что девушки играют в бой на травинках, и решил присоединиться к ним. Он отошел, чтобы нарвать цветов, но вдруг увидел, что девушки со смехом разбегаются, оставив Сян-лин, которая выкручивает подол юбки и ругается.

– Почему они убежали? – в недоумении спросил он.

– У меня была ветка «орхидеи супругов», а они такого названия не знали и заявили, что я придумала его, чтобы над ними посмеяться, – объяснила Сян-лин. – Доу-гуань повалила меня, и я замочила юбку.

Бао-юй улыбнулся:

– Если у тебя была «орхидея супругов», то у меня есть веточка «водяного ореха близнецов»!

С этими словами он вытащил веточку водяного ореха с двумя сросшимися стеблями, а сам взял у девушки «орхидею супругов».

– Супруги! Близнецы! Не все ли равно! – воскликнула Сян-лин. – Лучше поглядите, как мне испортили юбку!

– Тебя толкнули в грязь? – воскликнул изумленный Бао-юй, глядя на юбку Сян-лин. – Жаль! Этот гранатовый шелк нельзя пачкать, он не терпит грязи!

– Этот шелк недавно привезла барышня Бао-цинь, – сказала Сян-лин. – Она подарила по куску мне и барышне Бао-чай, и мы сшили из него юбки. Я сегодня надела ее в первый раз.

– Для вас ничего не стоит портить в день по такой юбке, – произнес Бао-юй и с досадой топнул ногой. – Но ведь это подарок барышни Бао-цинь, и такие юбки есть только у тебя и у Бао-чай, а ты свою юбку испортила. Конечно, Бао-цинь обидится!.. Да и тетушка Сюэ ворчлива. Говорят, она часто упрекает вас, будто вы не умеете беречь вещи. Увидит твою юбку, опять будет ругаться!

Сочувствие Бао-юя растрогало Сян-лин, и печаль ее как рукой сняло.

– Вы правы! У меня есть еще несколько юбок, но ни одна не похожа на эту! Если бы было хоть что-нибудь похожее, я бы переоделась, а потом можно было бы подумать, что дальше делать.

– Стой спокойно, иначе запачкаешь нижнюю рубашку, штаны и туфли, – предостерегающе сказал Бао-юй. – Я вспомнил! В прошлом месяце Си-жэнь сшила себе точно такую юбку, но ни разу не надевала ее, поскольку ей нужно соблюдать траур. Хочешь, я прикажу ей, чтобы она дала юбку тебе?

Сян-лин покачала головой и улыбнулась:

– Не нужно! Если об этом узнают, неудобно.

– Что здесь неудобного? – возразил Бао-юй. – Как только у Си-жэнь окончится период траура, можешь вернуть ей взамен то, что ей понравится! Я не узнаю тебя, обычно ты не упрямишься! Да и скрывать здесь нечего, можешь рассказать обо всем сестре Бао-чай. Самое главное, чтобы тетушка не сердилась.

Сян-лин немного подумала – слова Бао-юя показались ей разумными. Кивнув головой, она решительно произнесла:

– Пусть будет так, не стану обижать вас отказом! Я подожду здесь. Только попросите Си-жэнь, чтобы она сама принесла юбку!..

Обрадованный Бао-юй побежал выполнять ее просьбу. Когда он свернул за угол, в голове его мелькнула мысль:

«Как жаль, что у такой хорошей девушки нет родителей! Ведь она даже фамилии своей не помнит, ее похитили в детстве и продали такому деспоту!»

Потом мысли его обратились к Пин-эр:

«Когда-то с Пин-эр произошла неприятность, а сейчас с этой случилась еще более странная история!»

Охваченный подобными мыслями, он добрался до дому, позвал Си-жэнь и рассказал ей обо всем.

Надо сказать, что все в доме жалели Сян-лин, а Си-жэнь была щедра и вдобавок дружила с девушкой, поэтому, выслушав рассказ Бао-юя, она моментально открыла сундук, вытащила юбку и вместе с Бао-юем отправилась к Сян-лин. Та стояла на прежнем месте и терпеливо ждала.

– Какая же ты озорная! – упрекнула ее Си-жэнь. – Видишь, до чего доигралась!

– Спасибо тебе, сестра! – ответила Сян-лин, смущенно улыбаясь. – Я даже не предполагала, что эта паршивка так зло подшутит надо мной.

Она взяла у Си-жэнь юбку, развернула ее, тщательно осмотрела – юбка была в точности такая, как ее собственная. Затем она приказала Бао-юю отвернуться, и переоделась.

– Дай мне пока свою юбку, – попросила Си-жэнь. – Я ее потом тебе пришлю. Если ты понесешь ее домой, могут заметить и станут допытываться, что случилось.

– Возьми, дорогая сестра, отдай ее кому хочешь! – сказала Сян-лин. – У меня теперь есть твоя, и та мне больше не нужна!

– Какая ты щедрая! – иронически воскликнула Си-жэнь.

Сян-лин дважды поклонилась ей и поблагодарила. Си-жэнь взяла у нее грязную юбку и ушла.

В это время Бао-юй, сидя на корточках, выкопал палочкой в земле ямку, собрал опавшие лепестки цветов и усыпал ими дно ямки. Потом он положил в ямку «орхидею супругов» и «водяной орех близнецов», прикрыл их лепестками, засыпал ямку землей и притоптал ногами.

– Ну как это называется? – воскликнула Сян-лин, дотронувшись до руки Бао-юя. – Недаром говорят, что вы иногда делаете удивительные вещи. Поглядите на себя! Ведь у вас руки в грязи и в зелени, а вы и не думаете их вымыть!..

Бао-юй рассмеялся и отправился мыть руки. Сян-лин тоже ушла.

Отойдя на несколько шагов, Сян-лин вдруг обернулась и позвала Бао-юя. Бао-юй не знал, что она хочет ему сказать, и, потирая руки, откликнулся:

– Что?

Сян-лин глядела на него и смеялась. Бао-юй чувствовал, что она хочет что-то сказать, но уста ее не могут произнести ни слова. Тут вдруг к ней подошла служанка Чжэнь-эр и сказала:

– Скорее идем, вторая барышня Ин-чунь тебя ждет!

Сян-лин покраснела и попросила Бао-юя:

– Не рассказывайте ни о чем старшему брату Сюэ Паню!

Бао-юй бросил ей вслед:

– Неужели ты думаешь, что я сошел с ума и захочу лезть в пасть тигра?!

С этими словами он тоже удалился.

Если вам хочется узнать, что последовало затем, загляните в следующую главу.

Глава шестьдесят третья, повествующая о том, как во «дворе Наслаждения розами» был устроен ночной пир по случаю дня рождения и как родственники хоронили того, кто умер от пилюль бессмертия

Бао-юй, возвратившись домой, вымыл руки и сказал Си-жэнь:

– Вечером будем пить вино! Нужно устроить так, чтобы все веселились без стеснения! Распорядись приготовить угощение!

– Об этом не беспокойся! – ответила Си-жэнь. – На угощение мы с Цин-вэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь внесли по пять цяней серебра, то есть два ляна. Фан-гуань, Би-хэнь, Чунь-янь и Сы-эр дали по три цяня серебра. Если все сложить, то даже без тех, кто ушел в отпуск, это составит три ляна и два цяня. Все эти деньги мы передали тетушке Лю и просили ее приготовить сорок блюд. Потом я поговорила с Пин-эр, и она дала мне кувшин лучшего шаосинского вина. Таким образом, угощение по случаю дня твоего рождения устраиваем мы, восемь человек.

– Откуда у младших служанок могут быть деньги? – воскликнул Бао-юй, хотя в душе обрадовался. – Не следовало бы вводить их в расход!

– У них нет денег, а у нас есть? – возразила Цин-вэнь. – Каждый вносит деньги по собственному желанию. Чего нам беспокоиться, откуда их берут! Не думай ни о чем и принимай оказываемые тебе знаки внимания!

– Может быть, ты и права, – улыбнулся Бао-юй.

– Что ты за человек, Цин-вэнь! – засмеялась Си-жэнь. – Дня не можешь прожить, чтобы на кого-либо не поворчать!

– Ты тоже хороша! – улыбнулась в ответ Цин-вэнь. – Вечно ко всему придираешься и только сеешь раздоры!

Все трое засмеялись.

– Закройте дворовые ворота! – распорядился Бао-юй.

– Недаром тебя называют «занятым бездельником»! – воскликнула Си-жэнь. – Если запереть так рано ворота, люди подумают, что мы затеяли что-нибудь дурное. Лучше немного подождать.

– Ладно, я пока погуляю, – согласился Бао-юй, кивнув головой. – Пусть Сы-эр натаскает воды. Чунь-янь пойдет со мной!

Он вышел со двора и, убедившись, что поблизости никого нет, спросил Чунь-янь об У-эр.

– Я только что передала все тетушке Лю, – сообщила ему Чунь-янь, – и она очень довольна! Но только У-эр сейчас не может прийти, потому что после той ночи, когда ее обидели, она снова заболела. Придется подождать, пока она поправится!

Расстроенный, Бао-юй сокрушенно вздохнул.

– Си-жэнь знает об этом? – спросил он.

– Я ей ничего не рассказывала, – ответила Чунь-янь. – Не знаю, может быть, Фан-гуань сказала.

– Я тоже не говорил, – заметил Бао-юй. – Но ничего, еще расскажу!

Он повернулся и направился домой. Там он приказал, чтобы ему подали воду, и принялся мыть руки.

Когда настало время зажигать лампы, во двор с шумом ввалилась толпа людей. Служанки выглянули в окно и увидели жену Линь Чжи-сяо. Впереди нее шла женщина с зажженным фонарем, а позади следовали экономки.

– Они проверяют ночных сторожей, – шепотом сказала Цин-вэнь. – Сейчас уйдут, и мы сможем запереть ворота.

Люди, которые оставались на ночь дежурить во «дворе Наслаждения розами», вышли навстречу жене Линь Чжи-сяо. Убедившись, что все в полном порядке, она предупредила:

– Не спите до самого рассвета и не смейте пить и играть на деньги! Если узнаю, что мой приказ нарушен, – берегитесь!

– Да неужели кто-нибудь осмелится нарушить ваше приказание! – с улыбкой отвечали ей люди.

– Второй господин Бао-юй лег спать? – осведомилась жена Линь Чжи-сяо.

– Не знаем, – последовал ответ.

Си-жэнь поспешно подтолкнула Бао-юя, тот сунул ноги в башмаки и вышел.

– Я еще не сплю, – громко сказал он. – Зайдите к нам, посидите немного, тетушка… Си-жэнь, налей чаю!

– Вы еще не спите! – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Нынче ночи короткие, а дни длинные, так что нужно ложиться пораньше, чтобы пораньше просыпаться. Если вы будете вставать поздно, люди скажут, что вы барич, а ведете себя как последний кули.

Она улыбнулась Бао-юю. Тот тоже улыбнулся ей:

– Вы совершенно правы, тетушка! Я всегда ложусь так рано, что даже не слышу, когда вы приходите. Но сегодня я ел лапшу и решил немного прогуляться, чтобы не получилось засорения желудка.

– Надо было заварить чай «пуэр», – заметила жена Линь Чжи-сяо, обращаясь к Си-жэнь.

– Мы заварили целый чайник, – тотчас ответила Си-жэнь, – он уже выпил две чашки. Сейчас и вам нальем чашечку, попробуйте!

Цин-вэнь принесла чай. Жена Линь Чжи-сяо, продолжая стоять, взяла у нее чашку:

– Я слышала, второй господин, что вы стали называть барышень прямо по имени. Хотя в доме посторонних нет, все же следует с бо́льшим уважением относиться к людям, которые прислуживают вашим бабушке и матушке. Если это произошло случайно, еще куда ни шло. Но если это войдет в обычай, вашему примеру последуют братья и племянники, и люди станут говорить, будто у нас в доме младшие не уважают старших.

– И здесь вы правы, тетушка! – снова согласился Бао-юй. – Действительно, я иногда называю барышень по имени.

– Не упрекайте его, – улыбнулись Си-жэнь и Цин-вэнь. – У него по нынешний день слово «сестра» не сходит с языка, а если он и назвал кого-нибудь по имени, то это в шутку. В присутствии посторонних он себе этого не позволяет и ведет себя, как и раньше.

– Хорошо, – одобрительно заметила жена Линь Чжи-сяо. – Это доказывает, что он читает книги и знает этикет. Чем скромнее и уступчивее он будет, тем больше его будут уважать. Я уж не говорю о старых служанках, переведенных сюда из комнат старой госпожи, но даже собачек и кошек, принадлежащих старой госпоже, обижать без нужды не следует. Только такое поведение достойно знатного, воспитанного юноши!

Она выпила чай и собралась уходить.

– Ну, отдыхайте, – а мы уходим!

– Желаю и вам спокойной ночи, – сказал ей на прощание Бао-юй.

Жена Линь Чжи-сяо и сопровождавшие ее женщины отправились продолжать осмотр.

Цин-вэнь заперла ворота и, вернувшись в дом, со смехом воскликнула:

– Эта тетушка где-то подвыпила и вздумала читать нам нравоучения!

– Неужели она делала это из дурных побуждений? – с упреком возразила Шэ-юэ. – Она боится, как бы чего-нибудь не случилось, поэтому ходит повсюду, всех предостерегает, всем напоминает.

Она стала накрывать на стол и расставлять вино, фрукты, закуски.

– Не нужно высоких столов, – заявила Си-жэнь. – Поставим на кан низенький круглый столик и все усядемся за него – так будет и свободно и удобно.

По предложению Си-жэнь стол был принесен. Шэ-юэ и Сы-эр в несколько приемов перенесли все фрукты и закуски на кан. В прихожей возле жаровни на корточках сидели две старухи и подогревали вино.

– Жарко, снимем халаты, – предложил Бао-юй.

– Хочешь снять – снимай, – ответили ему. – А нам надо ухаживать за гостями.

– Ухаживать вам придется до пятой стражи, – проговорил Бао-юй. – Я не люблю все эти условности и никому не нужные правила приличия. Правда, при посторонних приходится соблюдать их, но если вы собираетесь меня раздражать, – достанется вам!

– Ладно, пусть будет по-твоему, – согласились все.

Девушки поспешно стали снимать с себя халаты. Вскоре головные украшения тоже были сняты, волосы кое-как собраны в пучок на макушке, и все остались лишь в легких кофтах, плотно облегающих тело.

На Бао-юе была только красная шелковая куртка да зеленые в черный горошек сатиновые штаны, завязки которых у щиколоток он ослабил, чтобы было свободнее. Повязавшись вокруг талии полотенцем для вытирания пота, Бао-юй сидел, подложив под руку новую шелковую подушку с узорами из разноцветных роз и лепестков гортензии, и играл с Фан-гуань в цайцюань[6].

Фан-гуань все время ворчала, что ей жарко. Она сбросила с себя все, кроме кофточки цвета яшмы да узких светло-розовых штанов, подпоясанных зеленоватым полотенцем. Волосы ее, заплетенные в косички, были собраны на затылке и ниспадали на спину толстой косой, в мочку правого уха был вставлен кусочек яшмы величиной с рисовое зернышко, а в левом красовалась подвеска из красной яшмы, похожая на вишню, вделанную в золото. На фоне этих скромных украшений особенно выделялись белизна ее круглого, как луна, лица и светлые, точно воды Хуанхэ осенью, глаза.

Глядя на нее и на Бао-юя, все говорили:

– Они словно близнецы!

Си-жэнь наполнила кубки вином:

– Погодите играть! Хотя за гостями никто не ухаживает, я хочу, чтобы все выпили глоток вина!

Она первая подняла кубок и осушила его. Ее примеру последовали остальные. После этого все уселись друг возле друга.

Чунь-янь и Сы-эр, которым неудобно было сидеть на самом краю кана, принесли для себя расписные табуретки.

Приготовленные сорок закусок были разложены на тарелках из белого динчжоуского фарфора; это были сушеные и свежие фрукты с севера и юга, а также самые разнообразнейшие яства.

– А теперь давайте сыграем в застольный приказ! – предложил Бао-юй.

– Только без шума, а то могут услышать! – предупредила его Си-жэнь. – И потом мы люди неграмотные, так что без древних текстов.

– А по-моему, лучше играть в кости, – предложила Шэ-юэ.

– Нет, – махнул рукой Бао-юй. – Лучше угадывать названия цветов.

– Верно! Я давно думала об этом! – поддержала его Цин-вэнь.

– Эта игра, конечно, интересная, – согласилась Си-жэнь, – но людей мало.

– Послушайте меня! – вмешалась Чунь-янь. – Давайте пригласим барышню Бао-чай, барышню Линь Дай-юй да барышню Сян-юнь. А когда настанет время второй стражи, отпустим их спать!

– Это вызовет шум, придется открывать ворота, – возразила Си-жэнь. – А вдруг нагрянет ночной дозор…

– Ничего! – возразил Бао-юй. – Третья сестра Тань-чунь тоже любительница вина, и если мы ее пригласим, нам ничего не страшно! Да и барышня Бао-цинь…

– Барышню Бао-цинь пригласить можно, но она ведь живет у старшей госпожи Ли Вань, и если пойти за нею, подымется переполох, – ответили ему.

– Пустяки! – заявил Бао-юй. – Сейчас же пригласите ее!

Чунь-янь и Сы-эр не решились возражать и, отперев ворота, в сопровождении других служанок побежали исполнять его приказание.

– Эти девчонки ничего не добьются, – заметили Цин-вэнь и Си-жэнь, когда служанки вышли. – Придется пойти нам самим, мы доставим всех сюда живыми или мертвыми!

Цин-вэнь и Си-жэнь приказали женщинам зажечь фонари и тоже отправились. И действительно, когда они пришли к Бао-чай, та отказалась пойти, ссылаясь на позднее время. Что касается Дай-юй, то она заявила:

– Я себя плохо чувствую!

Однако Си-жэнь и Цин-вэнь не отступали и продолжали их упрашивать:

– Ну окажите нам хоть немного уважения, посидите чуть-чуть, а потом уйдете…

Дай-юй и Бао-чай наконец уступили, чему Си-жень и Цин-вэнь обрадовались. Потом они подумали, что, если Ли Вань узнает о пиршестве, получится неудобно. Поэтому они позвали Цуй-мо и велели ей вместе с Чунь-янь пойти к Ли-Вань и Бао-цинь и привести их во «двор Наслаждения розами», что те и сделали.

Затем Си-жэнь чуть не силой притащила Сян-лин. На кане поставили еще один столик, и все наконец расселись.

– Сестрица Линь Дай-юй боится холода, пусть она сядет у стены! – воскликнул вдруг Бао-юй, подсовывая девушке под спину подушку.

Что касается Си-жэнь и других служанок, то они поставили для себя стулья перед каном.

Дай-юй сидела поодаль от стола, прислонившись спиной к подушке, и оживленно разговаривала с Бао-чай, Ли Вань и Тань-чунь.

– Вы всегда осуждаете тех, кто по ночам пьет и играет в кости, – говорила она. – Как же мы будем делать им замечания, если сами занимаемся тем же?

– А что здесь плохого? – с улыбкой возразила ей Ли Вань. – Мы ведь веселимся не каждый день, а только по праздникам.

Между тем Цин-вэнь принесла бамбуковый стакан с гадательными пластинками из слоновой кости, на которых были изображены цветы, потрясла его и поставила на середину стола. После этого она вынула игральные кости, положила их в коробочку, потрясла ее, затем открыла и объявила, что получилось шесть очков. Шестой с края оказалась Бао-чай.

– Хорошо, я буду первой, – улыбнулась Бао-чай, – но только не знаю, что вытащу!

Она потрясла стакан и вытащила из него одну пластинку. На пластинке был изображен пион и следовала надпись: «Красотой превосходит все цветы», за которой шла строка из стихотворения, написанного в Танскую эпоху: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». К этой строке имелось пояснение: «Все сидящие за столом должны выпить по кубку вина! Это самый красивый цветок – он приказывает любому прочесть стихотворение или станс либо спеть песенку».

– Как удачно! – засмеялись все. – Ведь ты сама достойная пара цветку пиона!

Все подняли кубки. Бао-чай тоже выпила, а затем сказала:

– Теперь пусть Фан-гуань споет!

– Если хотите, чтоб я пела, пусть все снова выпьют, тогда мое пение покажется более красивым, – поставила условие Фан-гуань.

Никто не возражал, все выпили, и Фан-гуань запела:

Чудесен вид тех мест, где мы

собрались в день рожденья…

– Не надо! – закричали ей. – От тебя не требуют никаких поздравлений. Спой то, что умеешь!

Фан-гуань ничего не оставалось, как спеть арию «Когда любуюсь я цветами», начинающуюся со слов:

Собрав изумрудные феникса перья,

связала в метелки-пучки

И, неба врата обходя, подметаю

опавших цветов лепестки.

Пока она пела, Бао-юй взял со стола пластинку и несколько раз прочел на ней строку: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». Когда же Фан-гуань умолкла, он задумчиво посмотрел на нее. Сян-юнь тотчас отняла у него пластинку и отдала ее Бао-чай.

Бао-чай бросила кости – оказалось шестнадцать очков, а шестнадцатой по счету была Тань-чунь.

– Что мне выпало? – смущенно улыбаясь, спросила она.

Протянув руку, она взяла из стакана первую попавшуюся пластинку, прочла надпись на ней, потом бросила ее на стол и вся зарделась.

– Здесь много неприличных слов! В такую игру можно играть мужчинам, и то не дома!

Никто ничего не понял, и Си-жэнь с любопытством поглядела на пластинку. На ней был изображен цветок абрикоса и следовала подпись: «Божественный цветок Яшмового пруда». Затем шли стихи:

«Вот возле солнца абрикос у самых облаков…»

Потом следовало пояснение: «Девушка, которая вытащит эту пластинку, обретет благородного мужа; все должны поздравить ее и выпить по кубку вина, а после этого выпить вместе с ней».

– Оказывается, вот что! – засмеялись все. – В этой пластинке заключена насмешка над женщинами! Ну и что такого? Подобные надписи имеются лишь на одной-двух пластинках. Одна из наших родственниц стала женой государя, неужели ты не можешь уподобиться ей?

Все стали поздравлять Тань-чунь. Но она не соглашалась пить вино. Однако Сян-юнь, Ли-Вань и Сян-лин успокоились только тогда, когда насильно заставили Тань-чунь выпить. Тань-чунь просила прекратить эту игру, но никто и слышать не хотел.

Наконец, Сян-юнь вложила в руку Тань-чунь кости, потрясла ее руку и выбросила кости на стол. Получилось девятнадцать очков; таким образом, пластинку из стакана должна была тащить Ли Вань.

Вытащив пластинку, Ли Вань прочла надпись на ней и воскликнула:

– Замечательно! Вы только поглядите, как интересно!

Все посмотрели на пластинку. На ней был нарисован цветок сливы, за которым следовали иероглифы: «Холодная красота в морозное утро», и дальше шли стихи:

Дом камышовый в ограде бамбуковой —

это отрада твоя.

За надписью следовало пояснение: «Выпей кубок, и пусть следующий бросает кости».

– Действительно, интересно! – воскликнула Ли Вань. – Пусть бросает кости следующий! Я осушу кубок, хотя это вызовет ваше разочарование.

Она выпила вино и передала кости Дай-юй. Дай-юй бросила кости – оказалось восемнадцать очков. Тянуть пластинку из стакана должна была Сян-юнь.

Сян-юнь засучила рукава и, играя пальцами, вытащила из стакана пластинку. На ней была изображена ветка яблони-китайки и возле нее надпись: «Приятен и сладок глубокой ночью сон», а далее строки из стихотворения, гласившие:

Только боюсь я в ночи непроглядной

крепко заснуть меж цветов.

– Лучше бы вместо «в ночи непроглядной» было «на камне холодном», – засмеялась Дай-юй.

Грянул общий смех – все поняли, что она намекает на тот случай, когда Сян-юнь пьяная спала на каменной скамье. Однако Сян-юнь не растерялась и, показав пальцем на лодку, стоявшую на шкафу, вскричала:

– А ты не болтай, а садись в лодку да поезжай домой!

Все так и покатились со смеху.

Наконец, немного успокоившись, решили прочесть пояснение к приказу: «Приятен и сладок глубокой ночью сон». Оно гласило: «Вытащивший эту пластинку велит выпить по кубку тем, кто сидит по обе стороны от него».

– Амитофо! – захлопала в ладоши Сян-юнь и засмеялась. – Вот замечательная пластинка!

Так как с одной стороны от нее сидела Дай-юй, а с другой – Бао-юй, им обоим наполнили кубки и заставили выпить.

Бао-юй выпил полкубка и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, передал кубок Фан-гуань, которая мгновенно допила оставшееся вино. Что же касается Дай-юй, то она, продолжая беседовать, сделала вид, что пьет, а сама незаметно вылила вино в полоскательницу.

Между тем Сян-юнь снова бросила кости. Выпало девять очков. Девятой по счету оказалась Шэ-юэ. Шэ-юэ вытащила пластинку. На одной стороне ее был изображен цветок чайной розы, сопровождаемый надписью: «Как изящен прекрасный цветок», а на другой стороне – строка из древнего стихотворения: «Цветами чайной розы настала пора, готовы раскрыться они».

И за нею пояснение: «Каждый из сидящих за столом пьет по три кубка вина в честь уходящей весны».

– Как это понимать? – с недоумением спросила Шэ-юэ.

Бао-юй нахмурил брови, поспешно спрятал пластинку и сказал:

– Давай лучше выпьем!

Все сделали по три глотка, вместо того чтобы пить по три кубка, что было бы слишком много. После этого кости бросала Шэ-юэ. Выпало десять очков. Десятой оказалась Сян-лин. Она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок лотоса на двух сросшихся стеблях и следовала надпись: «Два стебля сплелись вместе, предвещая счастье», а на другой стороне пластинки была начертана строка из старинного стихотворения: «На ветвях, сплетенных тесно, расцвели цветы». Пояснение гласило: «Тот, кто вытащил эту пластинку, должен осушить три кубка, остальные – по одному».

Затем кости бросила Сян-лин. Получилось шесть очков; теперь должна была тащить пластинку Дай-юй.

– Что бы мне такое вытащить! – задумчиво промолвила она.

Поколебавшись немного, она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок мальвы и следовала надпись: «Одиноко грустишь под ветром и росой». Перевернув пластинку, она увидела строку из древнего стихотворения: «Не ветер восточный приносит печаль, сама ты тоскою полна», и пояснение к приказу: «Один кубок выпей сам, один кубок пусть выпьет тот, кто вытащил пластинку с пионом».

– Вот это замечательно! – засмеялись все. – Кроме Дай-юй, никого нельзя сравнить с мальвой!

Дай-юй тоже рассмеялась. Она выпила вино и бросила кости. Получилось двадцать очков, и теперь должна была тащить пластинку Си-жэнь… Си-жэнь вытащила веточку с цветами персика, за которой следовала надпись: «Чудесные виды Улина» и стихи: «Краснеет персик; снова здесь весь год стоит весна…» После этого шло пояснение: «Вместе с тем, кто вытащил эту пластинку, пьют по одному кубку все однолетки и однофамильцы, а также тот, кто вытащил пластинку с цветком абрикоса».

– Это еще интереснее! – засмеялись все.

Затем стали считать, сколько кому лет. Оказалось, что Сян-лин, Цин-вэнь и Бао-чай родились в один и тот же год, а Дай-юй родилась в один час с Си-жэнь, но не нашлось ни одного, кто носил бы одинаковую фамилию с Си-жэнь.

– Моя фамилия тоже Хуа, и я выпью вместе с Си-жэнь! – воскликнула тогда Фан-гуань.

Снова осушили по кубку.

– О ты, которой судьба предназначила благородного мужа, – проговорила Дай-юй, обращаясь к Тань-чунь. – Ведь ты вытащила цветок абрикоса, так пей же скорее и не задерживай нас!

– Замолчи! – вспыхнула Тань-чунь. – Сестра Ли Вань, дай ей пощечину, тебе это с руки!

– Ну что ты, мне жалко ее! – возразила со смехом Ли Вань. – И так судьба оказалась безжалостной к ней, не дав благородного мужа, а тут еще бить ее.

Раздался взрыв смеха. Когда все успокоились, Си-жэнь снова собралась бросить кости, но в этот момент кто-то постучал в дверь. Одна из старух вышла осведомиться, в чем дело, – оказалось, тетушка Сюэ прислала своих служанок за Дай-юй.

– Который час? – удивленно спросили их.

– Третья стража, – послышался ответ, – уже пробило одиннадцать.

Бао-юй не поверил и потребовал, чтобы ему подали часы. Оказалось, время действительно близится к полночи.

– Я больше не могу задерживаться, – заявила Дай-юй, вставая. – Мне нужно принимать лекарство.

– Нам тоже пора, – поддержали ее другие.

Однако Си-жэнь и Бао-юй запротестовали, не желая никого отпускать, кроме Дай-юй.

– Так нельзя, – возразили Ли Вань и Тань-чунь. – Время позднее. Засидеться – значит нарушить правила.

– Тогда выпьем еще по кубку и разойдемся, – решила Си-жэнь.

Цин-вэнь и другие разлили вино. Все выпили и приказали зажечь фонари. Си-жэнь проводила уходящих до «беседки Струящихся ароматов», которая была расположена на берегу речки. Когда она вернулась домой, ворота заперли и игра продолжалась.

Си-жэнь наполнила вином несколько больших кубков, поставила их на поднос вместе с фруктами и закусками и поднесла старым нянькам, находившимся тут же.

Все были навеселе, с увлечением играли в цайцюань, а проигравшие пели песни.

Уже наступило время четвертой стражи, а пир все продолжался. Старые няньки в открытую ели и пили, при всяком удобном случае стараясь стащить что-нибудь со стола. Когда наконец вино иссякло, служанки убрали со стола, подали чай для полоскания рта, и все разошлись.

Фан-гуань так напилась, что щеки ее раскраснелись, словно их густо покрыли румянами, брови были сдвинуты, глаза сузились. Она выглядела еще более очаровательной, чем обычно. Не в силах двигаться, Фан-гуань спала, бессильно повиснув на плече Си-жэнь.

– Сестра, – бормотала она сквозь сон, – послушай, как сильно бьется мое сердце!

– А кто тебе велел столько пить? – спросила ее Си-жэнь.

Чунь-янь и Сы-эр опьянели больше всех и давно уже спали. Цин-вэнь хотела разбудить их, но Бао-юй остановил ее:

– Не надо! Давайте и мы соснем!

Он опустил голову на подушку и моментально погрузился в глубокий сон…

Си-жэнь не хотела тревожить Фан-гуань, так как девочка была сильно пьяна и ее могло стошнить, поэтому она потихоньку приподняла ее и положила рядом с Бао-юем, а сама улеглась на тахту напротив. Все спали так крепко, что не слышали, что творится кругом.

Как только забрезжил рассвет, Си-жэнь открыла глаза и, увидев в окно ясное голубое небо, воскликнула:

– Ах, как поздно!

Она осмотрелась и увидела Фан-гуань, которая спала, положив голову на край кана. Си-жэнь встала и начала будить ее. Потревоженный Бао-юй повернулся на бок и проснулся.

– Уже утро? – с улыбкой произнес он и стал помогать Си-жэнь будить Фан-гуань.

Наконец Фан-гуань немного пришла в себя, села и, ничего не понимая, принялась протирать глаза.

– Как тебе не стыдно! – упрекнула ее Си-жэнь. – Ты вчера напилась до потери сознания и повалилась прямо здесь!

Оглядевшись, Фан-гуань поняла, что спала рядом с Бао-юем. Она соскочила на пол и смущенно улыбнулась:

– Как же я…

Больше она ничего не смогла произнести и умолкла.

– А мне и не снилось, что ты рядом! – с улыбкой воскликнул Бао-юй. – Если бы я знал, непременно раскрасил бы тебе лицо тушью!

Между тем в комнату вошла девочка-служанка и подала таз для умывания.

– Вчера я доставил беспокойство другим, – с улыбкой говорил Бао-юй. – Сегодня вечером придется отплатить за угощение угощением.

– Ладно тебе! – запротестовала Си-жэнь. – Если снова будем шуметь, пойдут толки и пересуды.

– Ничего! – воскликнул Бао-юй. – Мы повеселимся всего два раза… А пить мы умеем! И как это умудрились так быстро прикончить целый кувшин? Как назло, вино кончилось в самый разгар веселья.

– Вот и хорошо! Если б мы в один день закончили праздник, потом было бы скучно, – заметила Си-жэнь. – Вчера все были хороши. Цин-вэнь, позабыв всякий стыд, даже песни пела.

– Неужели, сестра, ты не помнишь, что и сама пела? – улыбнулась Сы-эр. – Да и не только ты, все пели!

Услышав это, все покраснели от стыда, закрыв лицо руками, потом рассмеялись. В этот момент вошла Пин-эр.

– Я приглашаю к себе всех, кто вчера присутствовал на угощении, – сказала она. – Сегодня я устраиваю ответное угощение. Кто не придет – не прощу!

Ее пригласили сесть, подали чаю.

– Как жаль, что ее вчера не было с нами! – с улыбкой воскликнула Цин-вэнь.

– А что вы делали? – удивленно спросила Пин-эр.

– Об этом рассказывать нельзя, – ответила Си-жэнь. – Мы всю ночь веселились. У нас было веселее, чем на праздниках, которые устраивает сама старая госпожа. Представь себе, мы распили целый кувшин вина! Напились до того, что всякий стыд потеряли, даже песни пели. Только после четвертой стражи легли спать!

– Здо́рово! – засмеялась Пин-эр. – Взяли у меня вино, меня не пригласили, а теперь еще дразните своими рассказами!

– Сегодня он устраивает угощение и непременно придет лично приглашать тебя, – сказала Цин-вэнь, – так что жди!

– Кто это «он»? – улыбнулась Пин-эр. – Кого ты подразумеваешь под словом «он»?

Цин-вэнь смущенно покраснела и замахнулась на Пин-эр:

– Ну и характер! Ко всему придирается!

– Тьфу, бесстыжая! – шутливо выругалась Пин-эр. – Счастье твое, что я сейчас занята. Скоро я пришлю кого-нибудь пригласить вас. Кто не придет – берегитесь!

Бао-юй просил ее немного посидеть, но она отказалась, встала и вышла.

Между тем Бао-юй умылся, причесался и сел пить чай. Случайно заметив на столе листок бумаги, край которого был прижат тушечницей, он недовольно сказал:

– Вечно суют всё куда попало!

– Что такое? – удивленно спросили его Си-жэнь и Цин-вэнь. – Кто опять провинился?

– Посмотрите, что там! – Бао-юй указал пальцем на тушечницу. – Наверное, забыли убрать.

Цин-вэнь вытащила бумажку и отдала ее Бао-юю. Это была записка. Бао-юй развернул ее и прочел: «Ничтожная Мяо-юй, стоящая вне порога, почтительно и смиренно кланяется и поздравляет вас с днем рождения».

– Кто принял эту записку? – недовольным тоном спросил Бао-юй. – Почему мне ничего не сказали?

Не понимая, в чем дело, Си-жэнь и Цин-вэнь решили, что это письмо от какого-нибудь важного лица, и бросились расспрашивать служанок:

– Кто вчера принимал письмо?

В комнату торопливо вбежала Сы-эр и с улыбкой сказала Бао-юю:

– Это вчера прислала Мяо-юй с какой-то старухой, а я засунула сюда. Потом пила вино и совершенно забыла вам сказать!

– А мы-то гадали, от кого письмо! – воскликнули другие служанки. – Из-за такого пустяка не стоит подымать шум.

– Дайте мне бумаги! – распорядился Бао-юй.

Он растер тушь, приготовил лист бумаги, собираясь писать, потом взял записку Мяо-юй, чтобы посмотреть, как она себя именует, и, увидев слова «Ничтожная… стоящая вне порога», поднял кисть и задумался: как же именовать себя. Думал он долго, но придумать ничего не мог. «Надо бы посоветоваться с сестрой Бао-чай, – решил он, – но как бы она не сказала, что все это вздор. Лучше пойти к сестрице Дай-юй».

Бао-юй спрятал письмо в рукав и отправился искать Дай-юй. Миновав «беседку Струящихся ароматов», он увидел Сю-янь, робкой и нерешительной походкой приближающуюся к нему.

– Куда ты, сестра? – спросил Бао-юй.

– К Мяо-юй, – ответила та, – хочу с ней поговорить!

Ее слова изумили Бао-юя.

– Ведь она такая странная и нелюдимая, никого из нас даже близко не подпускает! Видимо, ты пользуешься у нее особым уважением!

– Может быть, она и не очень уважает меня, – возразила Сю-янь, – но мы с нею давно знакомы, потому что почти десять лет были соседями, когда она жила в кумирне Пань-сянсы. Мы в то время были бедны, собственного дома не имели и арендовали дом, принадлежавший этой кумирне. Я часто ходила к Мяо-юй и иероглифы, которые я знаю, выучила только благодаря ей. Она была для меня подругой в нужде и в то же время учителем. Потом мы переехали к родственникам и вскоре узнали, что она тоже покинула кумирню и переехала сюда. Таким образом судьба вновь нас соединила. Чувство дружбы у нас осталось неизменным; более того, Мяо-юй относится ко мне ласковее, чем прежде.

Для Бао-юя ее слова прозвучали словно гром среди ясного неба.

– Теперь я не удивляюсь, почему твои речи и манеры непринужденны, как у дикого аиста, плывущего в облаках! – воскликнул он радостно. – Оказывается, вот где кроется причина! А Мяо-юй поставила меня в затруднительное положение, и я хотел с кем-нибудь посоветоваться! Нас свела сама судьба! Прошу тебя, сестра, научи, как лучше поступить!

Он вытащил из рукава поздравление, присланное Мяо-юй, и дал его Сю-янь прочесть.

– Характер ее не изменился, – сказала Сю-янь, прочитав письмо, – уж такая у нее привычка молоть всякий вздор. Никогда мне не приходилось видеть, чтобы на поздравительных письмах кто-нибудь именовал себя каким-либо прозвищем. Она, как говорит пословица: «Монах не монах, мирянин не мирянин, ни женщина, ни мужчина». Даже не пойму, что она собой представляет.

– Не только ты, сестра! – заметил Бао-юй. – Она принадлежит к числу необычных людей, и многие ее не понимают. Думая, что я смогу ее понять, она прислала мне это письмо. А я не знаю, какое слово употребить по отношению к себе в ответе, и отправился к сестрице Линь Дай-юй спросить совета. Я очень рад, что ты повстречалась мне!

Сю-янь внимательно оглядела юношу, немного подумала и с улыбкой сказала:

– Недаром пословица гласит: «Лучше увидеть человека в лицо, чем знать о нем понаслышке». Теперь меня не удивляет, почему она прислала тебе такое письмо и почему в прошлом году позволила тебе наломать цветов сливы. Но раз она к тебе так благосклонна, я могу рассказать тебе истинную причину этого. Мяо-юй часто говорит: «Наши предки, начиная с династий Хань, Цзинь, Тан и кончая периодом Пяти династий и династией Сун, не создали выдающихся стихов. Из всего, что ими написано, самыми удачными являются две фразы:

Себя охраняя, на тысячу лет

ты строишь железный порог;

В конце же концов ты получишь в удел

лишь холмик могильный один.

Вот почему она и сказала, что стоит вне этого порога. Из прозаических произведений ей больше всего нравится Чжуан-цзы, поэтому она иногда называет себя «неземным человеком». Если бы она назвала себя так в письме, ты мог бы именовать себя «мирским человеком». Она не считает себя «мирским человеком» потому, что отказалась от мира, и ей доставило бы удовольствие, если б ты скромно назвал себя мирским человеком, то есть человеком, пользующимся мирскими благами. Говоря о себе как о «стоящей вне порога», она хочет подчеркнуть, что не переступала порога мирской суеты. Поэтому, чтобы сделать ей приятное, ты должен назвать себя «огражденный порогом».

Объяснения Сю-янь сразу же раскрыли глаза Бао-юю, и он воскликнул:

– Так вот почему наша кумирня называется «кумирней Железного порога»! Извини меня, сестра, я сейчас же бегу домой и пишу письмо Мяо-юй!

Сю-янь отправилась в «кумирню Бирюзовой решетки», а Бао-юй направился домой.

Вернувшись к себе, Бао-юй написал письмо, начав его со слов «Человек, огражденный порогом, вымыв руки, прежде чем взяться за кисть, почтительно приветствует вас». Закончив писать, он побежал к «кумирне Бирюзовой решетки» и бросил письмо в дверную щель.

После обеда все должны были прийти к Пин-эр. Так как в «саду Благоуханных роз» было слишком жарко, она решила устроить празднество в «зале Тенистого вяза», где накрыли несколько столов, на которых расставили вино и самые изысканные закуски.

Все были рады повеселиться. Госпожа Ю пришла вместе с наложницами Пэй-фын и Се-луань.

Эти наложницы, как и остальные девушки, были юны и шаловливы. Им не часто приходилось попадать в сад и, повстречавшись с Сян-юнь, Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань и другими, они почувствовали себя словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Известно, что «родственные натуры сближаются», и вскоре, позабыв о присутствии госпожи Ю, всецело оставленной на попечение служанок, наложницы весело шутили и смеялись с девушками.

Но не будем увлекаться посторонними описаниями, а расскажем о том, что происходило в «зале Тенистого вяза».

Здесь шел пир горой, и все веселились под звуки музыки. Пин-эр сорвала цветок гортензии, и за столом началась игра в передачу цветка. Поднялся шум, смех.

– Из семьи Чжэнь прислали подарки! – неожиданно доложила появившаяся на пороге служанка.

Тань-чунь и Ли Вань вместе с госпожой Ю вышли в гостиную, чтобы принять подарки. Пэй-фын и Се-луань воспользовались этим и убежали, решив покачаться на качелях.

Бао-юй вышел следом за ними и, когда они сели на качели, предложил:

– Давайте я вас покачаю!..

– Нет, нет, не надо! – воскликнула Пэй-фын. – Еще скандал будет!

В это время из восточного дворца Нинго прибежали служанки и взволнованно сообщили:

– Старый господин Цзя Цзин скончался!..

Все онемели от страха.

– Отчего он мог умереть? Ведь он не болел!

– Старый господин все время совершенствовался и познавал истину, – ответила служанка, – и когда его добродетели достигли предела, он вознесся к бессмертным!

Цзя Чжэня и Цзя Жуна не было дома, Цзя Лянь тоже уехал. Госпожа Ю растерялась, так как помощи ждать было не от кого. Сняв с себя украшения, она приказала людям отправиться в «монастырь Первоначальной истины» и посадить под замок всех находившихся там даосских монахов до приезда Цзя Чжэня, чтобы он мог допросить их. Сама она села в коляску и в сопровождении жены Лай Шэна и нескольких других служанок отправилась за город в монастырь, где умер Цзя Цзин.

По ее распоряжению пригласили врачей, чтобы определить причину смерти. Но как они могли узнать причину смерти, если до этого ни разу не исследовали пульс?! Да и все знали, что Цзя Цзин поклонялся звездам, принимал пилюли из ртути с серой и делал другие глупости, чтобы обрести долголетие. Это и привело к преждевременной смерти. Живот его был тверд, как железо, а губы, сожженные пилюлями бессмертия, потрескались.

Объясняя причину смерти, врачи говорили:

– Он принадлежал к даосской секте, поэтому глотал золото и принимал киноварь, в результате чего сжег себе внутренности.

– Он проглотил тайком изготовленные пилюли бессмертия, – оправдывались взволнованные даосы. – Мы его уговаривали: «Время ваше еще не наступило, пока принимать нельзя». Но сегодня ночью он потихоньку от нас принял пилюлю и вознесся к бессмертным. Он в совершенстве постиг истину и ушел из моря страданий, освободившись от телесной оболочки.

Госпожа Ю не стала слушать монахов, а распорядилась не выпускать их до приезда Цзя Чжэня и тщательно стеречь, а сама послала нарочного с письмом к Цзя Чжэню.

В монастыре было тесно, оставлять здесь гроб с телом было нельзя, нести в город тоже не имело смысла. Тогда решили временно перенести гроб с телом умершего в «кумирню Железного порога».

Предварительно подсчитали, что Цзя Чжэнь сможет приехать не раньше, как через полмесяца. Но погода стояла жаркая, и ждать так долго было невозможно, поэтому госпожа Ю распорядилась гаданием избрать день для погребения.

Гроб для умершего приготовили еще несколько лет назад, и он давно стоял в монастыре, так что хлопот с устройством похорон было немного. Похороны должны были состояться через три дня. Одновременно назначили место для молебствий.

Фын-цзе еще болела и не выходила из дому, Ли Вань присматривала за сестрами, а Бао-юй был неопытен, поэтому все дела дворца Жунго за пределами дома пришлось возложить на нескольких младших управляющих. Все остальные обязанности были распределены между Цзя Пянем, Цзя Гуаном, Цзя Хэном, Цзя Ином, Цзя Чаном и Цзя Лином. Госпожа Ю пока оставалась в монастыре и для присмотра за дворцом Нинго пригласила свою мачеху. Та привезла с собой двух незамужних дочерей, ибо не могла чувствовать себя спокойно, живя отдельно от них.

Как только Цзя Чжэнь получил известие о смерти отца, он подал прошение об отпуске для себя и для Цзя Жуна. В ведомстве церемоний не осмелились дать ему отпуск и обратились за указаниями к государю. Надо сказать, что государь был в высшей степени гуманен и отличался почтением к старшим. Кроме того, он уважал потомков своих заслуженных сановников, и как только донесение из ведомства церемоний было ему представлено, он немедленно запросил, какую должность занимал Цзя Цзин.

Из ведомства церемоний пришел ответ:

«Цзя Цзин принадлежал к выходцам из цзиньши, свою наследственную должность он передал сыну Цзя Чжэню. Вследствие преклонного возраста Цзя Цзин часто болел, все время лечился и жил на покое за городом в „монастыре Первоначальной истины“, где и умер. Его сын Цзя Чжэнь и внук Цзя Жун в настоящее время сопровождают вашу царственную особу к месту похорон государыни и почтительно просят отпуск, дабы отправиться на похороны Цзя Цзина».

Услышав об этом, Сын Неба проявил необыкновенную милость и издал указ, который гласил:

«Хотя Цзя Цзин не имеет особых заслуг перед государством, но мы, помня о преданности его деда, посмертно жалуем ему титул пятой степени. Повелеваем его сыновьям и внукам принести гроб с телом покойного в столицу через северные городские ворота и жалуем право подготовить тело к погребению в своем дворце. После окончания похоронных церемоний сыновьям и внукам покойного доставить гроб с телом умершего к месту упокоения его предков. Кроме того, повелеваем приказу, ведающему церемониями, устроить жертвоприношения, полагающиеся высшим сановникам; всем придворным сановникам, носящим титулы ниже ванов и гунов, разрешается принять участие в жертвоприношениях и похоронах. В чем и составлен настоящий указ».

За этот указ не только все члены рода Цзя, но и придворные сановники восхваляли государя и благодарили за великую милость.

Получив указ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун тотчас вскочили на коней и помчались домой. На половине пути им повстречались Цзя Пянь и Цзя Гуан. Завидев Цзя Чжэня, они кубарем скатились с коней, низко поклонились ему и справились о здоровье.

– Куда вы? – поспешно спросил их Цзя Чжэнь.

– Ваша супруга, опасаясь, что в ваше отсутствие некому будет прислуживать старой госпоже, велела нам вместо вас сопровождать ее и охранять в пути, – объяснил Цзя Пянь.

Похвалив госпожу Ю за распорядительность, Цзя Чжэнь спросил:

– Как там дома управляются?

Тогда Цзя Пянь подробно рассказал, как взяли под стражу даосов, как перенесли покойного в родовой храм и как приехала мачеха госпожи Ю вместе с дочерьми присматривать за домом и вести хозяйство.

Цзя Жун между тем тоже спешился и слушал рассказ Цзя Пяня. Когда он узнал о приезде своих молоденьких тетушек, лицо его засияло радостной улыбкой.

Цзя Чжэнь несколько раз прерывал рассказ Цзя Пяня одобрительными замечаниями, и как только тот кончил, он подхлестнул коня и помчался дальше. Он так спешил, что не останавливался ни в одной гостинице, только менял там коней и ехал дальше даже ночью.

Добравшись наконец до ворот столицы, он не заехал домой, а помчался прямо в «кумирню Железного порога». Это было глубокой ночью, во время четвертой стражи. При появлении Цзя Чжэня в кумирне начался переполох; сторожа бросились будить и созывать людей.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун соскочили с коней и, громко рыдая, на коленях доползли от самых ворот до гроба покойника. Здесь Цзя Чжэнь, схватившись руками за голову, продолжал причитать до самого рассвета и утих только тогда, когда совершенно охрип и потерял голос.

Утром госпожа Ю и другие родственники представились ему. После этого Цзя Чжэнь и его сын, как полагалось по этикету, облачились в траурные одежды и вновь склонили головы перед гробом. Однако хоронить умершего полагалось Цзя Чжэню, поэтому он не мог оставаться безучастным ко всему окружающему и, сдержав свою скорбь, занялся неотложными делами. Прежде всего он довел до сведения всех родственников высочайший указ, а после этого Цзя Жун получил приказание отправиться домой и сделать необходимые распоряжения насчет похорон.

Цзя Жун молча вскочил на коня и поскакал домой. Добравшись до дому, он первым долгом распорядился убрать из главного зала все столы и стулья, закрыть ставни, повесить траурные занавесы, а у ворот поставить навес для музыкантов, траурную арку и т. д. После этого он поспешно отправился повидать бабушку и двух тетушек.

Мачеха госпожи Ю была уже стара и любила поспать. Сейчас она как раз дремала, а ее дочери вместе со служанками занимались вышиванием. При появлении Цзя Жуна они переполошились.

Заметив смятение девушек, Цзя Жун засмеялся и сказал, обращаясь ко второй тетушке Ю Эр-цзе:

– Так, значит, приехали? А мой батюшка тоскует по вас!

– Ох и бесстыдник ты, Жун-эр! – выругалась Ю Эр-цзе, смущенно покраснев. – Если не ругать тебя дня два, ты забываешь всякое приличие! Ты из знатной семьи, читаешь книги, учишься правилам этикета, а ведешь себя хуже деревенского парня!

С этими словами она схватила попавшийся под руку утюг и запустила им в Цзя Жуна. Цзя Жун отскочил в сторону, но затем бросился к ней и стал умолять о прощении.

– Вот погоди! – пригрозила ему третья тетушка Ю Сань-цзе, – вернется домой госпожа Ю, расскажу ей о всех твоих проделках!

Цзя Жун засмеялся, опустился коленями на край кана и стал упрашивать Ю Эр-цзе простить его. Затем он стал отбирать у нее орехи. Ю Эр-цзе, нажевав полный рот, плюнула ему в лицо, но Цзя Жун слизал все языком и съел.

Девочки-служанки не выдержали и сказали:

– Вы только что надели траур, да и бабушка спит! А вам все нипочем! Эти девушки хоть и молоды, но приходятся вам тетями, родственницами вашей матушки! Если вы с ними так вольно обращаетесь, значит свою матушку не уважаете! Как только вернется ваш батюшка, мы ему расскажем, что вы здесь вытворяли! И достанется же вам!

Цзя Жун оставил девушек и обнял служанку и поцеловал ее.

– Милая моя! Ты права, простим их обеих!

– Бессовестный! – выругалась девочка, отталкивая его. – У вас есть жена, чего к нам лезете? Если узнают знакомые, они посмеются, понимая, что это шутка! А если узнают сплетники, которые любят распускать всякие слухи?! Тогда пойдут разговоры, нас назовут распутницами.

– В каждом доме свой хозяин, и никого не касается, что он делает, – с улыбкой сказал Цзя Жун. – Баб всем хватит! Недаром даже о династиях Хань и Тан говорят «Грязная Тан и вонючая Хань». Что уж говорить о нас! В какой семье нет распутства?! Лучше помолчи! Ведь как ни строг старший господин Цзя Шэ, а его сын Цзя Лянь завел шашни с одной из его наложниц! Как ни тверда моя младшая тетушка Фын-цзе, а старший мой дядя Цзя Жуй на нее покушался!.. Я все знаю!

Цзя Жун продолжал говорить, и слова рекою лились с его уст.

Сань-цзе не выдержала и, спрыгнув с кана, убежала во внутренние покои будить мать.

Заметив, что бабушка проснулась, Цзя Жун бросился к ней и стал почтительно справляться о здоровье.

– Бабушка! – воскликнул он. – Мы затруднили вас и еще заставили тетушек утруждаться! Мы с батюшкой так благодарны вам! Как только наши хлопоты окончатся, мы всей семьей придем вам поклониться!

– Мальчик мой, – сказала старуха Ю, кивая головой, – что ты говоришь! Родственники должны помогать друг другу!.. Как себя чувствует твой отец? Когда он прибыл?

– Только что, – ответил Цзя Жун. – Приехав, он первым долгом послал меня повидаться с вами и попросить вас не уезжать отсюда, пока не закончите всех дел.

С этими словами он незаметно подмигнул Ю Эр-цзе.

– Паршивый болтун! – сквозь зубы процедила Ю Эр-цзе. – Может быть, ты думаешь, что мы останемся няньками у твоего отца?

Цзя Жун, не слушая ее, говорил бабушке Ю:

– Не беспокойтесь! Мой батюшка все время думает о ваших дочерях и хочет подыскать для них состоятельных и благородных женихов. В течение нескольких лет он не мог найти подходящих, но недавно один жених попался.

Старуха решила, что он говорит всерьез, и поспешно спросила:

– А из какой он семьи?

– Мама, не верь этому беспутнику! – воскликнула Эр-цзе, отбрасывая в сторону вышивание.

– Жун-эр! – вскричала Сань-цзе. – Можешь болтать все, что угодно, но не говори гадости.

В этот момент на пороге появилась служанка и, обращаясь к Цзя Жуну, сказала:

– Господин, все ваши приказания выполнены, можете сообщить об этом батюшке!

Цзя Жуну ничего не оставалось, как удалиться.

Если вы не знаете о том, что случилось после этого, прочтите следующую главу.

Глава шестьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как чистая и добродетельная девушка написала пять стихотворений, в которых оплакивала пять красавиц древности, и как молодой распутник преподнес в подарок «подвеску девяти драконов»

После того как Цзя Жун убедился, что дома все устроено, он поспешил в кумирню и доложил отцу о выполнении его поручения. Цзя Чжэнь распределил обязанности между родственниками, велел изготовить траурные знамена и флаги и в соответствии с гаданием назначил утро четвертого дня для переноса гроба с телом покойного в город, о чем были оповещены все родные и друзья.

Похоронные регалии были пышными, гостей собралось множество. По пути следования гроба с телом покойника от самой «кумирни Железного порога» до дворца Нинго по обе стороны дороги стояли сотни зевак. Были среди них такие, кто искренне вздыхал и жалел покойного, другие завидовали его богатству, третьи осуждали родственников за то, что те устроили слишком роскошные похороны. Одним словом, можно было услышать самые разнообразные и противоречивые толки.

Лишь после полудня гроб с телом был доставлен во дворец и установлен в главном зале. Покойному оказали все почести и совершили жертвоприношения. После этого родственники разошлись, и возле гроба остались лишь самые близкие, которым было поручено встречать и провожать гостей. Из родственников по женской линии здесь остался только дядюшка Син.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун, как полагалось по этикету, сидели перед гробом на подстилке из травы и, когда ложились спать, вместо подушки подкладывали себе под голову камень. Хотя они ревностно соблюдали траур, но в душе досадовали на связанные с ним лишения.

Когда же люди расходились, они, пользуясь свободной минутой, вознаграждали себя, развлекаясь с наложницами.

Бао-юй, тоже облаченный в траур, ежедневно приходил во дворец Нинго и лишь вечером, когда все расходились, возвращался к себе в сад. Фын-цзе из-за болезни не могла каждый день являться во дворец Нинго, но в те дни, когда собирались родные и друзья для совершения жертвоприношений или когда устраивались моления, она, напрягая все силы, приходила и помогала госпоже Ю распоряжаться церемониями.

Дни становились все длиннее. Однажды Цзя Чжэнь после завтрака почувствовал себя утомленным и уснул возле гроба.

Заметив это и воспользовавшись отсутствием гостей, Бао-юй захотел повидаться с Дай-юй и незаметно ушел. Подойдя к воротам «двора Наслаждения розами», он заметил нескольких женщин и девочек-служанок, которые, укрывшись от зноя, дремали на террасе. Бао-юй не захотел их тревожить. Одна только Сы-эр заметила его и подбежала, чтобы откинуть для него занавеску на дверях. Но в это время из комнаты со смехом выбежала Фан-гуань.

Как только Фан-гуань заметила Бао-юя, она отступила назад и, сдерживая улыбку, спросила:

– Зачем вы вернулись? Придержите Цин-вэнь, она хочет меня побить!

В комнате послышался шум, словно что-то рассыпали по полу, и вслед за тем с бранью выскочила Цин-вэнь.

– Ах ты дрянь! Куда бежишь? Проиграла, а не хочешь отдавать. Бао-юя дома нет! Хотела бы я посмотреть, кто за тебя заступится!

Бао-юй быстро выступил вперед и, загородив ей дорогу, сказал:

– Сестрица Цин-вэнь, я не знаю, чем она тебя обидела, но все же прости ее, хотя бы ради меня!

Цин-вэнь не ожидала, что Бао-юй может вернуться в такое время, и, неожиданно столкнувшись с ним, засмеялась:

– Эта Фан-гуань настоящий оборотень! Даже те, кто знает заклинания, не сумели бы так быстро вызвать духа. – Продолжая смеяться, она обратилась к Фан-гуань: – Но даже если ты вызовешь настоящего духа, я тебя не испугаюсь!

Она вырвалась от Бао-юя и хотела схватить Фан-гуань за руку, но та успела спрятаться за спину Бао-юя и крепко вцепилась в него. Бао-юй взял под руку Фан-гуань, другой рукой привлек к себе Цин-вэнь и вошел с ними в комнату. Цю-вэнь, Шэ-юэ, Би-хэнь и Чунь-янь сидели и играли в камешки. Игра шла на тыквенные семечки.

Оказалось, что Фан-гуань проиграла Цин-вэнь, но свой проигрыш не хотела отдавать и выбежала из комнаты. Цин-вэнь погналась за ней, и семечки, которые у нее были за пазухой, рассыпались по полу.

– А я-то боялся, что вам скучно в мое отсутствие и вы после обеда сразу уляжетесь спать! – воскликнул Бао-юй. – Вот и хорошо, что вы нашли себе развлечение!

Не видя среди играющих Си-жэнь, он удивленно спросил:

– Где же ваша сестра Си-жэнь?

– Си-жэнь? – переспросила Цин-вэнь. – Она решила стать святой и сидит во внутренней комнате, обратившись лицом к стене. Мы давно не входили к ней и не знаем, что она делает, но по крайней мере оттуда не слышно ни звука. Поглядите – может, она уже прозрела!

Бао-юй громко рассмеялся и направился во внутреннюю комнату. Си-жэнь действительно сидела на кровати около окна и, держа в руках пепельного цвета шнур, завязывала на нем узелки. При появлении Бао-юя она торопливо встала и сказала:

– Что там на меня клевещет негодница Цин-вэнь? Мне уже давно нужно было закончить этот чехол, и поэтому я решила их обмануть. «Идите играйте, – сказала я им. – Пока второго господина нет, я хочу немного отдохнуть». А она наплела на меня, будто я занялась созерцанием, хочу «прозреть» и тому подобное. Ох, вырву я ей язык!

Бао-юй, улыбаясь, присел возле Си-жэнь и стал следить за тем, как она завязывает узелки.

– Дни сейчас длинные, еще успеешь закончить. Поиграла бы немного с ними или прилегла отдохнуть, – сказал он. – А если хочешь, можешь пойти к сестрице Линь Дай-юй. Зачем ты трудишься в такую жару?

– Этот черный чехол предназначался для того, чтобы ты его летом иногда брал с собой, если бы пришлось пойти на похороны к знакомым или дальним родственникам, поэтому другого тебе и не нужно было делать, – ответила Си-жэнь. – Сейчас же, поскольку печальное событие произошло во дворце Нинго, тебе чехол нужен каждый день, и я решила поскорее сделать новый. Как только я закончу вязать узелки, ты его возьмешь! Может быть, ты не обращаешь внимания на такие мелочи, но если твоя бабушка заметит, опять она скажет, что мы отлыниваем от работы и не следим за твоими вещами.

– Спасибо, что ты об этом вспомнила, – поблагодарил ее Бао-юй. – Но только не нужно слишком торопиться, при такой жаре ты можешь переутомиться, и с тобой случится удар.

В это время Фан-гуань принесла чашку охлажденного чая. Бао-юй, обладавший слабым здоровьем, даже в самые жаркие дни не пользовался льдом. Для него набирали воду из колодца, наливали ее в таз, а туда ставили чайник. Воду часто меняли, чтобы чай поскорее остывал. Бао-юй выпил полчашки чая из рук Фан-гуань и, улыбаясь, сказал Си-жэнь:

– Идя сюда, я предупредил Бэй-мина, чтобы он немедленно сообщил мне, если к старшему брату Цзя Чжэню приедут какие-нибудь знатные гости. Если же ничего особенного во дворце Нинго не случится, я сегодня больше туда не пойду!

С этими словами он встал и направился к выходу, бросив на ходу Би-хэнь:

– Если я понадоблюсь, ищите меня у барышни Линь Дай-юй.

Затем он зашагал прямо в направлении «павильона реки Сяосян». Достигнув «моста Струящихся ароматов», он встретил Сюэ-янь в сопровождении нескольких пожилых женщин, которые несли корзинки, наполненные фруктами, тыквами, водяными орехами и корнями лотоса.

– Зачем все это вам? – спросил у Сюэ-янь удивленный Бао-юй. – Ведь твоя барышня никогда такого не ела! Может быть, вы собираетесь пригласить к себе сестер и тетушек?

– Я вам сейчас объясню, – сказала Сюэ-янь, – только не говорите моей барышне!

Бао-юй кивнул. Тогда Сюэ-янь приказала женщинам:

– Отнесите эти тыквы сестре Цзы-цзюань! Если она станет спрашивать обо мне, скажите, что я занята, но скоро приду.

Старухи поддакнули и удалились. Тогда Сюэ-янь рассказала:

– В последние дни наша барышня чувствует себя несколько лучше. Сегодня после завтрака к ней приходила третья барышня Тань-чунь и пригласила ее вместе пойти навестить вторую госпожу Фын-цзе, но наша барышня не захотела. Потом, не знаю, что она вдруг вспомнила, но только громко заплакала, схватила кисть и стала что-то писать – может быть, стихи. Окончив писать, она приказала мне пойти за тыквами. Когда я выходила, я слышала, как она приказывала Цзы-цзюань собрать все безделушки со столика для циня, который стоит в ее комнате, и вынести столик в переднюю. После этого она велела поставить на тот столик треножник с изображениями дракона и ждать, пока я принесу тыкву. Если она собралась приглашать гостей, то незачем было ставить треножник. Воскуривать благовония не в ее вкусе, в ее комнате никогда не было ничего благовонного, кроме свежих фруктов и цветов, да и платья она никогда не обрызгивает благовониями. Если она изредка и пользуется курильницей, то лишь в своей спальне. Я подумала – неужели старухи так провоняли комнату, что она решилась нарушить обычай и воскуривать благовония здесь? Так и не поняла, что она затевает. Напрасно вы, второй господин, идете к ней в такой момент.

Выслушав ее, Бао-юй опустил голову и подумал:

«Если Сюэ-янь говорит правду, здесь кроется какая-то тайна. Если бы Дай-юй вздумала просто посидеть с сестрами, незачем было расставлять всю эту утварь. Может быть, она собирается устроить жертвоприношения отцу или матери? Но для этого время уже прошло! В такие дни бабушка сама приказывает готовить мясные и рыбные блюда и отсылать их сестрице Линь Дай-юй для устройства жертвоприношений родителям. Скорее всего, сестрица Линь Дай-юй расстроилась потому, что сейчас седьмой месяц, сезон овощей и фруктов, и в каждой семье совершают обряд осеннего посещения могил. Видимо поэтому, она, прочитав „Записки об этикете“, решила устроить жертвоприношения у себя дома. Ведь там сказано: „Должно весной и осенью подносить им пищу в соответствии с сезоном…“ Если я приду в такой момент утешать ее, она, пожалуй, рассердится и еще сильнее затоскует! Но если я не приду, ей будет больно, что некому утешить ее в минуты горя… И то и другое может обострить болезнь!.. Лучше сначала навестить Фын-цзе и посидеть у нее немного, а потом уже зайти к сестрице Линь Дай-юй. Если она и тогда будет убиваться, я придумаю, как ее успокоить; может быть, удастся отвлечь ее от печальных мыслей, и ее состояние улучшится».

Бао-юй попрощался с Сюэ-янь, вышел из ворот сада и отправился к Фын-цзе. В это время экономки и служанки окончили докладывать ей о хозяйственных делах и расходились. Фын-цзе стояла, опершись о дверной косяк, и разговаривала с Пин-эр. Увидев Бао-юя, она улыбнулась.

– Это ты? А я только что сказала жене Линь Чжи-сяо, чтобы она послала за тобой. Не мешало бы тебе отдохнуть. Ведь сегодня во дворце Нинго больше нечего делать. Ведь народу там много и без тебя, как ты можешь терпеть такую духоту? Я и не ожидала, что ты придешь так кстати!

– Спасибо тебе, сестра, что ты беспокоишься обо мне, – поблагодарил ее Бао-юй. – Сегодня во дворце Нинго нет ничего важного; я вспомнил, что в последнее время ты туда не приходишь, и, не зная, как ты себя чувствуешь, решил тебя навестить.

– Чувствую я себя так же, как и прежде, – отвечала Фын-цзе, – три дня здорова, два дня больна. Старой госпожи и госпожи нет дома, а все эти тетки недовольны своей участью! Каждый день они дерутся или ругаются, а несколько раз были даже случаи воровства, пьянства и игры на деньги! Третья барышня Тань-чунь хотя и помогает мне в делах, но очень молода и кое о чем ей не следует рассказывать вовсе! Вот мне и приходится через силу заниматься делами. И вообще нет ни минуты покоя! О том, чтобы выздороветь, и речи быть не может – тут бы хоть не заболеть сильнее!

– Ты должна беречь свое здоровье, сестра, – возразил Бао-юй. – Меньше беспокойся – и все будет в порядке.

Он поболтал с Фын-цзе о пустяках, затем попрощался и снова отправился в сад. Когда он входил в ворота «павильона реки Сяосян», то заметил остатки дыма от курильницы и почувствовал слабый запах сладкого жертвенного вина. Цзы-цзюань стояла возле дверей и наблюдала, как девочки-служанки убирают жертвенную утварь и переносят ее в комнату.

Бао-юй сразу догадался, что Дай-юй уже окончила жертвоприношение, и смело вошел в комнату. Дай-юй лежала на кровати, обратившись лицом к стене, и вся ее поза показывала, что она совершенно обессилела.

– Пришел второй господин Бао-юй, – сказала ей Цзы-цзюань.

Дай-юй медленно приподнялась и, сдерживая улыбку, пригласила Бао-юя сесть.

– Как ты себя чувствуешь, сестрица? – спросил ее Бао-юй. – Вид у тебя как будто лучше. Чем ты так расстроена?

– Не говори глупости! – оборвала его Дай-юй. – Чем я могу быть расстроена!

– Я вижу на твоем лице следы слез, – проговорил Бао-юй, – зачем ты меня обманываешь? Ведь ты, сестрица, много болеешь, и тебе ко всему надо относиться спокойнее, не грустить и не печалиться! Если ты и дальше будешь так убиваться, я…

Он поперхнулся и умолк. Бао-юй вырос вместе с Дай-юй, они без слов понимали друг друга, и он мысленно клялся, что умрет с нею вместе. Однако эти мысли он таил в глубине души, не осмеливаясь высказывать их открыто. Кроме того, Дай-юй была обидчива и болезненно реагировала на каждое опрометчиво сказанное на ее счет слово. Бао-юй, пришедший утешить ее, опасался, как бы она не обиделась на него, и поэтому сразу умолк. Он пришел сюда, от чистого сердца желая утешить Дай-юй, а сейчас не мог выразить своих чувств. Ему стало тяжело, и он заплакал.

Дай-юй сначала рассердилась, но, заметив, что он так расстроен, была тронута; она любила плакать по всякому поводу, и сейчас, сидя против него, молча проливала слезы.

Между тем Цзы-цзюань принесла чай. Поглядев на Бао-юя и Дай-юй, она решила, что они поссорились, и недовольно сказала:

– Барышня только что поправилась, а второй господин Бао-юй пришел ее раздражать! В чем дело?

– Кто осмелится раздражать твою барышню?! – вытирая слезы, проговорил Бао-юй.

Как ни в чем не бывало он сделал по направлению к Дай-юй несколько шагов и вдруг заметил на столе торчавший из-под тушечницы уголок бумаги. Из любопытства он протянул руку и схватил бумажку. Дай-юй хотела помешать ему, но не успела – Бао-юй сунул бумажку за пазуху.

– Милая сестрица, – попросил он, – позволь мне прочесть, что там написано.

– Ты никогда ни с кем не считаешься. Не успел прийти, как начинаешь всюду лазить! – возмутилась Дай-юй.

– Что хочет прочесть брат Бао-юй? – раздался в этот момент из-за двери голос Бао-чай.

Бао-юй еще не успел посмотреть, что написано на листке, и не знал, как отнесется к этому Дай-юй, поэтому он ничего не ответил и только молча смотрел на девушку.

Дай-юй предложила Бао-чай сесть и, улыбнувшись, сказала ей:

– Я читала древнюю историю и встретила в ней имена нескольких талантливых и красивых женщин, которым пришлось переносить страдания; их жизнь вызывала у одних людей вздохи, у других – зависть, одним доставляла радость, другим – печаль. Сегодня после завтрака мне делать было нечего, и, чтобы развеять горестные думы, я написала в честь их несколько стихотворений. Потом пришла Тань-чунь и пригласила меня пойти вместе с нею навестить Фын-цзе, но у меня не было никакого желания ходить к ней, и я отказалась. Написав пять стихотворений, я утомилась, сунула бумагу со стихами под тушечницу и не успела прилечь, как пришел он и увидел. Конечно, я с удовольствием дала бы ему прочесть, но только боюсь, что он украдкой перепишет и будет показывать другим.

– Когда я давал читать кому-нибудь твои стихи?! – воскликнул Бао-юй. – Если ты имеешь в виду «Белую бегонию», которую я переписал на свой веер, то я сделал это только для себя. Мне хорошо известно, что стихи, да и вообще все, что написано в женских покоях, нельзя выносить за пределы дома и показывать кому бы то ни было! С тех пор как ты мне об этом сказала, я ни разу не выносил свой веер за ворота сада.

– Беспокойство сестрицы Дай-юй вполне обоснованно, – заметила Бао-чай. – Ты переписал стихи на веер, возьмешь его с собой в кабинет да случайно там забудешь, а кто-нибудь из бездельников, которых у нас в доме полно, найдет его, и начнутся расспросы, кто это написал. Потом пойдут всякие разговоры. Недаром с древнейших времен говорят: «Отсутствие талантов у девушки является добродетелью». Женщины прежде всего должны быть честными и скромными, а затем уж искусными в рукоделии. Что касается стихов, то это просто развлечение, и лучше ими не заниматься! Да и вообще нам, девушкам из знатной семьи, ни к чему стремиться слыть умными и талантливыми.

Бао-чай мило улыбнулась и, повернувшись к Дай-юй, добавила:

– Дай мне посмотреть стихи, а ему не разрешай уносить их!

– Если так, то и тебе незачем их читать, – возразила Дай-юй и, указывая пальцем на Бао-юя, сказала: – Стихи у него.

Бао-юй вытащил из-за пазухи листок со стихами, приблизился к Бао-чай, и они вместе принялись читать.

В стихах говорилось:

Своей красотой города сокрушив,

по волнам умчалась она.

О ней в опустевших дворцах царства У

лишь память осталась одна.

А девушка Дун-ши, что хмурила брови,

желая красивою стать,

До белых волос в этой речке стирать,

как в прежние годы, должна.

Си Ши

Во тьме – завывание ветра ночного,

и боль завладела сердцами.

На строки «О Юй Цзи!» она отвечает:

«Мой милый с двойными зрачками!» В награду потом Пэн Юэ и Ин Бу

изрублены были в куски;

Достойней им было бы смерть от меча

под Чускими встретить шатрами.

Юй Цзи

Она красотой поразила людей,

из ханьских дворцов выезжая.

Красавицам славным во все времена

несчастья судьба посылает.

Ее оценить не сумел государь,

постичь ее прелесть не смог, —

Зачем же была необъятная власть

дана портретисту такая?

Мин Фэй

Как хлам, черепицу швырнув, жемчуга

он тем за тебя заплатил.

Но разве твой новый хозяин Ши Чун

твою красоту оценил?!

И все-таки счастьем безумным судьба

его на всю жизнь наградила,

И даже за гробом его утешать

ты будешь в молчанье могил.

Люй Чжу

И смелою речью, и длинным мечом

от всех отличался герой.

Красавицы взор призывает его

идти с ней дорогой одной.

Не знала, не видела жизни она,

в шатре у Ян Су оставаясь,

Так мог ли красавицу эту Ли Цзин

навеки оставить рабой?!

Хун Фу

Прочитав стихи, Бао-юй принялся без умолку расхваливать их.

– Сестрица написала пять стихотворений, – рассуждал он. – Почему не дать им общее название «Плач о пяти знаменитых красавицах»?

Не слушая возражений, он взял кисть и записал это название на оборотной стороне листков со стихами.

– Когда пишешь стихи, нужно только умело обновлять и улучшать мысли, высказанные древними, – говорила между тем Бао-чай, обращаясь к Дай-юй. – Если же просто заниматься подражанием, то как бы тонко и тщательно ни подбирать иероглифы и фразы, получится лишь переливание из пустого в порожнее, а не стихи. Вот, например, наши предки создали множество стихов о Ван Чжао-цзюнь; в некоторых из них поэты выражают скорбь по Ван Чжао-цзюнь, с ненавистью отзываются о Мао Янь-шоу, высмеивают ханьского императора, заставлявшего художников рисовать портреты красавиц вместо того, чтобы рисовать портреты заслуженных чиновников. Но, несмотря на это, тема не была исчерпана. Впоследствии Ван Цзин-гун тоже написал стихи о Ван Чжао-цзюнь, где говорится:

Нельзя в картине воплотить

ту прелесть никогда,

И Ма Янь-шоу был убит

напрасно в те года.

В стихах Оуян Сю можно встретить такие строки:

Услышать не смог и увидеть не смог,

кто здесь во дворце его жил,

Так можно ли ждать, чтоб за тысячу ли

он варваров орды смирил?

В этих стихотворениях каждый из поэтов старался выразить свои собственные взгляды и мнения. В стихотворениях сестрицы Дай-юй тема раскрывается по-новому, и содержание стихов вполне оригинально.

Бао-чай хотела сказать что-то еще, но ей помешал приход служанки, которая доложила:

– Приехал второй господин Цзя Лянь. Только что сообщили, что он отправился во дворец Нинго и скоро придет обратно.

Бао-юй тотчас побежал к главным воротам и в тот же момент увидел Цзя Ляня, сходящего с коня.

Бао-юй выбежал ему навстречу, несколько раз поклонился, справился первым долгом о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван, а затем осведомился, как чувствует себя Цзя Лянь. Цзя Лянь взял Бао-юя под руку, и они вместе направились в дом. В среднем зале Цзя Ляня уже поджидали Ли Вань, Фын-цзе, Бао-чай, Дай-юй, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь. Они по очереди поклонились Цзя Ляню, и после этого Цзя Лянь сказал:

– Завтра утром старая госпожа приедет домой. Ее самочувствие хорошее. Она послала меня вперед, чтобы узнать, что делается дома. Завтра во время пятой стражи мне придется ехать за город встречать ее.

Потом все стали расспрашивать его, как прошла поездка, что он видел в пути. Так как Цзя Лянь устал с дороги, ему не особенно докучали и предложили пойти домой немного отдохнуть. Но о том, как прошла ночь, рассказывать нечего.

На следующее утро, когда все завтракали, приехали матушка Цзя и госпожа Ван. Их встретили, подали чаю. Матушка Цзя и госпожа Ван немного посидели, а потом заторопились во дворец Нинго. Еще издали они услышали плач и стенания – это оплакивали покойного Цзя Лянь и Цзя Шэ, которые пришли сюда незадолго перед этим.

Когда матушка Цзя входила в зал, Цзя Шэ и Цзя Лянь вышли ей навстречу, за ними следовали остальные члены рода Цзя. Все плакали. Матушку Цзя взяли под руки и подвели к гробу, где Цзя Чжэнь и Цзя Жун, стоявшие на коленях, прижались к ее груди и зарыдали.

Матушка Цзя тоже расстроилась и, обняв Цзя Чжэня и Цзя Жуна, заплакала. Цзя Шэ и Цзя Лянь утешали ее, и она понемногу успокоилась.

Матушка Цзя подошла к госпоже Ю, стоявшей по правую сторону гроба, обняла ее и снова заплакала. Лишь после того как она выплакалась, все по очереди стали подходить к ней и справляться о здоровье.

Так как матушка Цзя еще не успела отдохнуть с дороги, Цзя Лянь настойчиво уговаривал ее пойти прилечь. Вняв его просьбам, матушка Цзя наконец ушла.

В связи с преклонным возрастом матушка Цзя тяжело переносила трудности пути, а тут на нее еще обрушилось горе – ночью она почувствовала головную боль, нос заложило, дышала она тяжело, даже разговаривать ей стало трудно. Врач обследовал пульс больной и прописал лекарство. Таким образом, в хлопотах прошла половина ночи. К счастью, все обошлось благополучно, ко времени третьей стражи больная хорошо пропотела, пульс ее стал более ровным, и все домашние облегченно вздохнули. А на следующий день матушка Цзя снова приняла лекарство и совершенно поправилась.

Прошло еще несколько дней – наступило время похорон Цзя Цзина. Матушка Цзя, которая еще не совсем окрепла, осталась дома и не участвовала в церемонии. Она оставила возле себя Бао-юя, чтобы он за ней ухаживал. Фын-цзе тоже не поехала на похороны, так как все еще чувствовала себя плохо. Все остальные члены рода Цзя, включая Цзя Шэ, Цзя Ляня, госпожу Син и госпожу Ван, слуг и служанок, сопровождали гроб в «кумирню Железного порога» и возвратились домой только к вечеру.

Цзя Чжэнь, госпожа Ю и Цзя Жун остались в кумирне возле гроба, ибо отправить его на родину можно было лишь по прошествии ста дней. Все дела по хозяйству снова были поручены старухе Ю, Ю Эр-цзе и Ю Сань-цзе.

А сейчас речь пойдет о Цзя Ляне. Он давно слышал о младших сестрах госпожи Ю и очень досадовал, что до сих пор не мог с ними повидаться. Но в последние дни гроб с телом покойного стоял дома, и Цзя Лянь ежедневно бывал во дворце Нинго, где виделся с Эр-цзе и Сань-цзе и успел хорошо с ними познакомиться. Эр-цзе настолько пришлась ему по вкусу, что при виде девушки у него текли слюнки.

Злые языки утверждали, что Сань-цзе и Эр-цзе состоят в связи с Цзя Чжэнем и Цзя Жуном, поэтому Цзя Лянь считал, что они девушки легкого поведения, и при всяком удобном случае заигрывал с ними. Сань-цзе относилась к нему равнодушно и не обращала никакого внимания, но Эр-цзе это нравилось. Однако вокруг было множество глаз, и она боялась допустить неосторожность. Цзя Лянь в свою очередь опасался ревности со стороны Цзя Чжэня и тоже не решался поступать легкомысленно. Таким образом, им обоим пришлось до поры до времени затаить свои чувства и терпеливо ждать.

Когда гроб перевезли в кумирню, в доме Цзя Чжэня осталось совсем мало людей. Кроме старухи Ю, Эр-цзе и Сань-цзе да нескольких девочек и старух для черной работы, все служанки и наложницы переехали в кумирню. Слуги и служанки, занятые по охране дома, лишь по вечерам совершали обходы, а все остальное время дежурили у ворот и днем без дела во внутренние покои не заходили. Воспользовавшись столь благоприятно сложившимися обстоятельствами, Цзя Лянь решил действовать.

Под предлогом компаньона Цзя Чжэня он тоже остался в кумирне, откуда часто отлучался в город по его делам. Он пользовался всяким случаем, чтобы забежать во дворец Нинго и развлечься с Эр-цзе.

Однажды младший управляющий по имени Юй Лу приехал в кумирню и доложил Цзя Чжэню:

– Недавно потребовалось тысяча сто десять лян серебра на траурную материю для навесов и на оплату услуг носильщиков и плакальщиц. При этом заплачено лишь пятьсот лян, а шестьсот десять лян еще не уплачены. Вчера из двух мест приходили и торопили с уплатой долга, поэтому я приехал просить ваших указаний.

– Почему ты вздумал докладывать об этом мне? – удивился Цзя Чжэнь. – Пошел бы прямо в кладовые и получил все что нужно!

– Я вчера ходил, – проговорил Юй Лу, – но после смерти старого господина расходов было множество, да еще предстоят расходы на погребальную церемонию, на нужды храма, поэтому мне ответили, что ничего больше выдать не могут. Тогда я решился потревожить вас. Может быть, вы прикажете выдать деньги за счет других расходов или из своих собственных, тогда я исполню то, что вы желаете.

– Ты разве не знаешь, что сейчас не прежние времена, когда у нас бывали деньги в запасе! – с улыбкой ответил Цзя Чжэнь. – Доставай деньги где хочешь и расплачивайся!

– Если бы речь шла о сотне или двухстах лянах, я бы мог достать их сам, – возразил Юй Лу. – Но где мне взять целых шестьсот?

Цзя Чжэнь на минуту задумался, а затем сказал Цзя Жуну:

– Пойди попроси у матери! Вчера после выноса гроба отца от семьи Чжэнь из Цзяннани мы получили пятьсот лян серебра на жертвоприношения и не успели передать их в кладовую. Возьми эти деньги, собери еще дома лян сто и уплати долг!

Цзя Жун кивнул, сбегал к госпоже Ю и, вернувшись от нее, сказал отцу:

– Из тех денег вчера уже израсходовали двести лян, а оставшиеся триста лян матушка велела отвезти домой и передать на хранение своей матери.

– Раз так, поезжай вместе с Юй Лу домой, возьми эти деньги у бабушки, и пусть заплатят долг, – распорядился Цзя Чжэнь. – Кроме того, разузнай, нет ли дома каких-нибудь дел, а заодно справься о здоровье своих тетушек… Что касается остальных денег, то Юй Лу их где-нибудь одолжит.

Цзя Жун и Юй Лу поддакнули ему и только собрались уходить, как вошел Цзя Лянь. Юй Лу торопливо бросился ему навстречу и справился о здоровье. Цзя Лянь поинтересовался, о чем шел разговор. Цзя Чжэнь по порядку все ему рассказал.

«Надо этим воспользоваться, поехать во дворец Нинго и разыскать Эр-цзе», – подумал про себя Цзя Лянь и тут же сказал:

– Что за пустяки! Неужели мы станем такую мелочь одалживать? Я вчера получил деньги на кое-какие расходы, но еще не успел их истратить. К чему лишние хлопоты? Я дам все, чего не хватает.

– Вот и замечательно! – обрадовался Цзя Чжэнь. – Прикажи Цзя Жуну, чтобы он поехал и взял эти деньги.

– Нет, это должен сделать я сам, – возразил Цзя Лянь. – Кроме того, я уже несколько дней не был дома, и мне очень хочется справиться о здоровье старой госпожи, батюшки и матушки. А потом я могу пойти во дворец Нинго, разузнать, нет ли там каких-нибудь важных дел, а заодно повидаюсь с женой.

Цзя Чжэнь улыбнулся:

– Мне неудобно тебя затруднять.

– Ерунда, мы люди свои, – снова заговорил Цзя Лянь, – что тут особенного?

Тогда Цзя Чжэнь сказал Цзя Жуну:

– Поезжай с дядей, зайди справься о здоровье старой госпожи, старого господина и госпож и передай, что я и твоя мать посылаем им поклон. Разузнай, поправилась ли старая госпожа, пьет ли она еще лекарства!

Цзя Жун пообещал в точности исполнить все, что приказывает отец, и вышел вместе с Цзя Лянем в сопровождении мальчиков-слуг. Они вскочили на коней и помчались в город, дорогой болтая о всяких пустяках. Цзя Лянь намеренно завел речь об Эр-цзе, стал расхваливать ее на все лады, восхищаться, как она мила и ласкова в обращении.

– Манеры ее непринужденны, говорит она приятно и вообще способна вызвать только уважение и любовь! Все в один голос утверждают, что моя жена хороша, но, с моей точки зрения, она не идет ни в какое сравнение с Эр-цзе!

Цзя Жун сразу догадался, к чему клонит Цзя Лянь, и улыбнулся:

– Если она вам так нравится, дядя, я ее за вас сосватаю! Вы согласны, чтобы она стала вашей наложницей?

– Ты шутишь или серьезно? – спросил Цзя Лянь.

– Совершенно серьезно.

– Да, мне этого очень хотелось бы, – признался Цзя Лянь, но я боюсь, что жена не согласится, да и твоя бабушка не даст согласия. К тому же я слышал, что у Эр-цзе есть жених.

– Это не помешает, – ответил Цзя Жун. – Эр-цзе и Сань-цзе родились не в семье моего отца, их просто привезла сюда моя бабушка со стороны матери. Правда, я слышал, что, когда моя бабушка жила дома, она просватала Эр-цзе еще до ее рождения в семью управляющего императорскими поместьями, некоего Чжана. Потом Чжан судился, проиграл дело, разорился, и бабушка отказалась от этого брака; между двумя семьями уже больше десяти лет нет никаких отношений… Но брачный договор до сих пор не расторгнут, поэтому бабушка все время ворчит и негодует. Мой отец тоже хочет еще раз просватать Эр-цзе, но до сих пор не нашел подходящего человека. Надо разыскать того Чжана, дать ему десять лян серебра и потребовать, чтобы он написал бумагу о том, что согласен на развод. Когда Чжан увидит серебро, разве он откажется?! Кроме того, он знает, что мы влиятельные люди и не станем церемониться с ним, если он не согласится. А если за мою тетушку посватается такой человек, как вы, мои родители не посмеют отказать!.. Только не знаю, как отнесется к этому сама Эр-цзе!

Услышав слова Цзя Жуна, Цзя Лянь так и просиял – чего еще было желать?! Он только самодовольно улыбнулся.

Цзя Жун немного подумал, затем сказал:

– Если вы будете действовать смело, я предложу вам свой план и можете надеяться, что все будет в порядке, только придется немного раскошелиться.

– Мальчик мой! – воскликнул обрадованный Цзя Лянь. – Говори скорее, какой у тебя план!

– Я посоветовал бы вам никому не говорить о нашем разговоре, – сказал Цзя Жун. – Я доложу обо всем отцу и уговорю бабушку, а затем мы где-нибудь поодаль от нашего дворца купим дом, подберем нескольких слуг, назначим счастливый день и устроим все так, что ни у кого не возникнет ни малейших подозрений. Вы возьмете Эр-цзе в наложницы, строго-настрого прикажете слугам и служанкам об этом не болтать, и все будет хорошо. Разве ваша супруга, которая живет во внутренних покоях дворца Жунго, сможет об этом узнать? Вы будете жить в свое удовольствие, а если даже через полгода все раскроется, батюшка на худой конец поругает вас и только! На это вы можете ответить, что ваша супруга не рожает вам сыновей, поэтому вы решили взять себе наложницу. Да и вашей супруге придется примириться, когда «каша будет сварена». Даже если она пожалуется старой госпоже, ей ничего не поможет. Нет таких дел, которые невозможно было бы уладить!

С древнейших времен говорят: «Страсть затмевает разум». Цзя Лянь только и стремился насладиться красотой Эр-цзе, поэтому, как только он услышал слова Цзя Жуна, то сразу решил, что этот план подходящий, а траур, ревность жены и недовольство отца ничего не значат. Но он вовсе не предполагал, что у Цзя Жуна есть на сей счет свои намерения. Дело в том, что Цзя Жуну нравилась Эр-цзе, но он побаивался Цзя Чжэня, которому девушка тоже нравилась, поэтому он рассчитывал, что если Цзя Лянь возьмет Эр-цзе себе в наложницы, то будет жить с ней на стороне и это даст возможность ему, Цзя Жуну, в отсутствие Цзя Ляня бывать у нее. Но разве мог Цзя Лянь угадать его мысли?!

Напротив, Цзя Лянь был очень растроган и стал благодарить Цзя Жуна:

– Если ты все устроишь так, как сказал, дорогой племянник, я буду тебе бесконечно благодарен и даже куплю для тебя двух наложниц!

Тем временем они добрались до дворца Нинго.

– Пойдите к моей бабушке за деньгами, – напомнил Цзя Жун. – Надо поскорее отдать деньги Юй Лу. А я пойду справиться о здоровье старой госпожи.

Сдерживая улыбку, Цзя Лянь попросил Цзя Жуна:

– Не говори старой госпоже, что мы приехали вместе…

– Знаю, – ответил Цзя Жун. Он наклонился к уху Цзя Ляня и прошептал: – Встретите вторую тетушку, не говорите ей ничего! Если она о чем-нибудь догадается, трудно будет устроить то, о чем вы просите!

– Глупости! – засмеялся Цзя Лянь. – Иди скорее! Буду ждать тебя здесь!

Цзя Жун пошел узнать, как чувствует себя матушка Цзя, а Цзя Лянь отправился во дворец Нинго, где его встретили слуги и справились о его здоровье. Он для виду поговорил со слугами, затем направился во внутренние покои.

Поскольку Цзя Лянь был двоюродным братом Цзя Чжэня, да и всегда дружил с ним, его нигде не останавливали и позволили беспрепятственно пройти во внутренние покои. Женщины-служанки сразу откинули занавеску на дверях и пропустили его.

Войдя в комнату, Цзя Лянь заметил Ю Эр-цзе, которая сидела на кане у южной стены с двумя девочками-служанками и занималась вышиванием. Бабушки Ю и Сань-цзе поблизости не было. Цзя Лянь подошел к Эр-цзе и спросил, как ее здоровье.

Сдерживая улыбку, Эр-цзе пригласила его сесть, а сама села с восточной стороны, облокотившись рукой о подставку. Цзя Лянь запротестовал, предложил Эр-цзе занять хозяйское место, произнес несколько обычных фраз, чтобы выяснить ее настроение, а затем поинтересовался:

– Где бабушка и третья сестрица? Что это их не видно?

– Они ушли по делам, – отвечала Эр-цзе, – скоро вернутся.

Служанки отправились за чаем. Тогда Цзя Лянь не удержался и бросил взгляд на Эр-цзе. Та опустила голову и сделала вид, будто ничего не заметила. Видя, что Эр-цзе вертит в руках сумочку, Цзя Лянь пощупал свой пояс и сказал:

– Забыл взять сумочку с мускатными орехами. Если у тебя, сестрица, есть орехи, дай мне немного пожевать.

– Орехи-то у меня есть, – ответила Эр-цзе, – только я никого не угощаю.

Цзя Лянь засмеялся и хотел отнять сумочку. Эр-цзе испугалась, как бы кто-нибудь не заметил, что он с ней заигрывает, поэтому поспешила бросить ему сумочку. Цзя Лянь на лету подхватил ее, высыпал оттуда орехи, часть сунул в рот, а остальное положил обратно. Затем он захотел во что бы то ни стало собственноручно повесить сумочку на пояс Эр-цзе, но тут вошла девочка-служанка и принесла чай.

Цзя Лянь взял у нее чашку и принялся пить, а сам незаметно снял с себя «подвеску девяти драконов» из ханьской яшмы, завернул в платочек и, как только служанка отвернулась, бросил Эр-цзе. Та с невозмутимым видом продолжала пить чай.

Сзади послышался шорох отодвигаемой дверной занавески, и в комнату вошли старуха Ю, Сань-цзе и две девочки-служанки.

Цзя Лянь поспешно сделал знак Эр-цзе, чтобы она убрала платочек, но та сидела, словно ничего не понимала. Не зная намерений девушки, Цзя Лянь заволновался, однако раздумывать было некогда – нужно было встречать старуху. Он поклонился старухе и поздоровался с Сань-цзе, а когда вновь обернулся, Эр-цзе сидела на прежнем месте и широко улыбалась, а платочек исчез. Лишь теперь Цзя Лянь немного успокоился. Затем все уселись, и завязался разговор о разных пустяках.

– Моя сестра, супруга старшего брата Цзя Чжэня, передала вам серебро, – сказал Цзя Лянь старухе. – Сейчас нужно платить долги, и старший брат велел мне взять у вас эти деньги и узнать, как дела дома.

Старуха тотчас же велела Эр-цзе принести серебро.

– Я также хотел справиться о вашем здоровье и повидаться с сестрицами, – продолжал Цзя Лянь. – Вы, как я вижу, чувствуете себя неплохо, сестриц у нас в доме не обижают.

– Что вы! – вскричала старуха Ю. – Ведь мы же свои люди! Мы можем жить и дома и здесь – нам все равно. Не стану обманывать вас, второй господин: с тех пор как умер мой муж, дела наши пошатнулись. Спасибо мужу моей старшей дочери, хоть он немного помогает. И сейчас, когда у него такие важные дела, мы ничем не можем быть ему полезны, кроме как по хозяйству. Какая же здесь может быть обида?

Между тем Эр-цзе принесла серебро и отдала его старухе Ю, а та передала Цзя Ляню.

Тогда Цзя Лянь велел девочке-служанке позвать какую-нибудь женщину и приказал ей:

– Отнеси все это Юй Лу и скажи ему, чтобы он меня подождал.

Женщина вышла, а через мгновение со двора послышался голос Цзя Жуна. Вскоре он появился в комнате, справился о здоровье бабушки и тетушек, а затем сказал Цзя Ляню:

– Дядя, ваш батюшка только что спрашивал о вас, он собирается дать вам какое-то поручение. Он даже хотел послать за вами в храм, но я сообщил ему, что вы уже приехали сами, и батюшка велел передать вам, чтоб вы пришли к нему.

Цзя Лянь вскочил и собрался идти к отцу и тут услышал, как Цзя Жун говорит своей бабушке:

– Недавно я рассказывал вам, что мой батюшка собирается отдать замуж Эр-цзе за человека, который внешностью похож на моего дядю. Что вы думаете на этот счет?

Он украдкой показал ей на Цзя Ляня, потом повернулся к Эр-цзе и сделал ей гримасу.

Эр-цзе сочла неудобным что-либо ответить, но, заметив, что Сань-цзе усмехается, полушутя, полусерьезно выругалась:

– Ах, мартышка! Придет когда-нибудь время, вырву я тебе язык!

Цзя Жун засмеялся и выбежал за дверь. Цзя Лянь тоже попрощался и вышел.

Придя в гостиную, где собрались слуги, он сделал им внушение и предостерег, чтобы они не играли на деньги и не пили, а затем потихоньку попросил Цзя Жуна по возвращении поговорить с отцом о его деле. После этого он повел Юй Лу к себе и еще дал ему денег, добавив до суммы, необходимой для уплаты долга. О том, как он потом справлялся о здоровье Цзя Шэ и о здоровье матушки Цзя, мы рассказывать не будем.

Что касается Цзя Жуна, то, когда он увидел, что Юй Лу ушел с Цзя Лянем за деньгами, и, стало быть, делать здесь больше нечего, он вернулся в дом, поболтал с молодыми тетушками и снова отправился в кумирню.

Добравшись вечером до кумирни, он повидался с отцом и доложил ему:

– Все деньги отданы Юй Лу. Старая госпожа поправилась и больше лекарств не принимает.

После этого он поведал отцу о своем разговоре с Цзя Лянем по дороге во дворец Нинго и о том, как Цзя Лянь просил сосватать за него Эр-цзе, но втайне от Фын-цзе.

– Все это он хочет сделать только потому, что супруга его не приносит ему наследников, – заключил Цзя Жун, – а мою вторую тетушку он знает, видел ее не раз и считает, что взять ее в наложницы лучше, чем искать девушку где-то на стороне. Поэтому Цзя Лянь просил меня поговорить с вами, но только не упоминать при этом, что все это желает он сам.

Цзя Чжэнь на некоторое время задумался, но потом на его лице появилась улыбка.

– Я не против, только не знаю, согласится ли Эр-цзе. Завтра съезди домой и попроси бабушку поговорить с Эр-цзе!

После этого Цзя Чжэнь сделал Цзя Жуну еще несколько указаний и отпустил его, а сам отправился к госпоже Ю и рассказал ей о том, что сообщил ему Цзя Жун.

Госпожа Ю сочла, что такое дело не совсем прилично, и приложила все усилия, чтобы отговорить мужа. Однако Цзя Чжэнь привык, чтобы ему во всем повиновались, и вдобавок уже принял решение. Поэтому он не стал считаться с мнением жены, предоставив ей ворчать сколько угодно.

На следующее утро Цзя Жун снова отправился в город, сообщил старухе Ю о решении своего отца. Затем он добавил от себя, что Цзя Лянь прекрасный человек, а Фын-цзе больна и никаких надежд на ее выздоровление нет, поэтому Цзя Лянь на время купит дом, где они, может быть, с полгода поживут вместе с Эр-цзе, а как только Фын-цзе умрет, Цзя Лянь сделает Эр-цзе своей законной женой. Не жалея слов, он расписывал, какие блага ожидают старуху Ю, если Цзя Лянь возьмет ее дочь в наложницы, причем сам Цзя Чжэнь выступит сватом, и как они потом постараются выгодно выдать замуж Сань-цзе… Он говорил так убедительно, что старуха ничего не могла возразить. Кроме того, сейчас она всецело зависела от Цзя Чжэня, а поскольку тот брал на себя все заботы по устройству Эр-цзе, освобождая старуху от расходов на приобретение приданого, и даже сам выступал в качестве свата, она не могла не согласиться. Кроме того, Цзя Лянь происходил из знатной семьи, обладавшей значительно большим влиянием, чем семья Чжанов, в которую давно была просватана Эр-цзе, поэтому старуха согласилась и побежала убеждать Эр-цзе дать согласие.

Эр-цзе давно не ладила с мужем своей старшей сестры и была очень недовольна тем, что ее просватали за Чжан Хуа, из-за которого до сих пор она так и не заняла прочного места в жизни. И вот сейчас, когда Цзя Лянь влюбился в нее, а сам Цзя Чжэнь вызвался быть ее сватом, она не могла ответить отказом. Как только старуха Ю рассказала ей о своем разговоре с Цзя Жуном, девушка кивнула головой, давая матери понять, что она согласна на такое предложение. Старуха Ю поспешила сообщить об этом Цзя Жуну, а тот доложил отцу.

На следующий день Цзя Чжэнь пригласил Цзя Ляня в кумирню и сообщил ему, что старуха Ю согласна. Цзя Лянь был вне себя от восторга, без конца благодарил Цзя Чжэня и Цзя Жуна.

Уговорившись обо всем, они послали человека присмотреть подходящий дом, приобрести для него обстановку и купить приданое для Эр-цзе…

Через несколько дней все было готово. В переулке Сяо-хуачжи, находившемся в двух ли от дворцов Нинго и Жунго, был куплен домик на двадцать комнат и две девочки-служанки. Конечно, двух служанок было недостаточно, но Цзя Лянь не осмеливался брать туда слуг из дворцов Нинго и Жунго, чтобы его тайна не была открыта. И вдруг он вспомнил о Бао Эре; с его женой он когда-то вступил в связь; Фын-цзе, узнав об этом, устроила скандал, в результате которого жена Бао Эра повесилась, чтобы избежать позора, а Цзя Лянь дал ему сто лян серебра, и тот нашел другую жену. Это была «Барышня для многих», жена пьяницы повара. Когда ее первый муж умер от пьянства, она стала приглядываться к Бао Эру и, убедившись, что его можно легко прибрать к рукам, согласилась выйти за него замуж. К тому же, как известно, «Барышня для многих» была близка с Цзя Лянем. Вот поэтому Цзя Лянь взял Бао Эра, а вместе с ним и «Барышню для многих», чтобы они прислуживали ему в новом доме.

Ну разве Бао Эр и его жена могли ему отказать?!

Следует сказать несколько слов о Чжан Хуа. Его предки по наследству занимали должность управляющих императорскими поместьями. Последним занимал эту должность отец Чжан Хуа. Он был в дружеских отношениях с ныне покойным мужем старухи Ю, поэтому и сосватал Ю Эр-цзе за своего сына. Потом он попал под суд, разорился и стал нищим. Ему уже было не до невестки. Что же касается старухи Ю, то, после того как она вторично вышла замуж, она в течение десяти лет не имела никаких связей с семьей Чжан. Ныне, когда Чжана пригласили в дом Цзя и предложили отказаться от брачного договора, он не осмелился возражать, хотя ему и не хотелось этого. Он согласился на все требования, ибо боялся Цзя Ляня, и написал бумагу о своем отказе от брака с Ю Эр-цзе. За это бабушка Ю дала ему двадцать лян серебра, и, таким образом, развод был оформлен. Но это не столь существенно, и рассказывать об этом мы не будем.

Что же касается Цзя Ляня, то он гаданием избрал третий день месяца, чтобы ввести к себе в дом новую жену.

О том, что произошло после этого, расскажет следующая глава.

Глава шестьдесят пятая, из которой можно узнать о том, как Цзя Лянь тайно от всех взял себе в жены Ю Эр-цзе и как Ю Сань-цзе задумала во что бы то ни стало выйти замуж за Лю Сян-ляня

Итак, речь сейчас пойдет о том, как Цзя Лянь, Цзя Чжэнь и Цзя Жун, сговорившись между собой, тайно уладили все необходимые дела и во второй день месяца перевезли старуху Ю и Сань-цзе в новый дом. Хотя не все оказалось таким, как расписывал Цзя Жун, однако старуха была довольна. То же чувство испытывала и ее дочь.

Что же касается Бао Эра и его жены, то при появлении новых хозяев они из кожи вон лезли, стараясь услужить, величали старуху Ю «матушкой», «почтенной госпожой», а Сань-цзе называли не иначе, как «третьей тетушкой» или «госпожой тетушкой».

На следующее утро сюда же в паланкине доставили Эр-цзе. Были устроены жертвоприношения, во время которых воскуривались благовония и сжигались бумажные фигурки лошадей. Вино, угощения, постель – все было приготовлено заранее.

Вскоре прибыл Цзя Лянь – тоже в паланкине. На нем была простая одежда. Цзя Лянь совершил поклоны Небу и Земле и сжег бумажные фигурки животных.

За это время Эр-цзе успела переодеться во все новое. Таких одежд она дома никогда не видела, и мать не могла наглядеться на нее. Она взяла дочь под руку и сама повела ее в брачные покои. О том, как Цзя Лянь нежился со своей избранницей в эту ночь, мы, конечно, умолчим.

Чем больше глядел Цзя Лянь на Эр-цзе, тем сильнее он любил ее, чем чаще приезжал к ней, тем большую и большую испытывал радость. Он не знал, как угодить Эр-цзе и доставить ей удовольствие. Он велел Бао Эру и его жене называть Эр-цзе только «госпожой» – «найнай» и сам называл ее так, желая подчеркнуть, что по положению она не ниже его законной жены Фын-цзе.

Всякий раз, возвращаясь домой после длительного отсутствия, Цзя Лянь говорил Фын-цзе, что задержался во дворце Нинго по делам, а та, зная, что Цзя Лянь дружит с Цзя Чжэнем и тот часто советуется с ним, ничего не подозревала. Ни один из многочисленных домочадцев дворца не обращал внимания на частые отлучки Цзя Ляня. Даже те, кто не прочь был посплетничать, молчали, желая выслужиться перед Цзя Лянем.

Сам Цзя Лянь был бесконечно тронут добротой Цзя Чжэня.

На расходы старухе Ю и ее дочерям он давал ежемесячно по пятнадцати лян. В его отсутствие мать с дочерьми ели вместе, а когда он приезжал, старуха Ю и Сань-цзе ели отдельно, предоставляя Цзя Ляню полную возможность оставаться наедине с Эр-цзе. Все свои сбережения, накопленные за несколько лет, Цзя Лянь отдал на сохранение Эр-цзе, и, кроме того, рассказал ей, что собой представляет Фын-цзе, поведал ей о своих самых интимных отношениях с Фын-цзе и обещал, что, как только Фын-цзе умрет, Эр-цзе станет хозяйкой в доме. Разумеется, Эр-цзе охотно соглашалась на все предложения Цзя Ляня. Таким образом, все обитатели домика жили в довольстве и достатке.

Незаметно пролетело два месяца. Цзя Чжэнь, совершив моления в «кумирне Железного порога», возвратился домой и прежде всего захотел навестить сестер своей жены, с которыми долго не видался. Для этого он предварительно послал мальчика-слугу разузнать, дома ли Цзя Лянь. Мальчик вернулся и доложил:

– Его дома нет!

Цзя Чжэнь сильно обрадовался, под разными предлогами отпустил всех слуг, оставив при себе только двух мальчиков-конюхов, которым вполне доверял.

Когда настало время зажигать лампы, он отправился в дом, где жила Эр-цзе, оставил слуг с конями ожидать его снаружи, а сам потихоньку вошел.

Он увидел старуху Ю и Сань-цзе, а потом вышла Эр-цзе и поздоровалась. При виде Эр-цзе лицо Цзя Чжэня озарилось улыбкой. Прихлебывая из чашки чай, он спросил ее:

– Ну, как тебе нравится мое сватовство? Такого, как Цзя Лянь, днем с огнем не найти. Послезавтра твоя старшая сестра приготовит подарки и приедет тебя навестить.

Пока шел этот разговор, Эр-цзе успела распорядиться, чтобы принесли закуски, вино и заперли дверь. Здесь находились только свои, никто не стеснялся и не таился друг от друга.

Зашел Бао Эр справиться о здоровье Цзя Чжэня, и тот ему сказал:

– Ты человек честный, да и совесть у тебя есть, вот почему второй господин Цзя Лянь поручил тебе прислуживать здесь. Ты получишь еще более важную работу, только смотри, не пей лишнего, чтобы не было скандала. Выполнишь все мои приказания – награжу! Если у вас здесь будет чего-нибудь недоставать, а второй господин будет в это время занят, приходи прямо ко мне! Мы с братом Цзя Лянем живем дружно, не так, как другие.

– Да, да, я знаю, – поддакнул Бао Эр. – Если я не приложу всех усилий, пусть мне отрубят голову.

– Вот и хорошо, если все понимаешь, – кивнув головой, улыбнулся Цзя Чжэнь.

Все сели за стол. Эр-цзе опасалась, как бы не пришел Цзя Лянь, поэтому, выпив две рюмки вина, под каким-то предлогом удалилась в свою комнату.

Цзя Чжэнь не знал, как быть, он поглядел вслед Эр-цзе, но выйти из-за стола побоялся, и ему пришлось остаться в компании старухи Ю и Сань-цзе.

Надо сказать, что Сань-цзе прежде изредка перебрасывалась шутками с Цзя Чжэнем, но не была так уступчива, как ее младшая сестра, поэтому Цзя Чжэнь хоть и подумывал о ней, однако не решался поступать опрометчиво, чтобы не нарваться на неприятность. Да и сейчас рядом сидела старуха Ю, а Цзя Чжэню больше всего не хотелось прослыть легкомысленным в глазах тещи.

В то время, когда Цзя Чжэнь находился в доме, два мальчика-слуги вместе с Бао Эром сидели на кухне и пили вино. «Барышня для многих» возилась возле очага.

Вдруг на кухне появились две девочки-служанки и, хихикая, заявили, что тоже хотят выпить.

– Почему вы не прислуживаете там? – спросил их Бао Эр. – А вдруг вы кому-нибудь потребуетесь!

– Дурень ты, дурень, лакай себе вино! – выругалась жена, – а налакаешься, лежи и помалкивай! Какое тебе дело – потребуются или не потребуются? В случае чего я все возьму на себя! На твою голову дождь не капает!

Бао Эр пользовался симпатией Цзя Ляня только благодаря жене. В последнее время она прислуживала Эр-цзе, а он все время пил да играл на деньги, ничего не делал и во всем повиновался жене. Вот и сейчас, допив вино, он отправился спать.

«Барышня для многих», распивая вино со слугами, точила лясы, шутила и смеялась, стараясь задобрить слуг, чтобы при случае они замолвили за нее словечко перед Цзя Чжэнем.

В это время неожиданно раздался громкий стук в ворота. Жена Бао Эра бросилась отворять и увидела Цзя Ляня, сходившего с коня. Заметив жену Бао Эра, он осведомился, не произошло ли чего. Та потихоньку сообщила ему:

– На западном дворе находится господин Цзя Чжэнь.

Цзя Лянь прошел в спальню и увидел Ю Эр-цзе и рядом с нею двух девочек-служанок. При появлении Цзя Ляня на лице Эр-цзе отразилось беспокойство.

Цзя Лянь сделал вид, что ничего не замечает, и сказал:

– Скорее подайте мне вина! Выпьем по два кубка, чтобы лучше спать – я очень устал.

Эр-цзе с улыбкой приняла халат, который он снял, поднесла ему чаю, стала расспрашивать его о том о сем. Цзя Лянь весь дрожал от желания и едва владел собой.

Вскоре «Барышня для многих» принесла вино. Цзя Лянь и Эр-цзе, сидя друг против друга, принялись пить. Девочки-служанки стояли на полу перед каном и прислуживали им.

Между тем один из молодых слуг Цзя Ляня по имени Лун-эр, привязывая коня, заметил неподалеку другого коня и догадался, что это конь Цзя Чжэня. Затем он отправился на кухню, где застал Си-эра и Шоу-эра, распивавших вино. Заметив Лун-эра, они засмеялись:

– Ты как раз кстати! Мы не могли угнаться за лошадью нашего господина, который ехал слишком быстро и, чтобы не нарушать приказ, запрещающий ходить ночью, решили остановиться здесь переночевать.

– А меня второй господин прислал сюда передать деньги, – с улыбкой отвечал Лун-эр. – Я уже передал их, но сегодня назад не поеду.

– Почему бы вам немного не поспать? – спросила жена Бао Эра. – Кан у нас свободен.

– Мы уже выпили изрядно, выпей и ты с нами, – предложил Си-эр.

Лун-эр присел к столу, выпил вина, но тут вдруг услышал, что на конюшне подрались лошади. Оказалось, два коня не поладили у одного корыта и перелягались.

Встревоженный Лун-эр побежал на конюшню, утихомирил коней и снова вернулся.

– Идите спать, мальчики! – сказала жена Бао Эра. – Я ухожу.

Но ее не захотели отпускать, стали целовать, щипать за грудь.

Пошумев немного, ее отпустили.

Си-эр, выпив еще несколько чарок вина, совершенно осоловел. Пока Лун-эр и Шоу-эр запирали дверь, он растянулся на кане и захрапел.

– Эй, братец, ложись хорошенько! – кричали они, толкая его под бок. – Думаешь только о себе! А нам что, всю ночь маяться?

– Давайте сегодня печь лепешки на одной сковороде – только по справедливости, чтобы всем досталось! – пробормотал Си-эр.

Видя, что он совсем пьян, Лун-эр и Шоу-эр перестали обращать на него внимание, погасили лампу и легли.

Ю Эр-цзе, услышав ржание, забеспокоилась и хотела болтовней отвлечь Цзя Ляня. Цзя Лянь, выпив несколько кубков, почувствовал, как в нем заиграла «весенняя радость». Он приказал убрать со стола вино и фрукты, запер дверь и стал раздеваться.

Эр-цзе была одета лишь в ярко-красную кофточку, черные волосы ее растрепались, лицо сияло, предвещая радости любви, и от этого она казалась еще пленительнее, чем обычно.

Прижимая ее к своей груди, Цзя Лянь говорил:

– Все уверяют, будто моя якша Фын-цзе красавица, но теперь я вижу, что она недостойна снимать с тебя даже туфли!

– Пусть я красива, но у меня нет положения, – возражала Эр-цзе. – Мне кажется, что красота – это не главное.

– Что ты говоришь?! – восклицал Цзя Лянь. – Я тебя совершенно не понимаю.

– Почему вы обращаетесь со мной, как с дурочкой? – со слезами на глазах упрекнула его Эр-цзе. – Уже два месяца, как я стала вашей женой, и за это время я убедилась, что вы человек неглупый. Клянусь, я всю жизнь буду вам верна, а после смерти стану вашим духом-хранителем! Ведь после того, как мы стали мужем и женой, я всю жизнь буду принадлежать только вам. Разве я посмею обмануть вас или утаить от вас даже самую мелочь?! Я нашла себе опору в жизни. Но меня беспокоит – что станет с моей сестрой? Жить на таком положении, как сейчас, она долго не может, а поэтому надо что-нибудь сделать и для нее!

– Не беспокойся, я человек незлопамятный, – отвечал ей Цзя Лянь. – Твоя прежняя жизнь мне известна, можешь не говорить намеками. Но сейчас, когда ты стала моей женой, я прошу тебя быть осторожнее с моим старшим братом Цзя Чжэнем. Мне очень хотелось бы, чтобы Сань-цзе сочеталась с ним, и тогда мы могли бы, как говорится, есть за одним столом и никто никому не мешал бы. Что ты об этом думаешь?

– Вы предлагаете хороший выход, – утирая слезы, произнесла Эр-цзе, – но только моя сестра очень своенравна, и, кроме того, я боюсь, как бы не пострадала репутация старшего господина Цзя Чжэня.

– Ничего не случится, – уверил ее Цзя Лянь. – Я сейчас же поговорю с нею!

Находясь в приподнятом настроении после выпитого вина, он встал и отправился на западный двор. Еще издали он заметил мерцавшие в окнах огоньки ламп и свечей.

Решительно приблизившись к двери, Цзя Лянь толкнул ее ногой и, появившись на пороге, громко произнес:

– Я узнал, что старший брат Цзя Чжэнь здесь, и пришел справиться о его здоровье.

Услышав голос Цзя Ляня, Цзя Чжэнь испуганно вскочил, и краска стыда залила ему все лицо. Старуха Ю тоже была смущена.

– Да что здесь такое?! – воскликнул Цзя Лянь. – Ведь мы все время считались братьями! Доброта моего старшего брата тронула меня настолько, что я готов разбиться вдребезги ради того, чтобы ему услужить. Я был бы в отчаянии, если бы старший брат был мною недоволен. Брат мой, приходи сюда когда тебе только угодно, и если я своим присутствием мешаю тебе, ты меня здесь больше не увидишь.

Он сделал вид, что хочет опуститься перед Цзя Чжэнем на колени, но тот торопливо вскочил с места, подхватил его и сказал:

– Пусть все будет так, как скажешь ты, брат мой! Всякое твое желание я воспринимаю как приказ.

– Принесите вина! – приказал служанкам Цзя Лянь. – Мы со старшим братом хотим выпить по два кубка.

После этого он обернулся к Сань-цзе и, хихикая, произнес:

– Третья сестрица, почему бы и тебе не выпить из одного кубка с моим старшим братом? Я с удовольствием осушу кубок за ваше здоровье и пожелаю тебе и ему счастливой жизни!

При первых же словах Цзя Ляня девушка вскочила.

– Что ты чепуху мелешь! – возмущенно сказала она. – Мы для тебя слишком грубая пища, как бы ты нами не подавился! Лучше не задевай меня! Думаешь, мы не знаем, что у вас в доме делается?! За несколько грошей вы со своим братом сумели купить мою сестру! Так неужели вы думаете, что и я стану вашей игрушкой? Знайте же: вы ошиблись! Я слыхала, какая у тебя жена! Смотри, как бы тебе от нее не влетело! Вот сейчас ты соблазнил мою сестру, да боишься сказать об этом открыто, так как «в краденый барабан бить нельзя». Погоди, я еще встречусь с Фын-цзе, расскажу ей все, и тогда поглядим, как она с тобой разделается! Лучше прекратите об этом разговор, иначе я из вас с братцем выколочу ваши собачьи души, а потом и за твою жену возьмусь!.. Хочешь, чтоб я с тобой выпила? Что ж, давай выпьем!

Она взяла чайник, наполнила кубок, отпила наполовину, а затем, протягивая остаток Цзя Ляню, сказала:

– Я не пила с твоим старшим братом, но с тобой выпью за дружбу.

Цзя Лянь от испуга почти протрезвился, а Цзя Чжэнь совершенно опешил – он не ожидал, что Сань-цзе может так опозорить их. Братья давно привыкли к разврату и никогда не наталкивались на подобную грубость. Они даже ничего не могли ответить.

– Позовите Эр-цзе! – кричала между тем разъяренная Сань-цзе. – Будем веселиться вместе! Хозяина дома нельзя обходить! Мы друг другу не посторонние: вы братья, мы сестры, давайте пировать вместе!

Старухе Ю стало неудобно. Цзя Чжэнь хотел ускользнуть, но Сань-цзе не соглашалась отпустить его. Цзя Чжэнь сильно раскаивался в своей необдуманной затее, он и не предполагал, что вместе с Цзя Лянем получит такой отпор.

Между тем Сань-цзе сорвала с себя украшения, сбросила верхнее платье и распустила свернутые пучком на затылке волосы. Теперь она осталась в тонкой красной кофточке, наполовину расстегнутой, почти обнажавшей ее белоснежную грудь. На ней были ярко-зеленые штаны и изящные красные туфельки, такие яркие, что рябило в глазах. Настроение ее менялось мгновенно, она то радовалась, то сердилась, то вставала с места, то садилась, ее жемчужные серьги раскачивались, как качели, и при свете лампы алые губы казались яркими, как киноварь… Ее глаза, чистые, как воды Хуанхэ осенью, после выпитого вина сверкали и искрились. Цзя Лянь и Цзя Чжэнь жаждали приблизиться к ней, но не хватало духа. Им хотелось уйти от нее, но они не были в состоянии сделать шагу. Ошеломленные красотой девушки, они не только перестали говорить пошлости, но словно потеряли дар речи.

Сань-цзе безудержно болтала, сыпала грубыми деревенскими словами, смеялась и издевалась над Цзя Лянем и Цзя Чжэнем.

Пресытившись вином и потешившись вволю над братьями, Сань-цзе выгнала их и улеглась спать. А после этого служанки всякий раз, когда были чем-либо недовольны, злословили и ругали Цзя Чжэня, Цзя Ляня и Цзя Жуна, обвиняя их в том, что они обманули вдову и сирот.

Цзя Чжэнь больше не осмеливался приезжать сюда; только когда Сань-цзе бывала в настроении, она приказывала слугам позвать его. Но когда Цзя Чжэнь являлся, он чувствовал себя настолько стесненным, что полностью подчинялся Сань-цзе и делал все, что она хотела.

А теперь, дорогой читатель, послушай! Сань-цзе от природы была необычайно хитрой и скрытной. Она обладала красивой внешностью, любила наряжаться и вела себя довольно вызывающе. В этом отношении никто не мог с нею сравниться. Все мужчины – не говоря уже о таких, как Цзя Чжэнь и Цзя Лянь, обладавших не очень большим опытом, но даже закоренелые волокиты с окаменевшими сердцами – при виде ее теряли голову. Ее безудержная веселость, пренебрежение к окружающим внушали мужчинам робость, и в присутствии девушки они утрачивали всю свою смелость. Цзя Чжэнь, который прежде готов был на все ради Эр-цзе, устремил теперь все свои помыслы к Сань-цзе, предоставив Эр-цзе в распоряжение Цзя Ляня. Однако Сань-цзе только кокетничала с ним, не позволяя заходить слишком далеко.

Когда мать или Эр-цзе упрекали ее за такое поведение, она говорила:

– Ты, сестра, глупа! Мы с тобой подобны золоту и яшме – нельзя допустить, чтобы такие драгоценности швыряли в грязь! Ведь ты же знаешь, мама, что у них в семье есть зловредная баба, которую до поры до времени обманывают, но разве она простит нас, когда узнает об этом?! Разразится скандал, и неизвестно, останемся ли мы в живых! А вы воображаете, что нашли спокойное убежище, где можно жить, не зная никаких забот!

Слушая ее, старуха Ю поняла, что уговоры бесполезны, и оставила Сань-цзе в покое.

Между тем Сань-цзе вела себя все капризнее и капризнее; получив серебро, она требовала золото; получая в подарок жемчуг, требовала драгоценные каменья; когда ей подавали жареного гуся, она просила жирную утку; если еда приходилась ей не по вкусу, она ругалась и в гневе опрокидывала стол. Когда ей не нравилось платье, она хватала ножницы, кромсала платье в куски и без зазрения совести бранилась. Цзя Чжэнь никак не мог угодить ей. Он только зря тратил громадные деньги!

Когда приезжал Цзя Лянь, он бывал только в комнатах Эр-цзе. Он уже начинал раскаиваться, что затеял такое дело. Однако Эр-цзе сильно привязалась к нему, считала его повелителем до конца своих дней и нежно заботилась о нем. По красоте, привлекательности и манерам она не уступала Фын-цзе, а по ласковости и покорности значительно превосходила ее. Но когда-то она сделала неосторожный шаг и в глазах людей утратила все свои достоинства – теперь на ней висел ярлык «развратницы».

Цзя Лянь был возмущен этим и часто говорил:

– Кто не совершает ошибок?! Главное, исправить их вовремя!

Он не упоминал о распутстве Эр-цзе в прошлом и только старался наслаждаться своим нынешним блаженством.

Цзя Лянь и Эр-цзе были неразлучны, жили душа в душу и клялись вместе умереть. Разве могли они в это время думать о Фын-цзе или Пин-эр?!

Однажды, лежа рядом с Цзя Лянем, Эр-цзе попросила его:

– Вы бы поговорили со старшим господином Цзя Чжэнем, пусть он просватает мою сестру за кого-нибудь из знакомых. Нельзя же постоянно держать ее здесь – это неудобно.

– Я уже говорил с ним, но он никак не может отказаться от нее, – ответил Цзя Лянь. – Я убеждал его: «Жирное мясо вкусно, однако жарить его надо осторожно, не то жир забрызгает и обожжет. Хоть и красива роза, ее шипы могут поранить руку. Если сам не владеешь девушкой, просватай ее за другого!» Но он только рукой махнул и ничего не ответил. Может быть, ты посоветуешь, как быть?

– Не беспокойтесь, – сказала ему Эр-цзе. – Завтра же поговорим с сестрой, а потом пусть она шумит сколько угодно. Она убедится, что это бесполезно, и выйдет за него замуж.

– Ты права, – согласился Цзя Лянь.

На следующий день Эр-цзе распорядилась приготовить вино и закуски, Цзя Лянь остался у нее, и в полдень они пригласили Сань-цзе и старуху Ю немного посидеть с ними.

Сань-цзе сразу поняла, к чему дело клонится. Едва кубки были наполнены вином, она не дала сестре и рот раскрыть, а стала плакать и причитать:

– Ты пригласила меня как будто для серьезного разговора, но я не дурочка, и лучше не надоедай мне! Я знаю все, и убеждать меня бесполезно! Ты хорошо устроилась, мама тоже обрела приют, а о себе я сама позабочусь. Замужество не шутка, замуж выходят один раз в жизни. Когда нам с мамой было трудно, я вынуждена была притворяться бесстыжей, чтобы ко мне не привязывались. Но на самом деле я не бесстыжая, и если речь зашла о моем замужестве, я скажу прямо, что выйду замуж только за того, кто мил моему сердцу. Какого бы богатого и знатного жениха вы мне ни выбрали, он будет мне противен.

– Это очень просто устроить, – успокоил ее Цзя Лянь. – Назови его имя, и мы тебя просватаем за него. Что касается украшений и свадебных подарков, то все заботы мы берем на себя, и твоей матушке беспокоиться ни о чем не придется.

– Моя сестра знает его имя, так что мне незачем его называть, – ответила Сань-цзе.

– Кто же это? – поинтересовался Цзя Лянь.

Эр-цзе не могла вспомнить. Тогда Цзя Лянь решил, что это может быть только один человек.

– Я знаю, о ком речь! – закричал он, хлопая в ладоши. – У тебя вкус неплохой!

– Кто же это? – с улыбкой спросила Эр-цзе.

– Кто мог ей приглянуться? – засмеялся Цзя Лянь. – Конечно, Бао-юй!

Эр-цзе и старуха Ю тоже решили, что это не кто иной, как Бао-юй, но Сань-цзе только огрызнулась:

– У нас в семье десять сестер, неужели все они должны выходить замуж за твоих братьев? Разве из всей Поднебесной только в вашей семье есть достойные мужчины?!

– Кого же ты избрала, если не его? – удивились старуха Ю, Цзя Лянь и Эр-цзе.

– Сейчас его здесь нет, – ответила Сань-цзе, – но пусть сестра вспомнит о том, что было пять лет назад.

Во время этого оживленного разговора вошел Син-эр звать своего господина:

– Ваш батюшка требует, чтобы вы немедленно явились к нему. Я ему сказал, что вы уехали к старшему дядюшке, а сам поспешил сюда.

– Неужели вчера дома обо мне спрашивали? – заволновался Цзя Лянь.

– Да, – ответил Син-эр, – и я доложил вашей супруге, что старший господин Цзя Чжэнь пригласил вас к себе, чтобы посоветоваться, как провести стодневный траур, и поэтому вы, наверное, не сможете приехать.

Цзя Лянь тотчас приказал подать коня и отправился во дворец Жунго в сопровождении Лун-эра.

Эр-цзе распорядилась принести закусок, наполнить большой кубок вина и поднесла Син-эру, который осушил его, стоя перед каном. Затем она засыпала его вопросами:

– Сколько лет вашей госпоже? Какой у нее характер? Она не очень злая? Сколько лет старой госпоже? Сколько у вас в доме барышень?

Одним словом, это был обычный семейный разговор.

Син-эр, хихикая, непринужденно рассказывал ей и ее матери о событиях, которые за последнее время произошли во дворце Жунго.

– Я дежурю у вторых ворот, – говорил он. – Мы сменяемся два раза в сутки и стоим у ворот четверо за смену – всего нас восемь человек. Среди нас есть несколько доверенных слуг госпожи Фын-цзе и несколько доверенных слуг господина Цзя Ляня. Доверенных слуг госпожи мы не смеем задевать, а госпожа Фын-цзе вертит слугами нашего господина, как ей хочется. Если заговорили о нашей госпоже, то я даже не знаю, как вам объяснить, насколько она коварна и остра на язык. Господин Цзя Лянь куда лучше ее! У госпожи есть доверенная служанка Пин-эр, которая старается к ней подлаживаться, но за спиной госпожи Пин-эр всегда делает добрые дела. Случается, мы в чем-нибудь провинимся и госпожа не хочет простить, но стоит Пин-эр попросить ее, как все улаживается. Кроме старой госпожи и госпожи Ван, во всем доме не найдется человека, который любил бы эту Фын-цзе! Однако в ее присутствии никто не осмеливается выражать недовольство! Пользуясь тем, что никто не может сравниться с ней по уму и красоте, она льстит старой госпоже и госпоже, морочит им голову. Любое ее слово – закон, никто не смеет ей перечить. Что ее удручает, так это то, что она не может накопить целую гору денег, чтоб доказать старой госпоже и госпоже Ван, что она умеет жить. Она даже не представляет себе, сколько страданий причиняет прислуге ее желание выслужиться перед старшими! Если случается что-нибудь хорошее, она сама бежит к старой госпоже хвалиться. Но стоит ей совершить ошибку или случится что-то плохое, она всегда норовит подставить под удар другого, а сама стоит в стороне и подливает масла в огонь. Даже ее собственная свекровь недовольна ею и говорит, что Фын-цзе, словно воробей, всегда летит туда, где можно поживиться, а случись неприятность, она, как крот, прячется поглубже в землю; она не дорожит честью семьи, а думает только о себе, так что, если б старая госпожа не стояла во главе семьи, эту Фын-цзе давно бы выгнали.

– Если ты за глаза оговариваешь ее, то как же ты будешь отзываться обо мне в мое отсутствие? – усмехнулась Эр-цзе. – Ведь я по положению ниже ее, значит обо мне можно отзываться хуже!

Син-эр опустился перед нею на колени и воскликнул:

– Зачем вы так говорите, госпожа, неужели я не боюсь возмездия?! Если б наш господин сразу взял себе в жены такого человека, как вы, нам никогда не пришлось бы опасаться, что нас будут бить или ругать. Все слуги, которые сейчас состоят при нашем господине, хвалят вас за доброту. Мы уже договорились между собой, что если господин Цзя Лянь куда-нибудь уедет, мы все перейдем служить к вам.

– Ох и мошенник же ты! – воскликнула Эр-цзе. – Я только пошутила, а ты уже перепугался. Зачем ты сюда явился? Погоди, я разыщу вашу госпожу и расскажу ей о тебе!

– Не ходите к ней, госпожа, ни в коем случае! – замахал руками Син-эр. – Я вам сейчас все расскажу! У нашей госпожи на устах мед, а на сердце лед! Она будет вам улыбаться, а сама подставит ножку. Старается прикинуться ягненком, а на деле только и думает, как бы пожрать всех! Даже третья тетушка, несмотря на все ее красноречие, и та не смогла бы ее переговорить! Вы, госпожа, слишком скромны, куда уж вам с ней тягаться?!

– А если я буду относиться к ней так, как требует этикет? – спросила Эр-цзе. – Неужели она и после этого осмелится обижать меня?

– Не думайте, что я пьян и болтаю глупости, – отвечал Син-эр. – Если вы будете даже уступать Фын-цзе, но она убедится, что вы красивее ее и все вас любят, она не простит! Ведь она – точно бутыль уксуса; да что там бутыль – кувшин, целая бочка уксуса! Если наш господин искоса бросит взгляд на какую-нибудь служанку, эта Фын-цзе, не стесняясь господина, тут же набрасывается на бедную девушку и избивает до полусмерти. Барышня Пин-эр считается наложницей господина Цзя Ляня, но стоит Цзя Ляню один раз в год побыть с ней, как Фын-цзе винит ее во всех грехах! Однажды несправедливо обиженная Пин-эр не выдержала и расшумелась: «Разве я по своей воле сделалась его наложницей?! Вы же меня к этому принудили! Когда я стала возражать, вы сказали, что я бунтую! Зачем же теперь меня обвиняете?» После этого Фын-цзе смирилась и даже просила прощения у барышни Пин-эр.

– А ты не врешь? – усомнилась Эр-цзе. – Если она такой дьявол, как она может бояться какой-то наложницы?

– Как говорят, против законов справедливости не пойдешь, – сказал Син-эр. – Эта барышня Пин-эр была у нашей госпожи служанкой в детстве, а когда та вышла замуж, Пин-эр переехала в дом ее мужа вместе с другими тремя служанками. Одна из них умерла, другая вышла замуж, осталась одна Пин-эр, которая приглянулась нашему господину Цзя Ляню, и тот взял ее себе в наложницы. Это произошло только потому, что Пин-эр очень мудра и добродетельна и, кроме того, оказалась способной увлечь нашего господина. Барышня Пин-эр всегда искренна, не умеет лицемерить, всей душой любит нашу госпожу, и та только поэтому терпит ее возле себя.

– Вот оно как! – воскликнула Эр-цзе. – Я слышала, что у вас там есть овдовевшая госпожа и несколько барышень, и если эта Фын-цзе так сварлива, как они ее терпят?!

– Ах, госпожа! – воскликнул Син-эр. – Наша старшая госпожа Ли Вань очень добра, никогда не лезет не в свои дела. Она только следит за барышнями, чтобы они учились грамоте и занимались вышиванием. Но недавно Фын-цзе заболела и передала ей на несколько дней хозяйственные дела. Госпожа Ли Вань все делала в соответствии со старыми обычаями, избегая при этом всякой шумихи. О нашей старшей барышне говорить нечего – она живет при дворе. Вторую барышню у нас прозвали «второе бревно», а третью барышню «роза мэйгуй»: она румяна, красива, все ее любят, хотя у нее есть шипы, о которые можно уколоться. К сожалению, она не родная дочь госпожи Ван, а, как говорится, «феникс, родившийся в вороньем гнезде». Четвертая барышня еще слишком мала. Она приходится сестрой господину Цзя Чжэню, а воспитывает ее госпожа Ван, и в доме она никакими делами не ведает. Но, кроме барышень из семьи Цзя, здесь живут две барышни, каких мало найдется в Поднебесной! Одна из них является дочерью сестры нашего старшего господина, и фамилия ее Линь, другая приходится племянницей супруге нашего господина Цзя Чжэна и происходит из семьи Сюэ. Эти барышни – писаные красавицы и грамотны необычайно. Если они гуляют в саду или выезжают из дому, мы, встречаясь с ними, и дохнуть боимся.

– Ведь у вас порядки строгие, и детям слуг, если они попадают в сад, запрещается смотреть на барышень, – засмеялась Эр-цзе. – Каким же образом вы умудряетесь дышать в их присутствии?

– Вот мы и не дышим! – улыбнулся Син-эр. – Ведь если мы дохнем сильно, барышня Линь повалится, а барышня Сюэ растает!

Все так и покатились со смеху.

Однако, если вы хотите узнать, за кого решила выйти замуж Сань-цзе, прочтите следующую главу.

Глава шестьдесят шестая, в которой речь пойдет о том, как любящая девушка, оскорбленная в своих чувствах, ушла в иной мир и как безжалостный юноша с холодным сердцем вступил в секту пустоты

Итак, мы остановились на том, как Син-эр выразил опасение, что барышня Линь может упасть, а барышня Сюэ может растаять, если на них сильно дохнуть, и все безудержно расхохотались.

Жена Бао Эра в шутку шлепнула Син-эра и прикрикнула на него:

– Может быть, здесь и есть доля правды, но, когда она попадает тебе на язык, ты превращаешь ее в небылицу! Ты ничем не похож на слугу второго господина Цзя Ляня, по твоей болтовне тебя можно скорее принять за слугу второго господина Бао-юя.

Эр-цзе хотела задать Син-эру еще один вопрос, но Сань-цзе опередила ее:

– Чем занимается ваш Бао-юй, кроме того, что ходит в школу?

– Ох, и не спрашивайте, третья госпожа, – улыбнулся Син-эр, – если я начну рассказывать, вы не поверите! Он уже совсем взрослый, а учением по-серьезному не занимается. Разве у нас в доме найдется хоть один человек, начиная от дедов и кончая вторым господином Цзя Лянем, за учением которого учителя не следили бы со всей строгостью?! Однако Бао-юй как раз не любит учиться, а старая госпожа дорожит им как сокровищем. Прежде его батюшка присматривал за ним, иногда наказывал, а теперь не смеет вмешиваться. Бао-юй целыми днями балуется и безобразничает, а поступки его и рассуждения многим непонятны. Его красивая внешность вводит в заблуждение, люди думают, что он очень умен, никто и не подозревает, что таких глупцов, как он, трудно сыскать. При встрече с людьми он и слова не вымолвит. Единственное его достоинство в том, что, не посещая школу, он все же знает много иероглифов. Ни гражданские, ни военные дела его не интересуют, с людьми встречаться он боится, только и знает целыми днями баловаться с девчонками. И вообще какой-то странный. То на него найдет веселье – он начинает с нами играть, для него не существует ни высших, ни низших, ни господ, ни слуг – все одинаковы; но уж если у него плохое настроение, он никого и ничего не замечает. Сидим мы где-нибудь или лежим, а он вдруг появится, – мы не обращаем на него внимания, и он нам ни слова не скажет. Никто его не боится, каждый делает что хочет, и все сходит с рук.

– Да, вам угодить трудно!. – улыбнулась Сань-цзе. – Если хозяин добр, вы распускаетесь, если строг – начинаете роптать и выражать недовольство!

– Мы-то думали, что он хороший, а оказывается, вот какой! – воскликнула Эр-цзе. – Жалкое создание!

– И ты веришь этим глупостям, сестра? – удивилась Сань-цзе. – Ты же его видела! Его манера есть и пить, а также речь, разумеется, чем-то напоминают девичьи, потому что он привык жить среди девушек. Но заявлять, что он глуп!.. Разве могут такие люди быть глупыми? Помнишь, во время похорон, когда гроб окружили монахи, он встал впереди нас, и мы ничего из-за него не могли увидеть? О нем говорили, будто он не знает правил приличия, невнимателен. А ведь он сказал нам: «Сестры, не считайте меня невежливым! Эти монахи такие грязные и вонючие, и я опасался, что своей вонью они пропитают вас». Затем он стал пить чай; ты тоже попросила чаю, и старуха хотела налить в ту самую чашку, из которой пил он, но он поспешно ее остановил: «Сначала вымойте чашку, а потом уж наливайте»! Это свидетельствует о том, что в отношении девочек он не допускает ничего неприличного, но для посторонних его манеры кажутся странными, и поэтому они не могут оценить достоинств юноши.

– Слушая тебя, может показаться, что ваши взгляды полностью совпадают, – засмеялась Эр-цзе. – Почему бы тебя не просватать за него?

Сань-цзе, которую стесняло присутствие Син-эра, промолчала и, опустив голову, принялась щелкать тыквенные семечки.

– Если говорить о внешности и манерах, то вы для него достойная пара, но только у него уже есть суженая, – улыбнулся Син-эр. – В будущем его, вероятно, женят на барышне Линь. Однако это еще не решено окончательно, так как у барышни Линь слабое здоровье, да и она еще слишком молода. Года через два-три, как только старая госпожа все решит, его наверняка женят!

Разговор был прерван появлением Лун-эра.

– У старшего господина Цзя Шэ какое-то срочное дело в округе Пинъань, и он собирается послать туда второго господина Цзя Ляня, – сообщил он. – Второй господин уедет через несколько дней, а вернется дней через пятнадцать—шестнадцать. Сегодня он не сможет прийти, поэтому просит передать вам, почтенная госпожа, и второй госпоже Эр-цзе, чтобы вы по своему усмотрению решали то дело, о котором договаривались с ним. Завтра, может быть, второй господин заедет, так что постарайтесь все уладить и объявите ему свое решение.

Он поклонился и ушел. Вместе с ним ушел и Син-эр. Ю Эр-цзе приказала запереть за ними ворота, а сама легла в постель и почти всю ночь проговорила с сестрой.

Цзя Лянь приехал на следующий день лишь после полудня.

– Зачем вы приехали, если у вас такие важные дела? – упрекнула его Эр-цзе. – Как бы из-за меня у вас не было неприятностей!

– Никаких важных дел у меня нет, просто еду с обычным поручением, – сказал Цзя Лянь. – Уеду я в начале месяца, через полмесяца вернусь.

– В таком случае о нас не беспокойтесь, – заверила его Эр-цзе. – Моя сестра отличается большим постоянством, она уже избрала себе жениха, и нам ничего не остается, как сделать все, что она желает.

– Кого же она выбрала? – воскликнул удивленный Цзя Лянь.

– Этого человека сейчас здесь нет, – ответила Эр-цзе, – и даже неизвестно, когда он приедет. В этом и затруднение! Она сама мне сказала: если он не приедет год – она будет ждать год, не приедет десять лет – будет ждать десять лет. Если же он не приедет вообще или умрет, она обреет голову и станет монахиней, будет поститься, читать молитвы, но замуж ни за кого не выйдет.

– Но кто же это такой? – снова спросил Цзя Лянь. – Кто сумел так тронуть ее сердце?

– Об этом рассказывать долго, – ответила Эр-цзе. – Как-то пять лет назад мы поехали к бабушке поздравить ее с днем рождения и пожелать долголетия. По поводу такого праздника в дом пригласили актеров, молодых людей из приличных семей. Среди них оказался некий Лю Сян-лянь, исполнявший роли положительных героев. Вот за него моя младшая сестра и решила во что бы то ни стало выйти замуж. Я слышала, что в прошлом году он накликал на себя какие-то неприятности и вынужден был отсюда бежать, так что не знаю, где он сейчас.

– Странно! – воскликнул Цзя Лянь. – Я-то ломал себе голову, кто это может быть! Оказывается, он! Да, у твоей сестренки глаз острый! Но только ты не знаешь всего! Не отрицаю, Лю Сян-лянь очень красив, но человек он бессердечный, не считается ни с чувствами, ни с долгом. В прошлом году он избил этого дурака Сюэ Паня, с тех пор ему неудобно встречаться с нами, и он действительно куда-то уехал. Не знаю, правда ли, но здесь прошел слух, будто он уже приехал. Если хочешь, я расспрошу слуг Бао-юя… Но если он не приехал, разве узнаешь, где он? Ведь у него нет определенного местожительства. Не напрасно ли мы будем затягивать столь важное дело?

– Если моя сестра что-нибудь задумала, она непременно своего добьется, – возразила Эр-цзе. – Лучше сделать так, как она хочет.

В это время вошла Сань-цзе и сказала Цзя Ляню:

– Дорогой зять, твои слова доказывают, что ты нас плохо знаешь. Я тебе все сейчас объясню. Мы не такие люди, которые говорят одно, а делают другое; раз я что-нибудь сказала, так оно и будет. Если я избрала Сян-ляня, значит выйду замуж только за него. Начиная с нынешнего дня я буду соблюдать пост и молиться Будде да прислуживать матери, пока не приедет он и я не выйду за него замуж. Если же он сто лет не приедет, я стану монахиней и буду заниматься самоусовершенствованием.

Она вытащила из головы яшмовую шпильку:

– Если я хоть чуть кривлю душой и лгу, пусть со мной будет то же, что с этой шпилькой.

С этими словами она разломила шпильку надвое, круто повернулась и ушла к себе. И действительно, отныне она «не делала ни одного движения, не произносила ни одного слова, которое могло бы нарушить данный ею обет».

Цзя Ляню пришлось уступить ей. Он поговорил с Эр-цзе о хозяйственных делах, затем отправился домой, чтобы сообщить Фын-цзе о своем отъезде. По пути он разыскал Бэй-мина и справился у него, не приехал ли Лю Сян-лянь.

– Не знаю, – ответил Бэй-мин, – думаю, что не приехал. Если б он был здесь, мне было бы известно.

Затем Цзя Лянь навел справки у соседей Лю Сян-ляня, но те заявили, что он не приезжал. Цзя Ляню ничего не оставалось, как сообщить Эр-цзе, что его поиски не дали результатов.

Приближался день отъезда. Еще за два дня до назначенного срока Цзя Лянь объявил, что уезжает, а сам отправился к Эр-цзе. Прожив с ней эти два дня, он незаметно выбрался из города и отправился в путь.

За то время, которое Цзя Лянь провел с Эр-цзе, он заметил, что Сань-цзе словно подменили; Эр-цзе усердно занималась хозяйственными делами, поэтому он уехал, ни о чем не беспокоясь.

Выбравшись ранним утром из города, он направился в Пинъань. Но он не очень торопился, на ночь останавливался в гостиницах, делал остановки, когда хотел выпить или поесть.

На третий день пути ему повстречался целый караван вьючных лошадей, который запрудил всю дорогу, а за караваном верхами ехали хозяева и слуги, числом около десяти человек.

Когда они сблизились, Цзя Лянь внимательно присмотрелся и увидел перед собой не кого иного, как Сюэ Паня, а рядом с ним – Лю Сян-ляня. Цзя Лянь подхлестнул коня и подъехал к ним. Они поговорили о всяких пустяках, поделились новостями, а затем вместе отправились в харчевню.

Цзя Лянь с улыбкой говорил Сюэ Паню:

– После вашей прошлогодней ссоры мы хотели пригласить вас обоих и помирить, но брат Сян-лянь вдруг бесследно исчез. Как могло случиться, что вы снова вместе?

– Странные дела происходят в Поднебесной! – засмеялся Сюэ Пань. – Мы с моим приказчиком продали товары и весной отправились в обратный путь. Но вблизи города Пинъань на нас напала шайка грабителей. Тут неожиданно появился брат Сян-лянь, разогнал бандитов и спас нас. Я хотел вознаградить его, но он отказался принять награду; тогда мы поклялись быть братьями до самой смерти и сейчас вместе возвращаемся в столицу. Можешь считать, что мы с ним родные братья. Правда, вскоре мы должны расстаться, потому что в двухстах ли отсюда живет его тетка, которую он хочет навестить. Я же еду прямо в столицу, где во время его отсутствия постараюсь подыскать ему невесту и купить дом, чтобы к тому времени, когда он вернется, для него все было устроено.

– Вот оно что! – воскликнул обрадованный Цзя Лянь. – Это же замечательно! Напрасно мы беспокоились!

Он засмеялся, а затем, как бы между прочим, добавил:

– Ты говоришь, что хочешь женить брата Лю Сян-ляня, а у меня есть для него чудесная невеста!

Тут он рассказал, как взял Эр-цзе себе в наложницы и как он хочет выдать замуж ее сестру, но ни словом не обмолвился о том, что Сань-цзе сама избрала себе Лю Сян-ляня.

– Только дома не говори, что я взял наложницу, – предупредил он Сюэ Паня. – Когда у Эр-цзе родится сын, тогда все сами узнают об этом.

– Так и нужно поступать! – заметил Сюэ Пань. – Сестра Фын-цзе сама виновата!

– Опять забываешься! – прикрикнул Лю Сян-лянь. – Ну-ка замолчи!

Сюэ Пань тотчас же прикусил язык, но потом снова не выдержал и сказал:

– Все равно я тебя сосватаю!

– Ладно, но девушка должна быть красива, – выразил желание Лю Сян-лянь. – Поскольку за это дело взялись два моих брата, я не смею протестовать и только прошу, пусть они все решают сами, по своему усмотрению.

– Пока ничего говорить не буду, – сказал Цзя Лянь, – но надеюсь, когда брат Сян-лянь увидит девушку, он убедится, что таких красавиц еще не было в Поднебесной.

– Только подождите, пока я повидаюсь с тетушкой! – воскликнул обрадованный Лю Сян-лянь. – Не пройдет и месяца, как я приеду в столицу, и тогда обо всем уговоримся!

– На слово я не верю! – возразил Цзя Лянь. – Ведь Лю Сян-лянь не живет на одном месте – сегодня здесь, завтра там. Если он не исполнит то, что обещает, где его искать?! Пусть оставит подарок в залог сговора.

– Разве благородный человек нарушит свое слово? – возмутился Лю Сян-лянь. – Я беден, да еще нахожусь в пути, откуда у меня могут быть подарки?

– У меня с собой есть подходящие вещи, и кое-что я могу отдать тебе, – предложил Сюэ Пань.

– Для этого не нужно ни золота, ни серебра, ни жемчугов, ни драгоценных камней, – тотчас же сказал Цзя Лянь. – Пусть только он даст какую-нибудь вещь, которая принадлежит лично ему, чтобы я мог взять ее в качестве доказательства, что сватовство состоялось.

– У меня нет подходящих вещей, кроме «меча утки и селезня», который лежит в мешке, – проговорил Сян-лянь. – Этот меч является фамильной драгоценностью и передается у нас в семье из поколения в поколение. Я ни разу не смел им пользоваться, но постоянно вожу его с собой, так что, пожалуйста, второй старший брат, можете его взять. Пусть он служит доказательством нашего сговора. Хотя натура у меня непостоянная, как текущая вода или быстро отцветающий цветок, но с этим мечом я не в силах был расстаться!

Потом все выпили по нескольку кубков вина, сели на коней и разъехались каждый своим путем.

Между тем Цзя Лянь добрался до округа Пинъань, быстро покончил со служебными делами у генерал-губернатора, который велел еще раз приехать примерно в десятом месяце того же года, и на следующий день тронулся в обратный путь. Вернувшись домой, он первым долгом отправился к Эр-цзе.

Эр-цзе после отъезда Цзя Ляня усердно занималась хозяйственными делами: ворота все время были на запоре, и она не знала, что происходит вне дома. Сань-цзе по-прежнему держалась твердо и непреклонно. Она прислуживала матери за столом, а остальное время проводила с сестрой, занимаясь вышиванием.

Хотя Цзя Чжэнь, пользуясь отсутствием Цзя Ляня, приезжал несколько раз, Эр-цзе под разными предлогами избегала встречаться с ним. Что касается Сань-цзе, то она была оставлена в покое, так как Цзя Чжэнь, уже успевший достаточно хорошо изучить ее нрав, больше не осмеливался задирать ее.

И вот, вернувшись домой и убедившись, как живут Эр-цзе и Сань-цзе, Цзя Лянь не мог скрыть своей радости и восхищался добродетелями Эр-цзе.

Они побеседовали немного о том о сем, а затем Цзя Лянь рассказал, как он дорогой повстречал Лю Сян-ляня, и в подтверждение своих слов передал Сань-цзе «меч утки и селезня».

На ножнах меча, украшенных жемчугами и драгоценными каменьями, был изображен дракон с разинутой пастью и какое-то сказочное чудовище. Сань-цзе вытащила меч из ножен и внимательно его осмотрела. Это был обоюдоострый клинок, на одной стороне которого был выгравирован иероглиф «селезень», а на другой стороне – иероглиф «утка». Он блестел и переливался, как студеная вода осенью.

Радость Сань-цзе не имела предела; она схватила меч, повесила его в своей спальне над кроватью и, каждый день любуясь им, приходила в восторг от мысли, что наконец она обретет мужа, который будет ей надежной опорой на всю жизнь.

Цзя Лянь прожил у Эр-цзе два дня, а затем отправился доложить отцу о выполнении его поручения и повидаться с домашними.

Фын-цзе к этому времени почти совсем поправилась, уже выходила из дому и снова принялась за хозяйственные дела.

Потом Цзя Лянь рассказал Цзя Чжэню, как он сосватал Ю Сань-цзе за Лю Сян-ляня, но Цзя Чжэнь все еще сердился, что сестры Ю не жалуют его, к тому же он обзавелся новой любовницей и поэтому только отмахнулся, предоставив Цзя Ляню поступать по своему усмотрению. Но, зная, что Цзя Ляню понадобятся деньги, Цзя Чжэнь подарил ему несколько десятков лян серебра. Цзя Лянь отдал серебро Эр-цзе и велел ей приготовить приданое для сестры.

Лю Сян-лянь приехал в столицу лишь в восьмом месяце. Первым долгом он отправился поклониться тетушке Сюэ и повидаться с Сюэ Панем. Здесь он узнал, что Сюэ Пань, не привыкший к трудностям, какие обычно приходится испытывать в дороге, и к перемене климата, по прибытии в столицу заболел. Прослышав о приезде Лю Сян-ляня, Сюэ Пань немедленно распорядился пригласить его к себе в спальню.

Тетушка Сюэ, тронутая благородством Лю Сян-ляня, спасшего жизнь ее сыну, совершенно не вспоминала о неприятности, происшедшей в прошлом году, когда Лю Сян-лянь избил Сюэ Паня. Напротив, мать и сын бесконечно благодарили Лю Сян-ляня, приняли большое участие в его судьбе, договорились, как устроить свадьбу, и стали ждать счастливого дня.

Лю Сян-лянь тоже был растроган их заботами.

На следующий день он отправился проведать Бао-юя. Оба были так рады встрече, словно рыба, которую поймали, но затем вновь отпустили в воду. Лю Сян-лянь осторожно осведомился у него, как Цзя Лянь ухитрился взять себе вторую наложницу.

– Я ее не видел, а только слышал о ней из разговоров Бэй-мина, – сказал Бао-юй. – Я боюсь вмешиваться в это дело, чтобы меня не сочли слишком любопытным. Бэй-мин говорит, что Цзя Лянь расспрашивал о тебе, но не знаю зачем.

Тогда Лю Сян-лянь рассказал ему о своей встрече с Цзя Лянем в дороге.

– Какая радость, какое счастье! – воскликнул Бао-юй. – Тебе удалось добиться такой красавицы?! Да, это достойная тебе пара – таких красавиц не было в древности и не встретишь теперь!

– В таком случае почему она до сих пор не замужем? – удивился Лю Сян-лянь. – Неужели она могла в меня влюбиться? Ведь я никогда не был с нею близок и почти не знаю ее. Когда был устроен сговор, мне даже показалось странным, что невеста гоняется за женихом! Потом я стал раскаиваться, что согласился на это предложение и оставил Цзя Ляню свой меч в доказательство сговора. Но тут я вспомнил о тебе и решил расспросить, в чем дело.

– Ты всегда был осторожным! Как же ты мог отдать меч и выразить свое согласие на брак, а потом усомниться? – упрекнул его Бао-юй. – Сам говорил, что женишься только на красавице. Тебе и досталась красавица, к чему же здесь сомнения?!

– Ты ж не знаешь, кто она, – возразил Лю Сян-лянь, – откуда тебе может быть известно, что она красавица?

– Она одна из сестер, которых недавно привезла сюда мачеха супруги господина Цзя Чжэня, – объяснил Бао-юй. – Как же мне не знать ее, если в течение целого месяца почти каждый день я бывал во дворце Нинго и встречался с нею? Она поистине замечательна!.. Недаром она носит фамилию Ю![7]

– Вот это уж совсем плохо! – Сян-лянь даже топнул ногой с досады. – Нет, я не согласен! У вас, во дворце Нинго, непорочны только каменные львы у ворот!

Бао-юй покраснел. Сян-лянь сразу стал раскаиваться, что сказал лишнее; он поспешно поклонился и произнес:

– Прости меня, я погорячился! Но все же расскажи мне, что тебе известно о ее поведении!

– Зачем ты спрашиваешь, если все знаешь, – с улыбкой ответил Бао-юй. – Ведь даже я не совсем чист…

– Я тебя обидел, – смущенно улыбнулся Лю Сян-лянь, – но не сердись!

– Зачем об этом вспоминать? – улыбнулся Бао-юй. – Я ведь понимаю, что ты просто вспылил.

Лю Сян-лянь попрощался и вышел. Сначала он хотел пойти к Сюэ Паню, но, вспомнив, что тот болен, да и вспыльчив, счел наилучшим пойти расторгнуть договор, пока не поздно. Приняв такое решение, он первым долгом отправился к Цзя Ляню. Цзя Лянь как раз был у Эр-цзе и очень обрадовался приходу Лю Сян-ляня. Он вышел ему навстречу, пригласил пройти во внутренний зал и представил старухе Ю. Кланяясь старухе, Лю Сян-лянь именовал ее «почтенной тетушкой», а себя называл «младшим», чему Цзя Лянь крайне удивился.

Когда все пили чай, Лю Сян-лянь вдруг заговорил:

– Произошла некоторая неувязка! Мы с вами чересчур поспешно устроили сговор. Когда я приехал к своей тетушке, оказалось, что еще в четвертом месяце этого года она сосватала мне невесту, и отказаться я не могу. Если я обману тетушку и сделаю так, как предлагает старший брат Цзя Лянь, я нарушу свой долг по отношению к старшим родственникам. Если бы при сговоре вы получили от меня золото или деньги, я не посмел бы просить их обратно, но меч достался мне в наследство от деда, и я просил бы вернуть его – это было бы для меня величайшим счастьем.

Когда Цзя Лянь услышал это, ему стало неудобно, и он сказал:

– Второй младший брат, ты не прав! Сговор есть сговор! Я и устроил его только потому, что боялся, как бы ты, дав сначала обещание, потом не отказался от него. Разве все браки устраиваются по желанию? Нет! Так не годится!

– В таком случае я готов подвергнуться любому наказанию, – воскликнул Лю Сян-лянь, – но послушаться вас не могу!

Цзя Лянь хотел продолжить разговор, но Лю Сян-лянь встал и предложил ему:

– Если вам угодно, брат мой, поговорим наедине. Здесь разговаривать неудобно.

Сань-цзе слышала этот разговор слово в слово. Она насилу дождалась приезда Лю Сян-ляня. И сейчас, когда тот отказался от нее, она поняла, что кто-то в доме Цзя оклеветал ее, наговорил Сян-ляню, будто она развратна и недостойна стать его женой. Она не могла позволить Сян-ляню и Цзя Ляню выйти – это поставило бы Цзя Ляня в неудобное положение, да и могла возникнуть ссора. Поэтому, как только она услышала, что Лю Сян-лянь приглашает Цзя Ляня выйти, чтобы поговорить наедине, она бросилась в спальню, сняла со стены меч, спрятала его под мышкой и вышла к мужчинам.

– Можете остаться здесь! – сказала она. – Вот ваш меч!

Из глаз ее полились слезы. Она протянула меч Лю Сян-ляню, другой рукой ухватилась за лезвие и с силой вонзила его себе в горло. Поистине:

Персика цвет растоптали ногами,

вся покраснела земля;

Яшмовый холм наклонился и рухнул,

как ты поднимешь его?

Все бросились к ней, но, увы, поздно. Старуха Ю обезумела от горя и принялась на чем свет стоит проклинать Лю Сян-ляня. Возмущенный Цзя Лянь кликнул слуг, приказал им связать Лю Сян-ляня и препроводить его в ямынь. Но в этот момент Эр-цзе вытерла слезы и сказала Цзя Ляню:

– Он не принуждал ее покончить с собой. Она сделала это по собственному желанию. Какая польза отправлять человека в ямынь? Вам же будут неприятности!

Цзя Лянь пребывал в нерешительности. Он отпустил руки Лю Сян-ляня и велел ему поскорее убираться. Но тот не спешил уходить, вытащил платок и, вытирая слезы, сказал:

– Я даже не представлял себе, сколь мужественна эта девушка! Она поистине достойна поклонения! Как я несчастен, что мне не суждено иметь такую жену!

Он зарыдал, позвал слуг и велел им купить самый дорогой гроб. Затем наблюдал, как покойную обрядили и положили в него, и лишь после этого попрощался и вышел.

Он миновал ворота и не знал, куда отправиться дальше – все мысли его были заняты Сань-цзе, и он думал:

«Какая красивая, незаурядная девушка! Сколько в ней было стойкости и решимости!»

Раскаиваясь в своем поступке, он машинально побрел куда глаза глядят. Неожиданно ему показалось, что он слышит звон женских украшений и к нему подходит Сань-цзе, держа в одной руке «меч утки и селезня», а в другой – свернутую в трубку бумагу.

– Уже пять лет как я, безумная, люблю вас, – проговорила она. – Я не могла предположить, что у вас такое бесчувственное сердце! И вот мне приходится расплачиваться жизнью за свою страсть! Сегодня я получила повеление бессмертной феи Цзин-хуань отправиться в «область Небесных грез» и предстать пред ее судом. Я не могла сразу с вами расстаться и решила явиться вам на мгновение! Но помните, отныне мы не сможем лицезреть друг друга!

Из глаз ее снова полились слезы, которые омочили одежду Лю Сян-ляня. Сань-цзе хотела уйти, но Лю Сян-лянь умоляюще протянул к ней руки, пытаясь ее удержать. Она оттолкнула его и не спеша удалилась.

Сян-лянь издал громкий крик и очнулся. Однако он никак не мог понять, сон ли это. Он протер глаза и вдруг увидел перед собой храм, на ступенях которого сидел грязный даос и ловил вшей на своей одежде.

– Куда я попал? – почтительно кланяясь ему, спросил Лю Сян-лянь. – Как вас зовут, учитель?

– Названия этого места я не знаю, – засмеялся даос, – я остановился здесь, чтобы немного отдохнуть.

Лю Сян-ляню показалось, что его пронизал ледяной холод; он извлек меч и, взмахнув им, словно обрубил десять тысяч нитей, связывающих его с суетным миром, а потом опустил голову и покорно последовал за даосом неизвестно куда.

Если вы хотите узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

Глава шестьдесят седьмая, из которой читатель узнает о том, как, глядя на подарки, Дай-юй вспоминала о родных краях и как, раскрыв тайну, Фын-цзе допрашивала слугу

Нечего и рассказывать о том, как скорбели и горевали старуха Ю, Эр-цзе, Цзя Чжэнь и Цзя Лянь, после того как Ю Сань-цзе покончила с собой. Девушку положили в гроб, отвезли за город и похоронили.

Смерть Сань-цзе потрясла Лю Сян-ляня: только теперь он почувствовал, как сильно полюбил ее, и ходил словно помешанный. Однако даос несколькими холодными словами рассеял его заблуждение. Лю Сян-лянь обрил голову и следом за безумным монахом отправился странствовать невесть куда. Но об этом мы рассказывать не будем.

А тетушка Сюэ радовалась, узнав, что Ю Сань-цзе просватана за Лю Сян-ляня, намеревалась купить дом, справить всю необходимую утварь и выбирала счастливый день для переезда невесты в дом жениха. Этим самым она хотела отблагодарить Лю Сян-ляня за спасение жизни ее сына.

Неожиданно в комнату вбежал мальчик-слуга с криком:

– Ю Сань-цзе покончила с собой!

Девочки-служанки побежали докладывать об этом тетушке Сюэ. Не зная причины самоубийства, тетушка Сюэ только охала и вздыхала, теряясь в догадках и терзаясь сомнениями. В это время из сада пришла Бао-чай.

– Дитя мое, какое горе, – сказала тетушка Сюэ. – Разве третья барышня Ю, младшая сестра супруги господина Цзя Чжэня, не была помолвлена с названым братом Сюэ Паня? Не понимаю, почему она вдруг покончила с собой. Да и Сян-лянь ушел неизвестно куда. Поистине, странно и непостижимо!

Бао-чай не стала принимать близко к сердцу слова матери и только сказала:

– Правильно гласит пословица: «Даже ветер и тучи появляются неожиданно, а человек, счастливый утром, может стать несчастным к вечеру». Видимо, в их прежней жизни так предопределила судьба! Я понимаю, мама, что вам хотелось отблагодарить его, но, поскольку невеста его умерла, а сам он ушел, мне кажется, не остается ничего иного, как предать дело забвению. И не стоит расстраиваться! Прошло почти двадцать дней, как старший брат вернулся из Цзяннани, необходимо подумать о том, как распродать закупленные им товары. Приказчики, которые несколько месяцев провели в дороге с братом, не щадили сил, помогая ему, и вам следовало бы посоветоваться с братом, как их отблагодарить. Нужно устроить угощение и пригласить их. Нельзя допустить, чтобы люди говорили, будто мы неблагодарны.

В это время в комнату вошел Сюэ Пань. На лице его были заметны следы слез.

– Мама, ты уже слышала эту историю со вторым братом Сян-лянем и Сань-цзе? – воскликнул он, всплеснув руками.

– Только что узнала, – ответила тетушка Сюэ, – мы с Бао-чай как раз беседуем об этом.

– А тебе известно, мама, что Сян-лянь ушел из дому с каким-то монахом? – спросил Сюэ Пань.

– Это еще более странно! – удивилась тетушка Сюэ. – Я всегда считала господина Лю Сян-ляня рассудительным человеком, неужели он оказался столь глупым, что ушел с каким-то монахом? Вы с ним были друзьями, у него здесь нет ни родителей, ни братьев, и мне кажется, что тебе следовало бы заняться его розысками. Не думаю, чтобы они с монахом могли уйти далеко. Без сомнения, они находятся в каком-нибудь ближайшем храме или кумирне.

– Как бы не так! – усмехнулся Сюэ Пань. – Едва узнав об исчезновении Сян-ляня, я вместе со слугами бросился на розыски, но его и след простыл. Кого я только ни расспрашивал, все говорят, что не видели его.

– Раз ты искал его, твой долг по отношению к другу исполнен, – заметила тетушка Сюэ. – Как знать, может быть, он обрел себе надежное убежище? Теперь тебе надо всецело заняться торговлей, да и позаботиться о собственной женитьбе. У нас в семье фактически нет хозяина, ведь под лежачий камень вода не течет, нужно все предусмотреть заранее, чтобы потом не хвататься то за одно, то за другое и чтобы люди не смеялись над нами. Твоя сестра напомнила мне, что прошло уже более полумесяца, как ты вернулся, так что следует подумать, как распродать привезенные товары и устроить угощение для твоих приказчиков в благодарность за их труды. Ведь эти люди проехали с тобой по крайней мере две-три тысячи ли, в течение нескольких месяцев не щадили своих сил и ради тебя испытали в пути столько страхов и опасностей!

– Ты права, мама, – согласился Сюэ Пань. – Моя сестрица предусмотрительна! Я об этом и сам думал. В последние дни, когда я рассылал товары по лавкам, у меня от шума и хлопот голова распухла. Да и история с Лю Сян-лянем отвлекла меня от дел. Мои старания разыскать его оказались тщетными, и я лишь затянул свои дела. Но раз так, давайте сейчас же назначим время и разошлем приглашения приказчикам.

– Делай все по своему усмотрению, – сказала тетушка Сюэ.

Не успела она произнести эти слова, как появился мальчик-слуга и доложил Сюэ Паню:

– Старший управляющий господин Чжан прислал два сундука с вещами и велел передать: «Это вещи, купленные господином лично для себя, они не входят в список товаров. Их давно следовало бы прислать, но сундуки были заложены тюками с товарами и достать их было невозможно. Вчера все товары были разосланы, и сейчас мы посылаем сундуки».

Два мальчика втащили в комнату большие сундуки из пальмового дерева.

– А-а-а! – вскричал Сюэ Пань. – И как я забыл! Совершенно вылетело из головы, что я купил подарки для тебя, мама, и для сестрицы. Но я не взял их сразу домой и, наверное, так бы и не вспомнил о них, если бы приказчик не прислал!

– Спасибо тебе, братец! – насмешливо воскликнула Бао-чай. – Наше счастье, что ты привез подарки специально для нас, иначе нам пришлось бы ждать до конца года! Теперь я убедилась, как ты внимателен!

– Наверное, в дороге у меня вытрясло всю память! – отшутился Сюэ Пань. – До сих пор еще не могу прийти в себя!

Все посмеялись над ним, затем Сюэ Пань приказал девочке-служанке:

– Скажи слугам, чтобы они оставили вещи в комнате.

– Что ж это так тщательно упаковано и перевязано? – поинтересовалась тетушка Сюэ.

Сюэ Пань приказал мальчикам-слугам развязать веревки, открыть замок и приподнять крышку. В сундуке оказались шелка, атлас, сатин, парча, всевозможные предметы, привезенные из других стран, имеющие самое разнообразное применение в хозяйстве.

– А другой сундук я привез для сестренки, – объявил Сюэ Пань, открывая крышку сундука.

Мать и дочь заглянули внутрь. Сундук был наполнен кистями, тушью, бумагой для письма, мешочками для благовоний, четками, веерами, подвесками для вееров, пудрой, помадой и тому подобными вещами. Кроме того, там были самодвижущиеся человечки, привезенные из Хуцю, застольные игры, наполненные ртутью фигурки, сами поднимающиеся, если их положить набок, фонарики, кукольный театр в ящике, обтянутом черным шелком, и небольшая глиняная статуэтка, сделанная в Хуцю, изображавшая Сюэ Паня. Сходство с Сюэ Панем было настолько сильно, что Бао-чай была совершенно очарована и утратила интерес ко всему остальному. Она держала статуэтку в руке, смотрела то на нее, то на брата и заливалась смехом.

Затем она позвала Ин-эр, велела ей привести нескольких служанок, чтобы они отнесли сундук с подарками в «сад Роскошных зрелищ». Поболтав с матерью и братом, Бао-чай вернулась в сад.

А тетушка Сюэ вынула из сундука все вещи, разобрала их и аккуратно разложила, потом позвала Тун-си и велела ей отнести кое-что матушке Цзя, госпоже Ван и другим. Но это уже не относится к нашему повествованию.

Сейчас речь пойдет о том, что Бао-чай, вернувшись в сад, разобрала сундук, часть вещей оставила для себя, а все остальное решила подарить сестрам. Одним она послала тушь, кисти и бумагу, другим – мешочки для благовоний, веера и подвески к ним, третьим – помаду, пудру и масло для волос, а некоторым – разные безделушки. Дай-юй получила подарков вдвое больше, чем другие сестры. Подарки разносили Ин-эр и старуха, которую Бао-чай дала ей в помощь.

Вскоре к Бао-чай стали приходить служанки от ее сестер, они благодарили за подарки и говорили:

– Наши барышни очень довольны подарками и непременно придут лично благодарить вас.

Только Дай-юй, получив в подарок вещи, привезенные из ее родных краев, расстроилась, вспомнив о покойных родителях и о том, что у нее нет братьев и ей приходится жить у родственников.

«Кому пришло в голову привезти вещи с моей родины?» – думала она с грустью.

Цзы-цзюань, научившаяся читать в душе Дай-юй, принялась осторожно укорять ее:

– У вас слабое здоровье, барышня, утром и вечером вы принимаете лекарство и лишь в последние дни чувствуете себя лучше. Но вы еще не совсем окрепли, вам нужно поправляться. Барышня Бао-чай прислала вам подарки, так как очень вас уважает. Вы должны были бы этому только радоваться! А вы загрустили! Неужели барышня Бао-чай хотела расстроить вас? Если она узнает, ей будет неудобно. Наши госпожи беспокоятся о вашем здоровье, приглашают врачей и делают все, чтобы вы поправились. Едва вам стало немного лучше, вы опять плачете! Этим вы губите свое здоровье да еще добавляете беспокойство старой госпоже. Ваша болезнь происходит от постоянных тревог и расстройств и подрывает ваши жизненные силы. Вы должны беречь свое здоровье, барышня!

Вдруг со двора послышался голос девочки-служанки:

– Пришел второй господин Бао-юй.

– Проси его! – крикнула Цзы-цзюань, но Бао-юй уже появился в дверях.

Дай-юй пригласила его сесть. Заметив слезы на лице девушки, Бао-юй спросил:

– Кто тебя опять расстроил, сестрица?

– Откуда ты взял, что я расстроена? – улыбнулась Дай-юй.

Цзы-цзюань, стоявшая рядом с Дай-юй, вытянула губы и незаметно показала на столик, стоявший возле кровати. Бао-юй обернулся и, увидев лежавшие на столике вещи, догадался, что это подарки от Бао-чай.

– О! Сколько у тебя всякой всячины! – воскликнул он. – Не собираешься ли ты открыть лавку?

Дай-юй ничего не ответила.

– И вы еще завели разговор об этих вещах! – засмеялась Цзы-цзюань. – Все это прислала барышня Бао-чай, а моя барышня при виде их расстроилась. Я ее как раз утешала, а тут пришли вы. Попробуйте сами с ней поговорить!

Бао-юй и так понимал, что Дай-юй расстроилась именно из-за этих вещей, но ему не хотелось вмешиваться, и он лишь с улыбкой сказал:

– А я думаю, твоя барышня расстроилась потому, что ей прислали мало подарков… Сестрица, успокойся! На будущий год я пошлю людей в Цзяннань, они привезут тебе целых два корабля всяких подарков, и ты не будешь плакать.

Дай-юй понимала, что Бао-юй искренне желает утешить ее и нехорошо его отталкивать, но все же она не хотела поощрять его:

– Какой бы я ни была невежественной, я еще не дошла до того, чтобы расстраиваться из-за каких-то подарков. Я не ребенок, а ты думаешь, я мелочная… Я горюю по особой причине. Откуда тебе знать?!

Из глаз ее хлынули слезы.

Бао-юй присел на краешек кровати возле Дай-юй и, одну за другой беря со столика вещи, осматривал их, восхищался и нарочно задавал ничего не значащие вопросы:

– Что это? Как называется? А это для чего? Какая тонкая работа! А что это такое? Для чего служит эта вещь? – И тут же добавлял: – Это надо поставить на виду. А эту вещицу можно поставить на столике, она выглядит лучше некоторых старинных безделушек.

Речь его была пересыпана восклицаниями, восхищениями, шутками, замечаниями. Дай-юй улыбнулась:

– Хватит болтать, лучше пойдем к сестре Бао-чай!

– Да, да, – обрадовался он, понимая, что Дай-юй необходимо рассеяться и отвлечься от грустных мыслей. – Сестра Бао-чай прислала подарки, нужно поблагодарить ее.

– Среди сестер это необязательно, – возразила Дай-юй. – Но хочется послушать, что рассказывает Сюэ Пань о прославленных исторических местах на юге, которые он посетил. Для меня это все равно что самой побывать на родине!

Глаза ее снова покраснели. Бао-юй поднялся с места, ожидая ее. Дай-юй ничего не оставалось, как вместе с ним отправиться к Бао-чай.

После разговора с матерью Сюэ Пань разослал приглашения и сделал необходимые приготовления к пиршеству.

На следующий день он пригласил четырех приказчиков и поговорил с ними о счетах, продаже товаров и о других торговых делах. Потом все сели за стол, Сюэ Пань налил каждому по кубку вина, тетушка Сюэ передала им свои поздравления, а после этого все стали пить и болтать, кто о чем хотел.

– За столом не хватает двух добрых друзей, – заметил один из присутствующих.

– Кого? – удивились все.

– Как кого? Господина Цзя Ляня и господина Лю Сян-ляня, названого младшего брата нашего хозяина.

Тут все вспомнили о них и обратились к Сюэ Паню:

– Почему бы не пригласить второго господина Цзя Ляня и вашего младшего брата Лю Сян-ляня?

Сюэ Пань нахмурил брови и со вздохом произнес:

– Второй господин Цзя Лянь уехал в округ Пинъань два дня назад. А о Лю Сян-ляне не вспоминайте – с ним произошло, может быть, самое странное происшествие, какое только когда-либо случалось в Поднебесной! Господин Лю обретается неизвестно где, и его, наверное, теперь именуют «праведником Лю».

– Что вы говорите! – удивленно воскликнули гости.

Тогда Сюэ Пань подробно рассказал им о том, что произошло с Лю Сян-лянем. Все были поражены.

– Вот оно что! А мы недавно в лавке мельком слышали, как кто-то говорил: «Приходил монах, что-то сказал и увел с собой человека». Другие шептали: «Словно ветром сдуло…» Мы не знали, о ком идет речь. А разузнавать об этом не было времени – слишком мы были заняты отправкой товаров. До сегодняшнего дня мы не знали, действительно ли произошло что-либо подобное, или это все лишь болтовня. Кто мог предположить, что речь шла о втором господине Лю Сян-ляне? Если б мы знали об этом, мы постарались бы отговорить его от этой затеи, даже если б он не захотел нас слушать!

– Зачем вы говорите глупости! – возмутился один из приказчиков.

– Почему глупости? – удивились гости.

– Второй господин Лю Сян-лянь человек умный, и неизвестно, ушел ли он с монахом, – продолжал тот. – Он силен, прекрасно владеет оружием; может быть, он просто решил где-нибудь разделаться с тем монахом, когда понял, что тот смущает его своим колдовством.

– Вполне возможно! – согласился Сюэ Пань. – Неужели нет людей, которые могли бы справиться с этими колдунами?

– А вы не искали названого брата, когда узнали об его исчезновении? – спросили Сюэ Паня.

– Искал и в городе и за городом, – со вздохом отвечал он. – Можете смеяться, но признаюсь вам, что найти его я так и не смог! Я даже плакал с досады!

Он сидел за столом грустный и молчаливый, не такой, как в прежние дни. Приказчикам неудобно было долго оставаться за столом, они осушили еще по нескольку кубков вина, поели и стали расходиться.

Между тем Бао-юй и Дай-юй пришли к Бао-чай. Бао-юй первый обратился к ней и сказал:

– Сестра, твой старший брат с таким трудом приобрел эти вещи и привез тебе в подарок, а ты раздаешь их…

– Эти вещи не представляют ничего особенного, – перебила Бао-чай. – Это изделия из тех краев, где побывал брат, и нам они кажутся интересными, так как мы их никогда не видели.

– В детстве на такие вещи я совершенно не обращала внимания, – заметила Дай-юй, – но сейчас, когда я увидела их, они действительно показались мне новыми.

– Что ж тут удивительного! – воскликнула Бао-чай. – Ты же знаешь пословицу: «Когда живешь вдали от родины, дорого все, что привезено оттуда!» На самом же деле это мелочь.

– Если в будущем году твой старший брат снова туда поедет, пусть привезет побольше разных вещичек! – попросил Бао-юй, перебивая ее, так как заметил, что слова Бао-чай усугубляют грусть Дай-юй.

– Можешь просить что угодно для себя, но не впутывай других! – поглядев на него в упор, крикнула Дай-юй. – Оказывается, он пришел не благодарить тебя, сестра, а заказать для меня подарки на будущий год!

Сказано это было таким тоном, что Бао-чай и Бао-юй невольно рассмеялись.

После этой шутки беседа приняла веселый и непринужденный характер. Потом разговор зашел о болезни Дай-юй, и Бао-чай принялась уговаривать ее:

– Когда ты чувствуешь себя плохо, сестрица, превозмоги недомогание и прогуляйся немного, это полезнее, чем сидеть в комнате. Помнишь, у меня недавно от слабости начался жар и я пролежала два дня? Только теперь я чувствую себя немного лучше. Погода нынче нездоровая, и, чтобы не заболеть, советую тебе побольше двигаться!

– Кто же против этого возражает, сестра? – сказала Дай-юй. – Точно так думаю и я!

Они посидели еще немного и разошлись. Бао-юй проводил Дай-юй до «павильона реки Сяосян», а затем вернулся к себе.

Когда Бао-чай прислала кое-какие подарки Цзя Хуаню, наложница Чжао в душе обрадовалась и подумала:

«Недаром все твердят, что Бао-чай добрая девушка, очень щедрая и умеет обходиться с людьми. Сейчас я сама в этом убедилась! Сколько же вещей привез ее старший брат? Ведь она сделала подарки всем, никого не пропустила, и не объявила, кому дарит больше, кому меньше. Даже о нас, несчастных, и то вспомнила! Если б на ее месте оказалась эта девчонка Линь Дай-юй, она не только не прислала бы подарки, но даже взглянуть в нашу сторону не захотела бы!»

Она принялась разглядывать подарки. И вдруг ей в голову пришла мысль, что Бао-чай приходится родственницей госпоже Ван. Почему бы ей не пойти к госпоже Ван и не похвалить ее племянницу за доброту? Вместе с тем ей хотелось чем-нибудь напакостить другим девушкам, ужалить их, подобно скорпиону. Она собрала подарки, побежала к госпоже Ван и сказала ей:

– Вот видите, все это барышня Бао-чай прислала Цзя Хуаню! Я так благодарна ей! Она молода, но внимательна и заботлива, как и полагается дочери богатых родителей! Она так щедра и великодушна, что нельзя ее не уважать! Неудивительно, что старая госпожа и вы сами целыми днями хвалите ее! Я самовольно не осмелилась принять от нее подарки, а решила сначала показать их вам, чтобы и вы порадовались!

Госпожа Ван сразу догадалась о цели ее прихода, но, несмотря на то что наложница Чжао говорила всякую чушь, ей неудобно было отмахнуться от нее.

– Можешь принять подарки, – сказала она. – Отдай их Цзя Хуаню, пусть он играет.

Наложница Чжао пришла к госпоже Ван в веселом настроении, но когда ей, как говорится, «вымазали нос известью», она вскипела от гнева. Не решаясь высказать недовольство открыто, она покинула комнату, мысленно проклиная всех на свете.

Вернувшись к себе, она швырнула вещи на пол и возмущенно крикнула:

– Ну как все это назвать!..

Потом опустилась на стул и погрузилась в печальные размышления.

К этому времени Ин-эр со старухой служанкой успели разнести все подарки, вернулись домой, передали Бао-чай благодарности и ответные подарки. Затем старуха ушла. Тогда Ин-эр приблизилась к Бао-чай, наклонилась к ее уху и прошептала:

– Я только что была у второй госпожи – супруги господина Цзя Ляня – и заметила, что она чем-то страшно разгневана. Я вручила ей подарки, а когда выходила из дому, постаралась потихоньку расспросить Сяо-хун, в чем дело, и та мне сказала: «Не знаю. Вторая госпожа только что пришла от старой госпожи в плохом настроении, позвала Пин-эр и о чем-то с ней разговаривала». Судя по всему, произошло что-то важное. Вы, барышня, не слышали, что случилось у старой госпожи?

Бао-чай задумалась, но никак не могла себе представить, почему так расстроилась Фын-цзе.

– У каждого свое, – сказала она. – Какое нам до этого дело? Пойди-ка лучше налей мне чаю!

Ин-эр молча отправилась наливать чай, но это уже не столь важно.

Теперь речь пойдет о Бао-юе. Проводив Дай-юй, он вдруг подумал о том, что она сирота и никого у нее нет. Он расстроился и решил пойти домой, чтобы рассказать Си-жэнь все, что произошло.

Но дома оказались только Шэ-юэ и Цю-вэнь.

– А где Си-жэнь? – спросил он.

– Где-нибудь во дворе, – ответила Шэ-юэ. – Куда ей деваться? Стоит ей куда-нибудь отойти, ты сразу ее ищешь!

– Я не боюсь, что она пропадет! – улыбаясь, возразил Бао-юй. – Просто я только что был у барышни Линь Дай-юй и заметил, что она очень огорчена. Я расспросил, что случилось, и оказалось, что всему виною подарки, которые ей прислала барышня Бао-чай, – все эти вещи привезены с ее родины, и воспоминания расстроили ее. Вот я и хотел рассказать об этом Си-жэнь, чтобы она пошла и утешила сестрицу Линь Дай-юй.

В это время в комнату вошла Цин-вэнь. Заметив Бао-юя, она спросила:

– Вы уже вернулись? Кого это вы опять собираетесь утешать?

Бао-юй рассказал ей все, что произошло между ним и Дай-юй.

– Си-жэнь только что вышла, – промолвила Цин-вэнь. – Она говорила, что собирается к супруге Цзя Ляня, а после этого, может быть, зайдет к барышне Линь Дай-юй.

Услышав это, Бао-юй немного успокоился. Цю-вэнь налила чаю. Бао-юй отхлебнул глоток, потом отдал чашку девочке-служанке, а сам прилег на кровать. На душе у него было тревожно.

Что касается Си-жэнь, то после ухода Бао-юя она стала заниматься вышиванием, но неожиданно вспомнила, что Фын-цзе нездоровится и они несколько дней не виделись, да и Цзя Лянь снова уехал; поэтому она решила навестить Фын-цзе.

– Присматривай за домом, – наказала она Цин-вэнь, – не отпускай сразу всех служанок, чтобы Бао-юю не пришлось их искать, когда он вернется.

– Здорово! – воскликнула Цин-вэнь. – Выходит, в этом доме ты одна о нем заботишься, а мы даром едим хлеб!

Си-жэнь только засмеялась и вышла.

Когда она дошла до «моста Струящихся ароматов», взор ее привлекли лотосы. Это было в конце лета, лотосы разрослись и покрыли пруд; одни из них уже отцвели, другие лишь распускались и краснели на фоне зелени.

Си-жэнь шла вдоль дамбы и любовалась ими, но случайно подняла голову и заметила, что под виноградной решеткой на другом берегу кто-то размахивает метелкой. Подойдя поближе, она узнала мамку Чжу.

Старуха тоже заметила девушку, выбежала ей навстречу и захихикала:

– Что это вы, барышня, избрали такое время для гуляния?

– А почему бы мне не погулять? – возразила Си-жэнь. – Я иду ко второй госпоже – супруге Цзя Ляня. А ты здесь что делаешь?

– Гоняю пчел, – ответила старуха. – Последнее время совсем нет дождей, и на плодовых деревьях появились насекомые, которые изъели часть плодов настолько, что они опали. Вы, барышня, не знаете, что такое слепни. Они особенно вредные! Сядут на гроздь, прогрызут кожуру у двух-трех виноградинок, сок из них капает на другие плоды, и они гниют! Вот вся гроздь и испорчена! Вон поглядите, барышня, пока лясы точили, сколько ягод опало!

– А мне кажется, ты напрасно стараешься – всех насекомых не разгонишь, – возразила Си-жэнь. – Лучше бы попросила какого-нибудь торговца, чтоб он принес мешочки из тонкой материи. Ты бы их надела на каждую гроздь, сквозь них легко проникал бы ветер, и никакой плод не портился бы!

– Вы, конечно, правы, барышня, – согласилась старуха. – Но откуда мне знать все эти хитрости, если я только в этом году начала заниматься хозяйством?!

Она улыбнулась и продолжала:

– Хотя фрукты немного подпорчены, они очень вкусны. Хотите попробовать?

– Да что ты! – с серьезным видом воскликнула Си-жэнь. – Даже несозревшие фрукты нельзя пробовать до хозяев. А созревшие тем более. Разве мы вправе пробовать их первыми?! Ты давно служишь в этом доме, а не знаешь правил!

– Я так рада, что повстречала вас, барышня, – заметила мамка Чжу. – Только поэтому я осмелилась предложить вам. А выходит, я нарушила правила! Как же я глупа!

– Ничего, – успокоила ее Си-жэнь, – только бы вы, пожилые, не подавали дурной пример другим!

С этими словами она покинула старуху, вышла из сада и направилась к Фын-цзе. Но едва она вошла во двор, как через окно услышала голос Фын-цзе:

– Милосердное Небо! Я томлюсь в комнате, а меня еще называют злодейкой!

Си-жэнь сразу поняла, что произошла какая-то неприятность. Возвращаться домой было неудобно, но и входить она не решалась, поэтому, нарочито громко топая ногами, она наклонилась к окну и позвала:

– Сестра Пин-эр!

Пин-эр тотчас же откликнулась и вышла к ней.

– Вторая госпожа Фын-цзе дома? – осведомилась у нее Си-жэнь. – Как она себя чувствует?

Они вместе вошли в комнату. Фын-цзе лежала на кровати, притворяясь спящей. Но, увидев Си-жэнь, она приподнялась с кровати и с улыбкой сказала:

– Мне немного лучше. Спасибо, что ты обо мне побеспокоилась. Почему ты не приходишь поболтать со мной?

– Если бы вы были здоровы, я приходила бы каждый день, – ответила Си-жэнь. – Но я думала, что вы чувствуете себя плохо и нуждаетесь в отдыхе. Если все начнут навещать вас, вы совершенно потеряете покой.

– Не важно, – возразила Фын-цзе. – Плохо только, что тебе нельзя уходить из комнат Бао-юя! Хотя там много служанок, но все дела лежат на тебе! Я часто слышу от Пин-эр, что ты беспокоишься и расспрашиваешь обо мне. В этом и проявляется твоя любовь ко мне!

Она подозвала Пин-эр, велела ей поставить скамеечку возле кровати и пригласила Си-жэнь сесть. Фын-эр подала чай.

– Садись, сестрица! – скромно произнесла Си-жэнь, обращаясь к Пин-эр, и приподнялась со своего места.

Завязалась беседа. Но тут вошла девочка-служанка и на ухо шепнула Пин-эр:

– Приехал Ван-эр, ждет у вторых ворот!

– Знаю, – так же тихо ответила Пин-эр. – Пусть ждет! Но только не нужно стоять у ворот!

Си-жэнь поняла, что произошло что-то важное, произнесла еще несколько фраз и собралась уходить.

– Будет время, приходи поговорим, – пригласила ее Фын-цзе, – да и я развлекусь! Пин-эр! – немного помолчав, позвала она. – Проводи сестру!

Пин-эр поддакнула ей. Выходя, она заметила в комнате двух девочек-служанок, которые затаили дыхание, словно что-то выжидали. Си-жэнь вышла, не зная, что здесь происходит.

Проводив Си-жэнь, Пин-эр вернулась к Фын-цзе и доложила:

– Только что приходил Ван-эр, но, так как Си-жэнь была у нас, я не стала его звать, а велела подождать. Как вы распорядитесь, госпожа?

– Пусть войдет! – небрежно бросила Фын-цзе.

Пин-эр приказала девочкам-служанкам позвать Ван-эра.

– Что же ты все-таки слышала? – спросила Фын-цзе, продолжая прерванный разговор.

– Передаю вам в точности слова служанки, – отвечала Пин-эр. – Она говорила, что находилась у вторых ворот, когда услышала разговор наших слуг: «Новая наша госпожа намного красивее госпожи Фын-цзе! Да и характер у нее замечательный». Только Ван-эр или кто-то другой прикрикнул на них: «Какая там новая госпожа! Берегитесь! Если в доме узнают, вам язык отрежут!»

– Ван-эр ждет! – доложила девочка-служанка.

– Пусть войдет! – усмехнулась Фын-цзе.

– Госпожа ждет! – крикнула девочка, откинув дверную занавеску.

Ван-эр вошел. Он остановился у входа, поклонился Фын-цзе, справился о ее здоровье и встал навытяжку.

– Подойди-ка сюда! – поманила его Фын-цзе. – Я хочу кое-что узнать у тебя.

Ван-эр приблизился к ней.

– Тебе известно, что твой господин взял себе наложницу? – спросила Фын-цзе.

– Никак нет, – отвечал Ван-эр, опускаясь перед ней на колено. – Я только дежурю у вторых ворот, откуда мне знать, что делает второй господин?

– Ты ничего не знаешь! – ухмыльнулась Фын-цзе. – Да если бы и знал, разве посмел бы мешать ему?

Ван-эр сразу понял, что Фын-цзе известно все, о чем он недавно говорил, и, решив, что обмануть ее не удастся, поклонился и сказал:

– Я ничего не знал и догадался обо всем только из разговора Син-эра и Си-эра, когда я прикрикнул на них, чтобы они не болтали лишнего. Больше я ничего не знаю и не смею ни на кого клеветать. Если вы хотите узнать подробности, госпожа, спросите у Син-эра: он сопровождает нашего господина во всех его поездках.

– Все эти негодяи связаны одной веревочкой! – выругалась Фын-цзе. – Думаешь, мне ничего не известно?! Позови сюда этого подлеца Син-эра, но только не уходи! Я допрошу его, а потом поговорю с тобой! Вот здорово! Хороших же слуг я держу!

– Слушаюсь, слушаюсь, госпожа! – поддакнул Ван-эр, несколько раз поклонившись ей, потом поднялся и побежал звать Син-эра.

В это время Син-эр сидел в конторе и играл в кости со слугами. Когда он услышал, что его зовет Фын-цзе, он подскочил от испуга, но догадаться, в чем дело, не мог и только последовал за Ван-эром.

– Син-эр здесь! – доложил Ван-эр, входя в комнату Фын-цзе.

– Давай его сюда! – крикнула Фын-цзе.

Услышав ее голос, Син-эр пал духом, но у него не оставалось иного выхода, как набраться храбрости и войти.

– Хорош малый! – воскликнула Фын-цзе, как только он появился. – Ну-ка отвечай, что вы там устраиваете со своим господином! Но только смотри, не врать!

Видя гневное выражение лица Фын-цзе и ее служанок, Син-эр затрепетал от страха и упал перед Фын-цзе на колени.

– Я слышала, что это дело не имеет к тебе никакого отношения, – стараясь успокоить его, говорила Фын-цзе, – ты виноват только в том, что не пришел ко мне и не сообщил раньше. Скажешь правду – я тебя прощу, но если вздумаешь врать, не снести тебе своей головы!

Син-эр, дрожа всем телом, снова поклонился и сказал:

– О чем вы спрашиваете, госпожа? Что мы с моим господином сделали плохого?

– И ты еще притворяешься! – вспыхнув от гнева, закричала Фын-цзе. – Надо всыпать ему как следует!

Ван-эр подбежал к нему и хотел бить, но Фын-цзе вышла из себя.

– Дурак! Пусть он бьет себя сам. Придет время, и ты станешь хлестать себя по щекам!

Син-эр, плача, стал колотить себя по щекам.

– Хватит! – крикнула Фын-цзе и приступила к допросу: – Надеюсь, ты знаешь, что твой господин взял себе новую «госпожу»?

Син-эр еще больше переполошился, сдернул с головы шапку и, громко отбивая поклоны, взмолился:

– Госпожа, пощадите! Больше не совру вам ни слова!

– Говори скорее! – прикрикнула на него Фын-цзе.

– Раньше мне и вправду ничего об этом не было известно, – начал Син-эр, неуклюже переминаясь на коленях. – Однажды, когда старший господин Цзя Чжэнь сопровождал в кумирню гроб своего батюшки, к нему приехал управляющий Юй Лу за деньгами. Оттуда второй господин Цзя Лянь вместе со своим племянником Цзя Жуном отправились во дворец Нинго. Дорогой между ними происходил разговор о двух младших сестрах супруги господина Цзя Чжэня, и наш второй господин принялся расхваливать вторую сестру Эр-цзе. Тогда Цзя Жун пообещал сосватать за него Эр-цзе…

– Тьфу! – не вытерпев, плюнула Фын-цзе. – Сволочь! Она госпожа из той же породы, что и ты!

– Виноват! – поспешно воскликнул Син-эр, снова отвешивая земной поклон. Он поднял глаза и молча поглядел на Фын-цзе.

– Все? – нетерпеливо спросила Фын-цзе. – Что ты замолчал?

– Если только вы меня простите, госпожа, я осмелюсь продолжать, – произнес Син-эр.

– Глупости! Какое может быть прощение? Рассказывай все, для тебя же будет лучше!

– Когда наш второй господин услышал слова Цзя Жуна, он очень обрадовался, – продолжал Син-эр. – Но как они все устроили, я не знаю…

– Само собой разумеется! – с иронией произнесла Фын-цзе. – Откуда тебе знать? Тебе достаются одни хлопоты да беспокойства!.. Ладно! Дальше!

– Затем брат Цзя Жун подыскал для второго господина дом… – снова начал Син-эр.

– Где? – перебила его Фын-цзе.

– Позади дворца.

– А-а! – Фын-цзе обернулась к Пин-эр. – Все мы оказались в дураках! Ты только послушай!

Пин-эр промолчала.

– Потом старший господин Цзя Чжэнь дал Чжану не знаю сколько денег, и Чжан не стал мешать, – продолжал Син-эр.

– Что ты приплетаешь какого-то Чжана? – вышла из себя Фын-цзе.

– Вы не знаете, госпожа, – сказал Син-эр. – Эта вторая госпожа…

Тут он спохватился и дал себе пощечину. Это рассмешило Фын-цзе и всех ее служанок.

– Младшая сестра супруги господина Цзя Чжэня… – подумав немного, поправился Син-эр.

– Ну, что дальше? – снова перебила его Фын-цзе. – Говори скорее!

– Младшая сестра супруги господина Цзя Чжэня с детства была помолвлена с Чжаном, – объяснил Син-эр. – Полностью его зовут вроде Чжан Хуа. Сейчас он обеднел настолько, что вынужден жить подаянием. Старший господин Цзя Чжэнь дал ему денег, и он согласился расторгнуть брачный договор…

Фын-цзе кивнула головой и обернулась к служанкам:

– Слышали? Какой мерзавец! А еще говорил, будто ничего не знает!

– После этого наш второй господин велел обставить тот дом и привез жену!

– Откуда? – спросила Фын-цзе;

– Из дома ее матери.

– Так-так! – сказала Фын-цзе. – Кто-либо из родных провожал невесту в дом жениха?

– Почти никто, если не считать брата Цзя Жуна да нескольких старух, – ответил Син-эр.

– А вашей старшей госпожи Ю разве не было? – вновь спросила Фын-цзе.

– Она приезжала через два дня и привезла подарки, – ответил Син-эр.

– Так вот почему второй господин не закрывая рта хвалит ее! – усмехнулась Фын-цзе, глядя на Пин-эр, и затем снова спросила Син-эра: – Кто там прислуживает? Наверное, ты?

Син-эр поспешил отвесить поклон, но ничего не ответил.

– Когда второй господин говорил, что едет по делам во дворец Нинго, он ездил туда? – допытывалась Фын-цзе.

– Иногда у него и вправду бывали дела во дворце Нинго, – сказал Син-эр, – а иногда он просто ездил в новый дом.

– Кто там живет?

– Мать. Младшая сестра недавно покончила с собой.

– Почему? – заинтересовалась Фын-цзе.

Тогда Син-эр рассказал ей об истории с Лю Сян-лянем.

– Лю Сян-ляню повезло! – кивнула головой Фын-цзе. – А то прослыть бы ему рогоносцем!.. И больше ничего не было?

– Ни о чем другом я не знаю, – отвечал Син-эр. – Но в том, что я вам рассказал, каждое слово – правда. Если я хоть немного соврал, убейте меня – я безропотно приму смерть!

Фын-цзе на мгновение задумалась, но вдруг вскинула голову и, тыча пальцем в Син-эра, закричала:

– Такого мерзавца, как ты, на самом деле следовало бы убить! Почему ты до сих пор меня обманывал? Неужто думал, что, обманывая меня, приобретешь расположение своего глупого господина и благосклонность новой госпожи?! Я же знаю, что ты только из страха передо мной не осмеливаешься врать! Ноги тебе стоит переломать за это. Встань!

Син-эр поклонился еще раз, поднялся с колен и вышел в прихожую, но уйти не осмелился.

– Иди сюда! – вдруг позвала его Фын-цзе. – Я хочу еще кое-что тебе сказать!

Син-эр почтительно вытянулся, приготовившись слушать.

– Куда заторопился? – усмехнулась Фын-цзе. – Или новая госпожа тебя ждет, чтобы наградить?

Син-эр молча потупил голову.

– Отныне не смей туда ходить! – приказала Фын-цзе. – Как только я тебя позову, сейчас же будь на месте! Опоздаешь на секунду – берегись!.. Иди!

– Слушаюсь! – несколько раз ответил Син-эр и вышел.

– Син-эр! – снова крикнула вслед ему Фын-цзе.

Син-эр отозвался и бросился обратно в комнату.

– Ты собрался докладывать обо всем своему господину? – спросила Фын-цзе.

– Не посмею!

– Вот так лучше! Если обмолвишься хоть словом о том, что здесь говорилось, береги свою шкуру! – пригрозила Фын-цзе.

Син-эр поспешно поддакнул ей и вышел.

– Где Ван-эр? – спросила Фын-цзе.

Ван-эр тотчас откликнулся и подбежал к ней. Фын-цзе долго и пристально глядела на него и наконец произнесла:

– Ладно, Ван-эр, ладно! Можешь идти! Но смотри, если кому-нибудь проболтаешься, пеняй на себя!

Ван-эр закивал головой и осторожно вышел.

– Налейте мне чаю, – приказала Фын-цзе девочкам-служанкам. Девочки поняли, что Фын-цзе хочет, чтобы они удалились, и мгновенно исчезли. Тогда Фын-цзе спросила Пин-эр:

– Ты все слышала? Как тебе нравится?

Пин-эр не осмелилась ничего ответить и только улыбнулась.

Чем больше Фын-цзе думала о случившемся, тем больше выходила из себя. Она прилегла на кровать и задумалась, но вдруг в голове ее мелькнула мысль. Она нахмурила брови и позвала Пин-эр.

– Я кое-что придумала, – сообщила она Пин-эр. – Так и сделаем, незачем дожидаться возвращения второго господина…

Если вам любопытно узнать, как решила действовать Фын-цзе, прочтите следующую главу.

Глава шестьдесят восьмая, повествующая о том, как многострадальная Ю Эр-цзе была обманным путем перевезена в «сад Роскошных зрелищ» и как ревнивая Фын-цзе учинила великий скандал во дворце Нинго

Мы уже упоминали, что Цзя Лянь уехал в Пинъань. Когда он прибыл туда, генерал-губернатор был в отъезде. Около месяца Цзя Ляню пришлось в гостинице дожидаться его возвращения. Пока генерал-губернатор вернулся да пока Цзя Лянь выполнял данные поручения, прошло еще довольно много времени. Таким образом, вся поездка заняла почти два месяца.

Фын-цзе, не дожидаясь приезда мужа, приняла решение и начала действовать. Прежде всего она распорядилась убрать восточный флигель и обставить его точно так же, как господский дом. Четырнадцатого числа она сообщила матушке Цзя и госпоже Ван, что на следующее утро собирается поехать в «храм Монахинь» воскурить благовония. С собой она взяла только Пин-эр, Фын-эр, жену Чжоу Жуя и жену Ван-эра.

Она рассказала им, в чем дело, приказала слугам одеться попроще, и они отправились в путь в сопровождении Син-эра, который указывал дорогу. Добравшись до ворот дома, где жила Эр-цзе, постучались. Ворота открыла жена Бао Эра.

– Скорее доложи второй госпоже Эр-цзе, что приехала старшая госпожа! – с улыбкой сказал ей Син-эр.

Испуганная жена Бао Эра побежала докладывать. Ю Эр-цзе заволновалась, но пришлось принимать гостей со всеми положенными церемониями. Она быстро привела в порядок платье и поспешила навстречу. И только когда Эр-цзе подошла к воротам, Фын-цзе вышла из коляски.

Она была в черной кофточке, расшитой серебристыми нитками, поверх кофточки была надета белая атласная накидка, из-под которой виднелась белая шелковая юбка, а на голове красовался шитый серебром убор. Под изогнутыми, как ветви ивы, бровями застыли большие, как у феникса, глаза. Вся ее фигура дышала свежестью, словно цветок персика весною, а чистотой своей она напоминала хризантему осенью. Жена Чжоу Жуя и жена Ван-эра под руки ввели ее во двор.

Эр-цзе с улыбкой бросилась ей навстречу и, называя ее «старшей сестрой», сказала:

– Я никак не ожидала, старшая сестра, что вы удостоите меня своим посещением, поэтому не успела вовремя встретить вас! Прошу вас, простите меня!

Она низко поклонилась. Фын-цзе отвечала ей с вежливой улыбкой, как требовал этикет, затем взяла ее под руку, и они вместе вошли в дом.

Фын-цзе села на возвышении. Эр-цзе крикнула служанке, чтобы та принесла матрац для сидения.

– Я очень молода и лишь недавно сюда попала, – как бы извиняясь, говорила она Фын-цзе, – поэтому я во всем слушаюсь советов матушки и своей старшей сестры. Я счастлива, что познакомилась с вами! Если вы не гнушаетесь мною, я готова вам во всем повиноваться и не пожалею сил, чтобы угождать вам, старшая сестра!

С этими словами она отвесила почтительный поклон. Фын-цзе в ответ поклонилась ей, а затем сказала:

– Я тоже молода и неопытна. Я давно уговаривала второго господина заботиться о своем здоровье, не ночевать где-то со всякими потаскушками, чтобы не доставлять лишнего беспокойства батюшке и матушке. Ведь это наше общее желание! Но кто бы мог подумать, что второй господин превратно истолкует мои слова! Потешился бы с кем-нибудь на стороне, и ладно! А он взял тебя, сестрица, в дом как вторую жену, устроил великую церемонию, а мне не сказал ни слова! А ведь я говорила ему, что это нужно было сделать раньше – родился бы сын, и у меня под старость была бы опора. Я и не думала, что второй господин сочтет меня ревнивой и завистливой и предпочтет сделать все тайком, да так, что мне и жаловаться некому на несправедливо причиненную обиду. Лишь Небо и Земля могут понять, что я переживаю! Дней десять с лишним назад, еще перед отъездом второго господина, я узнала об этом, но не осмелилась сказать ему ни слова, ибо боялась, что он ложно истолкует мои слова. Только сейчас, когда второй господин уехал, я решила навестить тебя и принести свои поздравления. Прошу тебя, сестрица, переезжай к нам, будем жить вместе, удерживать второго господина от всяких опрометчивых поступков, заботиться о его здоровье, старательно заниматься хозяйственными делами и выполнять свой долг перед семьей. Если же ты, сестрица, останешься здесь, сама понимаешь, как я буду себя чувствовать, зная, что ты все время скучаешь по мне! Потом еще люди узнают, и это нанесет ущерб не только моему доброму имени, но и твоему. Впрочем, наша репутация – пустяки, самое главное – уберечь репутацию нашего господина! Что же касается слуг, которые болтают, будто я чересчур жестока, так это явление обычное – слуги всегда недовольны хозяевами. Вспомни, сестрица, ведь с древнейших времен говорят: «Хозяин дома – это кувшин с вонючей водой». Если б я действительно была жестока и не могла уживаться с людьми, как бы меня терпели старшие и младшие сестры, золовки и невестки?.. Пусть второй господин тайком женился на тебе, но, если бы я тебя ненавидела, разве я согласилась бы к тебе приехать?! Ведь это я уговорила второго господина взять в наложницы Пин-эр. Видно, Небо и Земля не захотели, чтобы подлые людишки погубили меня, и поэтому я узнала о тебе! Я хочу просить тебя переехать ко мне – будем с тобой жить, есть и одеваться наравне. Ты умна, и если искренне захочешь помочь мне, я обрету себе еще одну опору. Мы не только заткнем рты подлым людишкам, но и второй господин, вернувшись домой, станет раскаиваться в своей опрометчивости. Я человек независтливый и думаю, что втроем мы прекрасно поладим между собой и я стану считать тебя своей благодетельницей. Если ты не захочешь переехать ко мне, я останусь у тебя, но только прошу тебя замолвить словечко перед вторым господином, чтобы он не отвергал меня и предоставил мне приют. Я охотно буду исполнять все его приказания, даже если он заставит меня прислуживать тебе, помогать умываться и причесываться!

Фын-цзе зарыдала. Эр-цзе тоже расстроилась, и из глаз ее невольно покатились слезы.

Они сидели рядом, как полагалось по этикету. В это время вошла Пин-эр и отвесила поклон Эр-цзе. Эр-цзе не знала ее в лицо, но по одежде, которая отличалась от одеяний простых служанок, сразу поняла, что это и есть Пин-эр.

– Не нужно! – воскликнула она, вскакивая с места и поддерживая Пин-эр. – Ведь мы с тобой равны по положению!

– Пусть она соблюдает этикет, сестрица, – с улыбкой сказала Фын-цзе, вставая. – Ведь она наша служанка, нечего с ней церемониться!

Она сделала знак жене Чжоу Жуя. Та тут же вынула из свертка кусок дорогого шелка, четыре пары золотых шпилек и колец, украшенных жемчужинами, и все это с поклоном поднесла Эр-цзе. Эр-цзе приняла подарки и в свою очередь поклонилась ей. Потом они обе сели пить чай, рассказывая друг другу о том, что им пришлось пережить за последнее время.

Фын-цзе ругала себя, раскаивалась в своих ошибках и промахах и говорила:

– Я ни на кого не обижаюсь! Я лишь прошу тебя, сестрица, чтоб ты хоть немного меня любила!

Эр-цзе, добрая, неискушенная девушка, доверчиво отнеслась к словам Фын-цзе и только думала:

«Да, мелкие людишки ненавидят своих хозяев и клевещут на них».

Считая, что в лице Фын-цзе она обрела верную подругу, Эр-цзе, не таясь, рассказала ей все, что было у нее на душе. А жена Чжоу Жуя, находившаяся тут же, не жалея слов, восхваляла Фын-цзе за ее умение хозяйничать.

– Люди недовольны только тем, что вторая госпожа всегда старается вникнуть во все мелочи и не дает им покоя… Комнаты для вас, госпожа, уже приготовлены, как только приедете, сами убедитесь!

Ю Эр-цзе давно подумывала о том, что хорошо бы жить всем вместе, а сейчас, когда дело приняло такой оборот, она не могла отказаться.

– Собственно говоря, я охотно переехала бы к старшей сестре, – проговорила она, – только не знаю, что делать с этим домом.

– Это проще простого! – воскликнула Фын-цзе. – Сундуков и корзин у тебя, сестрица, не очень много, их легко перенесут к нам слуги. Остальные вещи тебе не понадобятся, за ними здесь пока присмотрят слуги. Ты можешь назвать слуг, которых тебе желательно оставить здесь.

– Поскольку я встретилась с вами, старшая сестра, я во всем полагаюсь на вас, – ответила Эр-цзе. – Ведь я приехала сюда недавно, никогда не занималась хозяйственными делами, как же я осмелюсь отдавать распоряжения? Пусть забирают всё, у меня ничего нет, эти вещи принадлежат второму господину.

Как только Фын-цзе это услышала, она приказала жене Чжоу Жуя все тщательно переписать и перенести в восточный флигель. Затем попросила Эр-цзе одеться, и они под руку вышли из дому и сели в коляску.

– У нас порядки строгие, – шепнула она Эр-цзе. – Ни старая госпожа, ни госпожа Ван об этом деле не знают, а если до них дойдет, что второй господин женился во время траура, его могут убить. Так что пока тебе придется избегать встреч со старой госпожой и госпожой Ван. У нас есть сад, где живут сестры, никто из посторонних туда не ходит. Поживешь в саду, а я тем временем все устрою, доложу старой госпоже, и тогда ты увидишься с ними.

– Как вам будет угодно, старшая сестра, – покорно ответила Эр-цзе.

Слугам, сопровождавшим Фын-цзе, заранее были даны все указания, поэтому они не поехали к главным воротам, а направились в объезд.

Когда коляска остановилась, Фын-цзе отпустила слуг и вывела Ю Эр-цзе, затем через задние ворота они отправились в «сад Роскошных зрелищ», где Фын-цзе представила ее Ли Вань.

Об истории Эр-цзе уже давно знали девять человек из каждых десяти живущих в саду. И сейчас, когда Фын-цзе привезла девушку, все бросились к ней, чтобы поглядеть на нее, поговорить, расспросить. Все без исключения восхищались красотой и скромностью Эр-цзе.

Между тем Фын-цзе наказывала слугам и служанкам:

– Никому ни слова! Если что-нибудь станет известно старой госпоже или госпоже Ван, я вас со света сживу!

Старухи и девочки-служанки, живущие в саду, побаивались Фын-цзе, да к тому же они знали, что Цзя Лянь нарушил закон, женившись во время траура, поэтому старались держаться от этого дела подальше и делали вид, что им ничего не известно.

Потом Фын-цзе попросила Ли Вань несколько дней позаботиться о Эр-цзе.

– Как только я переговорю со старой госпожой, сразу ее заберу к себе, – пообещала она.

Ли Вань уже знала, что Фын-цзе приготовила для Эр-цзе отдельный флигель, да и во время траура о таких делах говорить было неудобно, поэтому она не стала протестовать и приняла Эр-цзе на свое попечение.

Фын-цзе постаралась удалить всех служанок, которые приехали вместе с Эр-цзе, приставила к ней одну из своих девушек, а остальным женщинам, живущим в саду, украдкой от всех наказывала:

– Хорошенько присматривайте за ней! Если сбежит, отвечать будете вы!

После этого она ушла, чтобы втайне осуществить свои замыслы. Но об этом мы пока умолчим.

Между тем в доме диву давались и говорили друг другу:

– Вы только посмотрите, какой доброй и мудрой стала наша госпожа Фын-цзе!

Что касается Эр-цзе, то, чувствуя доброжелательное отношение к себе со стороны девушек-сестер, она была очень довольна и считала, что наконец обрела надежное убежище. Но на третий день служанка Шань-цзе вдруг перестала ей повиноваться. Когда Эр-цзе сказала ей:

– У меня нет масла для волос, пойди к старшей госпоже Фын-цзе и попроси у нее…

Шань-цзе ответила:

– Неужели у вас нет глаз, госпожа, и вы ничего не видите? Ведь старшая госпожа Фын-цзе всегда занята, ей приходится прислуживать старой госпоже и госпоже Ван, получать от них указания, и, кроме того, все наши барышни, невестки и золовки ждут ее распоряжений, так что ей приходится каждый день решать по десятку-два крупных и по нескольку десятков мелких дел. Ей также приходится вести дела со знакомыми и даже с ванами и гунами. Все доходы и расходы, суммой до десяти тысяч лян серебра, проходят через ее руки. Неужели удобно тревожить ее из-за такой мелочи, как масло для волос?! Потерпите немного! Ведь вас просватали незаконно и в дом взяли тайно. Наша госпожа Фын-цзе относится к вам со вниманием только потому, что она очень добра и милостива. Таких людей в древности не было и в наши дни не встретишь! Если б она была злой, стоило мне только передать вашу просьбу, как она ни с чем не посчиталась бы и выбросила вас на улицу! Где бы вы тогда нашли себе приют?!

Ю Эр-цзе молча опустила голову – она уступила. Шань-цзе распустилась еще больше, подавала к столу то рано, то с опозданием, да и то одни объедки. Эр-цзе раза два пыталась сделать ей замечание, но та лишь таращила глаза и в ответ грубила. Боясь, как бы люди не стали порицать ее за то, что она недовольна своей судьбой, Эр-цзе терпела и молчала…

Прошло еще пять или восемь дней, и за это время Эр-цзе всего лишь раз встретилась с Фын-цзе: Фын-цзе была веселой и радушной, с уст ее не сходили слова «милая сестрица».

– Если служанки перед тобой провинились, – говорила она, – и ты не можешь с ними управиться, скажи мне, я их накажу!..

После этого она обрушивалась на девочек и на женщин-служанок с бранью:

– Я вас знаю! Сильных вы боитесь, а слабых всегда обижаете! Когда меня нет, вы никого не хотите признавать! Но погодите, если вторая госпожа будет чем-нибудь недовольна, я из вас душу вытряхну!

Эр-цзе думала, что она и в самом деле добрая, поэтому говорила самой себе:

«Зачем беспокоиться, если она заботится обо мне? Невежественные слуги – дело обычное. Если я стану на них жаловаться, они будут осуждать меня и скажут, будто я злая».

Такие мысли заставляли ее покрывать неблаговидные проделки служанок.

Тем временем Фын-цзе приказала Ван-эру разузнать во всех подробностях историю Эр-цзе, и оказалось, что она на самом деле когда-то была помолвлена. Ее жениху минуло девятнадцать лет, он ничем не хотел заниматься и промотал все свое состояние, играя в азартные игры по кабакам. Родители выгнали его из дому, так что сейчас он нашел себе приют в одном из игорных домов. Отец его, получив от старухи Ю двадцать лян серебра, расторг брачный договор, даже не уведомив об этом сына. Самого сына звали действительно Чжан Хуа.

Когда Фын-цзе все разузнала, она дала Ван-эру двадцать лян серебра, приказала впутать Чжан Хуа в долги, а затем выманить у него расписку и потребовать, чтобы он подал в суд на Цзя Ляня, будто тот во время государственного и семейного траура, нарушив высочайший указ и обманув родных, благодаря своей силе и влиянию заставил его расторгнуть брачный договор, покинул свою законную жену и взял себе другую.

Чжан Хуа сразу понял, что, если он согласится на это, дело может окончиться плохо для него, поэтому он не решился поступать опрометчиво. Когда Ван-эр доложил об этом Фын-цзе, та вышла из себя.

– Вот дурак! – бранилась она. – Недаром пословица гласит: «Паршивая собака не перепрыгнет через стену»! Ты бы ему растолковал, что наша семья настолько могущественна, что нас можно обвинять даже в мятеже против государства, и все равно никто нас не накажет! Нам сейчас нужен скандал, который останется в пределах нашей семьи, а если пойдут всякие толки, я сумею их быстро прекратить.

Получив указания, Ван-эр снова отправился к Чжан Хуа и рассказал ему, что нужно делать.

Фын-цзе между тем снова наказывала Ван-эру:

– Если этот дурак вздумает жаловаться на тебя, пойди в суд и дай свои показания…

Поясняя, что она при этом имеет в виду, Фын-цзе добавила:

– Можешь ни о чем не беспокоиться, я знаю, что делаю…

Ван-эр понял, что она все берет на себя, поэтому, отправившись к Чжан Хуа, стал требовать, чтобы тот в своей жалобе указал и его имя, и научил его:

– Ты только утверждай, что все подстроил я и толкнул на это второго господина Цзя Ляня.

Чжан Хуа наконец решился и написал жалобу, а на следующий день отправился в судебное ведомство и заявил, что его обидели. Когда судья начал разбирать дело и обнаружил, что обвиняют Цзя Ляня, а в жалобе значится имя Лай Вана, он послал за Лай Ваном, который должен был быть ответчиком. Посыльный не осмелился войти прямо во дворец Жунго, а велел вызвать Лай Вана. Тот только этого и ждал. Он сейчас же вышел и с улыбкой сказал:

– Извините, что я причинил вам беспокойство! Я совершил преступление! Вяжите меня без всяких разговоров!

Посыльный оробел.

– Дорогой брат, не шумите, – попросил он, – лучше тихо-мирно пойдем в суд!

Ван-эр отправился с ним в суд и, придя туда, опустился на колени. Судья велел дать ему прочесть жалобу. Ван-эр сделал вид, будто внимательно читает, затем, отвесив низкий поклон, сказал:

– Все это мне известно, дело касается моего хозяина. Но только Чжан Хуа давно мне мстит, поэтому он нарочно вовлек меня в эту историю. Прошу вас, почтенный господин, допросите его еще раз!

– Сознаюсь, что виноват во всем сам господин, но я не посмел на него жаловаться и подал жалобу на его слугу! – вскричал Чжан Хуа, отвешивая низкий поклон судье.

– Что ты болтаешь, дурень! – закричал Ван-эр. – Неужели ты не знаешь, что в столичный суд полагается вызывать всех, независимо от того, господин это или слуга!

Тогда Чжан Хуа назвал Цзя Жуна. Судья ничего не мог поделать и распорядился вызвать его в суд.

Между тем Фын-цзе тайком послала Цин-эра за Ван Синем, а когда тот пришел, она рассказала ему, что велела затеять этот суд, чтобы поднять шум и припугнуть кое-кого, а затем дала Ван Синю триста лян серебра, чтобы он подкупил судью.

Вечером Ван Синь пробрался в дом судьи, отдал ему деньги и изложил суть дела. Судья принял взятку и на следующий день в зале суда заявил, что Чжан Хуа бродяга, выманил деньги у семьи Цзя, а затем вздумал оклеветать честного человека.

Надо сказать, что этот судья был другом Ван Цзы-тэна, и когда Ван Синь рассказал ему правду, он не осмелился вызвать никого из ответчиков, кроме Цзя Жуна, а потом решил и вовсе замять дело.

Когда Цзя Жун был занят делами Цзя Ляня, неожиданно вошел слуга и доложил ему:

– На вас кто-то пожаловался в суд.

Он рассказал Цзя Жуну, как обстоит дело, и посоветовал немедленно принять меры. Цзя Жун перепугался и поспешил доложить обо всем Цзя Чжэню, но тот только ответил:

– Я уже принял меры! Однако какой смельчак!

Он тотчас распорядился приготовить двести лян серебра и отослать их судье, а одному из слуг приказал выступить в качестве ответчика. Но когда они совещались, слуга доложил:

– Из западного дворца приехала госпожа Фын-цзе!..

Цзя Чжэнь и Цзя Жун хотели скрыться, однако не успели. Фын-цзе уже входила в комнату.

– Дорогой старший брат, – сказала она, – в хорошую же вы историю втянули младших братьев!

Цзя Жун хотел справиться о ее здоровье, но Фын-цзе перебила его:

– Не нужно!..

– Лучше приказал бы по случаю приезда своей тетушки зарезать курицу и приготовить угощение! – сказал сыну Цзя Чжэнь.

С этими словами он вышел из комнаты, вскочил на коня и ускакал.

Тогда Фын-цзе взяла Цзя Жуна за руку и поднялась вместе с ним в верхнюю комнату. Навстречу им вышла госпожа Ю и, увидев Фын-цзе, удивилась:

– Что случилось? Почему ты так неожиданно приехала?

Фын-цзе вся вспыхнула и плюнула ей в лицо.

– Никому не нужны ваши девчонки, зачем вы их тайком посылаете к нам, в семью Цзя? Неужто только у нас в семье остались мужчины, а по всей Поднебесной вымерли? Если тебе так захотелось выдать ее замуж, нужно было сделать это открыто, чтобы все знали. Тебе наплевать на все приличия! Сейчас и государственный траур, и наш семейный траур, а ты выдаешь девчонку замуж! Люди на нас пожаловались, даже в суде все толкуют, будто я жестокая и ревнивая. Все тычут в меня пальцем, хотят меня выгнать! За что ты так обозлилась на меня? Что я тебе сделала? Может быть, старая госпожа или госпожа намекнули тебе, что нужно поставить мне ловушку и найти предлог выгнать меня из дому? Мы вместе пойдем в суд, выясним все, потом соберем всю семью и открыто об этом объявим – пусть мне дают развод, и я уйду!

Громко рыдая, Фын-цзе вцепилась в руку госпожи Ю и требовала, чтобы та вместе с нею шла в суд. Цзя Жун бросился перед Фын-цзе на колени и, земно кланяясь, умолял ее:

– Не сердитесь, тетушка, прошу вас!

Тогда весь гнев Фын-цзе обрушился на него.

– Чтоб тебя Небо поразило, чтоб тебя гром испепелил! – кричала она. – Бессовестный ты негодяй! Тебе море по колено, только и занимаешься бесстыжими делами. Нужно же совершить такую подлость! Позор для нашей семьи! Даже твоя мать не может тебя терпеть! И бабушка тебя не выносит! И ты еще осмеливаешься меня уговаривать!

Продолжая браниться, Фын-цзе изо всех сил дала ему пощечину. Перепуганный Цзя Жун отвесил еще один поклон.

– Не сердитесь, тетушка! Прошу вас, не презирайте меня – пусть я тысячу дней был плохим, но мог же я быть хоть один день хорошим! Зачем вы гневаетесь и бьете меня? Я сам себя готов поколотить, только бы вы не сердились!

Он с ожесточением стал хлестать себя по щекам.

– Будешь еще лезть не в свои дела? – приговаривал он при этом. – Будешь делать пакости тетушке? Как к тебе относилась тетушка? А каким ты оказался бессовестным!

Слуги и служанки старались утешить его, но сами еле сдерживали смех. Фын-цзе бросилась на грудь к госпоже Ю и запричитала:

– Я не сержусь, что вы для старшего брата Цзя Ляня нашли вторую жену! Но зачем вы подстрекнули его нарушить высочайший указ, а потом весь позор взвалили на меня? Пойдем к судье, чтобы ему не пришлось присылать за нами своих прислужников. Потом повидаемся со старой госпожой и госпожой, соберем всю семью и посоветуемся. Если уж я так плоха, что не разрешаю своему мужу брать себе наложниц, пусть мне дают развод, и я сейчас же уеду. Твою младшую сестру Эр-цзе я уже взяла к себе в дом, но только еще не докладывала об этом старой госпоже из опасения, что она рассердится. Твоя сестра в радости и довольстве живет у нас в саду. Я приказала приготовить для нее отдельный дом и обставить его так же, как мой собственный, и только ждала, пока об этом станет известно старой госпоже. Я приказала всем молчать и сама об этом деле не заикалась, но кое-кто устроил мне неприятность! Я и не знала, что все это затеяли вы! Сейчас на меня подали в суд, и вчера мне весь день пришлось волноваться. Если я явлюсь в суд, этим самым будет причинен ущерб репутации всего рода Цзя. Пришлось потихоньку взять пятьсот лян серебра из денег госпожи, чтобы дать взятку судье! Еще сейчас мой человек сидит под стражей!

Она крепко прижималась к госпоже Ю, мяла ее, как лепешку, перемазала ей все платье слезами, то рыдала, то бранилась, поминала своих предков и грозила разбить себе голову о стену.

Госпожа Ю не знала, что делать, и только ругала Цзя Жуна:

– Негодяй! Хорошие вы дела делаете со своим отцом, нечего сказать! Я ведь вам говорила, что ваша затея никуда не годится!

Фын-цзе продолжала рыдать, но ей хотелось сильнее уколоть самолюбие госпожи Ю, поэтому она проговорила:

– Ты что, одурела? Неужели они тебе рот заткнули баклажаном? Или, может быть, взнуздали, как лошадь? Почему ты не пришла сразу и не рассказала мне, что они творят? Если б ты сообщила мне обо всем вовремя, разве тебе пришлось бы сейчас так беспокоиться?! Разве пришлось бы тревожить суд и устраивать скандал на весь дом?! А теперь ты еще ругаешь их! С древности говорят: «Если жена добродетельна, у мужа бед мало; надо быть истинно благородным человеком, а не казаться им только внешне». Если б ты действительно была добродетельной, разве они осмеливались бы устроить нечто подобное! Нет у тебя никаких способностей, голова пустая, как тыква, язык не поворачивается, чтобы вовремя сказать нужное слово. Ты ничтожество, добродетель у тебя только кажущаяся!

Фын-цзе с отвращением несколько раз плюнула.

– Зачем ты так говоришь? – заплакала госпожа Ю. – Если не веришь мне, можешь спросить у слуг – разве я не отговаривала своего мужа от такого дела? Но мне приходится его слушаться! Что я могла поделать?! Я не обижаюсь, сестрица, что ты рассердилась, – мне только и остается слушать твои упреки!

Наложницы, девочки и женщины-служанки пали перед Фын-цзе на колени и, подобострастно улыбаясь, взмолились:

– Вторая госпожа, вы самая мудрая! Наша госпожа допустила ошибку, но вы простите ее, вы уже достаточно унизили ее в нашем присутствии. Разве вы с ней не дружили? Умоляем вас, пощадите хоть немного ее самолюбие!

Они хотели поднести Фын-цзе чай, но та отшвырнула чашку, вытерла слезы и, поправив волосы, крикнула Цзя Жуну:

– Позови сюда своего отца, я хочу поговорить с ним открыто! Я хочу знать, откуда он взял такое правило, которое разрешало бы племяннику жениться через пять недель после смерти дяди, когда еще не кончился траур! Может быть, я тоже от него чему-нибудь научусь, а потом буду учить вас!

Цзя Жун опустился на колени и, отвесив ей низкий поклон, пробормотал:

– Это дело, собственно, не имеет никакого отношения к отцу. Просто я однажды объелся какой-то дряни и начал подстрекать своего дядю. Моему отцу об этом ничего не известно! Если вы решили устроить скандал, тетушка, я готов умереть – можете наказать меня, я вам повинуюсь! Только умоляю вас, уладьте дело с судом! В таких больших делах я несведущ. Ну что вы за человек? Неужели вы не знаете пословицы: «Если у тебя сломана рука, прячь ее в рукав»? Моя же глупость подвела меня, я, как слепой котенок, совершил такой поступок. Теперь мне ничего не остается, как просить вас замять это дело! Я уверен, что, если бы у вас был такой непочтительный сын, как я, и если б он совершил проступок и навлек на себя беду, вы не перестали бы любить его!

Цзя Жун снова начал без счета отбивать поклоны.

Покорность Цзя Жуна смягчила Фын-цзе, но присутствие слуг не позволяло ей изменить свой тон. Она сделала ему знак встать с колен и, вытирая слезы, сказала госпоже Ю:

– Не сердись на меня, сестра! Я неопытна, и когда мне стало известно, что кто-то подал на нас в суд, я обезумела от страха и потеряла голову. Цзя Жун напомнил мне, что, если сломана рука, надо прятать ее в рукав! Так что ты не должна сердиться на меня за то, что я сейчас сказала. Придется тебе замолвить словечко перед старшим братом, чтобы он постарался уладить дело.

– Не беспокойтесь! – в один голос воскликнули госпожа Ю и Цзя Жун. – Мы ни за что не впутаем в это дело Цзя Ляня. Вы говорили, что израсходовали пятьсот лян серебра на взятки – мы эти деньги сами соберем и пришлем вам, чтобы возместить убыток. Разве мы позволим вам залезать в долги? Ведь за это мы бы заслуживали смерти! Но только просим вас сделать так, чтобы госпожа и старая госпожа не сердились и ничего не знали о нашем разговоре.

– Вы взвалили все неприятности на меня, а теперь еще просите вас выгородить! – возмутилась Фын-цзе. – Я не так глупа! За кого меня принимает брат Цзя Чжэнь? Неужели ты больше меня боишься, что Цзя Лянь останется без прямых наследников?! Твоя младшая сестра стала для меня родной! Как только я услышала, что муж взял ее в наложницы, я распорядилась приготовить для нее отдельный дом и с радостью привезла ее к себе. Служанки мне говорили: «Вы слишком торопливы, госпожа! Вы бы сначала доложили обо всем старой госпоже и госпоже, послушали бы, что они скажут, а после этого можно было бы и распорядиться!» Мне захотелось побить их, когда я это услышала, но я сдержалась. Однако потом откуда-то появился этот Чжан Хуа и подал жалобу в суд. Когда мне стало об этом известно, я две ночи не могла сомкнуть глаз, но и говорить никому не осмеливалась и только все время поражалась, как этот Чжан Хуа осмеливается тягаться с нами. Потом я стала наводить справки, и выяснилось, что это бездомный нищий. Слуги мне говорили: «Вторая госпожа Эр-цзе когда-то была просватана за него. Сейчас Чжан Хуа оказался в такой нужде, что ему все равно придется умирать – не от холода, так от голода. Он уцепился за возможность заработать и не откажется от своего требования, если ему будет грозить даже смерть; такая смерть кажется ему почетнее, чем смерть от голода и холода. Ну как же после этого обижаться, что он подал в суд? Нужно признать, что второй господин Цзя Лянь поступил слишком опрометчиво. Он виноват вдвойне, он нарушил государственный траур и пренебрег семейным трауром. Кроме того, он взял себе тайком вторую жену и покинул законную супругу. Таким образом, за ним еще две провинности. Знаете пословицу: «Кто не боится быть четвертованным, может и самого государя стащить с коня». Что же говорить о человеке, от нужды впавшем в безумие? Ведь этот Чжан Хуа знает, что правда на его стороне. Разве его может что-нибудь остановить?.. Вот ты, сестра, обычно сравниваешь меня с Хань Синем и Чжан Ляном! Но поверь мне, когда я все это услышала, я едва не лишилась чувств! Цзя Ляня дома нет, посоветоваться не с кем, и мне пришлось дать деньги! Я даже не представляла себе, что, несмотря на то, что я дам денег, тот человек будет упорствовать, клеветать и точить на нас нож. А я не больше чем гнойничок на хвосте у крысы – сколько из меня можно вытянуть?! Вот почему я рассердилась, сестра, и побежала искать тебя!

Не дожидаясь, пока она окончит, госпожа Ю и Цзя Жун принялись успокаивать ее:

– Не волнуйтесь, все уладится!

– Чжан Хуа подал в суд только потому, что его к этому принудила бедность, – добавил Цзя Жун, – ему жизнь недорога. Но мы можем дать ему немного серебра, пусть он только признается, что обвинил нас ложно. Потом постараемся его выручить, и когда он выйдет из тюрьмы, еще раз хорошо заплатим ему.

– Спасибо за совет! – прищелкнула языком Фын-цзе. – Теперь понятно, почему ты решился на подобные дела, – ты только видишь начало, но не видишь конца! Зря я думала, что ты умен и находчив! Если мы сделаем так, как ты предлагаешь, Чжан Хуа, конечно, польстится на деньги и даст свое согласие, и, таким образом, на первый взгляд, дело можно будет считать оконченным. Но ты не знаешь, как ненадежен и ничтожен этот человек! Как только деньги попадут к нему в руки, он тут же их растратит, а потом опять начнет клеветать и заниматься вымогательством. Мы его не боимся, однако беспокойство причинить он может! Его не заставишь сказать на суде что-либо в нашу пользу! Он может заявить: если вы не совершали беззаконий, зачем давали мне деньги?!

Цзя Жун был парень смекалистый и, услышав рассуждение Фын-цзе, сказал:

– Тогда у меня есть другой план. «Кто за глаза говорит плохое о другом, тот сам плохой». Поручите это дело мне, и все будет в порядке. Я разузнаю у Чжан Хуа о его намерениях – хочет он жениться именно на Эр-цзе или получить деньги и взять себе другую жену. Если он будет настаивать на женитьбе, придется уговорить вторую тетушку Эр-цзе выйти за него замуж; если он согласится на деньги, придется дать ему немного.

– Твою вторую тетушку Эр-цзе я не отпущу! – запротестовала Фын-цзе. – Если она уйдет от нас, разве это не подорвет репутацию нашей семьи?! По-моему, лучше всего дать ему побольше денег.

Несмотря на возражения Фын-цзе, Цзя Жуну было ясно, что она желает избавиться от Эр-цзе и только разыгрывает из себя добрячку.

– Предположим, с судом дело уладится. Но как все устроить дома? – продолжала Фын-цзе. – Пойдем вместе с тобой и доложим обо всем старой госпоже!

Госпожа Ю снова переполошилась и стала советоваться с Фын-цзе, как лучше соврать и избежать неприятностей.

– Не умеешь выкручиваться – не нужно было впутываться в такое дело! – усмехнулась Фын-цзе. – Мне тебя слушать противно! Ничего придумать не можешь, все надеешься на мою доброту и мягкосердечность. Только и ждешь, чтобы я приняла все на себя! Ладно, не вмешивайся! Я сама отведу Эр-цзе к старой госпоже и скажу, что это твоя младшая сестра, она мне понравилась, и так как у меня до сих пор нет сыновей, я хотела купить для мужа двух наложниц; но поскольку Эр-цзе очень красива, да еще приходится нам родственницей, я хочу, чтобы она была второй женой Цзя Ляня. Родители Эр-цзе, братья и сестры умерли, дома живется ей трудно, так что ждать сто дней, пока окончится государственный траур, ей невозможно, поэтому привезла ее сюда и временно поселила во флигеле, который для нее приготовила, с тем чтобы, когда кончится траур, можно было официально назвать ее второй женой Цзя Ляня. Пусть меня считают бесстыжей и обвиняют во всем – вас это не касается. Согласны?

Госпожа Ю и Цзя Жун необычайно обрадовались и воскликнули:

– Какая вы добрая! Как много в вас мудрости и находчивости! Как только вы все уладите, мы придем благодарить вас за милость!

– Ладно! – отмахнулась от них Фын-цзе. – Какая может быть благодарность! – И тут же, кивая в сторону Цзя Жуна, добавила: – Только сегодня я тебя по-настоящему узнала!

Глаза ее покраснели, все лицо залилось краской и снова приняло обиженное выражение.

– Не нужно, тетушка! – с улыбкой воскликнул Цзя Жун, поспешно опускаясь на колени. – Будьте великодушны!

Фын-цзе отвернулась, словно не замечая его, и только тогда Цзя Жун встал с колен.

Между тем госпожа Ю приказала девочкам-служанкам принести воды и туалетный ящик и сама принялась помогать Фын-цзе причесываться и умываться. Затем она распорядилась подать ужин. Фын-цзе уверяла, что ей сейчас же нужно уходить, но госпожа Ю ни за что не хотела ее отпускать.

– Если ты уйдешь от нас, не поужинав, с каким лицом мы будем приходить к тебе? – говорила она.

– Дорогая тетушка! – в тон матери вторил Цзя Жун. – Милая тетушка! Пусть меня поразит гром, если я отныне не буду вас слушаться!

Фын-цзе смерила его пристальным взглядом.

– Кто тебе поверит, тако… – цыкнула она на него, но тут же поперхнулась.

Старухи и девочки-служанки расставили на столе вино и закуски. Госпожа Ю собственноручно поднесла Фын-цзе кубок вина и подала закусить. Цзя Жун опустился на колени перед Фын-цзе и в знак уважения тоже преподнес ей кубок вина. После этого Фын-цзе не оставалось ничего иного, как поужинать с госпожой Ю.

Когда ужин кончился, девочки-служанки подали чай для полоскания рта, а затем принесли чай для питья. Фын-цзе выпила два глотка и встала, собираясь уходить. Цзя Жун вышел проводить ее. Когда они проходили через ворота, он потихоньку сказал ей несколько непристойностей, но Фын-цзе пропустила его слова мимо ушей и, недовольная, удалилась.

Возвратившись в «сад Роскошных зрелищ», Фын-цзе рассказала Эр-цзе, как обстоит дело, как ей пришлось эти дни хлопотать и беспокоиться, и наконец научила ее, как надо себя вести, чтобы никто не оказался в этом деле виноватым и не пострадал.

– Только так и придется действовать, – заключила она.

Если вы не знаете о том, что намеревалась предпринять Фын-цзе, прочтите следующую главу.

Глава шестьдесят девятая, прочитав которую можно узнать о том, как Фын-цзе задумала чужими руками убить человека и как Эр-цзе, почувствовав безвыходность своего положения, покончила с собой, проглотив золото

Сейчас речь пойдет об Эр-цзе, которая, выслушав Фын-цзе, принялась без конца благодарить ее и обещала в точности исполнить все, что от нее требовалось.

Госпоже Ю очень не хотелось идти докладывать о случившемся матушке Цзя, но отказаться она не могла.

– Когда придем, молчи, – предупреждала ее Фын-цзе, – я сама все расскажу!

– Разумеется, – согласилась госпожа Ю. – Но только тогда вся вина может пасть на вас.

Когда они предстали перед матушкой Цзя, она беседовала и шутила с внучками, пришедшими из сада. Вдруг она увидела Фын-цзе в сопровождении прелестной молоденькой девушки.

– Чье это дитя? – удивилась матушка Цзя, оглядывая девушку. – Какая миленькая!

– Посмотрите на нее внимательно, бабушка, – сказала Фын-цзе. – Хороша?

Она подвела Эр-цзе к матушке Цзя и шепнула ей:

– Это наша бабушка, кланяйся!

Эр-цзе поклонилась, как требовал этикет. Представляя ей девушек, Фын-цзе называла их по именам, а затем сказала:

– Теперь, когда ты с ними познакомилась и госпожа тебя видела, можешь совершить приветственную церемонию.

Смущенная Эр-цзе исполнила все, что полагалось, и, низко опустив голову, встала в сторонку. Матушка Цзя еще раз внимательно оглядела Эр-цзе и, подняв лицо кверху, словно что-то припоминая, проговорила:

– Как будто я где-то видела эту девочку! Она кажется мне знакомой!

– Не трудитесь вспоминать, бабушка, – прервала ее Фын-цзе, – только скажите, она красивее меня?

Матушка Цзя с важным видом надела очки и, обращаясь к Юань-ян и Ху-по, приказала:

– Подведите это дитя поближе, я хочу поглядеть, какая у нее кожа.

Едва сдерживаясь от смеха, служанки подтолкнули Эр-цзе к матушке Цзя. Матушка Цзя еще раз внимательно на нее посмотрела, затем приказала Ху-по:

– Ну-ка, обнажи ей руку!

Произведя осмотр, она сняла очки и с улыбкой заявила:

– Все в полном порядке. Мне кажется, она красивее тебя!

Тогда Фын-цзе улыбнулась, опустилась перед матушкой Цзя на колени и рассказала ей о том, что произошло во дворце Нинго.

– В таком случае, бабушка, вам придется проявить доброту и разрешить ей пожить у нас, а через год можно будет принять ее в нашу семью, – добавила Фын-цзе в заключение.

– А что тут плохого? – согласилась матушка Цзя. – Очень хорошо, что ты так добра! Но принять ее в дом раньше, чем через год, действительно нельзя.

Фын-цзе снова отвесила земной поклон матушке Цзя и попросила:

– Бабушка, прикажите двум женщинам, чтобы они проводили ее к госпожам и объявили ваше решение!

Матушка Цзя приказала женщинам проводить Эр-цзе к госпоже Син, а потом к госпоже Ван.

Госпожа Ван была обеспокоена всеми этими событиями, потому что слыхала, что об Эр-цзе ходит дурная молва. Но как только она увидела девушку и узнала суть дела, недовольство ее мгновенно исчезло.

Таким образом, все препятствия были устранены, и Эр-цзе открыто поселилась во флигеле.

Между тем Фын-цзе тайно подослала своего человека к Чжан Хуа; он убеждал Чжан Хуа настаивать на браке с Эр-цзе и обещал ему богатое приданое и деньги на обзаведение хозяйством.

Надо сказать, что у Чжан Хуа не было на это никакого желания и не хватало смелости подавать в суд на семью Цзя. Да и на первом же судебном разбирательстве человек, выступавший в качестве ответчика вместо Цзя Жуна, говорил:

– Чжан Хуа расторгнул брачный договор, а поскольку мы приходимся родственниками его будущей жене, мы взяли ее к себе, и ни о каком насилии не может быть и речи. Все дело в том, что Чжан Хуа просрочил нам уплату долга и, желая увильнуть от уплаты, возвел ложное обвинение на нашего младшего господина Цзя Жуна.

Судьи, разбиравшие дело, находились в родственных отношениях с семьями Ван и Цзя и, кроме того, получили взятку. Поэтому они обвинили Чжан Хуа в том, что он бродяга и занимается клеветой, и велели отколотить парня; Цин-эр дал стражникам за Чжан Хуа денег, и его поколотили не очень сильно. Затем Цин-эр снова стал подстрекать Чжан Хуа:

– Ведь этот брак заключили твои родители, вот и требуй, чтобы свадьба состоялась, и любой судья вынесет решение в твою пользу!

Чжан Хуа наконец решился и снова подал жалобу в суд. Ван Синь, разузнав об этом, объяснил судье, для чего это сделано, и тот вынес решение:

– Чжан Хуа, бравший в долг деньги у семьи Цзя, должен полностью их вернуть. Что же касается жены, то, если у Чжан Хуа есть средства, он может забрать ее!

Судья распорядился вызвать отца Чжан Хуа и объявить ему приговор. Отец Чжан Хуа, которому Цин-эр успел уже все рассказать, обрадовался, что наконец ему удастся женить сына и получить немало денег, поэтому прямо из суда отправился в дом Цзя с намерением забрать Эр-цзе.

Фын-цзе с перепуганным видом бросилась просить заступничества у матушки Цзя.

– Все это получилось потому, что супруга брата Цзя Чжэня не умеет устраивать подобные дела, – жаловалась она. – Оказывается, семья Чжан не расторгла брачный договор и решила подать на нас в суд. И вот теперь суд вынес такое решение.

Матушка Цзя приказала вызвать госпожу Ю и велела ей уладить дело по своему усмотрению.

– Поскольку твоя младшая сестра просватана с детства и договор о браке не был расторгнут, так поступать было нельзя, – заметила матушка Цзя. – Куда это годится, если люди подают на нас в суд?

– Как могло случиться, что брак оказался нерасторгнутым? – удивилась госпожа Ю. – Ведь этот Чжан Хуа даже деньги от нас получил…

– Если судить по словам Чжан Хуа, он денег и в глаза не видел, – вмешалась в разговор Фын-цзе, – он даже утверждает, что никто к нему не приходил. И отец его говорит: «Правда, был однажды об этом разговор, но мы так ничего и не решили». А сейчас, когда отец Эр-цзе умер, вы забрали девушку к себе, решив сделать наложницей. Если все это так, мы не можем привести никаких фактов в опровержение и нам приходится выслушивать всякие глупости. Правда, второй господин еще не женился на Эр-цзе и все могло бы сойти, однако Эр-цзе уже переехала к нам, как же можно отослать ее обратно? Разве это не причинит ущерб репутации нашей семьи?!

– Цзя Лянь еще не женился на ней, – возразила матушка Цзя, – и мы не можем оставлять у себя девушку, которая просватана за другого, – о нас пойдет дурная слава. Лучше отослать ее к Чжан Хуа. Неужели Цзя Лянь не найдет себе другую наложницу?!

– Моя матушка на самом деле когда-то дала Чжан Хуа двадцать лян серебра и расторгла брачный договор, – набравшись смелости, проговорила Ю Эр-цзе, обращаясь к матушке Цзя. – Только бедность заставила Чжан Хуа подать в суд и солгать. Моя старшая сестра все устроила как следует!

– Вот еще одно доказательство, что не следует задирать подлецов! – назидательно произнесла матушка Цзя. – Но раз уж так все случилось, пусть Фын-цзе подумает, как это дело уладить.

Фын-цзе не очень обрадовалась подобному поручению, но делать было нечего, и она приказала позвать Цзя Жуна.

Цзя Жун прекрасно понимал, что Фын-цзе в душе хочет, чтобы Чжан Хуа получил Эр-цзе. Но каково было бы ему самому, если б это случилось?! Он доложил обо всем Цзя Чжэню, а сам послал человека к Чжан Хуа.

– Зачем ты требуешь девушку, если получил достаточно серебра? – сказал тот. – Разве, проявляя подобное упорство, ты не боишься, что у наших господ лопнет терпение и они постараются сжить тебя со света? Если так случится, у тебя не найдется даже места для погребения! Лучше уходи! Неужели, имея деньги, ты не найдешь себе другую жену? Послушай меня, покинь эти края! Если согласишься, получишь еще деньги на дорожные расходы!

«Так, пожалуй, будет лучше всего!» – подумал Чжан Хуа.

Он переговорил со своим отцом, получил сто лян серебра и на рассвете следующего дня потихоньку вместе с отцом отправился к себе на родину.

Между тем Цзя Жун явился к Фын-цзе и доложил ей:

– Чжан Хуа и его отец подали прошение в суд, не имея на то оснований, и сейчас, опасаясь наказания, бежали из города. Суд не стал производить никаких расследований и прекратил дело. Таким образом, все улажено!

Выслушав его, Фын-цзе про себя подумала: «Если продолжать добиваться, чтобы Чжан Хуа забрал Эр-цзе, может вернуться Цзя Лянь, а он не остановится ни перед какими расходами, чтобы взять ее обратно. Лучше пусть Эр-цзе остается здесь, а я уж придумаю, как с ней разделаться. Вот только неизвестно, куда скрылся Чжан Хуа. Если он расскажет кому-нибудь правду о том, что произошло, и снова затеет дело, то, выходит, я сама причиню себе вред! Эх, не следовало отдавать рукоять кинжала в руки врага!..»

Она стала раскаиваться, что поступила столь необдуманно, но тут в ее голове созрел новый план. Она вызвала к себе Ван-эра, приказала ему разыскать Чжан Хуа и обвинить его, будто он занимается разбоем, чтобы через суд добиться для него смертной казни или разделаться с ним при помощи наемных убийц!

– Только так! – говорила она сама себе. – Его нужно убрать! Лишь когда его не будет в живых, можно быть уверенной, что трава вырвана с корнем и моя репутация не пострадает!

Получив приказание, Ван-эр вернулся домой и стал размышлять:

«Человек убежал, и делу конец – к чему затевать новую историю?! Ведь жизнь человека не игрушка! Надо обмануть госпожу, а там придумаю, что делать дальше».

Несколько дней он где-то пропадал, а потом явился к Фын-цзе и доложил:

– Как я узнал, Чжан Хуа бежал из столицы с большими деньгами. На третье утро, когда он находился на границе столичного округа, на него напали грабители, убили и забрали деньги. Старик Чжан умер на постоялом дворе, его труп опознан и похоронен.

Фын-цзе не поверила и пригрозила:

– Если окажется, что ты соврал, я тебе все зубы повыбиваю!..

Но с этого момента она совершенно перестала думать о случившемся.

Следует добавить, что Фын-цзе и Эр-цзе внешне жили очень дружно, даже дружнее, чем родные сестры.

Но вот в один прекрасный день Цзя Лянь, покончив со всеми делами, возвратился в столицу и первым долгом отправился в дом, где жила Эр-цзе. К его великому изумлению, там было пусто, ворота заперты на замок, и во всем доме он не встретил никого, кроме старика сторожа. Цзя Лянь стал расспрашивать его, что произошло, и старик рассказал ему обо всем до мельчайших подробностей.

Совершенно расстроенный, Цзя Лянь поехал к Цзя Шэ и госпоже Син и доложил им о выполненных поручениях.

Цзя Шэ был вполне доволен сыном, подарил ему сто лян серебра в награду и, кроме того, дал в наложницы семнадцатилетнюю девушку по имени Цю-тун. Обрадованный Цзя Лянь принял подарки и в знак благодарности без конца кланялся отцу. После этого он повидался с матушкой Цзя и остальными родственниками и отправился домой. При встрече с Фын-цзе он никак не мог скрыть своего смущения. Однако Фын-цзе вела себя не так, как в прежние дни. Она вышла к нему навстречу под руку с Эр-цзе и как ни в чем не бывало завязала беседу о всяких пустяках. Тогда Цзя Лянь сообщил ей о Цю-тун, при этом на лице его играла самодовольная улыбка.

Фын-цзе, выслушав его, тут же позвала двух женщин, приказала им взять коляску и привезти девушку.

Внутри у нее все клокотало от гнева – не успела она извлечь из сердца одну колючку, как прибавилась другая! Однако она сдержала негодование и старалась казаться очень доброй и милой. Потом она распорядилась накрыть стол в честь приезда мужа, а когда прибыла новая наложница, повела ее повидаться с матушкой Цзя и госпожой Ван.

Что касается Цзя Ляня, то он только диву давался.

Фын-цзе обращалась с Эр-цзе безупречно, но все время таила коварную мысль – отомстить сопернице. Когда никого поблизости не было, она говорила Эр-цзе:

– О тебе, сестрица, ходит дурная слава! Даже старая госпожа и госпожа поговаривают, что ты еще ребенком лишилась невинности и с мужем своей старшей сестры находилась в недозволенных отношениях. «Набросилась на первого попавшегося, но не удовлетворилась и стала искать себе лучшего!» – говорят о тебе. Я рассердилась и стала наводить справки, откуда идут подобные разговоры, но узнать ничего не удалось. Если и дальше будет так продолжаться, как же мне управляться со слугами? Только хлопот себе наживешь!

После подобных разговоров она притворялась расстроенной, сказывалась больной, переставала есть и пить; в присутствии Пин-эр и других служанок бранилась, делая вид, что сердится на сплетников, но на самом деле старалась уколоть Эр-цзе и побудить служанок к новым сплетням.

Цю-тун считала, что, поскольку ее подарил своему сыну Цзя Шэ, она может никого не признавать. Если она не ставила ни в грош Фын-цзе и Пин-эр, разве она могла согласиться терпеть возле себя женщину, о которой шли слухи, будто она с детства развратничала, а потом была взята в наложницы, и никто ей не покровительствует?! Фын-цзе, узнав об этом, только радовалась.

Притворившись больной, Фын-цзе перестала встречаться с Эр-цзе и только приказывала служанкам носить ей пищу. Но то, что она посылала, есть было невозможно. Пин-эр не могла этого терпеть и украдкой давала деньги, чтобы для Эр-цзе покупали что-нибудь повкуснее. Собираясь обычно в сад гулять, Пин-эр предварительно заказывала на кухне различные блюда и угощала ими Эр-цзе, и никто не осмеливался доложить об этом Фын-цзе.

Но однажды это заметила Цю-тун и стала нашептывать Фын-цзе:

– Госпожа, вашу репутацию подрывает Пин-эр. Она заказывает самые лучшие блюда, но не ест их, а относит в сад Эр-цзе.

Фын-цзе была возмущена и ругала Пин-эр:

– Люди держат кошек, чтобы они ловили мышей, а моя кошка вздумала душить цыплят!

Пин-эр молча слушала упреки и с этих пор отдалилась от Эр-цзе, хотя в душе возненавидела Цю-тун.

Между тем девушки, жившие в саду, тайно заботились об Эр-цзе.

Они не осмеливались открыто выступать в ее защиту, но жалели ее и навещали, когда никого из посторонних не было. Во время таких встреч Эр-цзе не осмеливалась роптать на Фын-цзе, так как была порядочной девушкой. Она только плакала.

Когда Цзя Лянь возвратился домой и убедился в доброте Фын-цзе, он так обрадовался, что на все остальное перестал обращать внимание. К тому же он завидовал Цзя Шэ, у которого было много наложниц; он строил насчет них несбыточные планы и только не осмеливался приступить к действию. Но теперь, когда Цзя Шэ подарил ему одну из своих наложниц, он сильно привязался к ней. Обладая Цю-тун, Цзя Лянь чувствовал себя, как ласточка, обретшая супруга! И как ему было не радоваться? Таким образом, горячее чувство его к Эр-цзе постепенно угасло, и теперь только Цю-тун владела его мыслями.

Фын-цзе, хотя и ненавидела Цю-тун, все же испытывала удовлетворение при мысли, что ей удастся «чужими руками расправиться с врагом» или, как говорят, «наблюдать со стороны, как другие дерутся». Она думала: пусть Цю-тун убьет Эр-цзе, а она уж найдет средство, как разделаться с Цю-тун. Приняв такое решение, Фын-цзе постаралась улучить момент и, когда никого поблизости не было, стала нашептывать Цю-тун:

– Ты молода и жизни не знаешь. Ведь Эр-цзе – вторая жена господина Цзя Ляня, он любит ее даже больше, чем меня, и если ты в открытую столкнешься с нею, это будет означать, что ты сама ищешь своей смерти!

Цю-тун рассвирепела и с тех пор при виде Эр-цзе все время бранилась:

– Наша госпожа как тряпка! Уж я не буду такой доброй! Как она позволяет, чтобы ее лишали могущества и влияния? Всему виной ее чрезмерная чувствительность! Я не стану терпеть песок в глазах! Эта потаскушка Эр-цзе еще меня узнает!

Фын-цзе в это время сидела дома и делала вид, что во всем соглашается с Цю-тун.

Эр-цзе только плакала у себя в комнате от обиды и совсем отказалась от еды. Но она не осмеливалась жаловаться Цзя Ляню. Даже на следующий день, когда матушка Цзя заметила, что глаза ее покраснели и припухли от слез, и спросила, в чем дело, Эр-цзе ни о чем ей не рассказала.

Цю-тун, заискивая перед матушкой Цзя, стала ей наговаривать:

– Эр-цзе коварна и заклинаниями старается накликать смерть на вторую госпожу Фын-цзе и на меня, чтобы стать законной женой господина Цзя Ляня.

– Девушка очень красива, и вполне понятно, что ей свойственна ревность и зависть, – проговорила матушка Цзя. – Но ведь Фын-цзе хорошо обращается с нею. Если она так ведет себя, значит она неблагодарна.

Так постепенно даже у матушки Цзя зародилось недовольство против Эр-цзе. А когда все это заметили, то, естественно, стали еще больше третировать девушку и довели ее до такого состояния, что ей оставалось одно – умереть, хотя жить очень хотелось. Счастье еще, что Пин-эр тайком от Фын-цзе вступалась за нее!

Эр-цзе была «нежной, как цветок, и мягкой, как снежок» – разве она могла выдержать такие мучения? Она молча переносила обиды в течение месяца, но потом лишилась аппетита, заболела и начала худеть. А однажды ночью ей приснилось, будто младшая сестра Сань-цзе подает ей «меч утки и селезня» и говорит:

– Сестра! Ты еще в детстве была слабохарактерной и глупой, и от этого тебе приходится страдать! Не верь медовым речам этой завистливой женщины, которая старается казаться доброй и милой, а в душе вероломна и коварна! Она жестока, как волк, и жаждет твоей смерти! Она успокоится только тогда, когда ты умрешь! Если б я была жива, я не позволила бы тебе войти в их дом, но даже если б ты вступила туда, я не разрешила бы ей так издеваться над тобой. Беда в том, что в прежней своей жизни ты была развратницей, причиняла людям зло, поэтому сейчас пришло возмездие. Послушайся меня, возьми этот меч и отруби голову той ревнивой женщине, а затем мы с тобой вместе явимся на суд феи Цзин-хуань и смиренно выслушаем ее приговор. Если ты не послушаешь меня, ты напрасно погубишь свою жизнь и никто о тебе не пожалеет!

– Сестрица! – с рыданиями отвечала Эр-цзе. – Если я была грешницей, я заслужила возмездие. Зачем же мне убивать человека и совершать новый грех?!

Сань-цзе ничего не ответила, тяжело вздохнула и исчезла.

Испуганная Эр-цзе проснулась и поняла, что это был всего лишь сон.

Дождавшись, когда пришел Цзя Лянь и поблизости никого не было, Эр-цзе зарыдала:

– Я больна. Мне больше не поправиться! Почти полгода, как я беременна, но не знаю, кого придется родить: сына или дочь. Только бы Небо сжалилось надо мной и дало мне возможность родить! Иначе не представляю, как сохранить свою жизнь, не говоря уж о младенце!

– Не расстраивайся, – сказал Цзя Лянь, глаза которого тоже увлажнились слезами. – Я приглашу хорошего врача…

И он тут же вышел распорядиться.

Но случилось так, что в это время доктор Ван тоже был болен и, кроме того, собирался сразу по выздоровлении отправиться служить в войско. Таким образом, слуги Цзя Ляня вернулись ни с чем и вынуждены были пригласить того самого Ху Цзюнь-Жуна, который в прошлом году лечил Цин-вэнь. Осмотрев больную, он заявил, что у нее нарушены сроки месячных, поэтому нужно принимать общее укрепляющее лекарство.

– У нее в течение трех месяцев не было месячных и часто случается рвота, – возразил Цзя Лянь. – Мне кажется, она беременна.

Ху Цзюнь-Жун приказал служанкам обнажить руку больной, долго смотрел ее и наконец произнес:

– Если она беременна, то пульс под воздействием печени должен быть более сильным. Ведь когда процветает стихия дерева, в сферу действия которой входит печень, рождается огонь и месячные проходят нерегулярно. Всему причиной печень. Осмелюсь попросить госпожу открыть лицо – я не решаюсь прописывать лекарство, не зная, как выглядит больная.

Цзя Лянь приказал убрать полог, и Ю Эр-цзе показала врачу лицо. Красота Эр-цзе так поразила Ху Цзюнь-Жуна, что у него, как говорится, душа улетела на небеса. Где уж тут было думать о лечении?!

Цзя Лянь опустил полог, вышел вместе с врачом из комнаты и спросил его мнение о болезни.

– Это не беременность, просто застой крови, – ответил Ху Цзюнь-Жун. – Прежде всего необходимо усилить кровообращение!

Он прописал лекарство, попрощался и ушел.

Цзя Лянь велел послать за лекарством, приготовить его и дать больной. К полночи состояние больной ухудшилось, усилились боли в животе, и она выкинула уже вполне сформировавшегося мальчика. Открылось сильное кровотечение, и Эр-цзе лишилась сознания.

Цзя Лянь на чем свет стоит проклинал Ху Цзюнь-Жуна. Он немедленно приказал слугам пригласить другого врача, а первого разыскать и доставить к нему. Однако Ху Цзюнь-Жун уже прослышал, что дело принимает серьезный оборот, собрал свои пожитки и скрылся в неизвестном направлении.

Осмотрев больную, врач заявил:

– Мне думается, у больной было слишком слабое кровообращение, а когда она забеременела, ей пришлось много волноваться и расстраиваться, и в результате получился застой крови. Сильнодействующее лекарство, которое прописал прежний врач, почти полностью подорвало первородный дух, так что быстро вылечить больную теперь трудно. Пусть она принимает пилюли, но нужно оберегать ее покой, стараться, чтобы ничто ее не волновало, тогда можно будет надеяться на поправку.

Он вышел из комнаты больной, прописал укрепляющее средство и удалился. Взволнованный Цзя Лянь стал допытываться, кто из слуг вздумал пригласить этого лекаря Ху Цзюнь-Жуна, и приказал избить виновного до полусмерти.

Фын-цзе волновалась в десять раз больше самого Цзя Ляня и только говорила:

– Судьба не послала нам сыновей! Насилу удалось обрести одного, как тут же появился никудышный лекарь и погубил его!

Она стала сжигать жертвенные деньги и молиться:

– Я готова принять болезнь на себя, пусть только Эр-цзе поправится, забеременеет еще раз и родит сына. Ради этого я буду все время поститься и молиться Будде!

Цзя Лянь и другие домашние, глядя на нее, не скупились на похвалы.

В это время Цзя Лянь жил вместе с Цю-тун. Фын-цзе сама приказывала готовить отвары, кипятить воду и все это относить Эр-цзе. Кроме того, она послала человека погадать о судьбе девушки. Тот вскоре возвратился и доложил:

– Ее сглазил человек, родившийся в год зайца.

Стали выяснять, кто родился в год зайца, – оказалось, только одна Цю-тун. Тогда все поняли, что это она нарушает покой больной.

Что же касается Цю-тун, то, видя, как Цзя Лянь приглашает к Эр-цзе врачей, избивает из-за нее слуг и ругает всех на свете, она преисполнилась злобой и ревностью. А когда стали еще говорить, что она виновата в болезни Эр-цзе, терпение ее лопнуло. Фын-цзе пыталась ее уговаривать:

– Скройся на несколько дней куда-нибудь, потом вернешься!

Однако Цю-тун расплакалась от злости и принялась громко браниться:

– Нужна мне эта дрянь, не успевшая подохнуть с голоду! Я с ней не соприкасаюсь, как «вода из колодца с водой из реки»! Как же я могла нарушить ее покой? Потаскушка! С кем она только не путалась! А стоило явиться к нам, так ее сразу и сглазили! Надо еще узнать, от кого этот ребенок – от Чжана или от Вана! Она опутала нашего слабохарактерного господина! Может быть, вам, госпожа, нравятся такие потаскушки, а я терпеть ее не могу! Все мы можем рожать! Но кто поверит, что тут дело чисто, если она будет рожать через каждые полгода?

Служанки, слушая эти слова, еле сдерживались от смеха.

В это время пришла госпожа Син справиться о здоровье, и Цю-тун принялась жаловаться ей:

– Второй господин и вторая госпожа хотят меня выгнать, а мне негде приютиться! Сжальтесь надо мною, почтенная госпожа!

Госпожа Син обругала Фын-цзе, затем обрушилась на Цзя Ляня:

– Неблагодарная тварь! Какой бы ни была Цю-тун, помни, что тебе подарил ее отец, и если вздумаешь ее выгнать ради девчонки, взятой где-то на стороне, значит ты ни в грош не ставишь родного отца!

Рассерженная госпожа Син ушла. Цю-тун, почувствовав поддержку, совершенно распоясалась, стала часто подходить под окно комнаты, где лежала Эр-цзе, и браниться. Эр-цзе, слушая ее ругательства, еще больше волновалась и расстраивалась.

Однажды вечером, когда Цзя Лянь отдыхал в комнате Цю-тун, а Фын-цзе легла спать, Пин-эр пробралась к Эр-цзе, чтобы немного ее утешить. Выслушав жалобы, которые ей излила Эр-цзе, Пин-эр дала ей несколько советов, как держать себя, затем удалилась, поскольку было уже поздно.

Оставшись в одиночестве, Эр-цзе подумала:

«Я тяжело больна, а здесь все целыми днями стараются причинить мне боль, вместо того чтобы дать возможность полечиться! В таких условиях не поправиться никогда! Теперь, после выкидыша, мне больше не о чем заботиться! Чем волноваться по всякому поводу, не лучше ли умереть? Говорят: „Золото может погубить человека“. Разве умереть от золота не благороднее, чем повеситься или зарезаться?»

Собравшись с силами, она встала, открыла ящик и вынула из него кусочек золота, не обратив даже внимания на его величину. Потом заплакала. Когда наступило время пятой стражи, Эр-цзе с отчаянной решимостью сунула кусочек золота в рот, несколько раз вытянула шею и с усилием протолкнула его в горло. После этого она привела в порядок платье, надела головные украшения и легла на кан. Сознание тут же покинуло ее, теперь она была безучастна ко всему.

На следующее утро Эр-цзе не позвала никого, и служанки, довольные этим, занялись собственным туалетом.

Фын-цзе и Цю-тун куда-то ушли. Возмущенная безразличием служанок, Пин-эр обрушилась на них:

– Как вы бесчеловечны! Бить вас мало! Не чувствуете никакой жалости к больному человеку! Пусть у нее очень мягкий характер, но надо же знать границы! Поистине, «когда стена падает, ее еще подталкивают»!

Девочки-служанки поспешили в комнату Эр-цзе. Открыв дверь, они увидели Эр-цзе, в полном одеянии возлежавшую на кане. Поднялся переполох, послышались крики. Пин-эр вбежала в комнату и, поняв все, разразилась рыданиями.

Хотя служанки боялись Фын-цзе, но, помня, как ласкова была с ними Эр-цзе и как сочувствовала им, они сожалели о ней и плакали горькими слезами. Только делали они это украдкой от Фын-цзе.

Вскоре весь дом узнал о случившемся. Цзя Лянь вбежал в комнату, обнял тело умершей и разразился горестными воплями. Фын-цзе тоже делала вид, что безутешно рыдает.

– Жестокая сестрица! – приговаривала она. – Зачем ты покинула нас? Ты обманула надежды, которые я на тебя возлагала!

Пришли госпожа Ю и Цзя Жун. Они сами не могли сдержать слез, но все же утешали Цзя Ляня. Наконец Цзя Лянь справился со своим горем и доложил о случившемся госпоже Ван. Он попросил у нее разрешения поставить на время гроб во «дворе Душистой груши», а затем перенести его в «кумирню Железного порога». Госпожа Ван разрешила.

Цзя Лянь распорядился соответствующим образом убрать «двор Душистой груши», перенести туда тело Эр-цзе, положить в гроб и покрыть саваном. Восемь слуг и восемь служанок должны были неотлучно находиться возле гроба. Потом Цзя Лянь пригласил гадателя, чтобы узнать, когда приступить к похоронной церемонии. Гадатель определил, что на следующий день на рассвете можно устроить церемонию положения покойной в гроб, но пятый день месяца не благоприятствует для похорон, поэтому сама погребальная церемония может состояться лишь в седьмой день.

– Ничего не поделаешь, – сказал Цзя Лянь. – Моих дядюшек и братьев сейчас нет дома, так что похоронную церемонию нельзя надолго затягивать.

Гадатель не стал возражать, написал свидетельство о смерти и удалился.

Потом пришел Бао-юй и тоже поплакал над покойной. За ним стали являться другие родственники.

Цзя Лянь отправился к Фын-цзе, чтобы взять у нее денег на похороны. Но когда Фын-цзе увидела, что гроб уже унесли из дома, она сказалась больной и ответила ему:

– Старая госпожа и госпожа запретили мне на время болезни выходить из дому, поэтому я лежу в постели и не оделась в траур.

Но не успел Цзя Лянь уйти, как она побежала в «сад Роскошных зрелищ», украдкой добралась до стены «двора Душистой груши» и, подслушав, о чем там говорят, поспешила к матушке Цзя.

– Ты его не слушай! – сказала ей матушка Цзя. – Где это видано, чтобы не сжигать тело человека, умершего от чахотки? Неужели устраивать настоящие похороны и освящать место для могилы? Раз уж она была второй женой, пусть ее гроб простоит пять дней, а потом велите отнести его на кладбище и зарыть или просто сжечь. Надо поскорее с этим делом кончать.

– Бабушка, я не посмею говорить об этом со своим супругом, – улыбаясь, сказала Фын-цзе.

В это время появилась служанка, которую Цзя Лянь послал за Фын-цзе, и сказала:

– Госпожа, второй господин ждет денег!

Фын-цзе пришлось идти домой. Увидев Цзя Ляня, она недовольно сказала:

– Какие деньги? Неужели ты не знаешь, что в последнее время мы испытываем затруднения? С каждым месяцем нам выдают денег меньше и меньше. Вчера я вынуждена была за триста лян заложить два золотых ожерелья, и от этих денег осталось только двадцать с лишним лян. Если тебе нужно, можешь взять!

Она приказала Пин-эр принести деньги и отдать их Цзя Ляню, а затем снова ушла, сославшись на то, что ей нужно кое о чем поговорить с матушкой Цзя.

Цзя Лянь задыхался от негодования, но не мог ничего возразить. Он приказал открыть сундуки Эр-цзе, чтобы взять ее личные сбережения, но там не оказалось ничего ценного: только сломанные шпильки для волос да поношенная одежда. Цзя Лянь был подавлен и возмущен, но, так как смерть Эр-цзе казалась загадочной, он не осмелился поднимать шум. Собрав все вещи Эр-цзе в узел, он отнес их в укромный уголок и сжег, не прибегая к помощи слуг и служанок.

Пин-эр, искренне убитая горем, потихоньку достала где-то двести лян серебра в мелких слитках и, передавая их Цзя Ляню, попросила:

– Только ничего не говорите жене! Разве нельзя поплакать украдкой? Зачем обращать на себя внимание?

– Ты права, – согласился с ней Цзя Лянь.

Приняв серебро, он протянул Пин-эр полотенце для вытирания пота и сказал:

– Этим полотенцем она обычно подпоясывалась дома. Сохрани его мне на память!

Пин-эр взяла полотенце и спрятала.

Получив деньги, Цзя Лянь немедленно распорядился заказать приличный гроб, затем распределил обязанности между слугами и служанками, которые должны были находиться возле покойной. Ночью он не вернулся домой, а остался ночевать возле гроба.

Гроб стоял семь дней. Цзя Лянь не осмеливался устраивать пышных церемоний, но в память о своей любви к Эр-цзе пригласил буддийских и даосских монахов, и они служили молебны о спасении души умершей.

Неожиданно Цзя Ляня вызвала к себе матушка Цзя.

Если вы не знаете, зачем он ей понадобился, прочтите следующую главу.

Глава семидесятая, в которой речь пойдет о том, как Линь Дай-юй возродила общество под названием «Цветок персика» и как Ши Сян-юнь случайно написала стихи об ивовых пушинках

Итак, Цзя Лянь семь дней и семь ночей провел во «дворе Душистой груши», где все это время буддийские и даосские монахи читали молитвы по усопшей.

Матушка Цзя предупредила Цзя Ляня, что не разрешает ставить гроб в родовом храме, и Цзя Ляню не оставалось ничего иного, как переговорить с Ши Цзяо и выбрать место для могилы там же, где была похоронена Ю Сань-цзе.

В день выноса гроба на церемонии присутствовали лишь родные, принадлежащие к семье Ван, да госпожа Ю с невестками. Фын-цзе ни во что не вмешивалась, предоставив Цзя Ляню делать все по своему усмотрению.

Год близился к концу, и ко всем делам прибавились еще новые хлопоты – Линь Чжи-сяо представил список восьми слуг, которые достигли двадцатипятилетнего возраста, но не были женаты и ожидали, пока отпустят девушек-служанок, отслуживших в доме положенный срок, чтобы жениться на них.

Фын-цзе просмотрела список, посоветовалась с матушкой Цзя и госпожой Ван. В доме имелось несколько служанок, которых уже следовало бы отпустить или выдать замуж, но у каждой были свои причины, которые мешали осуществлению этого намерения. Первой была Юань-ян, поклявшаяся никогда не покидать матушку Цзя. С того самого памятного дня она ни разу не разговаривала с Бао-юем, перестала пудриться и румяниться. Все видели, что решение ее твердо, и считали неудобным прибегать к принуждению. Вторая, Ху-по, болела, и выдавать ее сейчас замуж было невозможно. Цай-юнь вследствие недавно нанесенной ей Цзя Хуанем обиды, тоже тяжело заболела. Таким образом, замуж было выдано лишь несколько служанок, которые обычно использовались на черных работах в домах Фын-цзе и Ли Вань. Другие служанки еще не достигли нужного возраста, поэтому остальным слугам было приказано искать себе невест на стороне.

Все это время Ли Вань и Тань-чунь, занятые хозяйственными делами вследствие болезни Фын-цзе, почти не имели свободного времени. А тут еще приближались новогодние праздники, дел прибавилось, поэтому о поэтическом обществе все позабыли.

С приближением весны у Бао-юя появилось больше свободного времени, но настроение не изменилось. Уход Лю Сян-ляня в монахи, самоубийство Ю Сань-цзе, потом смерть Эр-цзе, которую Фын-цзе довела до отчаяния, и, наконец, усилившаяся болезнь У-эр после той ночи, когда она просидела под стражей, – все это произвело на Бао-юя тяжелое впечатление. Он словно помешался, стал заговариваться; казалось, у него началось нервное расстройство. Си-жэнь все время волновалась, но докладывать матушке Цзя не осмеливалась. Она прилагала все усилия, чтобы как-нибудь развлечь Бао-юя.

Проснувшись однажды ранним утром, Бао-юй услышал доносившиеся из передней оживленный говор, шутки, смех.

– Скорее иди сюда! – с улыбкой позвала его Си-жэнь. – Цин-вэнь и Шэ-юэ поймали Фан-гуань и щекочут ее.

Бао-юй поспешно надел подбитую беличьим мехом куртку и выбежал в переднюю. Он увидел девушек, еще не убравших постели и неодетых. На Цин-вэнь была только короткая салатного цвета кофточка из ханчжоуского шелка да длинная красная рубашка. Волосы ее растрепались. Она сидела верхом на Фан-гуань, а Шэ-юэ в красной сатиновой безрукавке и старом халате, накинутом поверх нее, держала Фан-гуань за бока и щекотала ее. Фан-гуань в пестрой кофте, красных штанах и зеленых чулках лежала на кане лицом кверху, дрыгала ногами и давилась от смеха.

– Ай-я-я! Две больших обижают маленькую! – со смехом воскликнул Бао-юй. – Вот я сейчас вас поцарапаю!

С этими словами он прыгнул на кровать и принялся щекотать Цин-вэнь. Девушка взвизгнула, соскочила с Фан-гуань, собираясь сцепиться с Бао-юем, но Фан-гуань, воспользовавшись удобным моментом, вскочила и навалилась на нее. Глядя на то, как они все вчетвером катаются по кану, Си-жэнь засмеялась:

– Смотрите не простудитесь! Это вам не шутки! Одевайтесь скорее!

Вдруг на пороге появилась Би-юэ.

– Вчера вечером моя госпожа Ли Вань потеряла здесь платок, – сказала она. – Вы его не видели?

– Он здесь, – отозвалась Чунь-янь. – Я подняла его на полу, но не знала, чей он, поэтому выстирала и повесила сушить. Он еще мокрый.

– А у вас здесь весело, – заметила Би-юэ, глядя на Бао-юя, забавлявшегося со служанками. – С самого утра возню затеяли…

– А почему вы не играете? – засмеялся Бао-юй. – У вас людей тоже немало!

– Наша госпожа сама не играет, а это связывает тетушек и барышень, – ответила Би-юэ. – А ныне, когда барышня Бао-цинь перешла жить к старой госпоже, стало еще тише. Потом две тетушки уехали домой до зимы, и у нас совсем опустело. Вы только подумайте, когда барышня Бао-чай отпустила Сян-лин, у нее в доме стало так скучно, словно ее покинула целая толпа людей. Барышня Ши Сян-юнь чувствует себя очень одинокой.

Разговор этот был прерван появлением Цуй-люй, которую Сян-юнь прислала передать:

– Прошу второго господина Бао-юя прийти прочесть замечательные стихи.

Бао-юй поспешно оделся и убежал к Сян-юнь. Там он увидел Дай-юй, Бао-чай, Сян-юнь, Бао-цинь и Тань-чунь, которые сидели рядышком и читали какие-то стихи, написанные на листах бумаги.

– Как поздно ты встаешь! – воскликнули девушки, завидев Бао-юя. – Наше общество не собиралось уже, пожалуй, целый год, и за это время ни на кого не снизошло вдохновение! Скоро праздник начала весны, все обновляется, нам тоже следовало бы как-то встряхнуться!

– Наше общество было создано осенью, потому деятельность его быстро замерла, – подтвердила Сян-юнь. – Ныне, когда все встречают весну, нам следует оживиться, тогда расцветет и наше общество. К тому же у нас есть чудесное стихотворение «Песнь о цветах персика», и я предлагаю переименовать наше общество из «Бегонии» в общество «Цветка персика». Как твое мнение?

– Очень хорошо, – одобрительно кивнул головой Бао-юй и протянул руку за стихотворением.

– А сейчас мы навестим «крестьянку из деревушки Благоухающего риса» и посоветуемся с ней, как возродить наше общество, – решили девушки.

Все встали и направились в «деревушку Благоухающего риса». Бао-юй последовал за ними, на ходу читая стихотворение:

ПЕСНЯ О ЦВЕТАХ ПЕРСИКА

Ласковый ветер восточный у полога,

полог, как персика цвет.

Утром за пологом, красным, как персики,

лень совершать туалет.

Персика цвет расцветает у полога,

девушку полог закрыл.

С девушкой рядом цветущие персики,

полог же их разделил.

Ветер восточный как будто бы с умыслом

полог желает поднять:

Полог цветам не откинуть, чтоб девушку

хоть бы на миг увидать.

Персик, как в прошлые годы, у полога,

вновь расцветает весной,

Девушка будто бы персик у полога,

стала прозрачной такой.

Эти цветы, видя грустную девушку,

тоже объяты тоской.

Ветер за полог, чтоб новости выведать,

тихо влетает порой.

Ветер кружится у алого полога,

дворик цветами покрыт,

Дворик весеннею яркой картиною

душу все больше томит.

Мох бесполезный во дворике стелется

возле закрытых дверей,

Девушка там под лучами вечерними

возле ограды стоит.

Девушка плачет, к ограде склоняется,

ветер восточный подул,

Рядом цветы свои к юбке сиреневой

персик тайком протянул.

Персика цвет вместе с листьями персика

в пестром смешении тут;

Пурпуром свежим цветы раскрываются,

стынет листвы изумруд.

Дымной завесой туман опускается

между бессчетных стволов.

Ярким огнем запылали строения,

пурпуром алых цветов.

Пламенем их, как парчою узорною,

жарко горит небосвод;

Трезвой подняться с подушки коралловой

хмель вешних дней не дает.

Воду служанка приносит холодную,

таз для воды золотой.

Холод румяна таят, охлажденные

благоуханной водой.

Этих румян красоту освеженную —

с чем ее можно сравнить?

С яркостью вешних цветов – освежаются

девы слезами они.

Рядом струиться с цветами на персике

девушки слезы должны,

Этим цветам придают обаяние

долгие слезы одни.

Очи в слезах на цветах остановятся —

высохнут слезы легко,

Высохнут слезы, цветы опечалятся,

кончатся вешние дни.

Тут уж, печалью цветов заслоненная,

девы печаль не видна.

Дева устала, цветы осыпаются,

ночь наступает, темна.

Только кукушки послышится пение,

кончится сразу весна,

Полога нити повиснут в безмолвии,

в небе померкнет луна.

Прочитав стихотворение, Бао-юй не стал громко выражать восхищение, а в задумчивости устремил взгляд в пространство. Ему захотелось плакать, но он спохватился, что другие могут заметить, и сдержал слезы.

– Откуда у вас эти стихи? – спросил он.

– А ты догадайся, кто мог их сочинить! – ответила улыбающаяся Бао-цинь.

– Конечно, это стихи «феи реки Сяосян», – сказал Бао-юй.

– Вот и не угадал, – засмеялась Бао-цинь. – Эти стихи сочинила я.

– Не верю, – засмеялся Бао-юй. – Интонация и обороты не твои.

– Это только доказывает, что ты не разбираешься в поэзии, – заметила Бао-цинь. – Разве Ду Фу каждое свое стихотворение пишет на манер «Когда хризантема опять расцветает, я плачу, как в прежние дни»? У него можно найти и такие выражения, как «Пурпуром пышным слива цветет под дождем» или «Кувшинок зеленая длинная нить под ветром в воде поплыла»!

– Насчет этого ты права, – ответил Бао-юй. – Я уверен, что старшая сестра не позволит тебе писать такие скорбные строки. Да и ты сама, хоть обладаешь незаурядным талантом, не захочешь сочинять подобные стихи. Я уверен, что это сестрица Линь Дай-юй сочинила в минуту скорби и грусти.

Все засмеялись. Между тем все добрались до «деревушки Благоухающего риса» и показали стихи Ли Вань. Она, разумеется, отозвалась о них весьма похвально.

Затем речь зашла о поэтическом обществе, и все уговорились на следующий день, во второй день третьего месяца, собрать общество и изменить его название с «Бегонии» на «Цветок персика». Главой общества было решено назначить Дай-юй.

На следующий день после завтрака все собрались в «павильоне реки Сяосян». Первым долгом решили определить темы для стихов.

– Все должны написать по стихотворению из ста строк о цветах персика, – предложила Дай-юй.

– Не годится, – возразила Бао-чай. – Еще в древности было создано множество стихов, посвященных цветку персика, и, если мы станем писать на эту тему, у нас не получится ничего, кроме подражания, да притом еще худшего, чем у тебя. Лучше придумаем другую тему!

– Приехала тетушка, барышень приглашают выйти и справиться о здоровье, – возвестила служанка.

Все вышли, по очереди поклонились супруге Ван Цзы-тэна, поговорили с нею, потом поели, погуляли в саду и, лишь когда настало время зажигать лампы, разошлись.

Следующий день был днем рождения Тань-чунь. Юань-чунь прислала двух евнухов с подарками. Но о том, как праздновался день рождения Тань-чунь, мы рассказывать не будем.

После обеда Тань-чунь оделась в парадное платье и отправилась поклониться старшим.

– Мы не вовремя задумали вновь открывать наше общество! – говорила Дай-юй сестрам. – Я совершенно забыла, что у сестры Тань-чунь день рождения. Вина, угощений и спектаклей не будет, но все равно придется пойти вместе с нею к старой госпоже и целый день посвятить разговорам и шуткам. Разве у нас останется время на стихи?! Вследствие этого собрание общества было решено перенести на пятый день месяца.

В этот день после завтрака от Цзя Чжэна было получено письмо. И когда Бао-юй справился о здоровье матушки Цзя, та попросила его прочесть вслух письмо отца.

В начале письма Цзя Чжэн справлялся о здоровье матушки, а затем сообщал, что в шестом месяце вернется в столицу. Вместе с тем были получены письма лично для Цзя Ляня и для госпожи Ван, которые те прочли сами.

Услышав о скором возвращении Цзя Чжэна домой, все были бесконечно рады.

Ван Цзы-тэн в это время просватал свою племянницу за сына Баонинского хоу, и она должна была в пятом месяце переехать в дом мужа, вследствие чего Фын-цзе занималась подготовкой к свадьбе и по нескольку дней не бывала дома.

Как-то раз жена Ван Цзы-тэна приехала к ним и пригласила Фын-цзе, а заодно племянников и племянниц, провести день у нее. Матушка Цзя и госпожа Ван велели Бао-юю, Тань-чунь, Дай-юй и Бао-чай вместе с Фын-цзе поехать к жене Ван Цзы-тэна. Никто не осмелился отказываться, все нарядились и отправились в гости. Там они провели весь день и вернулись лишь к вечеру.

Возвратившись во «двор Наслаждения розами», Бао-юй прилег отдохнуть. Воспользовавшись этим, Си-жэнь подсела к нему и принялась уговаривать, чтобы он собрался с мыслями, привел в порядок книги и приготовился к приезду отца.

– Еще рано, – отмахнулся от нее Бао-юй, на пальцах подсчитав, когда может приехать отец.

– Ну ладно, книги дело второстепенное, – уступила Си-жэнь, – но, если батюшка спросит, что ты за это время писал, как ты отговоришься?

– Но ведь я все время пишу, – возразил Бао-юй. – Неужели ты ничего не собрала?

– Как не собрала? – вскричала Си-жэнь. – Вчера, когда тебя не было дома, я все вынула и пересчитала; оказалось, всего пятьсот шестьдесят листов. Неужели так мало ты написал за эти годы? Я считаю, что с завтрашнего дня тебе нужно отказаться от всех шалостей и усиленно приняться за писание. Хотя ты не успеешь написать все, что полагается на каждый день, но во всяком случае посмотреть будет на что.

Вняв ее совету, Бао-юй проверил сделанные им немногочисленные записи и обещал:

– Начиная с нынешнего дня я ежедневно буду писать по сто иероглифов.

Они поговорили еще немного и легли спать.

На следующее утро Бао-юй умылся, сел возле окна и принялся уставным почерком писать прописи по трафарету.

Матушка Цзя, долгое время не видя Бао-юя, решила, что он заболел, и прислала служанку узнать о его здоровье. Только после этого Бао-юй отправился поклониться матушке Цзя и рассказал ей, что явился так поздно потому, что все это время усердно занимался каллиграфией. Матушка Цзя очень этому обрадовалась и наказала ему:

– Можешь не приходить ко мне каждый день, лучше побольше читай и пиши. Пойди и предупреди об этом свою мать!

Бао-юй с радостью поспешил в комнаты госпожи Ван и передал ей слова бабушки.

– Точить копье перед боем бесполезно! – заметила госпожа Ван. – Если ты даже будешь торопиться, заниматься дни и ночи, все равно не сможешь выполнить все, что нужно. От такой спешки можно только заболеть.

– Ничего, все обойдется благополучно, – ответил Бао-юй.

– Не волнуйтесь, госпожа, – успокаивали ее Бао-чай и Тань-чунь. – Читать он, правда, должен сам, но в письме мы можем ему помочь. Отныне каждая из нас будет ежедневно писать для него по одному разделу, и благодаря этому он сумеет выполнить все, что от него требуется. Тогда его батюшка не будет сердиться, да и Бао-юй не заболеет от чрезмерного напряжения и спешки.

Госпожа Ван улыбнулась:

– Вот и хорошо!

Когда Дай-юй услышала, что возвращается Цзя Чжэн, она поняла, что он непременно станет спрашивать Бао-юя, чему тот научился за время его отсутствия. Зная, что Бао-юй запустил занятия и может заболеть от переутомления, если начнет усиленно наверстывать упущенное, Дай-юй перестала напоминать о поэтическом обществе и, сказываясь больной, сидела дома. Что же касается Тань-чунь и Бао-чай, то они ежедневно переписывали для Бао-юя по одному разделу уставным почерком. Сам Бао-юй тоже старался и в отдельные дни переписывал по двести—триста иероглифов.

Когда наступила третья декада третьего месяца, накопилось уже достаточное количество листов, исписанных иероглифами.

Принявшись подсчитывать листы, Бао-юй обнаружил, что если ему удастся переписать еще несколько разделов, он оправдается перед отцом. И тут как раз Цзы-цзюань принесла свиток. Развернув его, Бао-юй на плотной глянцевитой бумаге увидел мелким почерком скопированные каллиграфические образцы Чжун Яо и Ван Си-чжи, причем почерк точь-в-точь совпадал с почерком Бао-юя.

Обрадованный Бао-юй поклонился Цзы-цзюань, затем побежал благодарить Дай-юй. А после этого ему по нескольку разделов переписанных иероглифов прислали Сян-юнь и Бао-цинь. Хотя выполнены были не все уроки, но этого было достаточно, чтобы Бао-юй не беспокоился. Он собрал все необходимые книги и стал их повторять.

Но в те дни, когда Бао-юй столь ревностно занимался, в местностях, прилегающих к морю, пронесся ураган, и было разорено несколько селений, о чем местные чиновники представили доклад государю. В ответ на это государь повелел Цзя Чжэну провести расследование и оказать помощь пострадавшим… Таким образом, его возвращение затягивалось до конца седьмого месяца.

Как только Бао-юй узнал об этом, он снова забросил учение и стал по-прежнему предаваться развлечениям.

В это время была пора поздней весны. Ши Сян-юнь сделалась печальной и задумчивой и однажды, глядя, как на ветру кружатся ивовые пушинки, сочинила стихотворение на мотив «Мне словно снится».

Лишь только пушинок,

как шелковых нитей, появится стая,

Уж дымкой душистой

приподнятый полог они наполняют.

Я хрупкой рукою

все время стараюсь поймать их.

Но тщетно! Лишь ревность

кукушек и ласточек я вызываю.

Не мчитесь, пушинки! Не мчитесь, пушинки!

Зачем вы спешите —

ведь с вами умчится весна молодая!

Стихотворение ей понравилось, она переписала его начисто, дала прочесть Бао-чай, а затем пришла с ним к Дай-юй.

– Замечательно! – прочитав стихотворение, одобрила Дай-юй. – И оригинально, и интересно!

– Ни на одном собрании нашего общества не писали стихов в жанре «цы», – заметила Сян-юнь. – Почему бы на завтрашнем собрании не предложить всем написать по стихотворению в этом жанре? Разве это не будет ново и необычно?!

– Ты права, – с воодушевлением произнесла Дай-юй.

– А может быть, воспользоваться хорошей погодой и созвать общество сейчас же? – высказала пожелание Сян-юнь.

– Тоже можно, – согласилась Дай-юй.

Они распорядились приготовить фруктов и через служанок разослали приглашения барышням.

Оставшись одни, девушки договорились, что предложат в качестве темы для стихов «Пушинки ивы», наметили мотивы, все это записали на листке бумаги и наклеили на стену.

Собравшись, все прочли задание, сравнили его со стихами, написанными Сян-юнь, и выразили восхищение.

– Я плохо пишу стансы. Наверное, у меня опять получится какая-нибудь ерунда, – заранее предупредил Бао-юй.

Затем вытянули жребий. Бао-чай зажгла благовонную свечу, и все погрузились в задумчивость.

Первой закончила стихотворение Дай-юй и переписала его. За нею записала свое стихотворение Бао-цинь.

– Я тоже кончила, – заметила Бао-чай, – но лучше сначала прочтем, что написали вы, а потом просмотрим мое стихотворение.

– Как быстро тает свеча! – воскликнула Тань-чунь. – Она почти сгорела, а у меня готова только половина стихотворения… – И затем спросила у Бао-юя: – Как у тебя?

Собственно говоря, Бао-юй уже сочинил стихотворение, но ему показалось, что получилось плохо, поэтому он принялся сочинять снова. Однако свеча догорела.

– Бао-юй снова проиграл, – с улыбкой заявила Ли Вань. – А как дела у «гостьи из-под Банана»?

Тань-чунь торопливо записала все, что успела сочинить. Это была лишь половина стихотворения на мотив «Правитель Нанькэ».

Напрасно пушинки

висят, как тончайшие сети,

Свисают напрасно,

как ниток тончайших моток.

Никто бы не мог их сплести воедино,

никто удержать их не мог.

И все они в разные стороны мчатся:

на север, на запад, на юг, на восток.

Ли Вань сказала:

– Неплохо! Почему ж ты не закончила?

Так как Бао-юй проиграл и ему не хотелось писать как попало, он бросил кисть и подошел к остальным, чтобы принять участие в чтении стихотворений, которые написали сестры. Прочитав половину стихотворения Тань-чунь, он вдруг воодушевился, схватил кисть и продолжил:

Мы все улетаем —

пусть грусть не владеет сердцами.

Куда мы стремимся —

лишь мы это ведаем сами.

Печалятся иволги, бабочкам трудно

под вечер гоняться за нами;

Мы с вами сегодня прощаемся на год,

мы к вам возвратимся с весенними днями.

Все засмеялись.

– Сочинить стихотворение не сумел, а тут быстро нашелся. И все же засчитать тебе его нельзя.

Затем стали читать стихотворение Дай-юй. Оно было написано на мотив «Тан-до-лин»:

Как пудра упала

на острове Байхуачжоу —

Цветы опадают

повсюду вокруг Яньцзылоу.

Вы стая за стаей кружитесь,

в клубок сочетаетесь мягкий, пуховый, —

Нигде вам, пушинки, не будет приюта,

вы так же, как люди, несчастны,

Напрасно сплетаетесь вместе

И ищете нежное слово.

Деревья и травы

ведь тоже тоскуют, страдают,

И пух сединою

цветение их прикрывает.

Печальная участь пушинок!

Кто выпустил их? Кто их после поймает?

Вы свадьбу справляете с ветром восточным,

и вас забывает весна.

Уж вы далеко улетели,

и вас удержать не могла я.

Прочитав стихотворение, все одобрительно закивали и растроганно вздохнули:

– Что хорошо, то хорошо! Только слишком грустно!

Затем перешли к стихотворению Бао-цинь, написанному на мотив «Луна над Сицзяном»:

Вас встретишь немного

в местах, где раскинулись Ханьские парки,

Вы Суйские дамбы

покрыли густой бесконечною тенью.

Пушинки свои вы вверяете ветру с востока,

трех месяцев вешних творенье;

Всего через месяц

как сон пролетает и груши цветенье.

В каком это месте

краснеют дворы от цветов облетевших?

В каком это доме

весь полог в снежке ароматных пушинок? —

На север от Цзяна и к югу от Цзяна

увидишь ты эти картины.

От них еще горше

тоска по родной стороне на чужбине.

– Чувствуется печаль, но звучит проникновенно, – окончив читать, заметили девушки. – Особенно хороши фразы, начинающиеся со слов «В каком это месте» и «В каком это доме».

– Чувствуются упадочнические настроения, – с улыбкой заметила Бао-чай. – Мне кажется, ивовый пух – самое что ни есть легкое на свете, и, чтобы стихотворение не было слишком подражательным, пух так и надо воспевать. Мое стихотворение по духу, может быть, не согласуется с вашими.

Она стала читать стихотворение, написанное на мотив «Бессмертный из Линьцзяна»:

Возле нефритовых белых покоев

пляшут снежинки весной;

Ветер восточный

веет повсюду, пушинки взметая.

– Замечательная фраза: «Ветер восточный веет повсюду»! – перебила Сян-юнь. – Больше того, гениальная!

Бао-чай продолжала:

Носятся пчелы меж ними роями,

бабочек кружатся стаи.

Скоро ль пушинки

вслед за водою умчатся?

Что их спускаться

в душистую пыль заставляет?

Тысячи тонких, как шелк, паутинок

с ив неизменно летят,

То рассыпаясь,

то собираясь, проносятся роем.

«Мы рождены без корней, но цветы

пусть не смеются весною:

Ветер веселый

силы своей не жалеет,

В синие тучи

нас поднимает с собою».

Раздались одобрительные восклицания, все захлопали в ладоши.

– В самом деле, как все замечательно переосмыслено! Это лучшее из всех наших стихотворений! От него не веет такой грустью, как от стихотворения «феи реки Сяосян», и оно привлекательнее стихотворения «подруги Утренней зари». Бао-цинь и «гостья из-под Банана» на сей раз проиграли и должны быть оштрафованы!

– Разумеется, оштрафовать их следует, – согласилась Бао-цинь. – Но как оштрафуют того, кто сдал чистый лист?

– Не волнуйтесь, – успокоила ее Ли Вань, – мы его в назидание оштрафуем особо!

Не успела она окончить фразу, как во дворе в ветвях бамбука послышалось шуршание, словно что-то упало. Все испуганно вздрогнули и решили выйти посмотреть, что произошло. Но тут девочки-служанки доложили:

– В ветвях бамбука запутался большой бумажный змей.

– Самый настоящий змей! – подтвердили другие служанки. – Его кто-то запустил, но нитка оборвалась. Мы сейчас его снимем.

– Я знаю, чей это змей, – заметил Бао-юй, вышедший во двор вслед за сестрами. – Его запустила барышня Янь-хун, которая живет во дворе старшего господина Цзя Шэ. Снимите его и отнесите ей!

– Неужели во всей Поднебесной только у нее такой змей? – улыбнулась Цзы-цзюань. – Вы всегда, второй господин, слишком самоуверенны! Но мне все равно, могу и отнести.

– Цзы-цзюань очень жадная! – заметила Тань-чунь. – Разве справедливо забирать чужой змей, который случайно упал к нам? Об этом и думать нельзя!

– В самом деле! – воскликнула Дай-юй. – Пусть принесут наши змеи, и мы запустим их в воздух, чтобы отогнать от себя несчастья.

Как только служанки услышали, что барышни собираются запускать змеи, они не могли удержаться от радостных восклицаний и со всех ног бросились выполнять приказание. Вскоре они вернулись, неся змеи самой причудливой формы. Одни были похожи на гусей, другие – на человеческие фигуры. Принесли также все необходимые приспособления для запуска змеев: высокие скамейки, крестовины, моталки для наматывания ниток.

Бао-чай и другие девушки стояли у ворот, а служанкам велели выйти на открытое место и запускать змеи.

– Твой змей некрасивый, – сказала Бао-цинь старшей сестре. – Лучше бы запустить того большого, с крыльями, похожего на феникса, который принадлежит третьей сестре Тань-чунь.

Тогда Бао-чай повернулась к Цуй-мо и попросила ее:

– Принеси вашего змея, мы и его запустим!

Бао-юй, придя в восторг, тоже попросил одну из служанок пойти к нему домой за змеем.

– Принеси тот, что похож на большую рыбу, – наказывал он, – его вчера прислала мне тетушка Лай.

Через некоторое время девочка вернулась со словами:

– Того змея вчера запускала барышня Цин-вэнь, – он улетел.

– Но ведь я его ни разу не запускал! – вскричал Бао-юй.

– Это все равно, – заметила Тань-чунь, – они запустили его, чтобы отогнать от тебя все несчастья.

– Тогда принеси того, который похож на краба, – приказал девочке Бао-юй.

Девочка снова ушла, а через некоторое время явилась в сопровождении других служанок, которые несли «красавицу» и моталку с нитками.

– Барышня Си-жэнь велела передать вам, что «краба» вчера отдали третьему господину Цзя Хуаню, – сказала она Бао-юю. – А этого только что прислала старшая тетушка Линь, так что можете запустить его.

Бао-юй внимательно осмотрел «красавицу» – змей был сделан довольно искусно. Очень довольный, Бао-юй велел запустить его.

Между тем принесли змея Тань-чунь, и девочки-служанки запустили его со склона горки. Тогда Бао-цинь распорядилась запустить «летучую мышь», а Бао-чай – «цепочку из семи диких гусей». Только «красавицу» Бао-юя никак запустить не удавалось. Бао-юй злился, ругал служанок, что они не умеют запускать змеев, пытался запускать сам, но змей, поднявшись лишь на высоту дома, бессильно падал на землю. От волнения Бао-юй даже вспотел. Все над ним смеялись.

Наконец, выйдя из себя, он швырнул злополучный змей на землю и крикнул:

– Если б это не была «красавица», я растоптал бы его ногами!

– Змей не подымается потому, что верхняя нитка плохо завязана, – сказала ему Дай-юй. – Прикажи служанкам завязать ее как следует, и змей сразу взлетит. А пока можешь запустить какой-нибудь другой!

Запрокинув головы, все следили за змеями. От ветра змеи рвались вверх, и служанки, обмотав руки платками, чтобы не врезалась нитка, постепенно отпускали их дальше и дальше.

Заметив, что ветер постепенно усиливается, Дай-юй отпустила моталку, которая свободно завертелась; однако вскоре нитка оборвались, и змей улетел.

– Ну вот, источник всех зол и болезней Дай-юй улетел, – обрадовались девушки. – Теперь будем запускать мы!

Девочки-служанки ножницами разрезали нитки у других змеев, и змеи понеслись по ветру, быстро удаляясь. Вскоре они были величиною с куриное яйцо, затем превратились в еле заметные точки и наконец вовсе исчезли из виду.

– Ах как интересно! Как чудесно! – восклицали девушки, глядя в небо.

Вскоре пришли служанки звать всех к обеду – пришлось разойтись. Отныне Бао-юй уже не осмеливался, как в прежние дни, забрасывать занятия. Он все время писал и читал, а когда ему становилось скучно, он играл с сестрами либо отправлялся в «павильон реки Сяосян» поболтать с Дай-юй. Сестры знали, что он запустил занятия и ему нужно заниматься, поэтому старались не тревожить его. Дай-юй больше всех опасалась, что вот-вот вернется Цзя Чжэн и разгневается на Бао-юя, поэтому всякий раз, когда Бао-юй появлялся у нее, она старалась поскорее спровадить его под предлогом, что ей хочется спать. Таким образом, Бао-юю приходилось большую часть времени проводить в одиночестве за занятиями.

Не успели оглянуться, как пролетело лето и подошла осень. И вот в один прекрасный день от матушки Цзя прибежали две служанки звать Бао-юя.

Если вы хотите узнать, что произошло, прочтите следующую главу.

Глава семьдесят первая, которая повествует о том, как обиженные и недовольные старались породить недовольство и вражду и как влюбленные неожиданно повстречались с Юань-ян

Итак, служанки матушки Цзя разыскали Бао-юя и сказали ему:

– Второй господин, скорее следуйте за нами – отец вернулся!

Выслушав такое известие, Бао-юй обрадовался и вместе с тем опечалился, но ему оставалось лишь поскорее переодеться и бежать справляться о здоровье отца.

Цзя Чжэн находился в это время в комнате матушки Цзя. Он явился туда сразу, как только приехал, даже не успев переодеться. При виде Бао-юя на его лице появилось радостное выражение, но вскоре оно сменилось беспокойством.

Поговорили немного о служебных делах Цзя Чжэна, затем матушка Цзя сказала:

– Ты устал, отдохни!

Цзя Чжэн поддакнул, встал и, произнеся еще несколько ничего не значащих фраз, вышел.

Бао-юй последовал за отцом. Когда они вышли, Цзя Чжэн осведомился, как идут у него занятия, и после этого они расстались.

Надо сказать, что, вернувшись в столицу, Цзя Чжэн не осмелился явиться прямо домой, пока не доложил о выполнении высочайшего повеления.

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь выехали встречать Цзя Чжэна на ближайшую станцию. Однако Цзя Чжэн, первым долгом справившись, как себя чувствует матушка Цзя, велел им возвратиться домой и ждать его там. На следующий день, представ перед лицом государя и покончив со всеми делами, он наконец отправился домой. Государь милостиво разрешил ему месяц отдохнуть.

Цзя Чжэн был уже в преклонном возрасте, от усталости, чрезмерного напряжения и длительного пребывания на чужбине он чувствовал себя неважно, поэтому несказанно обрадовался, что снова встретился с родными. Он не вмешивался ни в какие домашние дела, все время читал, а когда ему становилось скучно, играл с друзьями в шахматы, пил вино или же беседовал с женой и с сыном, наслаждаясь пребыванием в семейном кругу.

В третий день восьмого месяца, когда матушке Цзя исполнилось восемьдесят лет, должны были собраться все родные и друзья. Цзя Шэ и Цзя Лянь, опасаясь, что не хватит мест для приема многочисленных гостей, решили, что лучше одновременно устроить празднество во дворцах Жунго и Нинго, начиная с двадцать восьмого числа седьмого месяца до пятого числа восьмого месяца.

Когда наступили празднества, во дворец Нинго пригласили мужчин, а во дворец Жунго – женщин. В «саду Роскошных зрелищ» для отдыха гостей убрали «покои Узорчатой парчи», «зал Счастливой тени» и несколько других наиболее просторных помещений.

Когда настал двадцать восьмой день седьмого месяца, пригласили в гости родных и близких императора, ванов и гунов из императорской фамилии, их жен и наложниц. Двадцать девятого числа на пиру побывали губернаторы провинций и другие высшие сановники с женами. Тридцатого числа в дом Цзя съехались со своими женами высокопоставленные чиновники, родственники и близкие друзья как по мужской, так и по женской линии. Первого числа состоялся семейный пир у Цзя Шэ, второго числа – у Цзя Чжэна, третьего числа – у Цзя Чжэня и Цзя Ляня, четвертого числа остальные члены семьи Цзя устроили общий пир. Пятого числа пир устроили Лай Да, Линь Чжи-сяо, а также другие управляющие и слуги.

Что же касается подношения подарков, то оно началось с первой декады седьмого месяца и тянулось непрерывно, до самого окончания праздников.

Из ведомства церемоний по повелению императора прислали жезл «жуи» из золота и яшмы, четыре куска цветного шелка, четыре золотых и яшмовых кубка и пятьсот лян серебра. Юань-чунь через евнуха прислала золотую статуэтку бога долголетия, посох из благовонного дерева, четки из келантанского жемчуга, коробочку благовоний, слиток золота, четыре пары слитков серебра, двенадцать кусков узорчатого шелка и четыре яшмовых кубка… Что же касается подарков от императорских родственников, а также гражданских и военных сановников различных рангов, то их и счесть невозможно.

На женской половине дворца расставили большие столы, застланные красным шерстяным войлоком. На столах были выставлены самые редкостные подарки. Матушку Цзя пригласили посмотреть их. В первые два дня она осматривала подарки с удовольствием, но затем устала и только говорила:

– Пусть все принимает Фын-цзе, а я посмотрю, когда будет время.

Двадцать восьмого числа во дворцах Нинго и Жунго развесили фонари, дома украсили полотнищами и флагами, расставили ширмы с изображением луаней и фениксов и расстелили матрацы, на которых были вышиты лотосы. Отовсюду слышались звуки флейт, свирелей, барабанов.

В этот день во дворце Нинго пировали только Бэйцзинский ван, Наньаньский цзюнь-ван, императорский зять Юань-чан, Юэшаньский цзюнь-ван и несколько других знатнейших наследственных гунов и хоу. Во дворце Жунго пир возглавляли супруга Наньаньского вана и супруга Бэйцзинского вана, а также жены отличившихся гунов и хоу, которые уже в течение нескольких поколений находились в дружеских отношениях с семьей Цзя.

Матушка Цзя и другие принимали гостей, одетые в одежды, соответствующие их званию. Сначала гостям предлагали пройти в «зал Счастливой тени». Там они переодевались, пили чай и лишь после этого следовали в «зал Процветания и счастья», чтобы пожелать долголетия матушке Цзя.

После всех церемоний гости сели за стол. Циновку, лежавшую на почетном месте, заняли жены Бэйцзинского и Наньаньского ванов. Ниже их поместились жены гунов и хоу. На циновке с левой стороны уселись жены Цзиньсянского хоу и Линьчанского бо, а с правой стороны восседала матушка Цзя.

Госпожа Син, госпожа Ван, госпожа Ю, Фын-цзе и остальные невестки рядами стояли по обе стороны от матушки Цзя. Жена Линь Чжи-сяо, жена Лай Да и другие служанки стояли за дверью, готовые в любую минуту внести закуски. Жена Чжоу Жуя с девочками-служанками стояла за ширмой в ожидании приказаний.

Слугам гостей тоже оказали радушный прием.

Двенадцать девочек, наряженных слугами, со сцены поздравили матушку Цзя и ожидали распоряжения начинать спектакль. Принесли программу спектакля. Ее перехватила служанка и передала жене Линь Чжи-сяо.

Жена Линь Чжи-сяо положила программу на небольшой чайный поднос, внесла ее в дом и передала Пэй-фын. Та вручила программу госпоже Ю, которая поднесла ее к циновке, где сидели жены Наньаньского и Бэйцзинского ванов. Те выбрали по одному акту, а затем передали программу остальным, чтобы и они выбрали по акту на свой вкус.

Вскоре в четвертый раз переменили блюда, затем последовал рисовый отвар. Потом слугам гостей были розданы подарки, и наконец все вышли из-за стола, переоделись и отправились в сад, куда был подан чай.

Жена Наньаньского вана поинтересовалась, где Бао-юй.

– Нынче в нескольких храмах читают «Канон о сохранении спокойствия и долголетия», – ответила ей матушка Цзя, – Бао-юй тоже молится.

Тогда гостья спросила о барышнях. Матушка Цзя объяснила:

– Одни из них болеют, другие застенчивы, боятся появляться на людях, поэтому я поручила им присматривать за комнатами. Так как актеров у нас много, я послала им другую труппу, и они вместе с тетушками смотрят спектакль.

– Если можно, пусть их пригласят сюда, – попросила жена Наньаньского вана.

Матушка Цзя приказала Фын-цзе привести Сян-юнь, Бао-чай, Бао-цинь и Дай-юй и добавила:

– Пусть с ними придет Тань-чунь!

Фын-цзе кивнула и направилась в комнаты матушки Цзя, где увидела сестер, которые ели фрукты и смотрели спектакль. Здесь находился и Бао-юй, только что возвратившийся из храма. Фын-цзе передала им приказание матушки Цзя. Бао-чай с младшей сестрой, Сян-юнь, Дай-юй и Тань-чунь вместе с нею отправились в сад, поклонились гостям и справились об их здоровье. Некоторые гости уже не раз видели девушек, иные встречались с ними впервые, но все в один голос хвалили их. Жене Наньаньского вана более всех была знакома Сян-юнь, поэтому, подозвав девушку, она ласково упрекнула ее:

– Ты знала, что я приехала, – почему не вышла ко мне? Или дожидалась особого приглашения? Вот я завтра поговорю с твоим дядей!

Затем она привлекла к себе Тань-чунь, другой рукой обняла Бао-чай и спросила их:

– Сколько вам лет?

Не дожидаясь ответа, она принялась восхищаться ими и рассыпаться в похвалах. Затем она отпустила девушек, подозвала Дай-юй и Бао-цинь, внимательно оглядела их и похвалила:

– Все как одна очень хорошенькие! Не знаю, кого предпочесть!

По ее приказанию для каждой девушки принесли подарки: по пять колец из золота и яшмы и пять связок с четками из ароматного дерева.

– Вы только не смейтесь над моими ничтожными подарками, – попросила девушек жена Наньаньского вана. – Пока оставьте их себе, а потом, если хотите, можете отдать служанкам!

Девушки почтительно поклонились и поблагодарили ее. Жена Бэйцзинского вана тоже одарила девушек, а за нею поднесли подарки им и другие гости. Но об этом рассказывать незачем.

После чаепития гости совершили прогулку по саду, и матушка Цзя снова пригласила всех к столу. Однако жена Наньаньского вана стала отказываться:

– Я чувствую себя не совсем здоровой и приехала только ради того, чтобы вас не обидеть. Простите, что я так рано покидаю вас.

Матушка Цзя сочла неприличным удерживать гостью и проводила ее до ворот, где та села в свой паланкин. Жена Бэйцзинского вана посидела еще немного и тоже стала прощаться. Потом еще кое-кто откланялся. Другие гости досидели за столом до окончания пиршества.

Матушка Цзя очень устала, поэтому на следующий день никого не принимала. Вместо нее гостей встречала и угощала госпожа Син. Если же с поздравлениями и пожеланиями счастья приезжали мужчины из наиболее знатных семей, их провожали в гостиную, где Цзя Шэ, Цзя Чжэн и Цзя Чжэнь принимали поздравления, а затем приглашали гостей к столу во дворец Нинго. Но это уже не столь важно.

В последние дни госпожа Ю была очень занята. Она даже на ночь не возвращалась во дворец Нинго. Днем она принимала гостей, вечером развлекала матушку Цзя, помогала Фын-цзе принимать и выдавать посуду, получать и прибирать подарки, а затем, когда уже было совсем поздно, она отправлялась ночевать к Ли Вань.

В этот вечер после ужина матушка Цзя сказала ей:

– Ты переутомилась, да и я устала. Пойди пораньше поужинай и отдыхай! Завтра придется рано встать.

Госпожа Ю кивнула, попрощалась и отправилась ужинать к Фын-цзе.

Фын-цзе была наверху во флигеле, где присматривала за слугами, которые убирали ширму, подаренную матушке Цзя. В комнате находилась только Пин-эр, которая разбирала и раскладывала одежду. При виде ее госпожа Ю сразу вспомнила, как Пин-эр заботилась о покойной Эр-цзе, и, кивая головой, сказала:

– Милая девочка! Ты так добра, а сколько тебе приходится здесь терпеть!

Пин-эр расстроилась, глаза ее покраснели, и она поспешно перевела разговор на другую тему.

– Твоя госпожа уже ужинала? – спросила ее госпожа Ю.

– Нет. Она собиралась пригласить вас, – ответила Пин-эр.

– Тогда пойду к кому-нибудь другому, – проговорила госпожа Ю. – Я сильно проголодалась и больше ждать не могу.

С этими словами она повернулась и собралась уходить.

– Погодите, госпожа, – остановила ее Пин-эр. – У меня есть пирожки, – пока перекусите, а когда моя госпожа вернется, будем ужинать.

– Ты очень занята, – ответила госпожа Ю. – Я пойду в сад, поболтаю с девушками.

Она направилась к выходу, и Пин-эр не удерживала ее.

Подойдя к саду, госпожа Ю обнаружила, что главные и боковые ворота еще не заперты. Повсюду горели разноцветные фонарики. Госпожа Ю обернулась к своей девочке-служанке и приказала ей позвать женщину, которая должна была здесь дежурить. Девочка побежала в домик для привратников, но там не оказалось ни души. Она вернулась и рассказала об этом госпоже Ю. Та распорядилась немедленно позвать экономок. Девочка побежала к кладовым, где обычно экономки советовались по разным делам и получали все необходимое. Здесь она застала двух женщин, деливших доставшиеся им фрукты и кушанья.

– Где экономки? – спросила девочка. – Госпожа из восточного дворца хочет с ними поговорить!

Но женщины были так поглощены дележкой, что не придали значения словам девочки.

– Экономки только что разошлись, – небрежно ответили они.

– Позовите их! – настаивала девочка.

– Мы присматриваем за комнатами, а вызывать людей не наше дело, – ответили те. – Если тебе кто-то нужен, пошли посыльного!

– Ай-я-я! Вздумали бунтовать! – вскричала девочка. – Значит, не хотите их вызывать? Можете обманывать новеньких служанок, но не меня. Если б дело касалось вас лично или вам обещали бы хорошую награду, вы бросились бы искать кого угодно, даже не зная, кто вам приказывает! Если бы вторая госпожа Фын-цзе велела кого-нибудь вызвать, вы не посмели бы так отвечать!

Женщины смутились, но лишь на момент. Дело в том, что до прихода девочки они хлебнули немного вина, да и девочка задела их за больное место; поэтому их смущение быстро перешло в гнев.

– Ах, чтоб ты лопнула! – закричали они. – Наше дело – вызывать или не вызывать! Тебя это не касается! Чего нас задираешь? Лучше погляди на своих родителей – они, наверное, больше лебезят перед господами, чем мы! В каждом доме свой хозяин; если у тебя есть право, командуй своими людьми! А теперь катись отсюда!

– Ладно! – промолвила девочка, бледнея от негодования. – Еще попомните меня!

Она повернулась и побежала к госпоже Ю.

Госпожа Ю уже успела войти в сад, где встретила Си-жэнь, Бао-цинь и Сян-юнь; они шутили с двумя монашками из «монастыря Ди-цзан-вана».

– Я очень проголодалась, – сказала им госпожа Ю.

Си-жэнь повела ее во «двор Наслаждения розами» и угостила мясными блюдами и сладостями. Здесь ее и нашла девочка-служанка. Она была рассержена и передала госпоже Ю содержание только что происшедшего разговора.

– Что это за женщины? – выслушав ее, с возмущением спросила госпожа Ю.

– Ты, барышня, тоже вспыльчива, – засмеялись монашки, подталкивая девочку под бок. – Эти старухи глупы, и не следовало пересказывать госпоже их болтовню. Госпожа за эти дни и так утомилась, даже поесть не успевает. Мы должны стараться оберегать ее покой, а ты ее расстраиваешь!

Си-жэнь тоже засмеялась, подхватила девочку под руку и потащила прочь, говоря при этом:

– Милая сестрица, иди к себе, а я велю позвать экономок!

– Не нужно никого за ними посылать, лучше позови тех двух женщин, – приказала госпожа Ю, – а потом попроси сюда госпожу Фын-цзе.

– Я пойду за ними, – отозвалась Си-жэнь.

– Самой тебе незачем ходить, – возразила госпожа Ю.

– Вы всегда так добры и милосердны, госпожа! – вскричали монашки, приближаясь к госпоже Ю. – Нынче день рождения старой госпожи – неудобно в такой день сердиться!

Бао-цинь и Сян-юнь тоже принялись уговаривать госпожу Ю забыть о происшедшем.

– Ладно! – уступила наконец госпожа Ю. – Если б это произошло в другой день, я ни за что бы не простила!

Тем временем Си-жэнь успела послать служанку к воротам сада за людьми. Служанке навстречу попалась жена Чжоу Жуя, и девочка передала ей все, о чем только что говорилось.

Жена Чжоу Жуя не ведала хозяйственными делами, но она приехала во дворец вместе с госпожой Ван, поэтому пользовалась уважением. Она была ловка и хитра, умела льстить кому нужно и снискать расположение, благодаря чему хозяева любили ее. И вот сейчас, услышав рассказ девочки, она взволновалась и, словно на крыльях, полетела во «двор Наслаждения розами», приговаривая:

– Вот беда-то! Рассердили госпожу! И как назло меня там не было! Надо было на первый случай дать им по щекам, а через несколько дней наказать как следует!

Увидев ее, госпожа Ю улыбнулась и поманила к себе:

– Иди сюда, сестра Чжоу, я хочу кое-что тебе сказать. Разве годится, что в такое позднее время ворота сада открыты, повсюду горят фонари и люди ходят туда-сюда без надзора? А если случится что-нибудь… Я хотела приказать, чтобы заперли ворота и погасили фонари, но представь себе – поблизости не оказалось ни души!

– Вот как! – воскликнула жена Чжоу Жуя. – Недавно то же самое приказывала вторая госпожа Фын-цзе, а сегодня опять непорядок! Придется высечь нерадивых служанок!

Госпожа Ю рассказала ей все, что услышала от своей служанки.

– Не сердитесь, госпожа, – стала успокаивать ее жена Чжоу Жуя. – Как только кончится праздник, я доложу обо всем управительнице и попрошу ее побить ту негодницу. Погасить фонари и запереть ворота я уже распорядилась. Успокойтесь, пожалуйста, госпожа!

Пока шла вся эта суматоха, от Фын-цзе прибежала служанка звать госпожу Ю ужинать.

– Я не голодна – съела несколько пирожков, – ответила госпожа Ю. – Передай своей госпоже, чтоб она ужинала без меня.

Вскоре жена Чжоу Жуя ушла и доложила Фын-цзе обо всем случившемся. Та распорядилась:

– Запишите имена этих женщин, а через несколько дней пусть их свяжут и отправят во дворец Нинго, чтобы госпожа Ю наказала их по своему усмотрению. Велит она их побить или простит – дело ее. Подумаешь, важное происшествие!

Жена Чжоу Жуя нетерпеливо хмыкнула – она давно была не в ладах с этими женщинами. Подозвав мальчика-слугу, она велела ему пойти к жене Линь Чжи-сяо, передать ей приказание Фын-цзе и велеть немедленно явиться к госпоже Ю. Вместе с тем она отдала распоряжение связать двух провинившихся женщин, отвести на конюшню и сторожить.

Когда жене Линь Чжи-сяо передали распоряжение, она, не зная, в чем дело, вскочила в свою коляску и поехала к Фын-цзе. Выйдя у ворот, она велела девочке-служанке доложить Фын-цзе о своем приезде. Вскоре служанка вернулась со словами:

– Вторая госпожа легла отдыхать, а старшая госпожа сейчас в саду, так что пойдите к ней!

Жене Линь Чжи-сяо ничего не оставалось, как пройти в «деревушку Благоухающего риса». Девочки-служанки доложили о ней.

Когда госпожа Ю узнала о ее приезде, ей стало неудобно, она поспешила позвать женщину и сказала:

– Все это произошло потому, что я не могла найти служанок и спросила о вас. Ничего особенного не случилось, кто велел вам приехать? Только понапрасну вас беспокоили! Все уже улажено.

– Вторая госпожа прислала ко мне свою служанку передать, что вы хотите дать мне какие-то указания, – улыбаясь, сказала жена Линь Чжи-сяо.

– Наверное, все это устроила сестра Чжоу! – воскликнула госпожа Ю. – Ничего не случилось, можете возвращаться домой!

Ли Вань хотела рассказать, что произошло, но госпожа Ю сделала ей знак молчать.

Жена Линь Чжи-сяо вынуждена была удалиться. По пути домой ей повстречалась наложница Чжао.

– Ах, сестра моя! – вскричала та. – До сих пор все бегаешь?

– Думаешь, я еще не была дома? – с улыбкой сказала жена Линь Чжи-сяо.

Разговаривая, они подошли к дому, где жила наложница Чжао.

– Все это дело выеденного яйца не стоит! – заметила наложница Чжао. – Если она милосердна, она простит этих женщин, а если мелочна – их поколотят. И стоило тебя из-за этого беспокоить! Я даже не приглашаю тебя выпить чаю – иди скорее отдыхать!

Жена Линь Чжи-сяо направилась к боковым воротам. Здесь навстречу ей со слезами выбежали дочери провинившихся женщин и стали просить ее сжалиться над их матерями.

– Глупышки вы! – улыбнулась жена Линь Чжи-сяо. – Кто заставлял их пить вино, а потом плести всякую чушь?! Я даже не знала, что они устроили такую историю. Вторая госпожа Фын-цзе велела людям связать их, а меня еще обвинила в недосмотре. За кого же я должна просить?!

Девочкам было лет по десяти, они не знали, к кому обратиться, поэтому продолжали плакать и умолять. Жена Линь Чжи-сяо, желая отвязаться от них, сказала:

– Дурочки! Не про́сите там, где следует, а пристали ко мне! Сестра одной из вас замужем за сыном матушки Фэй, которая служит у старшей госпожи. Лучше бы рассказала обо всем сестре и попросила б ее, чтобы ее свекровь поговорила со своей госпожой. Она сумеет все уладить!

Этими словами она обнадежила одну девочку, но другая не переставала плакать.

– Тьфу! – выругалась наконец жена Линь Чжи-сяо. – Ведь ее сестра будет просить сразу за обеих. Не может быть, чтобы ее мать отпустили, а твою наказали!

С этими словами она села в коляску и уехала.

Девочка действительно рассказала обо всем своей старшей сестре, а та поговорила со свекровью Фэй. Свекровь ее была не из робкого десятка, она расшумелась и тут же побежала к госпоже Син.

– Моя родственница поругалась со служанкой старшей госпожи Ю, – говорила она госпоже Син, – а жена Чжоу Жуя подстрекнула вторую госпожу Фын-цзе наказать мою родственницу. Ее связали и держат на конюшне, чтобы через два дня выпороть. Госпожа моя, поговорите об этом со второй госпожой, пусть она простит мою родственницу!

Надо сказать, что после того, как госпожа Син попала в неудобное положение со сватовством Юань-ян, матушка Цзя заметно к ней охладела. А недавно, когда приезжала жена Наньаньского вана, матушка Цзя пригласила к ней только одну Тань-чунь, что вызвало недовольство госпожи Син. Кроме того, некоторые служанки, обиженные на Фын-цзе, всячески настраивали против нее госпожу Син, и та в конце концов возненавидела свою невестку. И вот сейчас, услышав рассказ матушки Фэй, она даже не стала задумываться над тем, кто прав.

На следующее утро она явилась к матушке Цзя, у которой в это время собралась почти вся семья.

Матушка Цзя пребывала в веселом настроении, и, поскольку у нее собрались только свои, она вышла к ним одетая в простую одежду, чтобы принять поздравления.

Посреди зала помещалась тахта, на ней лежали две подушки: одна для сидения, другая – под спину; перед тахтой, а также по бокам и позади нее стояли низенькие скамеечки для ног. Вокруг матушки Цзя стояли Бао-чай, Бао-цинь, Дай-юй, Сян-юнь, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь.

В этот день мать Цзя Пяня привела с собой дочь Си-луань, мать Цзя Цюна привела дочь Сы-цзе, да, кроме них, собралось еще около двадцати старших и младших внучек и племянниц. Матушка Цзя сразу обратила внимание, что Си-луань и Сы-цзе довольно красивы, манеры и речь их отличаются изяществом, поэтому она велела им сесть перед тахтой.

Бао-юй сидел на тахте и растирал матушке Цзя ноги. На главной циновке расположилась тетушка Сюэ, а немного пониже двумя рядами заняли места остальные родственницы. За дверями зала на двух террасах расположились мужчины, занявшие места в порядке старшинства. Сначала матушку Цзя поздравляли женщины, затем в зал с поздравлениями вошли мужчины.

– Не нужно церемоний, – махнула рукой матушка Цзя.

После этого Лай Да привел слуг. От самых ритуальных ворот они ползли на коленях и беспрерывно земно кланялись. За ними следовали их жены, старшие и младшие служанки из обоих дворцов. Вся эта церемония продолжалась столько времени, что можно было бы с успехом несколько раз пообедать. Затем были принесены клетки с птицами, и во дворе всех птиц торжественно выпустили на волю.

Мужчины во главе с Цзя Шэ сожгли в жертву Земле и Небу и богу долголетия Шоу-сину бумажные фигурки коней, и лишь после этого начались пир и спектакль. В середине пира матушка Цзя удалилась отдохнуть, предоставив всем возможность развлекаться и поручив Фын-цзе оставить Си-луань и Сы-цзе дня на два погостить. Фын-цзе незамедлительно сообщила об этом матери девочек. Те, давно уже пользуясь благосклонностью Фын-цзе, сразу же согласились, и вечером не поехали домой, а остались в саду.

Когда наступили сумерки и все собрались расходиться, госпожа Син в присутствии гостей вдруг стала просить Фын-цзе сжалиться на нею.

– Вчера вечером я узнала, – жалобно говорила она, – что вы, вторая госпожа, рассердились и приказали жене Чжоу Жуя связать двух женщин. В чем они провинились? Конечно, мне не следовало бы просить за них, но, помня, что у нашей почтенной госпожи нынче радостный день, я все же решилась прийти. Разве хорошо в такое время, когда мы раздаем деньги и рис бедным и старым, наказывать своих преданных служанок?! Не ради меня, но хотя бы ради старой госпожи прикажите их отпустить!

Она вышла, села в свою коляску и уехала.

Слова, произнесенные ею, да еще в присутствии множества людей, ошеломили Фын-цзе. Сначала она смутилась, потом рассердилась, лицо ее побагровело, но она сразу не могла собраться с мыслями, и, обратившись к жене Лай Да, только сказала:

– Гм! Что же это такое говорят! Вчера мои служанки обидели старшую госпожу из дворца Нинго, и я, опасаясь, что она подумает, будто я потакаю своим людям, хотела предоставить ей самой разделаться со своими обидчицами. Но я не хочу, чтобы обижали меня! И кто только успел насплетничать!

– А в чем дело? – поинтересовалась госпожа Ван.

Фын-цзе рассказала ей, что произошло накануне вечером.

– Мне об этом ничего не известно, – с улыбкой возразила госпожа Ю. – Видимо, вы переусердствовали!

– Я заботилась о вашей же репутации, поэтому, как требуют правила приличия, распорядилась выдать виновных вам, – проговорила Фын-цзе. – Я уверена, что, если бы в вашем доме кто-нибудь оскорбил меня, вы поступили бы так же! Какой бы хорошей ни была служанка, а правила приличия ей никто не позволит нарушать. Не знаю, кто это вздумал выслужиться и из такого пустяка раздуть целое дело!

– Твоя свекровь права, – сказала госпожа Ван. – Но и жена брата Цзя Чжэня нам не чужая, поэтому никаких лишних церемоний разводить не нужно. Сейчас самое главное – хорошо провести праздник долголетия старой госпожи. Пусть этих женщин отпустят!

Она подозвала служанку и велела ей пойти освободить провинившихся.

Что же касается Фын-цзе, то чем больше думала она о случившемся, тем большее возмущение и вместе с тем смущение охватывали ее. Она невольно опечалилась, и глаза ее увлажнились слезами. Совершенно расстроенная, она тайком ушла домой и там разразилась безудержными рыданиями. Но в это время матушка Цзя прислала за нею Ху-по.

– Что случилось? – вскричала Ху-по, увидев Фын-цзе в таком состоянии. – Старая госпожа вас ждет!

Фын-цзе мгновенно вытерла слезы и умылась. Затем припудрилась, нарумянилась и отправилась к матушке Цзя.

Когда Фын-цзе предстала перед матушкой Цзя, та спросила:

– Сколько ширм среди подарков, которые мне прислали?

– Шестнадцать, – ответила Фын-цзе. – Из них двенадцать больших и четыре маленьких, какие ставят на кане. Самая большая ширма двенадцатистворчатая из темно-красного атласа, прислана из семьи Чжэнь. На ней вышита сцена из пьесы «Полна кровать бамбуковых пластинок». Эта ширма самая лучшая. Неплохую стеклянную ширму прислали также от Юэхайского полководца У.

– В таком случае эти ширмы оставь, – сказала матушка Цзя, – я пошлю их в подарок кому-нибудь.

Фын-цзе кивнула. В этот момент вошла Юань-ян и пристально стала смотреть в лицо Фын-цзе.

– Ты что, не узнаешь ее? – засмеялась матушка Цзя. – Чего уставилась?

– Меня удивляет, почему у нее так припухли глаза, – проговорила Юань-ян.

Матушка Цзя подозвала Фын-цзе поближе и тоже внимательно присмотрелась.

– Я только что растерла их, вот они и припухли, – улыбнулась Фын-цзе.

– А может быть, кто-либо вздумал срывать на тебе свой гнев? – усмехнулась Юань-ян.

– Кто осмелится! – возразила Фын-цзе. – Даже если б это было так, в такой счастливый день я не посмела бы плакать!

– Совершенно верно, – согласилась с ней матушка Цзя. – Я ужасно хочу есть, так что распорядись, чтобы мне подали сюда! Все, что останется, можете съесть вместе с женой Цзя Чжэня. Потом помогите наставницам выбрать для меня «бобы Будды». Это и вам принесет долголетие. Твои сестры и Бао-юй уже выбирали бобы, выберите и вы немного, чтобы не было разговоров, будто я благоволю только им.

В этом время служанки расставили закуски из овощей для матушки Цзя и двух монашек, затем подали мясные блюда. Матушка Цзя немного поела и приказала все вынести в переднюю.

Когда госпожа Ю и Фын-цзе ели, матушка Цзя велела позвать Си-луань и Сы-цзе. Покончив с едой, все вымыли руки и воскурили благовония. Тут принесли один шэн бобов, над которыми монашки прочли молитвы, а затем стали перебирать их и раскладывать по корзинкам, чтобы на следующий день сварить и на перекрестках улиц раздавать бедным.

После этого матушка Цзя прилегла и стала слушать рассуждения монашек о причинах и следствиях.

Юань-ян уже знала со слов Ху-по, что Фын-цзе плакала. Она разузнала у Пин-эр, что случилось, и вечером, когда все разошлись, сказала матушке Цзя:

– А все же вторая госпожа плакала! И это потому, что старшая госпожа Син при людях опозорила ее.

– Как? – удивилась матушка Цзя.

Юань-ян рассказала ей.

– Это случилось только потому, что Фын-цзе чересчур строго придерживается этикета, – пришла к убеждению матушка Цзя. – Неужели эти рабыни думают, что в день моего рождения они могут оскорблять хозяев и им все сойдет? Старшая госпожа Син раздражительна, хотя обычно сдерживается; но сегодня ей представился удобный случай, и она не преминула опорочить Фын-цзе.

В этот момент в комнату вошла Бао-цинь, и разговор прекратился. К тому же матушка Цзя вдруг вспомнила о Си-луань и Сы-цзе и приказала передать служанкам из сада:

– Пусть заботятся о них так же, как о наших барышнях. Если я услышу, что кто-нибудь их обижает, накажу!

Женщины поддакнули ей и собрались идти, но Юань-ян окликнула их:

– Погодите, я сама пойду с вами. Разве вас послушают другие служанки?!

Она отправилась в сад и первым долгом пришла в «деревушку Благоухающего риса», но ни Ли Вань, ни госпожи Ю там не оказалось.

– Они у третьей барышни, – ответили на ее расспросы служанки.

Юань-ян отправилась в «зал Светлой бирюзы» и застала всех там. При виде Юань-ян девушки воскликнули:

– Ты зачем здесь в такое время?!

– А разве мне не разрешается погулять?! – возразила Юань-ян и передала им только что состоявшийся разговор с матушкой Цзя. Внимательно выслушав ее, Ли Вань приказала позвать старших служанок и, когда они собрались, велела передать распоряжение матушки Цзя служанкам в саду. Но это уже не столь существенно.

Между тем госпожа Ю с улыбкой говорила:

– Старая госпожа очень заботлива. В этом отношении никто из нас с ней не сравнится!

– Даже эта хитрая, как дьявол, Фын-цзе, которая все время вьется возле бабушки, не отличается такой заботливостью, – заметила Ли Вань. – Что уж говорить о нас!

– Чего упоминать о «фениксах» и «тиграх»! – прервала их Юань-ян. – Мне очень жалко Фын-цзе. За последние годы она восстановила против себя почти всех в доме, зато умеет угодить старой госпоже и госпоже. Трудно ей приходится! Если б она отличалась скромностью и не была слишком изворотливой, свекровь первая сказала бы, что она очень робка, и в доме никто не стал бы ее бояться. Но когда она начинает проявлять изворотливость, то, помогая одному, невольно вредит другому. Сейчас у нас положение осложнилось; все эти новоявленные «госпожи» из низов слишком честолюбивы, сами не знают, чего хотят, и если им что-нибудь не нравится, начинают за глаза чесать языки и молоть всякий вздор. Я никогда не передаю их разговоры старой госпоже, чтобы не сердить ее. Если б я от нее ничего не утаивала, всем пришлось бы пережить немало беспокойных дней! Но, несмотря на присутствие третьей барышни, я скажу вот что: когда они выражают за спиной недовольство тем, что старая госпожа любит Бао-юя, это еще ничего; но когда старая госпожа стала оказывать знаки внимания и тебе, они опять недовольны! Не смешно ли это?!

– Стоит ли обращать на них внимание! – сказала в ответ Тань-чунь. – Лучше жить в простой семье, где все счастливы и довольны, хотя подчас приходится терпеть голод и лишения. Что касается таких семей, как наша, то люди только болтают, будто мы без счета тратим деньги на всякие удовольствия; им и в голову не приходит, что мы испытываем более тяжелые лишения, чем они, но только никогда не жалуемся!

– Ну кто еще так подозрителен и лезет не в свои дела, как третья сестра? – воскликнул Бао-юй. – Я всегда тебя убеждал: не слушай этих толков, не думай обо всех будничных делах, наслаждайся богатством и почестями! Нам нечего сравнивать себя с ничтожными людьми. Им не дано счастья, поэтому остается лишь шуметь и устраивать беспорядки.

– А скажи мне, кто, кроме тебя, может исполнять все свои прихоти и желания и целыми днями предаваться забавам с сестрами? – спросила госпожа Ю. – Проголодался – ешь, утомился – спишь. Ты ничуть не изменишься и через несколько лет и по-прежнему не будешь беспокоиться о будущем.

– Что рассуждать о будущем! – воскликнул Бао-юй. – Буду жить, пока со мной рядом сестры, а потом умру, и всему конец!

– Ну, опять пошли глупости! – засмеялась Ли Вань. – Предположим, ты до самой старости будешь жить здесь – но неужели ты думаешь, что твои сестры не выйдут замуж?

– Глупый ты! – с улыбкой добавила госпожа Ю. – Неудивительно, что тебя называют пустоцветом!

– Наши судьбы предопределить трудно, – заметил на это Бао-юй. – Неизвестно еще, кто останется в живых! Если я умру сегодня, завтра или в будущем году, можно считать, что жизнь моя прошла так, как мне хотелось!

– А это еще более глупо! – перебили его девушки. – С ним нельзя заводить подобных разговоров. Стоит только заговорить, как он начинает болтать вздор либо бредить – совсем как сумасшедший.

– Второй старший брат, – обратилась к нему Си-луань, – не говори о смерти! Когда сестры выйдут замуж, бабушке и матушке твоим станет скучно, они возьмут меня сюда, и я буду возле тебя!

– Что ты болтаешь, девочка! – засмеялись Ли Вань и госпожа Ю. – Неужели ты сама не выйдешь замуж?

Си-луань смутилась и опустила голову.

В это время наступила первая стража, и все разошлись по своим комнатам отдыхать. Но об этом рассказывать не стоит.

Сейчас речь пойдет о Юань-ян, которая, возвращаясь домой, заметила, что калитка прикрыта, но не заперта на засов. В такое позднее время в саду никто не ходил. Вокруг было пустынно, едва светила луна, только в домике для привратников виднелся огонек. Юань-ян никто не сопровождал, фонарь она с собой не взяла и шла так тихо, что служанки, дежурившие у ворот, не заметили ее. Вдруг ей захотелось сходить по малой нужде. Она свернула с мощеной дорожки на лужайку, зашла за большой камень, лежавший на берегу искусственного озерка, и присела под развесистым коричным деревом. В это мгновение неподалеку послышался шорох одежды. Юань-ян не на шутку перепугалась. Приглядевшись внимательно, она заметила две фигуры, которые тут же скрылись в чаще деревьев.

Обладая необычайно острым зрением, Юань-ян при слабом свете луны заметила рослую девушку в красной кофточке, с гладко причесанными волосами и догадалась, что это Сы-ци, служанка Ин-чунь.

Сперва Юань-ян подумала, что Сы-ци со служанкой пришли сюда за тем же, что и она, и нарочно решили спрятаться, чтобы ее напугать. Поэтому она засмеялась и окликнула:

– Сы-ци! Если ты сейчас же не выйдешь и вздумаешь меня пугать, я закричу, что здесь разбойники, и тебя схватят. Ты уже не маленькая, и так целые дни только и знаешь играть! Неужели еще не наигралась?

Собственно говоря, Юань-ян сказала все это в шутку. Но как известно, провинившийся обычно труслив. Сы-ци была уверена, что Юань-ян видела все; боясь, как бы она не закричала и не поднялся переполох, девушка выбежала из-за дерева. Хотя Сы-ци, не в пример другим служанкам, была в хороших отношениях с Юань-ян, она бросилась перед Юань-ян на колени и, обнимая ее за ноги, взмолилась:

– Дорогая сестра! Не поднимай шума!

Не понимая, что произошло, Юань-ян удивилась:

– О чем ты говоришь?

Сы-ци ничего не отвечала, только дрожала всем телом. Юань-ян охватило недоумение, она внимательно осмотрелась кругом и в тени деревьев заметила силуэт мужчины. Теперь она почти обо всем догадалась, сердце ее тревожно забилось, и все лицо до самых ушей залилось краской стыда.

– Кто это? – спросила она, наконец, овладев собой.

– Это брат моего дяди по материнской линии, – ответила Сы-ци, снова бросаясь перед ней на колени.

Юань-ян даже плюнула с досады, но от смущения не могла произнести ни слова.

– Иди сюда, поклонись сестре, – позвала юношу Сы-ци. – Все равно она тебя видела.

Скрываться было бесполезно, поэтому юноша выбежал из-за дерева и, как заводной, стал кланяться Юань-ян.

Юань-ян повернулась и хотела уйти, но Сы-ци, плача, схватила ее за руку и снова стала умолять:

– Спаси нас, сестра! Наша жизнь в твоих руках!

– Брось болтать, – оборвала ее Юань-ян, – пусть он скорее уходит! Я никому не расскажу. Зачем ты просишь?

В это время со стороны калитки послышался голос:

– Барышня Юань-ян уже ушла, можно запереть калитку!

Юань-ян никак не могла отвязаться от Сы-ци и, услышав эти слова, поспешила откликнуться:

– Погодите, не запирайте! Сейчас иду!

Сы-ци ничего не оставалось, как выпустить руку Юань-ян.

Если вы не знаете, что произошло впоследствии, прочтите семьдесят вторую главу.

Глава семьдесят вторая, в которой говорится о том, как самонадеянная Ван Си-фын стыдилась говорить о своей болезни и как жена Лай Вана, пользуясь своим положением в доме, сватала собственного сына

Когда Юань-ян вышла из сада, все лицо ее горело, а сердце учащенно билось – неожиданное открытие произвело на нее потрясающее впечатление.

«Если кому-нибудь рассказать, – думала она, – припишут и разврат и грабеж, а это может стоить жизни не только самим виновным, но и людям к делу непричастным. В конце концов, это меня не касается, и рассказывать я никому не стану».

Вернувшись домой, она доложила матушке Цзя о выполнении ее поручения, а затем все улеглись спать.

Следует сказать, что Сы-ци росла вместе с братом своего дяди. В детстве они в шутку пообещали друг другу в будущем стать мужем и женой. С тех пор прошли годы, они превратились в красивых молодых людей, и однажды, когда Сы-ци побывала дома, они перекинулись многозначительными взглядами, и любовь их вспыхнула с прежней силой. Но они опасались, как бы родители не воспротивились их браку, поэтому решили встречаться тайно: они подкупили служанок из сада, и сегодня, пользуясь суматохой в доме, служанки открыли ворота, и они встретились. Так впервые они соединились. Они еще не были мужем и женой, но поклялись друг другу в верности, скрепив свой союз подарками, и предавались бесконечным ласкам. Однако Юань-ян вспугнула их, и юноша, скользя меж цветов и деревьев, поспешил убежать через калитку.

Сы-ци всю ночь не спала, но она не раскаивалась в своем поступке. Встретившись на следующий день с Юань-ян, она то краснела, то бледнела, не зная, куда деваться от стыда. Она лишилась аппетита и все время была подавлена и рассеянна. Лишь через два дня, убедившись, что никто ничего не знает, она понемногу успокоилась.

Как-то вечером старуха служанка потихоньку сообщила Сы-ци:

– Твой двоюродный брат уже несколько дней не является домой. Послали людей на его розыски.

Сы-ци разволновалась, рассердилась, а потом расстроилась.

«Лучше бы все раскрылось, тогда мы могли бы хоть умереть вместе. Эти мужчины не умеют любить по-настоящему! Разве он сбежал бы, если бы любил меня?!»

Она так опечалилась, что на следующий день почувствовала недомогание и слегла в постель.

Что же касается Юань-ян, то, когда она узнала, что сбежал слуга без всякой к тому причины, а Сы-ци заболела, ей стало неудобно, и она подумала:

«Наверное, они решили, что я все рассказала».

Она отправилась в сад навестить Сы-ци. Отослав всех из комнаты и оставшись наедине с девушкой, она принялась клясться:

– Пусть меня постигнет кара, если я кому-нибудь что-либо рассказала! Не беспокойся и поправляйся скорее!

Держа ее за руку, Сы-ци молвила со слезами на глазах:

– Сестра моя! Мы с тобой с самого детства были неразлучны, ты относилась ко мне как к родной, я тоже была внимательна к тебе! Я совершила оплошность, и если ты об этом никому не рассказала, я буду почитать тебя, как родную мать! Каждый прожитый день я буду считать, что этот день жизни дала мне ты! Если мне удастся выздороветь, я поставлю в твою честь табличку, каждый день буду воскуривать перед ней благовония и молиться о том, чтобы Небо даровало тебе счастье и долголетие! А если я умру, моя душа будет служить тебе так же преданно, как служат человеку собака и конь! Если нам придется расстаться в этой жизни, мы встретимся в будущей, и я найду, как тебя отблагодарить!

Слезы ручьем катились из ее глаз. Юань-ян тоже разжалобилась и заплакала.

– Ты что, хочешь покончить с собой? – воскликнула она. – Какое мне дело до тебя! Зачем я стану портить твою репутацию?! Мне самой стыдно рассказывать такие истории! Успокойся! Выздоравливай и не делай больше глупостей.

Запрокинув голову на подушке, Сы-ци кивнула ей. Тогда Юань-ян вышла.

Зная, что Цзя Ляня нет дома и Фын-цзе чувствует себя неважно, она решила зайти к Фын-цзе и справиться о ее здоровье. Заметив Юань-ян, служанки, стоявшие у ворот двора Фын-цзе, встали навытяжку в ожидании, пока она пройдет.

Когда же Юань-ян достигла входа в зал, навстречу ей вышла Пин-эр и потихоньку шепнула:

– Моя госпожа только что поела и легла спать. Посиди немного!

Юань-ян и Пин-эр прошли в восточную комнату. Служанки подали чай.

– Что случилось с твоей госпожой? Я замечаю, что она стала какой-то вялой.

– Эта вялость у нее давнишняя! – оглядевшись вокруг, со вздохом ответила Пин-эр. – Она такая уже целый месяц. В последнее время она была слишком занята хозяйством, потом ее еще незаслуженно обидели, она переволновалась – вот болезнь ее и обострилась.

– Почему же вы сразу не пригласили врача? – спросила Юань-ян.

– Эх, сестрица! – снова вздохнула Пин-эр. – Да разве ты не знаешь ее характера? При ней нельзя даже упоминать о врачах и лекарствах! Однажды сердце мое преисполнилось жалостью к ней, и я спросила: «Как вы себя чувствуете?» Тут она вспыхнула, напустилась на меня и стала кричать, что я накликаю на нее болезнь… Она по-прежнему хлопочет по дому. Какой толк от лечения, если она сама не бережет здоровья!

– И все же врача следует пригласить! – возразила Юань-ян. – Пусть бы он определил, какая у нее болезнь, – по крайней мере, все бы успокоились.

– Если говорить о болезни, то мне кажется, у нее не просто легкое недомогание! – проговорила Пин-эр.

– А что именно? – спросила Юань-ян.

Пин-эр наклонилась к ее уху и прошептала:

– В прошлом месяце у нее начались месячные, и до сих пор кровотечение не прекращается. Вот и скажи, опасная ли у нее болезнь?

– Ай-я-я! – произнесла Юань-ян. – Не от выкидыша ли все это у нее получилось?

Пин-эр даже плюнула с досады:

– Тьфу! Что ты говоришь? А еще девушка! Своими словами только накличешь несчастье!

– Я толком не знаю, что такое выкидыш, – невольно краснея от смущения, призналась Юань-ян. – Но неужели ты забыла, что моя старшая сестра умерла от такой же болезни? Я не имела представления, что это за болезнь, однако как-то случайно услышала разговор матери с теткой и задумалась. Потом я узнала о причине болезни и только тогда немного поняла, в чем дело.

Разговор их прервала девочка-служанка, которая вошла в комнату и доложила Пин-эр:

– Только что опять приходила тетушка Чжу. Мы ей сказали, что наша госпожа легла отдыхать, тогда она пошла к госпоже Ван.

Пин-эр кивнула головой.

– Кто эта тетушка Чжу? – поинтересовалась Юань-ян.

– Да та самая Чжу гуань-мэй, как ее называют, – пояснила Пин-эр. – Некий господин Сунь выразил желание породниться с нами, и она теперь каждый день является к нам с письмами и не дает покоя…

Не успела она произнести эту фразу, как снова вбежала девочка-служанка:

– Пришел второй господин…

И в тот же момент появился Цзя Лянь. Пин-эр поспешила ему навстречу. Зная, что Пин-эр в восточной комнате, Цзя-лянь направился туда, но, увидев сидящую на кане Юань-ян, остановился у порога и улыбнулся:

– Оказывается, барышня Юань-ян своими драгоценными стопами осчастливила наш презренный дом!

– Пришла справиться о здоровье вашей супруги, – не вставая, отвечала Юань-ян, – но оказалось, что она спит, а вас нет дома.

– Тебе целый год приходится тяжко трудиться, прислуживая старой госпоже, сестра, – продолжал улыбающийся Цзя Лянь. – А я ни разу не удосужился навестить тебя! Чем мы заслужили такое внимание с твоей стороны?! Впрочем, ты пришла кстати. Я хотел пойти к тебе, но в этом халате жарко, и я решил сначала зайти переодеться. Однако Небесный владыка сжалился надо мной и избавил от лишнего хождения!

С этими словами он опустился на стул.

– О чем же вы хотели говорить со мной? – спросила Юань-ян.

– Понимаешь, я позабыл об одном деле, – начал Цзя Лянь, – но ты, пожалуй, о нем помнишь. В прошлом году, в день рождения старой госпожи, к нам забрел случайно какой-то монах, который тоже пожелал принести свои поздравления, и преподнес в подарок облитый воском цитрус «рука Будды». Старой госпоже этот цитрус понравился, и она приказала положить его у себя в комнате. Позавчера, по случаю дня рождения старой госпожи, я принялся просматривать описи редких вещей и обнаружил, что цитрус там значится, но сам он пропал куда-то. Об этом же мне докладывали люди, которые присматривают за старинными безделушками, и просили меня разузнать, где он. Вот я и хочу спросить: этот цитрус сейчас у старой госпожи или его кому-нибудь отдали?

– Он пролежал в комнате старой госпожи всего несколько дней, а потом надоел ей, и она отдала его вашей супруге, – ответила Юань-ян. – Почему вам вздумалось меня об этом спрашивать? Я даже день запомнила, когда приказала служанке отнести его к вам. Если вы забыли, можете спросить у своей супруги или у Пин-эр.

В это время Пин-эр доставала халат Цзя Ляню. Услышав слова Юань-ян, она сразу отозвалась:

– Да, да, цитрус нам принесли, и он лежит в верхней комнате. Наша госпожа посылала служанку предупредить об этом, но служанки старой госпожи, видно, позабыли, а теперь подняли шум из-за такого пустяка.

– Если цитрус отдали твоей госпоже, почему я об этом ничего не знаю? – удивился Цзя Лянь. – Наверное, вы его припрятали!

– Ведь вам о нем говорила моя госпожа. Вы еще хотели его кому-то отослать, – напомнила ему Пин-эр, – но госпожа оставила его у себя. Сами забыли, а теперь уверяете, будто мы припрятали! Подумаешь, какая драгоценность! Мы не прячем вещи, которые сто́ят даже в десять раз дороже этой! Неужто нам могла понравиться вещица, за которую не дадут и гроша?!

Цзя Лянь опустил голову и немного подумал, затем, сдерживая улыбку, воскликнул:

– До чего ж я поглупел! Одно теряю, другое забываю, вызываю нарекания! Нет, видать, я сильно изменился!

– Неудивительно, – заметила Юань-ян. – Дел у вас много; приходится слушать разные сплетни, потом вы нет-нет да и выпьете… Одним словом, где вам все запомнить?

Она поднялась, намереваясь уйти.

– Дорогая сестра, посиди немного! – поспешно вставая, взмолился Цзя Лянь. – Я хочу попросить тебя еще об одном деле… Почему ты не заварила хорошего чаю? – обрушился он вдруг на служанку. – Сейчас же возьми чашечку с крышкой и завари того самого нового чаю, что вчера привезли!

Затем он снова обратился к Юань-ян:

– Во время празднования дня рождения старой госпожи несколько тысяч лян серебра, которыми мы располагали, были полностью израсходованы. Плата за дома и за землю, которую мы сдаем в аренду, поступит лишь в девятом месяце, а до тех пор не знаю, как свести концы с концами. Завтра необходимо послать подарки во дворец Наньаньского вана, устроить для женщин праздник середины осени, а также послать подарки в другие семьи по случаю похорон и свадеб. На это потребуется по меньшей мере две-три тысячи лян серебра, а такие деньги сразу не соберешь. Говорят: «Лучше попросить у своего, чем у чужого». Ведь ты ни за что отвечать не будешь, но, чтобы помочь нам выйти из затруднения, ты можешь незаметно собрать у старой госпожи золотую и серебряную утварь примерно на тысячу лян. Ты потихоньку принесешь ее в ящике к нам, мы ее заложим и как-нибудь выкрутимся. А через полмесяца я получу деньги, выкуплю вещи и верну их. Не беспокойся, я тебя не подведу!

– Ловко же вы изворачиваетесь! – засмеялась Юань-ян, выслушав его. – И как вам такое могло в голову прийти?!

– Не буду врать тебе, – принялся уверять ее Цзя Лянь, – помимо тебя, есть и другие люди, через руки которых проходят тысячи лян серебра, но только они не такие смелые и умные, как ты. Если бы я обратился к ним, они перепугались бы до смерти. Поэтому я решил: «Лучше один раз ударить в золотой колокол, чем три тысячи раз бить в медную тарелку».

Вбежала девочка-служанка матушки Цзя и обратилась к Юань-ян:

– Сестра, старая госпожа зовет вас! Где только я вас не искала! А оказывается, вы здесь!

Юань-ян торопливо поднялась и поспешила к матушке Цзя.

Когда она ушла, Цзя Ляню ничего не оставалось, как пойти к Фын-цзе.

Кто бы мог представить себе, что Фын-цзе уже проснулась и слышала весь разговор Цзя Ляня с Юань-ян! Но вмешиваться было неудобно, и она молча продолжала лежать на тахте. Когда же Цзя Лянь вошел в комнату, Фын-цзе спросила:

– Она согласилась?

– Почти, – ответил Цзя Лянь. – Нужно еще раз с ней поговорить.

– Я не стану вмешиваться в это дело, – предупредила его Фын-цзе. – Сейчас ты меня начнешь уговаривать, только и слушай, а когда получишь деньги, обо всем забудешь! Очень надо потом выманивать у тебя эти деньги?! Ведь если об этом узнает старая госпожа, пострадает моя репутация, которой я добивалась в течение стольких лет!

– Дорогая моя! – воскликнул Цзя Лянь. – Уговори ее, я отблагодарю тебя за это!

– Чем же? – усмехнулась Фын-цзе.

– Я сделаю все, что ты потребуешь! – воскликнул Цзя Лянь.

– А госпоже ничего особенного не нужно, – заметила стоявшая рядом Пин-эр. – Ей нужно только сто—двести лян серебра на одно дело, и если вы дадите ей эти деньги, и волки будут сыты, и овцы целы.

– Как хорошо, что ты меня надоумила! – воскликнула Фын-цзе. – Пусть так и будет!

– Вы слишком жестоки! – с улыбкой сказал Цзя Лянь. – Вы могли бы дать мне не только вещи на сумму в тысячу лян, но и несколько тысяч лян наличными. Однако я не стану брать у вас взаймы. Я слова не успел произнести, а вы уже требуете проценты! Разве вы и я…

– Сколько бы у меня ни было денег, все равно не ты их мне дал! – перебила его Фын-цзе. – И так у нас за спиной болтают всякую чушь, не хватало еще, чтобы ты поддерживал эти сплетни! Известно, что, «когда вмешиваются родственники, добра не жди». Думаешь, все у нас в семье Ши Чуны и Дэн Туны![8] Скажешь еще, что в доме Ванов стоит подмести закоулки, и наберешь столько денег, что сможешь прожить всю жизнь? Как тебе не совестно! Мое приданое и приданое, которое привезла госпожа Ван, не меньше, чем все ваше состояние!

– Я пошутил, а ты рассердилась! – улыбнулся Цзя Лянь. – Ну что здесь такого? Неужели я не дам тебе сто или двести лян серебра, если это тебе необходимо? Большую сумму собрать трудно, а такую мелочь можно. Я принесу тебе деньги, и можешь их тратить. Как только израсходуешь, постараюсь достать еще.

– Не торопись! Я еще не умираю! – возразила Фын-цзе.

– Зачем ты злишься? – сказал Цзя Лянь.

– Я и не думаю сердиться, но твои слова колют меня в самое сердце! – усмехнулась Фын-цзе. – Я вспомнила, что послезавтра исполняется год со дня смерти Эр-цзе. Мы с ней дружили, и хотя ничего особенного я для нее сделать не могу, но долг сестры обязывает меня съездить на ее могилу и принести в жертву бумажные деньги. Пусть она не оставила детей, все же нельзя так быстро забывать о ней!

– Спасибо, что ты о ней помнишь, – после длительного раздумья произнес Цзя Лянь.

Понимая, что Цзя Ляню больше возразить нечего, Фын-цзе немного подумала и сказала:

– Мне деньги нужны послезавтра, и если я получу их завтра, то все остальное я для тебя устрою, так что можешь не стесняться в расходах!

В этот момент вошла жена Ван-эра, и Фын-цзе спросила ее:

– Ты все сделала?

– Ничего не получилось, – ответила та. – По-моему, госпожа все это дело должна взять на себя…

– Что случилось? – спросил удивленный Цзя Лянь.

– Ничего особенного, – ответила Фын-цзе. – Сыну Ван-эра исполнилось семнадцать лет; он просит себе в жены Цай-ся, служанку госпожи Ван, но пока неизвестно, как к этому госпожа отнесется. Позавчера госпожа заметила, что Цай-ся стала уже взрослой, но много болеет, поэтому она проявила милость и отослала ее к отцу, чтобы тот выбрал ей мужа по своему усмотрению. Вот жена Ван-эра и пришла просить моей помощи. Я думала, что их семьи вполне подходят друг другу и все может устроиться. Однако ничего из этого не вышло!

– Что за важность! – воскликнул Цзя Лянь. – Есть девушки получше Цай-ся!

– Возможно, господин, – согласилась с ним жена Ван-эра, – но, если их семья пренебрегает нами, другие тоже станут нас презирать! Мы насилу подыскали невесту нашему сыну, и я думала, что теперь достаточно лишь поговорить с родителями Цай-ся. Ваша супруга считала так же. Я попросила знакомого поговорить с ними, но дело окончилось неприятностью для меня. А девушка эта очень хорошая и давно мне нравится! Да и сама она не против, только родители ее больно возгордились!

Ее слова укололи как Фын-цзе, так и Цзя Ляня. Фын-цзе делала вид, что ей все безразлично, а сама украдкой наблюдала за Цзя Лянем. Цзя Лянь был слишком занят своими делами, чтобы задумываться над этим. И все же он вынужден был вмешаться, так как жена Ван-эра давно служила у Фын-цзе и очень много для них сделала.

– Ну что за серьезное дело! – сказал он. – Не беспокойся! Я буду сватом; завтра же пошлю двух людей поприличнее к родителям Цай-ся, они отнесут подарки и объявят им мое желание. Если родители девушки не согласятся, я вызову их к себе и поговорю.

Жена Ван-эра взглянула на Фын-цзе, но та незаметно сделала ей знак удалиться. Женщина сразу поняла, что та имеет в виду, поспешно поклонилась и, поблагодарив Цзя Ляня, направилась к выходу.

– Все же попроси об этом и госпожу Ван! – крикнул ей вслед Цзя Лянь. – Я и сам об этом поговорю, но все равно нужно получить ее одобрение – так будет лучше; если действовать принуждением, между вашими семьями нарушится дружба.

– Ты так стараешься оказать им милость, – с улыбкой прервала его Фын-цзе, – неужели я буду стоять в стороне?! Ты слышала, жена Ван-эра? Я все для тебя устрою, но скажи своему мужу, чтобы к концу года отдал долг; если он не соберет всего до копейки, не прощу! Меня и так упрекают, будто я занимаюсь ростовщичеством, и если я еще буду давать поблажки, меня живьем съедят!

– Вы чересчур скромничаете, госпожа! – заметила жена Ван-эра. – Ну кто осмелится вас упрекать?! Извините за смелость, но я уверена, что если эти деньги попадут к вам, вы растратите их по мелочам!

– Для чего мне деньги? – стала рассуждать Фын-цзе. – Исключительно для повседневных расходов, ибо получаем мы мало, а тратим много. Деньги, предназначенные нам с мужем, а также нашим служанкам на месяц, составляют до двадцати лян серебра, и мы расходуем эту сумму за четыре-пять дней. Если б я не пыталась найти дополнительный источник дохода, нам, как говорится, оставалось бы положить зубы на полку! И за все свои старания я нажила себе славу ростовщика! Но раз уж на то пошло, лучше поскорее собрать долги. Я не хуже других знаю, что делать с деньгами! Разве плохо сидеть ничего не делая и тратить деньги, пока они есть? Госпоже Ван целых два месяца пришлось волноваться, прежде чем она придумала, как устроить день рождения старой госпожи. А я напомнила ей, что в кладовых есть много бронзовой и оловянной посуды. Из кладовых вытащили четыре или пять сундуков с посудой, заложили ее за триста лян, и на эти деньги удалось сделать вполне приличные подарки. Я продала часы с боем за пятьсот шестьдесят лян серебра, но через две недели эти деньги пришлось израсходовать на всякие нужды. Сейчас у нас даже появились долги, и не знаю, кому пришло в голову впутать в денежные дела старую госпожу. А через год, наверное, придется закладывать и головные украшения! Этого еще недоставало!

– Какая госпожа, продав украшения и одежду, не смогла бы прожить всю жизнь на вырученные деньги?! – улыбнулась жена Ван-эра. – Только никто не хочет продавать.

– Речь не о том, хочет или нет, – возразила Фын-цзе. – Просто я не могу этого допустить… Вчера вечером я видела сон. Смешно даже рассказывать. Мне приснился человек, лицо которого было мне знакомо, но его фамилию я не могла вспомнить. Он подошел ко мне и говорит: «Меня послала к вам матушка и требует, чтобы вы прислали ей сто кусков парчи!» Я спросила, какая матушка. Оказалось, матушка-государыня. Я, конечно, побоялась дать парчу, но он стал силой отбирать ее. В этот момент я проснулась.

– Все это случилось потому, что вы весь день провели в хлопотах, – заметила жена Ван-эра, – вы же связаны с императорским дворцом.

Тут вошла служанка и доложила Фын-цзе:

– От старшего придворного евнуха Ся прибыл младший евнух с каким-то поручением.

– Что там еще? – нахмурился Цзя Лянь. – И так уже достаточно из нас вытянули!

– Ты спрячься, а я поговорю с ним, – предложила Фын-цзе. – Возможно, какой-нибудь пустяк, а если дело важное, я найду что сказать.

Цзя Лянь удалился во внутренние комнаты. Фын-цзе приказала пригласить евнуха, предложила ему сесть, выпить чаю и наконец осведомилась, по какому поводу он приехал.

– Господину Ся недавно приглянулся дом, но, чтобы его купить, у него не хватает двухсот лян серебра, – принялся объяснять евнух. – Вот он и послал меня к вам с просьбой: не можете ли вы одолжить ему двести лян. Через два дня он непременно их вернет!

– Конечно! Какие могут быть разговоры! – расплылась в улыбке Фын-цзе. – Серебра у меня сколько угодно, надо только отвесить. Может быть, и нам когда-нибудь придется обратиться к вашему господину!

– И потом еще господин Ся велел передать, что пока не может прислать вам те тысячу двести лян серебра, которые взял в прошлый раз, – проговорил евнух, – но в конце года он отдаст все!

– Разумеется! – снова улыбнулась Фын-цзе. – Стоит ли беспокоиться! Слишком он щепетилен! Скажу прямо: если бы все помнили о своих долгах и возвращали их, как господин Ся, даже трудно сказать, сколько нам прибавилось бы денег! Иное дело, если бы у нас их не было! Но раз есть, пусть берет!

Фын-цзе позвала жену Ван-эра и приказала ей:

– Раздобудь где угодно двести лян серебра, да только поскорее!

Та сразу смекнула, в чем дело, и смущенно улыбнулась:

– Я и сама только что искала деньги, но нигде достать не могла и пришла просить у вас, госпожа!

– Вы только и умеете одалживать у своих! – недовольным тоном буркнула Фын-цзе. – Но стоит послать вас достать денег на стороне – вы сразу оказываетесь беспомощными!.. Пин-эр! – позвала она. – Возьми два моих золотых ожерелья и заложи за четыреста лян серебра!

Пин-эр почтительно кивнула, принесла большой, обтянутый парчой короб и вытащила из него два парчовых сверточка с ожерельями. Одно ожерелье представляло собой крученую золотую нитку с нанизанными на ней жемчужинами величиной с семя лотоса, а второе состояло из драгоценных каменьев, украшенных перьями зимородка. Обе вещи были дорогими и почти ничем не отличались от тех, какие носили при императорском дворе.

Пин-эр взяла ожерелья и ушла. Вскоре она возвратилась с четырьмястами лянами серебра. Фын-цзе распорядилась отвесить половину и отдать евнуху, а другую половину отдать жене Ван-эра на устройство праздника середины осени. После этого евнух стал прощаться. Фын-цзе велела людям помочь ему донести серебро до главных ворот.

Как только евнух удалился, в комнату вошел Цзя Лянь.

– И когда кончится это наваждение? – с горькой усмешкой произнес он.

– Надо же было ему явиться так некстати! – воскликнула Фын-цзе.

– Вчера приезжал старший евнух Чжоу, тот сразу замахнулся на тысячу лян, – возмущался Цзя Лянь. – Когда я стал колебаться, он выразил недовольство. А ведь дальше дела пойдут хуже, тогда им еще чаще придется обижаться! Вот бы разбогатеть миллиона на три, на пять!

Между тем Фын-цзе с помощью Пин-эр умылась, переоделась и отправилась к матушке Цзя прислуживать за ужином.

Цзя Лянь тоже вышел из дому и направился в свой внешний кабинет, где, к великому удивлению, застал Линь Чжи-сяо.

– Что случилось? – спросил он.

– Я только что узнал, будто Цзя Юй-цунь снят с должности, – ответил Линь Чжи-сяо, – но неизвестно за что, и я не убежден, что сведения достоверны.

– Это не имеет значения – такой чиновник, как он, долго не может удержаться на одном месте, – произнес Цзя Лянь. – Пожалуй, сейчас начнутся всякие неприятности, так что нам нужно держаться от него в стороне.

– Совершенно верно! – согласился Линь Чжи-сяо. – Но только трудно сразу уйти в сторонку. В последнее время старший господин Цзя Чжэнь из восточного дворца Нинго еще крепче с ним подружился, да и наш господин Цзя Чжэн любит его и поддерживает с ним дружеские отношения. Кому же это неизвестно?!

– Так или иначе, никаких дел мы с ним не имели, – возразил Цзя Лянь, – а значит, ко всей этой истории мы непричастны. Постарайся разузнать, за что его сняли!

Линь Чжи-сяо кивнул, но уходить не торопился. Он присел на стул, завел речь о всяких пустяках, упомянул, как бы между прочим, о денежных затруднениях и наконец сказал:

– Слишком много у нас стало народу. Нужно бы как-нибудь попросить старую госпожу, чтобы она проявила милость и велела распустить по домам стариков, которые отслужили свое и сейчас не нужны; они сами устроят свою жизнь, а мы значительно сэкономим за счет этого. Кроме того, и служанок развелось чересчур много. «Время времени рознь!» – гласит пословица. О порядках и обычаях, существовавших в доме прежде, говорить не приходится, необходимо кое в чем себя урезать. Пусть те, у кого по восемь служанок, обходятся шестью, а те, кто имеет четырех, довольствуются двумя. Благодаря этому за год тоже можно будет сберечь немало денег и риса. Ведь многие служанки стали уже взрослыми, скоро выйдут замуж, нарожают детей, и количество людей в доме еще больше возрастет…

– Я сам об этом думаю, – прервал его Цзя Лянь. – Старый господин недавно вернулся домой, я еще не докладывал ему о более важных делах, – куда уж лезть с такими мелочами?! Недавно приходила сваха, но госпожа сказала, что старый господин так рад, что наконец вернулся домой, что только и приговаривает: «Вот теперь все родные в сборе». Опасаясь, как бы старый господин не опечалился, услышав о сватовстве, она не велела пока ни о чем ему докладывать.

– Это тоже верно, – согласился Линь Чжи-сяо, – госпожа очень предусмотрительна.

– Да, да! – закивал Цзя Лянь. – Кстати, я вспомнил об одном деле. Сын нашего Ван-эра собирается свататься за Цай-ся, служанку из комнат госпожи. Он еще вчера просил меня помочь ему в этом, но я подумал: «Что за важное дело?» Пусть кто угодно устроит сговор и сошлется на меня.

– По-моему, вам не следует вмешиваться в это дело, второй господин, – произнес после некоторого раздумья Линь Чжи-сяо. – Сын Ван-эра хотя и молод, но частенько выпивает, играет на деньги и занимается всякими пакостями. Правда, речь идет о слугах; но и для них брак – серьезное дело! Я уже несколько лет не видел Цай-ся, но слышал, что за последнее время она еще больше похорошела – к чему губить ей жизнь?!

– А! Значит, он пьяница и негодяй?! – воскликнул Цзя Лянь. – Зачем тогда ему жениться? Не лучше ли дать ему палок да посадить под замок, а затем спросить с родителей?

– Зачем делать это именно теперь? – улыбнулся Линь Чжи-сяо. – Если он учинит какой-нибудь скандал, мы, разумеется, доложим вам, и вы распорядитесь наказать его. А пока незачем его судить.

Цзя Лянь не стал возражать. Вскоре Линь Чжи-сяо попрощался и вышел.

Вечером Фын-цзе распорядилась вызвать мать Цай-ся и устроить сговор. Мать Цай-ся в душе не хотела отдавать свою дочь за пьяницу, но Фын-цзе оказывала ей честь, выступая в качестве свахи, поэтому она скрепя сердце дала согласие.

Вскоре вернулся Цзя Лянь.

– Ты уже разговаривал насчет сватовства? – спросила его Фын-цзе.

– Сначала я хотел было поговорить, но потом узнал, что этот парень – порядочный негодяй, и передумал, – ответил Цзя Лянь. – Если он действительно такой, как о нем говорят, его следует сначала хорошенько проучить, а потом подумать, стоит ли вообще его женить.

– Тебе никто из нашей семьи не нравится, в том числе и я! – съязвила Фын-цзе. – Что уж говорить о слугах! С матерью Цай-ся обо всем договорено, и она на седьмом небе от счастья. Неужто позвать ее обратно и объявить, что сговор отменяется?

– Если сговор был, зачем его отменять? – проговорил Цзя Лянь. – Только предупреди Ван-эра, чтобы впредь он хорошенько присматривал за сыном!

О чем еще разговаривали Цзя Лянь и Фын-цзе, мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Цай-ся. После того как госпожа отпустила ее домой, она стала ожидать, когда родители выдадут ее замуж. Она давно любила Цзя Хуаня, но насчет брака с ним ничего не было решено. Цай-ся замечала, что к ним зачастила жена Ван-эра, и знала, что старуха предлагает матери просватать ее за своего сына. Так как парень был грубияном, пьяницей и обладал отвратительной внешностью, Цай-ся не хотелось выходить за него. Но она опасалась, что Ван-эр, пользуясь влиянием в доме, добьется своего и разрушит мечту всей ее жизни, и беспокойство не покидало ее. Однажды вечером она попросила свою младшую сестренку Сяо-ся потихоньку пробраться к наложнице Чжао и передать ей обо всем.

Надо сказать, что наложница Чжао очень любила Цай-ся и давно лелеяла мечту взять ее в жены Цзя Хуаню, надеясь в лице девушки найти и себе опору, но неожиданно госпожа Ван отпустила Цай-ся домой. Чжао несколько раз пыталась уговорить Цзя Хуаня поговорить с госпожой Ван, но Цзя Хуань стыдился говорить об этом, и, кроме того, Цай-ся не очень ему нравилась. Он считал, что она девчонка простая и что можно найти девушку красивее ее, поэтому он оттягивал время, под всякими предлогами избегая решительного разговора. Зато наложница Чжао не хотела отказываться от своего намерения, и после того, как Сяо-ся уведомила ее о происходящем, она, улучив момент, рассказала обо всем Цзя Чжэну.

– Не будем торопиться! – ответил ей Цзя Чжэн. – Подождем годик-два, пусть твой сын поучится, а потом и женить его будет не поздно. Я уже присмотрел двух девушек: одну для него, другую для Бао-юя. Но жениться им пока рано – это может повредить ученью, так что года через два снова поговорим!

Чжао собиралась еще кое-что сказать, но неожиданно раздался грохот, словно упало что-то тяжелое. Цзя Чжэн и наложница Чжао испуганно вздрогнули.

Если вы не знаете, что произошло, прочтите следующую главу.

Глава семьдесят третья, в которой рассказывается о том, как глупая девчонка случайно подобрала вышитый мешочек с любовным зельем и как робкая барышня не осмеливалась потребовать возвращения своего золотого феникса

Мы уже рассказывали, что во время разговора наложницы Чжао с Цзя Чжэном раздался грохот. Когда они спросили прислугу, в чем дело, оказалось, что в передней была плохо закреплена оконная щеколда, она выскользнула из гнезда, и рама упала. Наложница Чжао обругала служанок и вместе с ними стала прилаживать раму. Покончив с этим делом, она проводила Цзя Чжэна отдыхать и уже не возобновляла начатый разговор.

Бао-юй во «дворе Наслаждения розами» только что улегся спать и девочки-служанки собрались расходиться, как вдруг раздался стук в ворота. Старухи поспешили отпереть ворота и увидели перед собой Сяо-цяо, которая прислуживала в комнатах наложницы Чжао. Не отвечая на вопросы служанок, девочка направилась прямо к Бао-юю.

Бао-юй лежал в постели; Цин-вэнь и другие старшие служанки сидели возле него и шутили с ним.

– Что случилось? – удивленно спросили девушки, заметив Сяо-цяо.

– Я пришла сообщить вам одну новость, – зашептала торопливо Сяо-цяо, наклоняясь к Бао-юю. – Только что моя госпожа о чем-то разговаривала с вашим батюшкой, и речь шла о вас, потому что в их разговоре я слышала слово «Бао-юй». Я прибежала предупредить вас, чтобы вы были поосторожнее, если ваш батюшка захочет завтра с вами говорить.

Сообщив все, что ей было известно, Сяо-цяо собралась уходить. Си-жэнь хотела угостить ее чаем, но девочка отказалась, опасаясь, что, если она задержится, могут запереть ворота сада.

Бао-юй знал, что наложница Чжао необычайно коварна и относится к нему как к заклятому врагу. Но ему не было известно, о чем она разговаривала с его отцом, поэтому слова Сяо-цяо произвели на него такое же впечатление, как заклинание «обруч, сожмись» подействовало на Сунь Да-шэна. Бао-юй задрожал всем телом. Поразмыслив немного, он решил, что отец собирается устроить ему экзамен и выяснить, как он усвоил книги. «Самое главное – не засыпаться, – думал Бао-юй. – Если отец вызовет меня по другому делу, я сумею как-нибудь вывернуться!» Он быстро накинул на себя халат и уселся за книги. «Эти дни отец не вспоминал обо мне, и я опять забросил учение, – укорял он себя. – Если бы я знал, что так получится, я ежедневно повторял бы пройденное».

Он стал в уме перебирать все, что читал. Оказалось, что сейчас он может повторить наизусть только «Великое учение», «Учение о середине», «Великие и малые оды» и «Изречения». Что касается первой части «Мын-цзы», то она была усвоена лишь наполовину, и если бы Бао-юй услышал из текста какую-нибудь фразу, он вряд ли мог бы припомнить, что следует за нею. Вторая часть «Мын-цзы» не была усвоена совсем. В «Пятикнижие» Бао-юй частенько заглядывал, когда сочинял стихи, и хотя знал его не совсем хорошо, но все же достаточно, чтобы кое-как ответить. Из других книг он не помнил ничего, да и отец, к счастью, не заставлял его читать их, так что не беда, если он не будет знать их. Из неканонических литературных произведений он когда-то читал «Мемуары Цзо Цю-мина», «Книгу Борющихся царств», «Мемуары Гунъян Гао», «Мемуары Гулян Чи», а также произведения времен династий Хань и Тан. Однако за последнее время он эти книги почти не раскрывал. Иногда он брался за них, но тут же забывал прочитанное. Восьмичленные сочинения он терпеть не мог, уверяя, что стиль этих книг создан не древними мудрецами, а их потомками, которые лишь стремились снискать себе славу и добиться высоких чинов, поэтому с помощью такого стиля нельзя было в достаточной степени раскрыть глубочайшие мысли мудрых и мудрейших! Цзя Чжэн перед отъездом выбрал для Бао-юя сто десять таких сочинений и велел ознакомиться с ними. Это были более или менее новые сочинения, и лишь отдельные отрывки из них были написаны в совершенстве. Эти отрывки, повествовавшие о странствиях, забавах либо о тоске, пришлись по вкусу Бао-юю и тронули его душу. Бао-юй читал их, чтобы получить мимолетное удовольствие, но в конце концов ни одного сочинения полностью не прочел. Сейчас заниматься ими не стоило – отец мог спросить совсем другое; повторять же другое опять-таки было рискованно – вдруг отец придерется именно к этому. Даже занимаясь всю ночь напролет, он не смог бы повторить всего.

Беспокойство Бао-юя нарастало. То, что он занимался всю ночь, еще куда ни шло, но он не давал спать уставшим за день служанкам.

Си-жэнь сидела рядом с Бао-юем, снимала нагар со свечи, наливала ему чай. Младшие служанки, совершенно обессилев, клевали носом.

– Ну и дряни! – бранилась Цин-вэнь. – Целыми днями валяетесь в постели и все не можете выспаться! Один раз приходится лечь попозже, и вы уже раскисли! Смотрите, кто задремлет, буду колоть иголкой!

Не успела она произнести эти слова, как из передней послышался какой-то стук. Оказалось, одна девочка-служанка задремала сидя и ударилась головой о стену. Ничего не соображая и находясь в полудремотном состоянии, она услышала последние слова Цин-вэнь и решила, что та ее ударила.

– Милая сестрица! – громко заплакала она и принялась умолять Цин-вэнь пощадить ее. – Я больше не буду!..

Все покатились со смеху.

– Прости ее, – попросил Бао-юй. – Собственно говоря, нужно отпустить их спать. И вы можете спать по очереди!

– Занимайся-ка лучше своими делами, – прервала его Си-жэнь. – В твоем распоряжении одна ночь, ты должен думать только о книгах, а когда опасность минует, займешься чем захочешь.

Доводы Си-жэнь показались Бао-юю убедительными, и он опять углубился в книги.

Шэ-юэ налила ему чашку чаю, чтобы промочить горло, и Бао-юй выпил. Заметив, что на Шэ-юэ только одна тонкая кофточка, он сказал ей:

– Холодно, надела бы длинный халат!

– Не лучше ли будет, если ты на время о нас позабудешь? – возразила Шэ-юэ. – Думай только об этом! – и она ткнула пальцем в книгу.

В это время в комнату с криком вбежали Чунь-янь и Цю-вэнь:

– Беда! Кто-то перелез через ограду!

– Где? – раздались тревожные возгласы.

В доме поднялся переполох, стали созывать сторожей, бросились искать.

Цин-вэнь, крайне обеспокоенная тем, что Бао-юй всю ночь занимается и неизвестно, даст ли это результат, решила воспользоваться переполохом, чтобы выручить его из затруднительного положения.

– Притворись больным, – посоветовала она Бао-юю. – Говори, что перепугался!

Слова Цин-вэнь пришлись Бао-юю по душе.

Вскоре собрались ночные сторожа, они с фонарями обыскали весь сад, но никого не обнаружили.

– Может быть, маленькие барышни спросонья приняли раскачивающуюся по ветру ветку дерева за человека? – говорили они.

– Глупости! – прервала их Цин-вэнь. – Вы плохо искали, а теперь оправдываетесь, чтобы увильнуть от ответа! Не только я, все наши девушки видели человека. Бао-юй тоже видел его, когда выбежал из дому вместе с нами. Бао-юй лежит бледный от испуга, у него появился жар, и мне придется бежать к госпоже за успокаивающим лекарством. Если госпожа спросит, что случилось, неужели мне докладывать, как вы сказали?

Сторожа онемели от страха и, не осмеливаясь возражать, вновь отправились на розыски. Цин-вэнь и Цю-вэнь действительно побежали за лекарством, рассказывая доро́гой всем встречным, что Бао-юй от испуга заболел.

Когда это известие дошло до госпожи Ван, она тотчас приказала дать Бао-юю лекарство, а сторожам строго наказала еще раз самым тщательным образом обыскать весь сад и, кроме того, велела хорошенько проверить сторожей, дежуривших за вторыми воротами у стены, отделяющей дворец Жунго от соседнего дома.

Всю ночь в «саду Роскошных зрелищ» продолжалась суматоха, мелькали фонари и факелы. А когда наступило время пятой стражи, управляющие получили приказ расследовать это происшествие.

Узнав, что Бао-юй заболел от испуга, матушка Цзя захотела узнать о причине. От нее не посмели ничего скрывать и рассказали все, что было известно.

– Не ожидала я, что такое может случиться, – произнесла матушка Цзя. – Не важно, что ночные сторожа невнимательны, – как бы они сами не оказались грабителями!

В этот момент в комнату вошли госпожа Син и госпожа Ю, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя. Здесь же находились Ли Вань, Фын-цзе и барышни. Все молчали, не зная, что отвечать. Одна Тань-чунь встала и сказала:

– Сестра Фын-цзе болеет, поэтому все слуги распустились. Раньше по ночам или в свободное время они лишь украдкой собирались по трое, по четверо и ради забавы играли в кости или в карты, а сейчас совсем распоясались и открыли чуть ли не игорный дом. У них даже свои главари есть, и играют они со ставками в тридцать—пятьдесят связок монет. Полмесяца назад они даже драку затеяли.

– Если тебе об этом было известно, почему раньше не доложила? – спросила ее матушка Цзя.

– Потому что я знала, что у госпожи много дел и ей нездоровится, – ответила Тань-чунь. – Я сообщила об этом старшей сестре Ли Вань и управительницам, они предупредили нарушителей, и сейчас стало тише.

– Ты молода и не представляешь себе, какое зло таится в этих играх! – проговорила матушка Цзя. – Ты считаешь игру на деньги безобидным занятием и боишься только, как бы не было раздоров, но ты не думаешь о том, что раз они играют ночью, то неизбежно пьют, а это значит, они отпирают ворота и ходят покупать вино. В саду ночью людей мало, и этим могут воспользоваться воры! Да и среди женщин, живущих в саду, не все порядочные! Они будут безобразничать и развратничать, а вы, чего доброго, еще у них научитесь! Разве можно прощать подобные дела?!

Тань-чунь молча опустилась на место. Услышав слова матушки Цзя, Фын-цзе с досадой воскликнула:

– И как назло, я болею!

Но она не пала духом, даже будучи больной. Она приказала вызвать жену Линь Чжи-сяо и трех других управительниц и в присутствии матушки Цзя сделала им строгое внушение. Матушка Цзя приказала немедленно выявить наиболее азартных игроков, наградить тех, кто назовет их имена, и наказать каждого, кто посмеет их скрывать.

Опасаясь гнева матушки Цзя, жена Линь Чжи-сяо и остальные управительницы не осмеливались выгораживать виновных. Они тотчас же отправились в сад, созвали всех и стали допрашивать в отдельности каждую служанку. Сначала ничего не удалось обнаружить, но, как неизбежно бывает, «когда уходит вода, обнажаются камни». Вскоре выявили трех главных игроков и восемь их партнеров. А таких, которые вообще играли по ночам, оказалось больше двадцати человек. Всех их привели к матушке Цзя и поставили на колени посреди двора. Провинившиеся отбивали земные поклоны и умоляли о пощаде.

Первым долгом матушка Цзя спросила имена и фамилии трех главарей и поинтересовалась суммой, на которую они играли. Выяснилось, что одна из игравших женщин приходилась теткой жене Линь Чжи-сяо, другая – младшей сестрой кухарке Лю из «сада Роскошных зрелищ», а третьей оказалась кормилица второй барышни Ин-чунь. Это были главные виновники. Об остальных не сто́ит говорить!

Прежде всего матушка Цзя распорядилась сжечь кости и карты, все деньги отобрать и распределить между слугами и служанками, каждому из главных игроков дать по сорок палочных ударов и выгнать из дворца; остальных – наказать двадцатью ударами, вычесть трехмесячное жалованье и поставить их на чистку отхожих мест. Жена Линь Чжи-сяо получила выговор.

Жене Линь Чжи-сяо было неудобно, что ее тетка понесла наказание. Ин-чунь было неприятно за свою кормилицу. Дай-юй, Бао-чай и Тань-чунь сочувствовали Ин-чунь и решили прийти ей на помощь. Они принялись просить матушку Цзя пощадить кормилицу Ин-чунь.

– Эта женщина обычно никогда не играла. Мы даже не представляем себе, зачем ей вздумалось впутываться в эту историю.

– Ничего вы не понимаете! – оборвала их матушка Цзя. – Эти кормилицы больше других заслуживают порицания, потому что они пользуются в доме бо́льшим влиянием, чем простые слуги и служанки, и устраивают скандалы и беспорядки! Они только и подстрекают своих воспитанниц, чтобы те покрывали их проделки. Я это все сама пережила, поэтому знаю. Вот и хорошо, что она попалась, ее надо непременно наказать в назидание другим! Не мешайте мне, я знаю, что с ней делать!

Никто больше не возражал.

Между тем наступил полдень, и матушка Цзя легла отдыхать. Все вышли из комнаты, но, так как матушка Цзя была разгневана, никто не осмеливался уйти.

Госпожа Ю пришла к Фын-цзе, намереваясь с нею поболтать, однако Фын-цзе тоже была рассержена, и госпожа Ю, оставив ее, отправилась в «сад Роскошных зрелищ».

Госпожа Син посидела у госпожи Ван и тоже решила пройтись по саду. Достигнув ворот сада, она вдруг увидела девочку-служанку из комнат матушки Цзя.

Эта девочка была немного глуповата, за что ей дали прозвище «сестрица Дурочка». Она направлялась навстречу госпоже Син и, хихикая, размахивала каким-то ярким предметом. Она была настолько поглощена этим предметом, что не глядела по сторонам. Лишь столкнувшись с госпожой Син, она подняла голову и остановилась как вкопанная.

– Глупая девчонка! – обругала ее госпожа Син. – Что это за вещь, которая тебе так понравилась? Дай-ка мне поглядеть!

«Сестрице Дурочке» было четырнадцать лет, у матушки Цзя она служила недавно и использовалась на черных работах. Она была полная и широколицая, с большими ногами, в работе ловкая и проворная. Она отличалась необычайным упрямством, в житейских делах совершенно не разбиралась, и когда принималась рассуждать о чем-нибудь, вызывала общий смех. Матушке Цзя она нравилась; она и дала девочке прозвище «сестрица Дурочка», и если девочка совершала оплошность, ее не наказывали. Когда нечего было делать, «сестрица Дурочка» любила гулять в «саду Роскошных зрелищ».

И вот сегодня, гуляя по саду, она свернула за небольшую искусственную горку, намереваясь половить сверчков, и вдруг увидела на траве мускусный мешочек с узорами. Но вышиты на нем были не цветы и не птицы, а две обнаженные обнявшиеся человеческие фигурки, а на обратной стороне – несколько иероглифов. Девочка не поняла, что здесь изображена сцена любви, и принялась размышлять:

– Может быть, это бой волшебников? Или два человека дерутся?

Но как она ни старалась, догадаться ей не удалось, что означает рисунок. Тогда она взяла мешочек и, хихикая, направилась к матушке Цзя, намереваясь расспросить ее об этом.

Услышав, что госпожа Син просит показать мешочек, «сестрица Дурочка» с радостной улыбкой воскликнула:

– Вы совершенно верно заметили, госпожа, это очень интересная вещица! Поглядите!

Она протянула госпоже Син мешочек. Госпожа Син так и остолбенела.

– Где ты это взяла? – только и смогла вымолвить она.

– Я хотела половить сверчков и побежала за горку, – ответила «сестрица Дурочка», – там и нашла.

– Никому не рассказывай! – предупредила ее госпожа Син. – Это нехорошая вещь! За нее тебя могут убить. Ты ведь глупая – еще проболтаешься!

– Не буду, не буду! – торопливо заверила девочка, и лицо ее от страха пожелтело. Она низко поклонилась госпоже Син и, ошеломленная, бросилась прочь.

Госпожа Син огляделась кругом – поблизости были только девочки-служанки, и отдать им мешочек нельзя было. Госпожа Син спрятала его в рукав. Она была очень удивлена и ломала себе голову, пытаясь понять, как могла подобная вещь сюда попасть. Стараясь ничем не выдавать своего волнения, она направилась к Ин-чунь.

Ин-чунь была расстроена тем, что ее кормилица провинилась. Но при виде госпожи Син девушка овладела собой, встретила ее как полагается и подала чаю.

– Ты уже взрослая, – начала упрекать ее госпожа Син. – Твоя кормилица занимается неприглядными делами, а ты ей потакаешь! Никто не оскандалился, только наша служанка оказалась виноватой. В чем здесь дело?

Ин-чунь потупила голову, нервно теребя свой пояс.

– Я дважды с ней говорила, – нерешительно произнесла она после длительного молчания. – Она меня не послушала, и я ничего с ней не могла поделать. Ведь она моя кормилица, и желательно, чтобы она меня наставляла, а не я ее…

– Глупости! – прервала ее госпожа Син. – Когда ты поступаешь плохо, она должна удерживать тебя, а когда она нарушает правила приличия, ты, как барышня, должна придерживать ее. Если она не хотела тебе повиноваться, надо было доложить мне. Все – и свои и чужие – знают о скандале! На что это похоже? Но этого мало! Ты дала ей волю, она, наверное, брала твои шпильки, кольца, платья и на них играла! Конечно, у тебя характер мягкий, и ты не могла отказать ей. А выпрашивать она умеет, язык у нее хорошо ворочается! Если она тебя обобрала, я не дам тебе ни гроша! Посмотрим, что ты будешь делать, когда настанет праздник!

Ин-чунь смущенно молчала, и только еще ниже опустила голову. Глядя на нее, госпожа Син холодно усмехнулась.

– Ведь ты родная дочь старшего господина Цзя Шэ и его наложницы, а Тань-чунь всего лишь дочь второго по старшинству господина Цзя Чжэна, причем тоже от наложницы. Таким образом, по происхождению вы одинаковы, но твоя родная мать пользуется в доме в десять раз большим влиянием, чем наложница Чжао, так что ты должна быть посильнее Тань-чунь. Почему ж ты уступаешь ей?.. Лучше бы у меня совсем не было детей! По крайней мере люди не смеялись бы надо мной!

– Пришла супруга второго господина Цзя Ляня! – вдруг доложила служанка.

Госпожа Син снова усмехнулась, позвала служанку и приказала ей:

– Скажи, пусть она лечится, мне ее услуг не требуется.

Потом прибежала девочка-служанка, которую посылали в дом матушки Цзя, и сообщила:

– Старая госпожа проснулась!

Госпожа Син встала и отправилась к матушке Цзя. Ин-чунь проводила ее до ворот.

– Ну, что вы теперь скажете, барышня? – обратилась к ней служанка Сю-цзюй. – Помните, я недавно говорила вам, что куда-то исчез золотой феникс, унизанный жемчугами? Вы не поверили и даже не хотели поискать. Я вас еще тогда уверяла, что эта старуха утащила его и заложила, чтобы достать денег на игру, но вы были убеждены, что феникса убрала Сы-ци, и велели мне узнать у нее. Сы-ци тогда была больна и просила передать вам: «Я его не убирала, феникс по-прежнему лежит в шкатулке, на книжной полке. Я положила его туда, потому что барышне нужно будет надеть его лишь на праздник середины осени». Вам, барышня, следовало бы спросить у старухи.

– Зачем? – возразила Ин-чунь. – Она взяла феникса на время. Я ведь предупреждала ее, когда она что-нибудь берет, пусть кладет на прежнее место. Кто же думал, что она позабудет?! Все равно уже поднялся скандал и спрашивать ее бесполезно.

– Вы думаете, она забыла? – возмутилась Сю-цзюй. – Просто она знает, что у вас мягкий характер! Я думаю, вам немедленно нужно доложить обо всем второй госпоже Фын-цзе, чтобы она заставила старуху вернуть вещь. Может быть, вы не хотите заводить об этом разговор и наживать лишние хлопоты? Тогда можно попросить вторую госпожу Фын-цзе, чтобы она выкупила этого феникса за несколько связок монет, и делу конец. Согласны?

– Ладно! – остановила ее Ин-чунь. – Только бы не было неприятностей. Зачем затевать новый скандал? Пусть лучше все пропадает…

– Почему вы так слабовольны, барышня? – укоризненно покачала головой Сю-цзюй. – Если вы будете бояться хлопот, вас самих могут украсть! Лучше уж я пойду и доложу!

С этими словами она вышла из комнаты. Ин-чунь не стала удерживать служанку, предоставив ей поступать по собственному усмотрению.

Случилось так, что невестка кормилицы Ин-чунь, жена слуги Юй Гуя, направлялась к Ин-чунь с просьбой заступиться за ее свекровь. Услышав из-за двери разговор о золотом фениксе, она настороженно остановилась. Она знала, что Ин-чунь слабохарактерна и никто с нею не считается, но когда Сю-цзюй решительно заявила, что пойдет к Фын-цзе и обо всем расскажет, жена Юй Гуя поняла, что отвертеться не удастся. Она бросилась в комнату и, подобострастно улыбаясь, взмолилась:

– Барышня, не поднимайте скандал! Наша старуха из ума выжила. Она проиграла и, не зная, на что отыграться, взяла золотого феникса. Она даже представить себе не могла, что получится такая неприятность. Мы ведь знаем, что эта вещь принадлежит не ей, а ее хозяйке, так что рано или поздно выкупим ее и возвратим барышне! Умоляю вас, пойдите к старой госпоже и спасите нашу старуху!

– Сестра, ты говоришь о невозможном, – ласково ответила Ин-чунь. – Мне просить бесполезно. Что я могу сделать? Сестра Бао-чай и сестрица Линь Дай-юй уже просили старую госпожу об этом, но она отказала. Я и так сгораю от стыда, так неужели ты думаешь, что я еще возьму на себя чужой позор?

– Выкупить золотого феникса – это одно, а просить старую госпожу, чтобы она помиловала твою свекровь, – дело другое, – вмешалась Сю-цзюй, оборачиваясь к женщине, – не смешивай две разные вещи! Неужели вы не выкупите феникса, если барышня не пойдет заступаться за твою свекровь?! Лучше бы сначала принесла феникса, а потом уж поговорили бы.

Получив отказ Ин-чунь и выслушав едкие упреки Сю-цзюй, жена Юй Гуя вспыхнула. Злоупотребляя мягкостью Ин-чунь, она в присутствии девушки напустилась на Сю-цзюй:

– Не очень-то зазнавайся! Разве в доме есть мамки и няньки, которые не стремятся извлечь выгоды за счет своих господ?! Все вы потихоньку воруете! С тех пор как приехала барышня Син Сю-янь, госпожа распорядилась удерживать один лян из нашего месячного жалованья для посылки ее матери. Да прибавились расходы на ее содержание здесь! Опять же страдаем мы! Что же получится, если за наш счет все начнут экономить? У всех постоянно чего-нибудь не хватает, а расплачиваемся мы. За последнее время нам недодали по крайней мере тридцать лян серебра! Это же наши кровные деньги!

– Какие тридцать лян? – с бранью обрушилась на нее Сю-цзюй. – Погоди, я с тобой рассчитаюсь! Что у тебя требовала наша барышня?

Услышав, что эта женщина говорит о том же, что и госпожа Син, Ин-чунь прервала ее:

– Ладно тебе, хватит! Если не можешь принести феникса, не подымай скандал! Если госпожа спросит, я скажу, что потеряла. Тебя это дело не касается, иди своей дорогой! Чего расшумелась!

Она велела Сю-цзюй налить чашку чаю, но возмущенная Сю-цзюй продолжала ворчать:

– Вам-то бояться нечего, но, если меня спросят, куда девалась вещь, что мне отвечать? Ведь они же украли ее, а еще говорят, что вы утаиваете их жалованье! Нужно все немедленно выяснить, не то госпожа узнает, начнет допытываться, почему вы пользуетесь чужими деньгами, и получится новая неприятность. Все подумают, что вы занимаетесь вымогательством, и скандал неминуем!

Сю-цзюй заплакала. Сы-ци не выдержала, поднялась с постели и решила вместе с Сю-цзюй пойти допрашивать старуху. Ин-чунь не могла удержать их. Чтобы рассеять неприятные мысли, она раскрыла «Откровения верховного божества» и принялась читать.

Между тем служанки продолжали спорить. В это время пришли Бао-чай, Дай-юй, Бао-цинь и Тань-чунь. Они знали, что Ин-чунь расстроена, и решили ее успокоить. Войдя во двор, они услышали громкие голоса; Тань-чунь заглянула в комнату через затянутое тонким шелком окно и увидела Ин-чунь, которая сидела, опершись о спинку кровати, и читала, делая вид, что ничего не слышит.

– Пришли барышни! – раздался голос девочки-служанки.

Ин-чунь тотчас отложила книгу и встала. Едва жена Юй Гуя увидела Тань-чунь, она прикусила себе язык и поспешила спрятаться.

Войдя в комнату, Тань-чунь опустилась на стул и спросила Ин-чунь:

– Кто это разговаривал? Мне показалось, будто здесь ругаются!

– Ничего особенного не произошло, – ответила Ин-чунь. – Просто служанки из мелочи готовы раздуть целую историю. Зачем ты спрашиваешь?

– В разговоре как будто упоминали золотого феникса, – продолжала Тань-чунь, – и потом мне послышалось нечто вроде: «У вас нет денег, так вы берете их у своих служанок». Интересно, кто брал у служанок деньги? Неужели это ты, сестра?

– Вот, вот, барышня! – воскликнули Сю-цзюй и Сы-ци. – Когда это бывало, чтобы наша барышня вымогала деньги у служанок?

– Если ты не вымогала, выходит, мы вымогали! – улыбнулась Тань-чунь. – Ну-ка позовите женщину, которая нас в этом обвиняет, – я хочу с ней поговорить!

– Тебе-то чего беспокоиться?! – улыбнулась Ин-чунь. – Ведь ты здесь ни при чем!

– Неправда, – возразила Тань-чунь. – Твои дела для меня все равно что мои собственные. Если делают упреки тебе, это относится и ко мне. А если кто-нибудь ругал бы меня, это все равно, как если бы ругали тебя. Мы с тобой хозяева и часто, забывая о деньгах, требуем все, что нам вздумается. Но скажи мне, как в эту историю попал золотой феникс?

Жена Юй Гуя, боясь, что Сю-цзюй может наговорить на нее, перепугалась не на шутку и, подбежав к Тань-чунь, принялась оправдываться.

Тань-чунь сразу поняла ее намерение и поэтому с улыбкой сказала:

– Это еще раз доказывает, что ты глупа. Раз твоя свекровь провинилась, ты бы попросила у госпожи Фын-цзе денег, которые еще не успели раздать служанкам, и на них выкупила бы феникса. Тогда не было бы повода для скандала, и ваша репутация осталась бы незапятнанной. Но раз уж вы опозорились, пусть она одна отвечает за всех, потому что нет никакого смысла рубить две головы. Послушай меня, поговори со второй госпожой Фын-цзе! Куда годится поднимать шум из-за всяких пустяков!

Женщина, которую Тань-чунь поставила в тупик, не могла ничего возразить, хотя идти с повинной к Фын-цзе у нее не хватало смелости.

– Если б я ничего не слышала, все осталось бы как было, – с улыбкой продолжала Тань-чунь. – Но поскольку я слышала твои слова, мне пришлось вмешаться и рассудить вас.

Тань-чунь бросила многозначительный взгляд Ши-шу, и та вышла. Разговор продолжался. Но вдруг все увидели Пин-эр, входящую в комнату.

– Не иначе как третья сестра Тань-чунь обладает волшебным даром вызывать духов! – всплеснув руками, воскликнула Бао-цинь.

– Нет, это не волшебство, – с улыбкой возразила Дай-юй. – Скорее всего, это блестящее полководческое искусство, или так называемый план «защищайся, чтобы враг не мог подступиться; наступай стремительно; нападай, когда враг не ожидает».

Бао-чай многозначительно посмотрела на смеющихся девушек, и обе они тотчас же переменили тему разговора.

– Твоя госпожа поправилась? – спросила Тань-чунь у Пин-эр. – Поистине, от болезни она поглупела, перестала думать о делах и заставляет нас терпеть такие обиды!

– Кто осмеливается вас обижать? – удивилась Пин-эр. – Рассказывайте, барышня, я вас слушаю!

Жена Юй Гуя разволновалась, бросилась к Пин-эр, услужливо предлагая:

– Садитесь, пожалуйста, барышня! Позвольте рассказать вам, что здесь происходит!

– Ты почему вмешиваешься в разговор барышень? – строго спросила ее Пин-эр. – Ты же знаешь правила этикета – следует ожидать за дверью, пока тебя позовут! Кто позволил тебе лезть прямо в комнаты барышни?

– У нас никакого этикета не существует, – с усмешкой заметила Сю-цзюй, – кому вздумается, тот и лезет!

– Сами виноваты, – заметила Пин-эр. – Ваша барышня слишком добра. Вы должны гнать от нее всяких нахалок и докладывать о них госпоже.

Слова Пин-эр заставили жену Юй Гуя покраснеть, и она молча вышла из комнаты.

Между тем Тань-чунь обратилась к Ин-чунь:

– Если бы меня обидел кто-либо другой, еще куда ни шло! Недавно мать Юй Гуя, пользуясь тем, что она твоя няня и что ты слабохарактерна, самовольно взяла твою вещь, заложила ее и на полученные деньги играла в кости; кроме того, прибегала ко всяким измышлениям, принуждая тебя просить старую госпожу о снисхождении. Сейчас жена Юй Гуя затевает ссору с твоими служанками у тебя в спальне, и ты с ней не можешь справиться. Я не могу оставаться равнодушной к такому безобразию и хочу тебя спросить: неужели она живет на небе и не знает существующих у нас правил?! Или, может быть, кто-нибудь научил ее поступать так? Видимо, они сначала хотят прибрать к рукам тебя, а потом приняться за меня и Си-чунь.

– Зачем вы так говорите, барышня? – с улыбкой сказала Пин-эр. – Наша госпожа Фын-цзе этого не позволит!

Тань-чунь усмехнулась:

– Пословица гласит: «Каждый прежде жалеет себя самого; если лишишься губ, зубы заболят от холода». Разумеется, я не могу не беспокоиться за сестру!

Пин-эр обратилась к Ин-чунь:

– Это дело можно уладить быстро! Но как думает сама барышня? Ведь речь идет о ее кормилице.

Ин-чунь, увлекшаяся «Откровениями верховного божества», неожиданно услышала слова Пин-эр и улыбнулась:

– Не знаю, что делать! Пусть моя кормилица сама за себя отвечает – я не буду ни просить снисхождения, ни жаловаться на нее! Что же касается феникса, которого она у меня взяла, то если она пришлет его – хорошо, не пришлет – требовать не буду. Когда госпожи спросят меня, куда девалась вещь, я постараюсь скрыть; если вывернуться мне не удастся – ничего не поделаешь. Обманывать госпож из-за таких людей не стоит, лучше всего сказать правду. Вы считаете, что у меня слишком мягкий характер и я не умею действовать решительно. Если вы придумали, как добиться, чтобы госпожи не сердились, поступайте по своему усмотрению, я вмешиваться не буду.

Девушки засмеялись, а Дай-юй добавила:

– «Она вздумала рассуждать о причинах и следствиях, когда у нее на крыльце сидят тигры и волки!» Интересно, как бы вторая сестра управляла этими людьми, если бы была мужчиной.

– Вот именно, – с улыбкой подтвердила Ин-чунь. – Сколько есть мужчин, которые живут за счет доходов и поступают так же нерешительно, когда нужно проявить твердость? К тому же в «Откровениях верховного божества» прекрасно сказано, что спасти человека от беды – самое доброе тайное деяние. Раз я могу спасти человека, так зачем мне враждовать с ним и причинять вред самой себе?!

Не успела она произнести эти слова, как в передней послышались шаги.

Ну а кто вошел, можно узнать из следующей главы.

Глава семьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как подозрение в разврате и клевета повлекли за собой обыски в «саду Роскошных зрелищ» и как желание укрыться от сплетен и ссор вызвало разрыв с дворцом Нинго

Итак, выслушав рассуждения Ин-чунь, Пин-эр хотела рассмеяться, но в этот момент в передней послышались шаги и на пороге появился Бао-юй.

Здесь придется снова напомнить о недавно происшедших событиях. Дело в том, что младшая сестра старухи Лю, кухарки из «сада Роскошных зрелищ», тоже оказалась в числе зачинщиц азартных игр. Многие служанки, жившие в саду, давно недолюбливали старуху Лю и, воспользовавшись моментом, пожаловались на нее, будто она и ее сестра утаивали их деньги и делили между собой. Узнав об этом, Фын-цзе решила заодно наказать и старуху Лю. Старуха встревожилась, но тут же вспомнила, что служанки со «двора Наслаждения розами» хорошо к ней относятся, поэтому она потихоньку упросила Цин-вэнь и Фан-гуань замолвить за нее словечко перед Бао-юем. Тот, в свою очередь, подумал, что, поскольку среди провинившихся находится и кормилица Ин-чунь, надо действовать заодно с сестрой, так как считал неудобным просить снисхождения только для одной старухи Лю. В этом и заключалась причина его неожиданного появления в комнате Ин-чунь.

– Ты уже выздоровел? – наперебой стали спрашивать его удивленные девушки. – Зачем ты пришел?

– Навестить вторую сестру, – ответил Бао-юй, не желая открывать им истинную цель своего прихода.

Никто не придал особого значения его словам, все продолжали болтать о пустяках. Вскоре Пин-эр ушла, чтобы уладить дело с выкупом заложенного золотого феникса. Жена Юй Гуя поплелась следом за нею, по пути продолжая умолять:

– Барышня, заступитесь за нас! Я сама выкуплю этого феникса!

– Тебе все равно пришлось бы выкупить его, – ответила Пин-эр. – Если ты это знала, зачем затеяла всю историю? Коль ты сама признаешь, что виновата, значит виновата. Мне тоже неудобно рассказывать об этом, так что, если ты принесешь мне феникса, я никому не скажу ни слова.

Лишь теперь жена Юй Гуя немного успокоилась, стала без конца кланяться и благодарить Пин-эр.

– Не беспокойтесь, барышня! К вечеру я выкуплю феникса, – пообещала она, – прежде всего сообщу вам, а затем отнесу его барышне Ин-чунь.

– Смотри, если к вечеру не принесешь, не обижайся! – предупредила Пин-эр.

Порешив на этом, они разошлись каждая своей дорогой.

Когда Пин-эр возвратилась домой, Фын-цзе с любопытством спросила ее:

– Зачем тебя звала третья барышня?

– Она очень боится, что вы сердитесь на нее, и велела мне вас успокоить, – отвечала Пин-эр. – Кроме того, она интересовалась, что вы ели в последние дни.

– Все-таки она заботится обо мне, – улыбнулась Фын-цзе. – Кстати, только что случилась еще одна неприятность. Мне сообщили, что старуха Лю и ее младшая сестра возглавляли сборище игроков, причем младшая Лю делала все по приказанию старухи. Я вспомнила, как ты говорила, что не стоит вмешиваться не в свои дела, а лучше заботиться о своем здоровье! Я тогда тебя не послушалась, и вот твои предсказания сбылись. Я же оказалась виноватой перед госпожой, и здоровье мое еще больше расстроилось. Но теперь я решила: пусть скандалят сколько угодно, без меня есть кому в этом разбираться. К чему зря стараться и вызывать только брань и проклятия?! Мне действительно надо полечиться, чтобы поскорее выздороветь, а когда я поправлюсь, то буду умнее: представится случай повеселиться – повеселюсь, будет возможность посмеяться – посмеюсь, а они пусть поступают как хотят. Я на все соглашусь.

– Если вы на самом деле начнете поступать так, госпожа, это будет для нас великим счастьем! – радостно воскликнула Пин-эр.

В это время в комнату вошел Цзя Лянь.

– Опять неприятности! – со вздохом произнес он. – Не понимаю, каким образом моя матушка узнала, что я хотел взять у Юань-ян вещи и заложить их? Только что она вызвала меня и говорит: «Где угодно достань двести лян серебра на устройство праздника середины осени». Я отвечаю ей, что достать негде. Она твердит свое: «Раз достать негде, возьми из тех, что предназначены на другие нужды! Когда бы я тебя ни просила – ты всегда стараешься увильнуть от моих поручений. Говоришь, денег взять негде? А где тысяча лян серебра, которые ты получил под залог вещей? Даже вещи старой госпожи умудрился обменять на серебро, а теперь уверяешь, что не можешь достать двести лян! Благодари еще, что я об этом никому не рассказала»! Мне кажется, у нее ни в чем нет недостатка, и зачем только она ищет повода для скандала и донимает меня?!

– Ведь в тот день, когда происходил разговор об этих вещах, никого из посторонних как будто не было, – заметила Фын-цзе. – Кто ж это проболтался?

Пин-эр тоже стала старательно припоминать, не было ли у них кого-нибудь в тот день, и вдруг воскликнула:

– Да! В тот день у нас действительно никого не было, и только вечером, когда принесли вещи к нам, зашла мать «сестрицы Дурочки», чтобы отдать накрахмаленное белье. Сидя в передней, она, вероятно, заметила большой короб с вещами и полюбопытствовала, что это такое, а девочки-служанки по неведению проболтались.

Она созвала девочек-служанок и строго спросила у них:

– Кто рассказал матери «сестрицы Дурочки», что находится в коробе?

Девочки задрожали, бросились на колени и принялись клясться:

– Мы никогда не говорим лишнего! Если нас спрашивают о чем-нибудь, мы отвечаем, что нам ничего не известно! Неужели мы осмелились бы рассказать ей о вещах?!

– Ладно, не трогай их! – после некоторого раздумья произнесла Фын-цзе. – Конечно, это не они. Сейчас самое главное – послать госпоже деньги! Пусть нам придется себя кое в чем урезать, только бы не было неприятностей. Пин-эр! – приказала она. – Заложи на двести лян мои золотые украшения, и покончим с этим делом!

– Не мешало бы заложить вещи еще на двести лян, – предложил Цзя Лянь. – Ведь и нам самим понадобятся деньги на расходы!

– Ни к чему, – возразила Фын-цзе. – У меня никаких расходов не предвидится. Я и без того ломаю голову, за счет чего выкупить то, что уже заложено!

Пин-эр взяла все, что ей было приказано, и послала жену Ван-эра за деньгами. Вскоре та вернулась с серебром, которое Цзя Лянь отнес матери. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Фын-цзе и Пин-эр продолжали строить догадки – кто же распустил слух о том, что вещи старой госпожи отданы в залог. «Разве мы не окажемся виноватыми, если в это дело впутают Юань-ян?» – думали они.

– Госпожа пришла, – доложила вдруг девочка-служанка.

Фын-цзе удивилась, не понимая, зачем могла прийти госпожа Ван, и вместе с Пин-эр поспешила навстречу. Им сразу бросилось в глаза, что госпожа Ван чем-то омрачена. Она пришла лишь в сопровождении доверенной служанки и молча опустилась на стул. Фын-цзе торопливо поднесла ей чаю и, улыбаясь, спросила:

– Что привело вас сюда, госпожа?

– Пин-эр, выйди вон! – крикнула госпожа Ван.

Изумленная Пин-эр вместе с другими служанками вышла за дверь, заперла ее и никому не разрешала входить в комнату. Сама она присела на крыльце.

Фын-цзе тоже была взволнованна и никак не могла догадаться, что все это значит. А госпожа Ван, едва сдерживая слезы, вытряхнула из рукава мускусный мешочек:

– Вот, полюбуйся!

Фын-цзе поспешно подняла мешочек, осмотрела его и, вздрогнув от испуга, спросила:

– Откуда это у вас, госпожа?

Из глаз госпожи Ван градом покатились слезы.

– Откуда? – дрожащим голосом переспросила она. – Я целыми днями сижу дома, словно на дне колодца, ничего не вижу, полагаясь на то, что ты внимательна, а выходит, ты такая же, как я! Эта вещь средь белого дня была найдена в саду служанкой старой госпожи. Хорошо еще, что твоя свекровь увидела, не то мешочек давно попал бы к старой госпоже! Вот я и хочу тебя спросить: каким образом ты обронила ее там?

– А почему вы думаете, что эта вещь принадлежит мне, госпожа? – спросила Фын-цзе, меняясь в лице.

Заливаясь слезами и тяжело вздыхая, госпожа Ван продолжала:

– И ты еще спрашиваешь? Кому в доме может понадобиться подобная вещь, если не молодым супругам? Неужели старухам? Девочки тоже не могли ее достать! Разумеется, этот распутник Цзя Лянь откуда-то принес! Ведь вы с ним помирились, и он притащил мешочек тебе для забавы! Не отпирайся, такие вещи часто случаются среди молодых людей! Хорошо, что этот мешочек не подобрал никто из живущих в саду! А если б его нашла какая-нибудь служанка да твои сестры увидели бы! Или если б служанки подобрали да рассказали чужим людям, что нашли эту вещь в саду, разве это не нанесло бы непоправимый ущерб нашей репутации?!

Фын-цзе смутилась, лицо ее залилось густой краской стыда. Опустившись коленями на край кана, она едва сдерживала слезы:

– Вы говорите вполне убедительно, госпожа, и я не осмеливаюсь возражать. Но уверяю вас, таких вещей у меня никогда не бывало, и я прошу вас хорошенько во всем этом деле разобраться. Любовная сцена, изображенная на мешочке, да и бахрома к ней показывают, что вещь эта сделана не у нас, а куплена на рынке. Я же хотя и молода, но пользоваться подобными вещами никогда не стану. Кроме того, такие вещи нельзя носить при себе постоянно; если б даже у меня был такой мешочек, я бы спрятала его подальше! Неужели вы думаете, что я носила бы его с собой во время прогулок? Мы часто балуемся с сестрами в саду, и если б я утеряла мешочек, мне было бы неудобно не только перед сестрами, но и перед служанками. Я действительно молода, но среди слуг и служанок есть много людей помоложе меня. Они тоже ходят в сад, и как знать, может быть, кто-либо из них и обронил? Из дворца Нинго в сад часто приходят госпожа Ю и молодые наложницы. Янь-хун, Цуй-юнь и кое-кто еще тоже молоды, так что вполне вероятно, что этот мешочек принадлежит им! Да и супругу Цзя Чжэня нельзя считать слишком старой, а она тоже приходит в сад, да еще приводит с собой Пэй-фын и Се-луань. Кто может поручиться, что эта вещь принадлежит не им?! И наконец, в саду занято много служанок, которых отнюдь нельзя считать безупречными. Может быть, какая-нибудь из них, что повзрослее, случайно узнала о «делах человеческих» и откуда-то достала этот мешочек, а то и просто завела шашни с кем-нибудь из слуг, которые сторожат вторые ворота, и тот ей преподнес – ничего определенного утверждать нельзя. Клянусь вам за себя, госпожа, и могу поручиться за Пин-эр, что у нас в доме никогда не бывало ничего подобного! Поверьте мне, госпожа!

Госпожа Ван сочла вполне правдоподобным объяснение Фын-цзе, поэтому она только тяжело вздохнула.

– Встань! Ты ведь из благородной семьи и не допустишь подобного легкомыслия! Зря я тебя подозревала. Но что же делать? Твоя свекровь только что прислала мне эту вещь, и я до смерти разозлилась!

– Не сердитесь, госпожа, – проговорила Фын-цзе, стараясь успокоить ее. – Если бы кто-нибудь об этом пронюхал, то слух уже дошел бы до старой госпожи. Надо разузнать обо всем, не подымая шума. Даже если мы не выясним правду, все равно никто из посторонних не узнает. Кстати, можно воспользоваться тем, что многих служанок выгнали за то, что они играли в азартные игры, и поселить в саду жену Чжоу Жуя, жену Ван-эра и еще нескольких надежных женщин, якобы для присмотра за порядком. И вообще у нас развелось слишком много служанок, довольно взрослых, у которых появляются свои желания, отчего и происходят все безобразия. Когда они что-либо натворят, раскаиваться и принимать меры будет поздно! Если выгнать некоторых без всякой причины, барышни обидятся, да и нам самим будет неудобно! Лучше всего воспользоваться этой историей с азартными играми и избавиться от служанок, которые постарше. Одних можно просто выгнать, придравшись к какому-либо проступку с их стороны, других выдать замуж. Прежде всего нужно заняться слишком болтливыми и назойливыми. Тогда прекратятся всякие происшествия, и, кроме того, на этих служанках можно будет сэкономить. Как вы смотрите на мое предложение, госпожа?

– Ты всегда говоришь дельно! – признала госпожа Ван. – Но если поразмыслить, то окажется, что у каждой из твоих сестер лишь по две, по три хороших служанки, остальные – плутовки, но ни я, ни старая госпожа не согласимся на то, чтобы их выгнать. Хотя мы испытываем затруднения, мы не настолько бедны, чтобы экономить на жалованье служанок. Я сама большой роскоши не видела, но все же живу неплохо, и если нужно урезать расходы, делайте это за счет меня и не обижайте их! А пока позови жену Чжоу Жуя и других женщин и прикажи им выяснить, чей это мешочек!

Фын-цзе позвала Пин-эр и передала ей приказание госпожи Ван.

Вскоре пришла жена Чжоу Жуя. За нею следовали жена У Сина, жена Чжэн Хуа, жена Лай Вана и жена Лай Си.

Госпожа Ван была недовольна, что явилось так мало людей, ибо она опасалась, что им не под силу будет выведать то, что ей нужно. Но тут кстати появилась жена Ван Шань-бао – старая служанка госпожи Син, – которая незадолго до этого принесла госпоже Ван мускусный мешочек.

Госпожа Ван всегда относилась с уважением к женщинам, пользовавшимся доверием госпожи Син, поэтому, увидев жену Ван Шань-бао, пришедшую разузнать, чем кончилось дело с мешочком, она сказала:

– Передай своей госпоже, что я посылаю тебя в сад присматривать за порядком. Ты справишься лучше, чем кто-нибудь другой!

Жена Ван Шань-бао часто бывала в «саду Роскошных зрелищ», но служанки сада не слишком ее жаловали, и она в свою очередь старалась заметить за ними какие-нибудь грехи; однако при всех ее стараниях ничего не получалось. И сейчас она подумала: наконец-то удастся сразу за все отыграться на своих недоброжелательницах. Поэтому поручение госпожи Ван пришлось ей как нельзя по душе.

– Все будет сделано, госпожа, – заверила она. – Я никогда не говорю лишнего, но сейчас скажу прямо: нужно было давно соблюдать осторожность и построже относиться к служанкам! Вы редко бываете в саду и не знаете, что девчонки, прислуживающие барышням, ведут себя так, будто сам государь пожаловал им высокие титулы! Они переворачивают все вверх дном, а мы не можем их придержать! Чуть что скажешь, они начинают ворчать, будто их барышень обижают! Куда это годится?!

– Конечно, служанки, прислуживающие барышням, особенно смелы и дерзки, – заметила госпожа Ван.

– Не будем говорить о других, – возразила ей жена Ван Шань-бао. – По-моему, самая наглая и вредная из них – это Цин-вэнь, которая прислуживает в комнатах Бао-юя. Эта девчонка красивее других, и на язык остра, и каждый день наряжается, точно Си Ши. Но стоит сказать ей слово, она сразу на дыбы!

При этих словах госпожа Ван неожиданно что-то вспомнила и обратилась к Фын-цзе:

– Как-то раз, когда мы проходили со старой госпожой по саду, какая-то девушка отчитывала девочку-служанку. У нее была тонкая талия и покатые плечи, а глаза и брови чем-то напомнили мне сестрицу Линь Дай-юй. Поведение ее мне не понравилось, но я не сказала ни слова, поскольку рядом со мной была старая госпожа. Я подумала, что нужно узнать, кто это, но потом забыла… А сейчас мне пришло в голову, не о той ли девушке речь?

– Конечно, из всех девушек никто не обладает такой красотой, как Цин-вэнь, – согласилась Фын-цзе, – и она немного легкомысленна. Судя по вашему описанию, это была она, но я не могу утверждать точно, так как не припомню случай, о котором вы рассказали.

– Это можно выяснить! – с готовностью сказала жена Ван Шань-бао. – Позовем ее сюда, и госпожа посмотрит, она ли это.

На это госпожа Ван ответила:

– Из комнат Бао-юя ко мне обычно приходят только Си-жэнь и Шэ-юэ, остальных служанок я не знаю. Если все обстоит так, как вы говорите, тогда понятно, почему эта Цин-вэнь не смеет являться мне на глаза. Я всегда ненавидела подобных людей. А что, если она совратит Бао-юя?! Позови Цин-вэнь! – приказала она одной из служанок. – Скажи ей, что я хочу кое о чем ее спросить. Пусть она придет одна, и немедленно! Си-жэнь и Шэ-юэ могут не приходить, они должны прислуживать Бао-юю. Но смотри, ничего не рассказывай!

Девочка почтительно поддакнула ей, отправилась во «двор Наслаждения розами» и передала приказание госпожи Ван. Цин-вэнь в последнее время чувствовала себя нездоровой. В тот момент, когда прибежала служанка, она, совершенно разморенная, вставала после полуденного сна. Услышав о приказании госпожи Ван, Цин-вэнь поспешно последовала за служанкой.

Цин-вэнь не любила появляться на людях; кроме того, чувствуя недомогание, она перестала следить за своей внешностью, потому что думала, что ей простят это, поскольку она больна. Когда девушка вошла в комнату Фын-цзе, волосы ее были растрепаны, одежда помята, пояс отсутствовал. Госпоже Ван показалось, что вид у нее томный и внешностью она в точности напоминает девушку, встреченную ею в саду. Тут госпожа Ван вновь вспыхнула от гнева.

– Хороша красавица! – с холодной усмешкой воскликнула она. – Совсем как больная Си Ши! Для кого это ты каждый день так наряжаешься? Думаешь, я не догадываюсь, какими делами ты занимаешься? На этот раз я тебя прощаю, но если повторится – шкуру спущу!.. Как себя чувствует Бао-юй?

Тон госпожи Ван сначала удивил Цин-вэнь, но потом она догадалась, что кто-то хочет свести с ней счеты. Она вся вспыхнула от негодования, хотя не осмелилась произнести ни слова в свое оправдание. Она была девушкой умной и, услышав вопрос госпожи Ван, решила скрыть правду. Поэтому она поспешно опустилась на колени перед госпожой Ван и ответила:

– Я редко захожу в комнаты Бао-юя, почти никогда не встречаюсь с ним и не знаю, каково его самочувствие. Если вы хотите точно все узнать, госпожа, спросите у Си-жэнь или у Шэ-юэ.

– За такие слова тебя следует отколотить! – крикнула госпожа Ван. – Ты что, мертвая? И зачем вас всех тут держат?

– Я прежде была служанкой старой госпожи, – стала оправдываться Цин-вэнь, – но старая госпожа решила, что, так как людей в саду мало, Бао-юю там жить страшно, и поэтому послала меня прислуживать ему, велев присматривать за его комнатами и ночевать у него в прихожей. Я сразу сказала ей, что я неловкая и прислуживать не умею, но старая госпожа обругала меня: «Я и не приказываю следить за ним! К чему тебе ловкость?!» Я не осмелилась противиться повелению старой госпожи и перешла жить в сад. Один раз в десять дней, а то и в полмесяца Бао-юй позовет меня, спросит что-нибудь и тотчас же отпускает. Еду Бао-юю подают либо старые мамки и няньки, либо Си-жэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь. А если у меня бывает свободное время, я должна заниматься вышиванием для старой госпожи. Вот почему я и не знаю, что делает Бао-юй. Если вы недовольны, этим, госпожа, отныне я постараюсь быть внимательнее.

– Амитофо! – воскликнула госпожа Ван. – Как я счастлива, что ты не находишься возле Бао-юя! Не буду тебя больше утруждать! Раз старая госпожа отдала тебя Бао-юю, завтра же я попрошу, чтобы она тебя выгнала оттуда.

И затем, обращаясь к жене Ван Шань-бао, госпожа Ван сказала:

– Пойдешь в сад и проследишь, чтобы она не спала в комнатах Бао-юя. Я скажу старой госпоже, чтобы она распорядилась ее наказать как следует!.. Вон! – крикнула она Цин-вэнь. – Не могу видеть такую растрепу! Кто разрешил тебе являться сюда в таком виде?!

Цин-вэнь ничего не оставалось, как удалиться. Гнев госпожи Ван огорчил ее. Выйдя за ворота, она прижала к глазам платочек и заплакала. Так, с заплаканными глазами, она и возвратилась в сад.

Между тем госпожа Ван, испытывая крайнее недовольство, говорила Фын-цзе:

– За последние годы у меня совсем не стало сил присматривать за домом. Не смогла заметить даже такую чертовку, как эта девчонка! Может быть, есть и еще похожие на нее? Надо проверить!

Фын-цзе чувствовала, что гнев госпожи Ван достиг наивысшего предела. Но здесь находилась жена Ван Шань-бао – глаза и уши госпожи Син; она часто подстрекала госпожу Син устроить какую-нибудь пакость госпоже Ван, и хотя у Фын-цзе было что сказать, она не осмелилась произнести ни звука. Опустив голову, Фын-цзе делала вид, что во всем согласна с госпожой Ван.

– Не гневайтесь, госпожа! – просила жена Ван Шань-бао госпожу Ван. – Это – мелочи, предоставьте все дело мне. Проверить поведение служанок очень легко. Вечером, когда запрут ворота в сад и никто туда не сможет проникнуть, мы внезапно нагрянем и обыщем комнаты служанок. Если у какой-нибудь из них был один «мускусный мешочек», значит найдется и другой. Этот другой, я уверена, будет принадлежать ей же.

– Верно, – одобрительно кивнула госпожа Ван. – Если мы не сделаем так, то совсем ничего не узнаем!

Затем она спросила Фын-цзе, что она думает на сей счет. Та только кивнула головой в знак согласия:

– Вы правы, госпожа, так и сделаем!

– По-моему, только так и нужно, иначе мы и за год ничего не узнаем, – снова произнесла госпожа Ван.

Таким образом, все было условлено. Вечером, после ужина, когда матушка Цзя легла спать, а Бао-чай и другие девушки ушли к себе в сад, жена Ван Шань-бао пригласила Фын-цзе пойти вместе с нею в сад, приказала запереть все калитки и начала проверку с женщин, которые по ночам дежурили у входа в сад. Но у них ничего не обнаружили, кроме нескольких лишних свечей да припрятанного лампового масла.

– Это тоже краденое, но пока не трогайте, – заметила жена Ван Шань-бао. – Завтра доложим госпоже, она сама распорядится, что делать.

Затем они отправились во «двор Наслаждения розами» и, войдя туда, приказали запереть ворота. Бао-юй был расстроен из-за истории с Цин-вэнь; заметив посторонних людей, направлявшихся в комнаты служанок, он вышел навстречу и спросил Фын-цзе, что произошло.

– Потеряна очень дорогая вещь, – ответила та, – но никто не признает себя виноватым, и возникло подозрение, что стащили служанки. Вот нам и приказали их обыскать.

С этими словами она уселась на стул и принялась пить чай.

Тем временем жена Ван Шань-бао стала тщательно осматривать комнаты. Обнаружив в одной из них несколько сундуков и расспросив, кому они принадлежат, она велела пригласить их владелиц, чтобы они сами открыли сундуки и показали их содержимое. Си-жэнь по виду Цин-вэнь уже давно поняла, что случилось что-то серьезное, поэтому она вышла первая и открыла свои сундуки. В сундуках и ящиках находились лишь самые обычные вещи. Затем стали осматривать вещи других служанок. Когда очередь дошла до сундука Цин-вэнь, жена Ван Шань-бао спросила:

– Это чей сундук? Почему его не открыли?

Си-жэнь подбежала к сундуку и хотела открыть, но ее опередила Цин-вэнь. Наспех зачесав волосы, она ворвалась в комнату, с шумом распахнула сундук, собралась с силами и перевернула его – все вещи рассыпались по полу.

Жене Ван Шань-бао стало неудобно, она даже покраснела от смущения:

– Не гневайтесь, барышня! Мы пришли не по собственной прихоти, это госпожа велела нам устроить у вас обыск! Если вы позволите осмотреть ваши вещи – мы осмотрим, не позволите – доложим госпоже. Зачем сердиться?

Слова жены Ван Шань-бао только подлили масла в огонь.

– Если тебя прислала сюда госпожа, как ты говоришь, то меня прислала старая госпожа! – запальчиво крикнула Цин-вэнь. – Я прекрасно знаю всех, кто прислуживает госпоже, но среди них нет ни одной такой, как ты, которая сует нос не в свои дела!

Язвительные слова Цин-вэнь пришлись по вкусу Фын-цзе, но, оберегая престиж госпожи Син, она прикрикнула на девушку.

Жене Ван Шань-бао было стыдно, вместе с тем она рассердилась и хотела что-то сказать, но Фын-цзе не дала ей рта раскрыть:

– Не связывайся с ними, мамаша! Обыскивай, как тебе приказали. Нам предстоит еще много работы. Если мы будем медлить, слух об обыске разнесется повсюду и служанки припрячут все компрометирующее их! Тогда можешь пенять на себя, я ни за что не отвечаю!

Скрежеща зубами от злости, жена Ван Шань-бао проглотила обиду, окончила обыск, и поскольку ничего предосудительного не было найдено, она доложила об этом Фын-цзе и предложила идти дальше.

– Гляди получше, – приказала Фын-цзе. – Если ничего не найдешь, трудно будет отвечать перед госпожой.

– Мы все перевернули вверх дном, – ответила жена Ван Шань-бао. – Нашли лишь несколько мужских вещей, которые, наверное, принадлежали второму господину Бао-юю в детстве.

– В таком случае идем дальше, – с улыбкой сказала Фын-цзе. – Посмотрим у других служанок!

Она направилась к выходу, на ходу говоря женщине:

– Я хотела бы кое-что тебе посоветовать, но не знаю, согласишься ли ты. Нужно обыскивать только своих, а устраивать обыск в комнатах барышни Сюэ Бао-чай не годится – она ведь не из нашей семьи.

– Само собой разумеется, – отозвалась жена Ван Шань-бао. – Разве можно обыскивать родственников, да еще если они в гостях?

– Вот и я так думаю, – ответила Фын-цзе.

Они направились в «павильон реки Сяосян». Дай-юй уже легла спать, как вдруг ей доложили, что кто-то пришел. Не зная, в чем дело, она хотела встать, но тут в комнату вошла Фын-цзе, которая сделала ей знак не вставать.

– Лежи, мы сейчас уйдем! – сказала Фын-цзе.

С этими словами она присела на стул и принялась болтать с Дай-юй о пустяках.

Между тем жена Ван Шань-бао прошла в комнату служанок. Среди вещей Цзы-цзюань она обнаружила два талисмана с именем Бао-юя, его пояс, два кошелька и чехол для веера.

Вне себя от радости, жена Ван Шань-бао пригласила Фын-цзе посмотреть находки.

– Откуда у нее эти вещи? – со злорадством говорила она.

– Бао-юй с самого детства играет с Дай-юй, – с улыбкой возразила ей Фын-цзе, – конечно, это вещи Бао-юя. Что касается веера и талисманов, то даже сама старая госпожа, да и его матушка давно видели их у девушки. Если не веришь, можешь забрать и показать им!

– Ваших слов для меня достаточно, – с улыбкой ответила жена Ван Шань-бао.

– Брось эти вещи, ничего особенного в них нет, – сказала Фын-цзе, – пойдем дальше!

– Мы и сами не знаем, что кому принадлежит! – заметила Цзы-цзюань. – Если вы спрашиваете об этих вещах, то даже я затрудняюсь ответить, когда их получила!

Фын-цзе и жена Ван Шань-бао не стали ее слушать и отправились к Тань-чунь. Но кто-то уже успел предупредить Тань-чунь. Она и сама догадалась, что такая крайняя мера вызвана серьезной причиной. Она созвала служанок, велела им зажечь все светильники и дожидаться, пока придут с обыском.

– В чем дело? – спросила она, когда пришла Фын-цзе.

– Недавно была утеряна одна ценная вещь, – объяснила Фын-цзе, – уже несколько дней мы не можем найти ее. Чтобы никто не говорил, будто ее украли наши служанки, и чтобы рассеять подозрения, решено обыскать всех.

– Ну разумеется, все мои служанки – грабительницы! – улыбнулась Тань-чунь. – А я – главарь воровского притона! Сначала обыскивайте мои сундуки и шкафы – все краденое служанки передают на хранение мне!

Она приказала служанкам открыть все сундуки и шкафы, принести все туалетные ящики, свертки с украшениями, одеялами и одеждой и показать Фын-цзе.

– Я действую лишь по приказу госпожи! – с улыбкой проговорила Фын-цзе. – Не сердись, сестрица! Скорее закройте все сундуки, принадлежащие барышне! – приказала она.

Пин-эр и Фын-эр бросились помогать Ши-шу собирать разбросанные вещи.

– Мои вещи можете обыскивать, – с усмешкой сказала Тань-чунь, – но оставьте в покое моих служанок! Не в пример другим девушкам я знаю все вещи, которые принадлежат им, как свои пять пальцев, и они лежат у меня в комнате. Даже иголку с ниткой они от меня не спрячут! Поэтому обыскивайте только меня! Если не согласны, доложите госпоже, что я осмелилась ее ослушаться, пусть она меня накажет. Не торопитесь, еще успеете меня ограбить! Разве сегодня утром не вы осуждали семью Чжэнь, будто у них свои же растащили имущество? Да, в самом деле растащили! Вот и вы за это взялись! Разорить знатную семью извне невозможно! Недаром древние говорили: «Стоногое насекомое и после смерти не падает!» Полное разорение начинается изнутри!

Тут на глаза ее навернулись слезы. Фын-цзе делала вид, будто не замечает состояния Тань-чунь, и только следила за всем происходящим.

– Поскольку вещи служанок находятся здесь, не будем продолжать обыск, пойдем в другое место, госпожа, – предложила жена Чжоу Жуя.

Фын-цзе поднялась и стала прощаться.

– Все? – спросила Тань-чунь. – Если вздумаете завтра еще прийти, не позволю обыскивать!

– Больше не потребуется, поскольку вещи служанок мы проверили, – ответила Фын-цзе.

– Ты на самом деле ловкая! – усмехнулась Тань-чунь. – Не только вещи служанок, но и мои собственные узлы раскидали, а потом скажешь, что ничего не смотрели. Может быть, завтра ты еще заявишь, что я защищаю служанок и не разрешила вам устраивать обыск? Говори прямо: нужно еще обыскивать? Если нужно – ищите!

Зная, что Тань-чунь очень своенравна, Фын-цзе с улыбкой стала успокаивать ее:

– Ты же сама говоришь, что проверили не только вещи служанок, но и твои собственные.

Тогда Тань-чунь обратилась к женщинам, производившим обыск:

– Ну, все обыскали?

– Все, – отозвалась жена Чжоу Жуя.

Надо сказать, что жена Ван Шань-бао дальновидностью не отличалась. Она часто слышала имя Тань-чунь, но думала, что слуги боятся девушку потому, что сами недостаточно смелы, Разве может барышня быть смелой и решительной?! Да еще дочь наложницы?! Пользуясь покровительством госпожи Син, жена Ван Шань-бао думала, что если уж госпожа Ван с ней считается, что говорить о других?! Она решила, что Тань-чунь сердится только на Фын-цзе, поэтому совсем «расхрабрилась». Хихикая, она подняла полу халата Тань-чунь и с наглым видом заявила:

– Даже вас лично, барышня, мне обыскать ничего не стоит.

– Идем, мамаша, – заторопила ее Фын-цзе, заметив такую развязность, – не делай глупости!

В этот момент раздался громкий шлепок – Тань-чунь со всего размаха залепила пощечину жене Ван Шань-бао.

– Ты что за персона такая, что осмеливаешься дергать меня за халат? – пылая от гнева, кричала Тань-чунь. – Я только из уважения к госпоже относилась к тебе хорошо, на самом же деле ты неблагодарная сука. Ты постоянно делаешь мерзости, прячась за спину хозяев, да еще хвастаешься! Сама напросилась на оплеуху! Если ты думаешь, что я робка и покорна, как ваша барышня Ин-чунь, которую вы обижаете как вам вздумается, то ошибаешься! Я не в обиде, что ты пришла обыскивать, но не смей издеваться!

С этими словами она распахнула на себе халат и потребовала, чтобы Фын-цзе ее обыскала.

– Я не допущу, чтобы эти рабыни прикасались ко мне! – заявила она.

Фын-цзе и Пин-эр бросились к ней, застегнули ей халат и строго прикрикнули на жену Ван Шань-бао:

– Ты, наверное, где-то вина хлебнула и совсем одурела! Недавно даже нагрубила госпоже. Уходи подобру, не лезь на рожон!

После этого они принялись утешать Тань-чунь:

– Милая барышня, успокойся! Не сердись на нее!

– Если б я сердилась, то давно разбила бы себе голову о стену! Если бы я злилась по-настоящему, разве я позволила бы искать у себя краденое? Завтра же утром доложу обо всем старой госпоже и госпоже и попрошу извинения. Что мне прикажут, то и сделаю!

Жене Ван Шань-бао ничего не оставалось, как выйти из комнаты. Стоя за окном, она говорила:

– Что ж, ладно! Меня побили первый раз в жизни! Завтра же попрошу госпожу отпустить меня домой! К чему мне моя старая жизнь!

– Вы слышали, что она говорит? – крикнула Тань-чунь служанкам. – Может быть, вы ждете, что я с ней начну ругаться?

Тогда Ши-шу подошла к жене Ван Шань-бао.

– Мамаша, ты человек опытный и сама понимаешь, что лучше тебе было бы помолчать, – сказала она. – Если б ты действительно уехала домой, для нас это было бы только счастьем! Но боюсь, что ты не в силах будешь это сделать! Ведь если ты уедешь, кто будет льстить хозяйке и подбивать ее обыскивать барышень и мучить нас?!

– Ну и служанка! – со смехом воскликнула Фын-цзе. – Поистине, каков хозяин, таков слуга!

– Мы ведь грабители и разбойники! У нас всегда найдется что ответить! – холодно усмехнулась Тань-чунь. – Только мы не умеем исподтишка подстрекать своих хозяев!

Пин-эр тоже улыбнулась и стала уговаривать Тань-чунь успокоиться. Затем она взяла Ши-шу под руку и увела в дом. Жена Чжоу Жуя тоже просила Тань-чунь забыть всю эту историю.

Фын-цзе помогла Тань-чунь улечься спать, а сама в сопровождении женщин отправилась в «ограду Теплых ароматов».

Последнее время Ли Вань болела и лежала в постели. Она жила по соседству с Си-чунь и Тань-чунь, поэтому прежде всего все зашли к ней. Ли Вань недавно приняла лекарство и легла спать, ее не стали тревожить. Обыскали лишь комнаты, в которых жили ее служанки, но найти ничего не удалось.

После этого все отправились к Си-чунь. Та была еще слишком молода и, не понимая, что происходит, лишь дрожала от страха, так что Фын-цзе пришлось успокаивать ее.

Но случилось так, что в сундуке Жу-хуа был обнаружен сверток, в котором находилось тридцать—сорок серебряных слитков. Искали развратников, а напали на след воров. Кроме того, в сундуке находились яшмовый пояс, пара мужских носков, сандалии и кое-какие другие вещи.

– Откуда у тебя все это? – побледнев от гнева, закричала Фын-цзе.

Жу-хуа бросилась перед нею на колени.

– Эти вещи господин Цзя Чжэнь подарил моему старшему брату, – призналась она, понимая, что сейчас нужно говорить только правду. – Поскольку наши родители живут на юге, брату приходится жить с дядей, у которого жена ничем на занимается, кроме как пьет вино да играет в азартные игры. Опасаясь, как бы его вещи не растаскали, мой брат отдавал старой мамке все, что ему удавалось приобрести, а мамка передавала эти вещи мне на хранение.

– Мне об этом ничего не известно! – поспешила заверить Си-чунь, которая была порядочной трусихой. – Вот беда! Если вы собираетесь бить ее, вторая тетушка, прошу вас – не делайте этого здесь! Я не могу слышать вопли!

– Если она не врет, ее можно простить, – решила Фын-цзе, – только не следовало ей приносить сюда вещи украдкой. Если можно было передать это, то можно передать любую вещь! Виноват здесь тот, кто эти вещи передавал. Но если ты сказала неправду и вещи краденые, пеняй на себя!

Стоя на коленях, Жу-хуа с рыданиями говорила:

– Я не вру! Можете спросить госпожу Ю и господина Цзя Чжэня! Если я сказала неправду, убейте и меня и моего старшего брата – мы безропотно примем смерть!

– Разумеется, я их спрошу, – обещала Фын-цзе. – Но даже если это подарки, все равно ты виновата. Кто разрешил тебе хранить здесь вещи без разрешения? Скажи, кто приносил тебе вещи, и я прощу тебя! Но чтобы больше этого не повторялось!

– Не прощайте ее! – попросила Си-чунь. – Если другие увидят, что ей сошло с рук, они могут натворить невесть что! Если вы даже простите ее, я не прощу!

– Она хорошая служанка, – заметила Фын-цзе. – Кто не допускает ошибок?! На этот раз ее можно простить, но, если она еще раз провинится, накажем вдвойне… Но кто все-таки передавал ей эти вещи?

– Не иначе как старая Чжан, что дежурит у задних ворот, – уверенно заявила Си-чунь. – Она часто шушукается о чем-то с другими служанками, а те ей во всем потворствуют.

Фын-цзе приказала женщинам все подробно записать, а вещи передать жене Чжоу Жуя, пока не будет выяснена истина.

Никто не знал, что мамка Чжан находится в родственных отношениях с женой Ван Шань-бао. Однако после того, как жена Ван Шань-бао стала доверенной служанкой госпожи Син, она перестала интересоваться своими родственниками. Старуха Чжан возмущалась, раза два ругалась с ней, и с тех пор они не разговаривали. И вот сейчас, услышав такую новость, жена Ван Шань-бао, которая не могла забыть, как ее ударила Тань-чунь и оскорбила Ши-шу, решила отыграться за все на старухе Чжан. С этой целью она стала нашептывать Фын-цзе:

– Передачи всех этих вещей не случайны! Ясно, что вещь, из-за которой устроен обыск, тоже принесли со стороны. Следовало бы допросить эту Жу-хуа, госпожа!

– Сама знаю! – оборвала ее Фын-цзе.

Они попрощались с Си-чунь и отправились к Ин-чунь. Та уже спала, служанки тоже собирались ложиться, поэтому пришлось долго стучать в ворота.

– Барышню не тревожьте, – первым долгом распорядилась Фын-цзе.

Они направились в комнаты служанок. Так как Сы-ци приходилась жене Ван Шань-бао внучкой по женской линии, Фын-цзе захотелось посмотреть, не станет ли жена Ван Шань-бао в чем-либо покрывать девушку, и она внимательно следила, как та обыскивала вещи Сы-ци. У служанок, вещи которых были осмотрены первыми, обнаружить ничего не удалось, но, когда очередь дошла до сундука Сы-ци, жена Ван Шань-бао для вида порылась в нем и стала закрывать его со словами:

– Ничего особенного здесь нет!

– Что это значит? – запротестовала жена Чжоу Жуя. – Есть ли, нет – все равно надо обыскивать тщательно, иначе будет несправедливо!

С этими словами она сунула руку в сундук, вытащила оттуда пару мужских носков, атласные туфли и небольшой сверточек. Когда его развернули, в нем оказался маленький жезл, символизирующий Слияние двух сердец, и письмо. Все было передано Фын-цзе.

Поскольку Фын-цзе давно управляла хозяйством и ей часто приходилось читать письма и проверять счета, она была немного грамотной. Она взяла у жены Чжоу Жуя письмо, написанное на красной бумаге, и принялась читать его:

«Когда в прошлом месяце ты приезжала домой, родители обо всем догадались. Но поскольку твоя барышня еще не вышла замуж, наше заветное желание неосуществимо! Если возможно встретиться с тобой у вас в саду, сообщи мне через мамку Чжан. При встрече мы сможем поговорить лучше, чем дома. Непременно приходи! Четки из ароматного дерева, которые ты посылала, я получил. В знак моей любви посылаю тебе мускусный мешочек. Прими его!

Твой двоюродный брат Пань Ю-ань».

Фын-цзе невольно рассмеялась. Жена Ван Шань-бао даже не предполагала, что между Сы-ци и ее двоюродным братом существует какая-то любовная история, и при виде туфель невольно смутилась. Услышав затем, как засмеялась Фын-цзе, прочитав красную бумагу, она спросила:

– Наверное, это счет и там есть ошибки, потому вы смеетесь, госпожа?

– Да, да, – подтвердила, улыбаясь, Фын-цзе. – Но этот счет невозможно подсчитать. Твоя фамилия Ван, ты бабушка Сы-ци, значит и ее двоюродный брат должен носить фамилию Ван. Откуда же взялся Пань?

Услышав такой вопрос, женщина сначала крайне удивилась, но, так как увернуться от прямого ответа было невозможно, она нехотя стала рассказывать:

– Тетку Сы-ци отдали замуж в семью Пань, поэтому ее брат и носит фамилию Пань. Это тот самый Пань Ю-ань, который недавно сбежал.

– Ну вот и хорошо, – улыбнулась Фын-цзе. – Сейчас я тебе прочту, что здесь написано.

Она прочла письмо вслух. От страха все растерялись.

Таким образом, жена Ван Шань-бао, которая взялась вскрыть проступки служанок, неожиданно поймала собственную внучку. Это смутило и рассердило ее.

Жена Чжоу Жуя и три других женщины, слушая Фын-цзе, даже высунули языки от удивления и укоризненно качали головой.

– Ты слышала, тетушка? – воскликнула жена Чжоу Жуя. – Разговаривать больше не о чем, все ясно. Что ты скажешь?

Жена Ван Шань-бао не знала, куда деваться от стыда. Пристально глядя на нее и посмеиваясь, Фын-цзе говорила жене Чжоу Жуя:

– Вот здорово! Матери незачем было стараться, девчонка сама нашла себе жениха.

Жена Чжоу Жуя тоже ехидно улыбалась. Жене Ван Шань-бао не на ком было сорвать свой гнев, ей ничего не оставалось, как бить себя по щекам и приговаривать:

– Старая дура! И за что такой позор на мою голову? Быстро же меня постигло возмездие!

Женщины едва сдерживали смех. Некоторые служанки в душе злорадствовали, другие сочувствовали жене Ван Шань-бао.

Заметив, что Сы-ци стоит молча, опустив голову, не испытывая ни страха, ни смущения, Фын-цзе удивилась. Но так как было уже поздно, она не стала допрашивать девушку и только приказала двум женщинам сторожить ее, опасаясь, как бы та ночью не покончила с собой. Затем, захватив с собой все вещественные доказательства вины девушки, Фын-цзе отправилась отдыхать, намереваясь на следующий день снова заняться этим делом.

Но случилось так, что ночью у нее началось сильное кровотечение, на следующий день она чувствовала себя совершенно больной и наконец, не выдержав, пригласила врача. Исследовав ее пульс, врач выписал рецепт и предупредил ее, что нужно беречь себя. Мамки побежали с рецептом к госпоже Ван, та очень расстроилась. Таким образом, история с Сы-ци временно отодвинулась на задний план.

В этот день госпожа Ю навестила Фын-цзе, посидела у нее немного и решила отправиться к Ли Вань. Неожиданно вошла служанка и пригласила госпожу Ю к Си-чунь. Когда госпожа Ю пришла, Си-чунь рассказала ей, что произошло накануне вечером, и приказала принести вещи Жу-хуа.

– Все это Цзя Чжэнь действительно подарил ее старшему брату, – осмотрев вещи, подтвердила госпожа Ю. – Только не следовало приносить эти вещи сюда, а то «дарованное превратилось в ворованное». – Дура ты! – обозвала она затем Жу-хуа.

– Вы распустили девчонок, а теперь ругаете их, – заметила Си-чунь. – Как мне смотреть в глаза сестрам, если мои служанки оказались опозоренными? Еще вчера вечером я просила Фын-цзе забрать Жу-хуа от меня, но она не захотела. Хорошо, что вы пришли – скорее заберите ее! Можете ее поколотить, убить или продать – мне все равно!

Жу-хуа упала на колени и, горько плача, умоляла о пощаде. Госпожа Ю и кормилица принялись уговаривать Си-чунь смилостивиться.

– Она сделала глупость, но больше не посмеет. Прости ее – ведь она тебе прислуживает с самого детства.

Си-чунь, несмотря на свою молодость, оказалась чрезвычайно упрямой. Стиснув зубы, она на все уговоры только мотала головой:

– Я уже взрослая и не нуждаюсь в услугах Жу-хуа. К вам я тоже ходить не стану после такого позора! О вас и так ходят всякие слухи, – если я теперь приду к вам, на меня будут просто указывать пальцем.

– Кто осмеливается сплетничать? Какой повод есть для сплетен? – удивилась госпожа Ю. – Вспомни, кто ты такая! И мы кто такие! Если ты слышала, что о нас сплетничают, должна была наказать виновных.

– Хорошо, что вы сами об этом заговорили! – с усмешкой воскликнула Си-чунь. – Разумеется, я барышня из знатной семьи и мне надо держаться в стороне от всякой скверны. В кого же я превращусь, если стану копаться в этой грязи и выискивать виновных?! Древние говорили: «Добро и зло, жизнь и смерть – это такие явления, на которые не могут повлиять даже отношения, связывающие отца с сыном». Что уж говорить о нас с вами! Достаточно, если сможем уберечься сами. Если у вас что-нибудь случится, меня не впутывайте!

Госпожа Ю страшно разозлилась, хотя ей было смешно.

– Теперь я не удивляюсь, что все считают четвертую барышню глупой! – сказала она служанкам. – Раньше я этого не понимала. Но когда она начинает говорить необдуманно, можно прийти в ужас!

– Барышня молода, и вам, разумеется, приходится из-за нее терпеть, – отвечали ей служанки.

– Хотя я молода годами, но мои слова довольно стары! – усмехнулась Си-чунь. – Вы книг не читаете, вы неграмотные тупицы, а хотите уверить меня, будто я глупа!

– Ты у нас выдающийся ученый! – иронически заметила госпожа Ю. – Мы же люди глупые и ни в чем не разбираемся!

– Судя по вашим словам, вы действительно ни в чем не разбираетесь, – подтвердила Си-чунь. – Неужто среди ученых мало дураков? Дальше своего носа вы ничего не видите, где уж вам разбираться в чем-нибудь?! Если хотите узнать, что собой представляет человек, загляните в его душу!

– Изумительно, прекрасно! – с улыбкой воскликнула госпожа Ю. – Просто гениально! Тебе бы высокоправедным монахам читать проповеди о прозрении!

– Какое тут прозрение! – ответила Си-чунь. – Просто я вижу, что все вы ничем не отличаетесь от Жу-хуа и не заслуживаете, чтобы о вас говорили!

– А это доказывает, что ты холодна и бессердечна! – возразила госпожа Ю.

– Как тут не стать бессердечной? – спросила Си-чунь. – Я чиста и безупречна, а вы впутываете меня в свои грязные дела.

За госпожой Ю водились разные грешки, она всегда боялась сплетен. Когда она слышала, что о ней ходят толки, ей было стыдно, она сердилась, но в присутствии Си-чунь не подавала виду. Однако сейчас, когда Си-чунь завела с ней этот разговор, она не вытерпела и спросила:

– Кто тебя впутывает? Твоя служанка провинилась, а ты еще меня упрекаешь! Я долго терпела и не возражала тебе, так ты совсем язык распустила и наговорила невесть чего! Ты барышня благородная, и мы будем держаться от тебя подальше, чтобы не запятнать твою репутацию! Можешь сказать своим служанкам, чтобы они отвели Жу-хуа ко мне!

С этими словами госпожа Ю встала и собралась уходить.

– Вот и хорошо! А если вы еще перестанете ходить ко мне, будет только меньше сплетен и всяких происшествий! – бросила Си-чунь.

Слова ее еще больше рассердили госпожу Ю. Но так как с Си-чунь ругаться было неудобно, госпоже Ю пришлось стерпеть, и, ничего не отвечая, она вышла.

Если вы хотите узнать о дальнейших событиях, прочтите следующую главу.

Глава семьдесят пятая, повествующая о том, как во время ужина слышались скорбные вздохи и как было сделано предсказание по стихам, сочиненным в праздник середины осени

Итак, рассерженная госпожа Ю вышла от Си-чунь и хотела отправиться к госпоже Ван.

– Сейчас ходить туда не следовало бы, – посоветовали госпоже Ю сопровождавшие ее старые мамки. – Туда приехали люди из семьи Чжэнь и привезли какие-то вещи. Они с госпожой Ван совещаются по секретному делу. Ваш приход был бы некстати.

– Кто же от них мог приехать? – удивилась госпожа Ю. – Вчера господин Цзя Чжэн рассказывал, что в правительственном вестнике он прочел сообщение о преступлении, совершенном семьей Чжэнь, и о том, что их вызвали в столицу для определения меры наказания. Все имущество у них конфисковано.

– Совершенно верно, – подтвердила одна из мамок. – Но я только что видела нескольких женщин, которые от них приехали. Они так взволнованы, что на них лица нет. Тут, несомненно, есть какое-то дело, которое они не хотят предавать огласке.

Выслушав мамку, госпожа Ю изменила свое первоначальное намерение и снова отправилась к Ли Вань. В это время оттуда вышел врач.

Надо сказать, что Ли Вань немного поправилась и сейчас чувствовала себя бодрее. Она сидела на кровати, подложив под спину подушку. Ей очень хотелось с кем-нибудь поболтать. В этот момент к ней вошла госпожа Ю, хмурая и недовольная. Она молча опустилась на стул, и Ли Вань спросила ее:

– Не хочешь ли чего-нибудь поесть? Ты, наверное, проголодалась?.. Су-юнь! – позвала она. – Посмотри, что у нас есть вкусного!

– Что ты? Не нужно! – удержала ее госпожа Ю. – Что у тебя может быть вкусного, если ты все время болеешь? К тому же я не голодна!

– Вчера мне прислали душистого чаю, – проговорила Ли Вань. – Тебе нальют чашечку, попробуй!

Она приказала заварить чай. Госпожа Ю молчала, погруженная в раздумье.

– Вы в полдень не умывались, госпожа, – напомнили ей служанки. – Может быть, хотите привести себя в порядок?

Госпожа Ю кивнула. Ли Вань приказала Су-юнь подать туалетный ящик. Су-юнь принесла также свою пудру и помаду и с улыбкой сказала:

– У нашей госпожи таких вещей не водится. Воспользуйтесь моими! Они чистые!

– Если у меня нет пудры, ты могла одолжить у барышень, – заметила Ли Вань. – Зачем принесла свою? Хорошо, что это госпожа Ю, а если бы на ее месте была другая госпожа, разве она не рассердилась бы?

– Да что тут особенного! – улыбнулась госпожа Ю.

Она стала умываться. Девочка-служанка, согнувшись, держала перед нею таз.

– Ты что, порядка не знаешь? – прикрикнула на девочку Ли Вань. Служанка торопливо опустилась на колени.

– Наши служанки болтают об этикете и правилах приличия, – заметила госпожа Ю, – а сами безобразничают.

Ли Вань поняла, что она имеет в виду вчерашнее происшествие.

– Ты говоришь справедливо, – с улыбкой сказала она. – Но на кого ты намекаешь?

– И ты еще спрашиваешь! – воскликнула госпожа Ю. – Неужто ты настолько больна, что твоя душа улетела на тот свет и ты ничего не знаешь?

Разговор был прерван появлением служанки, которая доложила:

– Пришла барышня Бао-чай.

Ли Вань и госпожа Ю в один голос приказали просить ее. Но в этот момент сама Бао-чай появилась на пороге.

– Почему ты одна? – спросила госпожа Ю, предлагая ей сесть. – Где сестры?

– Я их не видела, – ответила Бао-чай. – Моя матушка болеет, двум ее служанкам тоже нездоровится, и они не встают с кана, а на других служанок положиться нельзя, поэтому мне нужно несколько дней побыть дома. Сначала я хотела попросить разрешения у старой госпожи и у госпожи Ван, но потом подумала, что дело это не столь уж важное, чтобы их беспокоить. Тем более, что, когда матушка поправится, я тотчас же вернусь. Об этом я и хотела вам сказать.

Ли Вань бросила взгляд на госпожу Ю и улыбнулась. Госпожа Ю в свою очередь взглянула на Ли Вань и тоже улыбнулась.

Вскоре госпожа Ю покончила с туалетом, и все стали пить чай. Обращаясь к Бао-чай, Ли Вань с улыбкой сказала:

– Я сейчас пошлю служанок справиться о здоровье твоей матушки, так как не могу лично навестить ее. Милая сестрица, можешь быть спокойна, я прикажу служанкам присматривать за твоими комнатами. Поживи дома, если хочешь, денька два, а потом приходи обратно, иначе я буду чувствовать себя неудобно.

– Почему? – удивилась Бао-чай. – Ухаживать за больной матерью – долг дочери. Ведь вы же не разбойника выпускаете на волю. По-моему, не стоит посылать в мои комнаты служанок, лучше поселить там Сян-юнь. Разве вам не станет веселее, если она день-два поживет неподалеку от вас?

– Кстати, куда девалась барышня Сян-юнь? – спросила госпожа Ю.

– Я просила ее привести сюда Тань-чунь, – ответила Бао-чай. – Я сама ей скажу, что на несколько дней уйду домой.

Вскоре служанка доложила:

– Пришли барышня Тань-чунь и барышня Сян-юнь.

Девушкам предложили сесть, и Бао-чай сообщила им, что собирается на время уйти из сада.

– Хорошо, – проговорила Тань-чунь. – Но как только тетушка поправится, сразу возвращайся! Впрочем, не беда, если и задержишься!

– Ну и гостеприимство, – заметила госпожа Ю. – Как можно выгонять родственников?

– А что здесь такого! – усмехнулась Тань-чунь. – Лучше мне ее выгнать, чем ждать, пока ее выгонят другие! Как бы ни были хороши родственники, незачем им жить здесь до смерти! Хотя все мы из одной семьи, но, как слепые куры, не прочь поклевать друг друга!

– Не везет мне сегодня! – смущенно улыбаясь, заметила госпожа Ю. – Все словно сговорились срывать на мне свою злость!..

– А ты не лезь в раскаленную печь! – посоветовала Тань-чунь. – Кто опять тебя обидел? – И, словно рассуждая сама с собой, она продолжала: – Фын-цзе на тебя сердиться не за что! Кто бы это мог быть?!

Госпожа Ю в ответ пробормотала что-то невнятное. Тань-чунь сразу догадалась, что госпожа Ю опасается, как бы не случилось новых неприятностей, и не желает говорить лишнего.

– Не прикидывайся скромницей! – сказала она госпоже Ю. – Ни за какое иное преступление, кроме государственного, голову не рубят, и бояться тебе нечего! Я вчера дала пощечину жене Ван Шань-бао, значит и я провинилась. А кончится это тем, что у меня за спиной поболтают немного, но никто не осмелится меня побить.

– За что же ты ее ударила? – поинтересовалась Бао-чай.

Тань-чунь поведала ей о том, что произошло накануне вечером. Тогда госпожа Ю рассказала, что наговорила ей Си-чунь.

– Такой уж у нее характер, – произнесла Тань-чунь. – Она слишком упряма, и даже мы ничего с ней не можем поделать… А сегодня утром в доме было спокойно, и, узнав, что Фын-цзе опять заболела, я послала служанок разузнать о Ван Шань-бао. Служанки сообщили мне, что жена Ван Шань-бао проклинает себя на чем свет стоит за то, что полезла не в свое дело.

– Так ей и надо! – проговорили госпожа Ю и Ли Вань.

– Надо же уметь втирать очки! – с усмешкой заметила Тань-чунь. – Посмотрим, что будет дальше.

Госпожа Ю и Ли Вань молчали, не зная, что ей отвечать.

Вскоре пришли служанки звать барышень к обеду. Сян-юнь и Бао-чай поспешили домой, чтобы переодеться, но это уже не столь существенно.

Между тем госпожа Ю попрощалась с Ли Вань и отправилась к матушке Цзя. Когда она вошла, матушка Цзя полулежала на тахте, госпожа Ван рассказывала ей, в чем провинились Чжэни, как было конфисковано их имущество и как они приехали в столицу ожидать решения суда.

Матушка Цзя слушала и тяжело вздыхала. Увидев госпожу Ю, она спросила:

– Ты откуда? Как себя чувствуют Ли Вань и Фын-цзе?

– Им лучше, – отозвалась госпожа Ю.

Матушка Цзя кивнула головой и вздохнула:

– Не будем больше разговаривать о постороннем. Лучше подумаем, как пятнадцатого числа восьмого месяца будем любоваться луной.

– Все уже готово к празднику, – сказала госпожа Ван, – только не знаю, в каком месте вы предпочитаете устроить угощение. Мне кажется, по ночам в саду уже прохладно.

– Разве нельзя надеть два халата?! – возразила матушка Цзя. – Где же лучше любоваться луной, как не в саду?!

В это время служанки принесли обеденный стол. Госпожа Ван и госпожа Ю подбежали, чтобы расставить на нем блюда и разложить палочки для еды. Когда матушка Цзя увидела, что кушанья для нее расставлены, а у служанок еще два короба с яствами, присланными ей от родственников в знак уважения, она недовольно сказала:

– Я ведь просила их не присылать больше!..

– Это обычные блюда, которые у нас едят за обедом, – проговорила госпожа Ван. – Вот, например, мне нечем выразить вам свое уважение, потому что я соблюдаю пост. Пресные клецки и соевый сыр вы не любите, поэтому я прислала только подливу из мелкокрошеной водяной мальвы, приправленную перцем и маслом.

– Вот как раз такого я и хотела бы отведать! – обрадовалась матушка Цзя.

Юань-ян поставила перед матушкой Цзя чашку. Бао-цинь спросила, чего матушка Цзя хотела бы поесть, а затем вернулась на свое место. Матушка Цзя хотела посадить рядом с собой Тань-чунь, которая пришла с сестрами. Однако Тань-чунь скромно отказалась, отошла и села рядом с Бао-цинь. Ши-шу поспешно подала чашку и палочки.

Указывая на блюда, расставленные на столе, Юань-ян говорила матушке Цзя:

– Не знаю, как называются эти два блюда, но мне известно, что вам прислал их старший господин Цзя Шэ. А ростки бамбука, что в этой чашке, прислал господин Цзя Чжэнь из восточного дворца.

С этими словами она поставила на стол перед матушкой Цзя чашку, в которой горкой лежали ростки бамбука.

Матушка Цзя попробовала понемногу каждого блюда, а остальное приказала унести:

– Скажите тем, кто прислал мне угощение, что я отведала всего и прошу больше не посылать. Если мне чего-нибудь захочется, я сама попрошу!

Служанки поддакнули ей и убрали блюда со стола. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

Между тем матушка Цзя, все еще сидевшая за столом, сказала:

– Дайте мне жидкой рисовой каши!

Госпожа Ю тотчас же поднесла ей чашку и пояснила, что это отвар из красного риса. Матушка Цзя съела половину чашки, остальное приказала отнести Фын-цзе, а блюдо с фруктами передать Пин-эр.

– Ну вот, я поела, – сказала она госпоже Ю. – Теперь и ты можешь поесть.

Госпожа Ю кивнула, подала чай для полоскания рта, а затем воду для мытья рук. Матушка Цзя сошла с кана и принялась болтать с госпожой Ван. Госпожа Ю села обедать. Вместе с нею остались обедать Юань-ян и другие.

Внезапно матушка Цзя обернулась и, заметив, что госпожа Ю ест простой белый рис, спросила:

– Почему госпоже не подали рису, который приготовили для меня?

– Ваш рис съеден, – ответили ей служанки, – сегодня ведь у нас обедала одна из барышень, поэтому риса не хватило.

– У нас такое положение, – добавила Юань-ян, – когда «приходится делать шапку по голове»! Готовить лишнее нет никакой возможности.

– Последние два года то выпадают обильные дожди, то стоит сильная засуха, и из деревни присылают недостаточно риса, – поспешно заметила госпожа Ван. – А рис высшего сорта еще труднее достать, поэтому приходится готовить в обрез.

– И в самом деле! – воскликнула матушка Цзя. – Даже самая искусная хозяйка не приготовит кашу, если у нее нет риса!

Все рассмеялись.

Юань-янь обернулась к дверям и приказала служанкам:

– Принесите рис, который был приготовлен для третьей барышни Тань-чунь!

– Не нужно, я уже сыта! – отозвалась госпожа Ю.

– Если вы не хотите, я съем! – улыбнулась Юань-ян.

Служанки побежали за рисом.

Вскоре госпожа Ван тоже удалилась обедать. А матушка Цзя осталась поболтать с госпожой Ю.

Когда же наступило время первой стражи, матушка Цзя сказала госпоже Ю:

– Тебе пора!

Госпожа Ю попрощалась с ней и вышла. Миновав вторые ворота, она села в коляску, и на окнах ее женщины опустили занавески; слуги подхватили коляску, вывезли ее за ворота и стали запрягать лошадь. Служанки, сопровождавшие госпожу Ю, побежали вперед, чтобы встречать ее у ворот дворца Нинго. Что же касается служанок из дворца Жунго, то они, проводив госпожу Ю, вернулись домой.

Подъехав к воротам дворца Нинго, где стояли каменные львы, госпожа Ю заметила несколько колясок и поняла, что приехали приятели Цзя Чжэня играть в азартные игры.

– Я вижу, сколько человек приехало в колясках, но меня интересует, сколько еще могло приехать верхом! – сказала она своей служанке Инь-дэ.

Затем она въехала во дворец и направилась прямо в гостиную. Встречать ее вышла жена Цзя Жуна и служанки с фонарями в руках.

– Мне давно хотелось посмотреть, как они играют на деньги, – заметила госпожа Ю. – Сейчас представляется такой случай, так что давайте пройдемся и заглянем в окна!

Служанки не стали возражать и, подняв фонари, направились вперед, указывая дорогу, а одна из служанок поспешила предупредить слуг, чтобы они ничего не говорили господам. Госпожа Ю добралась до окна и стала прислушиваться. До ее ушей доносился непонятный гомон; слышались восхищенные возгласы, смех, шутки, ругань, ропот недовольства.

Дело в том, что Цзя Чжэнь, соблюдая траур по отцу, не мог гулять и развлекаться, поэтому, изнемогая от скуки, он решил созвать своих родственников и знатных друзей под видом того, что он будто бы хочет заняться стрельбой из лука. Он считал, что для поощрения стреляющих нужно ввести призы. И вот на дорожке возле «терема Небесного благоухания» были выставлены изображения журавлей, по которым каждое утро после завтрака стреляли. Цзя Чжэнь понимал, что устраивать подобные игры ему неудобно, поэтому он поручил Цзя Жуну распоряжаться стрельбищами.

Надо сказать, что на эти игры собирались знатные молодые люди, увлекавшиеся петушиными боями да собачьими бегами. Они условились каждый вечер по очереди устраивать угощения. Ежедневно кололи баранов и свиней, резали гусей и уток, стараясь превзойти друг друга в щедрости. Каждый хотел похвастаться искусством своих поваров и самыми редкостными яствами, словно на «состязании в Линьтуне».

Через недели две Цзя Чжэн, прослышав об этих стрельбах, но не ведая, что творится у Цзя Чжэня, начал говорить:

– Цзя Чжэнь поступил правильно. Если не удается отличиться в гражданских делах, нужно обратиться к военному делу. Ведь Цзя Чжэнь живет лишь за счет военной славы своих предков.

И он приказал Бао-юю, Цзя Хуаню, Цзя Цуну и Цзя Ланю каждое утро после завтрака ходить к Цзя Чжэню учиться стрелять из лука.

Однако Цзя Чжэнь, устраивая эти стрельбы, преследовал свои цели. Через несколько дней после начала стрельбищ он стал по вечерам устраивать игру в кости под предлогом того, что надо дать отдых плечам. Сначала играли на угощение, которое должен был устраивать проигравший, а потом пошли в ход деньги.

Так прошло три или четыре месяца. Постепенно игры вытеснили стрельбу. Все открыто сражались в карты, играли в кости, и игра велась на крупные ставки, как в игорном доме. Слугам, извлекавшим из игры некоторую выгоду, это было на руку, поэтому они молчали о том, что творится в доме. И посторонним ничего не было известно, несмотря на то что игры приняли столь широкий размах. К компании присоединился и Син Дэ-цюань – брат госпожи Син, а также Сюэ Пань, который давно привык сорить деньгами и проводить время в развлечениях. Зная о сборищах у Цзя Чжэня, он, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии принять в них участие.

Син Дэ-цюань приходился родным братом госпоже Син, но он был не похож на свою сестру. Он только и знал, что пить да играть в азартные игры, любил проводить время с гетерами; если в его руки попадали деньги, они утекали как вода, к людям он относился бессердечно. Все звали его «дядюшкой Дураком».

Что же касается Сюэ Паня, то его давно считали глупцом.

Встретившись в тот вечер, Син Дэ-цюань и Сюэ Пань пригласили еще двух игроков и, усевшись на кане в прихожей, затеяли свою излюбленную игру в цайцюань. Другие за столом «гоняли барана». Более образованная компания находилась во внутренних комнатах, ведя оживленную игру в кости и домино. Гостям прислуживали слуги не старше пятнадцати лет, но это уже не столь важно.

Итак, госпожа Ю, украдкой пробравшись к окну, заглянула в комнату. Первое, что ей бросилось в глаза, – это два мальчика-слуги, разукрашенные и наряженные, которые сидели у стола и вместе с играющими пили вино.

Сюэ Пань сначала проиграл и был не в духе, однако вскоре ему повезло: он не только отыгрался, но еще изрядно выиграл, и настроение его поднялось.

– Закусим, – предложил Цзя Чжэнь. – Как дела у других?

Оказалось, что те, кто сражались в домино и «гоняли барана», еще не кончили игру, поэтому пока накрыли только один стол для Цзя Чжэня и его партнеров.

Сюэ Пань, пребывая в веселом настроении и обняв одного из мальчиков-слуг, пил вино. Вдруг ему вздумалось попотчевать вином «дядюшку Дурака».

«Дядюшка Дурак» проигрался и был не в духе; хлебнув две чашечки вина и немного опьянев, он стал ругаться и бранить мальчиков-слуг, что они лебезят перед теми, кто выигрывает, и пренебрегают теми, кто проигрывает.

– Ублюдки вы! – кричал он. – Пользуетесь постоянно моими милостями, а стоило мне проиграть несколько лян серебра, так вы нос от меня воротите! Неужто думаете, что больше не придется ко мне обращаться?

Проигравшие посмеивались, прикрывая рот рукой, а выигравшие говорили:

– Вы совершенно правы, ругая их, дядюшка! Эти сукины дети взяли себе за правило сторониться проигравших, – затем начинали кричать на слуг: – Чего стоите? Почему не нальете дядюшке вина?

Слуги, ловкие до разных проделок, желая подурачиться, тотчас же наполнили кубок и, ползая на коленях перед «дядюшкой Дураком», говорили:

– Не сердитесь, уважаемый господин, посочувствуйте нам! Учитель когда-то учил нас не делить людей на дальних и близких, скупых и щедрых, а оказывать уважение лишь тем, у кого есть деньги! Не верите, можете сделать ставку покрупнее, и если выиграете, сами убедитесь, как мы будем к вам относиться.

Гости рассмеялись. Даже «дядюшка Дурак» не выдержал. Улыбаясь, он принял кубок с вином и сказал:

– Если б я не жалел вас за ваше убожество, я одним пинком вышиб бы из вас весь дух!

И как бы подкрепляя свою мысль, он поднял кверху ногу. Мальчики моментально вскочили с колен. Продолжая дурачиться, они стянули платком руки «дядюшки Дурака» и силой влили ему в рот вино.

Вытянув шею и задыхаясь от смеха, «дядюшка Дурак» осушил кубок и ущипнул одного из мальчишек за щеку:

– Гляжу я на тебя, а сердце так и играет!..

Вдруг он стукнул рукой по столу и сказал Цзя Чжэню:

– Знаешь, вчера я поскандалил с твоей теткой!

– Не слышал, – ответил Цзя Чжэнь.

– И все из-за денег! – вздохнул «дядюшка Дурак». – Мудрый племянник, ты не представляешь себе, что творится у нас в семье. Когда умерла наша бабушка, я был еще мал и ни в чем не разбирался. Из трех сестер бабушки твоя тетка была самой старшей. Выйдя замуж, она забрала с собой все имущество. Сейчас твоя вторая тетка тоже вышла замуж, но семья ее находится в бедственном положении. Третья тетка до сих пор живет дома. Всеми расходами моей старшей сестры ведает ее доверенная служанка – жена Ван Шань-бао. Я пошел к ней просить денег, ничего не требуя из имущества семьи Цзя. Для меня было бы достаточно, если б мне дали часть имущества, привезенного сюда моей старшей сестрой. А мне ничего не дали. Поэтому у меня нет денег!

Цзя Чжэнь опасался, как бы кто-нибудь не услышал эту пьяную речь, поэтому постарался переменить тему разговора. Госпожа Ю все слышала и потихоньку сказала Инь-дэ и другим служанкам:

– Слыхали? Брат госпожи Син затаил на нее злобу! Если родной брат так относится к ней, что уж говорить о других!

Она снова прильнула к окну, но в это время игроки окончили «гонять барана» и потребовали вина.

– Кто обидел почтенного дядюшку? – спросил один из них. – Мы так и не поняли. Расскажите, мы рассудим!

Тогда Син Дэ-цюань рассказал, как пренебрегают им мальчики-слуги.

– Безобразие! – воскликнул один из игроков. – Неудивительно, что дядюшка рассердился! – И обратился к мальчикам-слугам: – Почему вы не уделяете ему внимания? Ведь он проиграл всего несколько лян серебра! Не проиграл же он свою мужскую «силу»!

Грянул хохот. Син Дэ-цюань тоже прыснул со смеху и воскликнул:

– Ах ты дрянь! И как только у тебя язык поворачивается говорить такие вещи!

Госпожа Ю при этих словах плюнула и тихо выругалась:

– Вы только послушайте этих негодников! Представляю себе, как они будут сквернословить, если еще немного выпьют!

Возмущенная, она удалилась в свои комнаты, сняла с себя украшения и легла отдыхать.

А компания продолжала пировать и разошлась лишь во время четвертой стражи. Цзя Чжэнь прошел в комнату Пэй-фын.

На следующее утро, едва Цзя Чжэнь проснулся, слуга доложил ему:

– «Лунные лепешки»[9] и арбузы готовы, нужно только их разослать.

Цзя Чжэнь обратился к Пэй-фын:

– Пойди к госпоже и скажи ей, чтобы она разослала лепешки по своему усмотрению. Я занят!

Пэй-фын передала госпоже Ю приказание Цзя Чжэня, и та послала своих служанок разнести лепешки.

Вскоре Пэй-фын вновь предстала перед госпожой Ю:

– Господин спрашивает, собираетесь ли вы сегодня куда-нибудь ехать, госпожа! Он говорит, что поскольку не окончился траур, праздник пятнадцатого числа праздновать нельзя, однако сегодня прекрасный вечер и мы можем собраться дома.

– Мне никуда не хотелось бы ехать, – ответила госпожа Ю. – Но во дворце Жунго болеет Ли Вань, супруга второго господина Цзя Ляня тоже лежит. Придется мне поехать туда, иначе у них во время праздника почти никого не будет.

– Господин просит, – продолжала Пэй-фын, – если вы поедете, возвращайтесь пораньше! Он велел вам взять меня с собой.

– В таком случае я сейчас позавтракаю и поеду, – проговорила госпожа Ю.

– Господин сказал, что не будет завтракать дома, и просил вас завтракать без него.

– С кем же он будет завтракать? – поинтересовалась госпожа Ю.

– Я слышала, будто с какими-то двумя приезжими из Нанкина.

Госпожа Ю позавтракала, переоделась и вместе с Пэй-фын отправилась во дворец Жунго. Возвратились они оттуда только к вечеру.

Цзя Чжэнь распорядился зажарить свинью и барана, приготовить закусок и фруктов и накрыть стол в «зале Зеленых зарослей» в «саду Слияния ароматов». Здесь он поужинал с женой и наложницами, затем приказал подать вино и собрался любоваться луной.

Наступило время первой стражи, воздух был чист, ярко светила луна, Серебряная река[10] была еле заметна на небе.

Цзя Чжэнь приказал Пэй-фын и трем другим женщинам сесть в ряд на циновке, и они затеяли игру в цайцюань.

Все выпили вина. Цзя Чжэнь, развеселившись, приказал Пэй-фын принести флейту и играть, а Вэнь-хуа велел петь. У молодой женщины был чистый голос, и все присутствующие, растроганные ее пением, пришли в восхищение. Наконец пение кончилось, и все сели играть в «застольный приказ».

Когда наступило время третьей стражи и Цзя Чжэнь был уже почти пьян, а сидевшие за столом, одевшись потеплее, пили чай и наполняли кубки вином, неожиданно из-за стены послышался тяжелый вздох. Он раздался так явственно, что все встревожились.

– Кто там? – резким голосом окликнул Цзя Чжэнь.

Молчание было ответом. Он окликнул еще несколько раз, но по-прежнему никто не отвечал.

– Может быть, за стеной кто-нибудь из наших слуг, – высказала предположение госпожа Ю.

– Глупости! – ответил Цзя Чжэнь. – Тут поблизости нет никаких домов для прислуги. Да и вздох слышался из нашего храма предков. Откуда там быть людям?

Не успел он окончить фразу, как за стеной послышался шум ветра, и всем показалось, будто в храме захлопали ставни; мрак сгустился, и все ощутили на душе гнетущую тоску. Все взоры обратились к луне, но она потускнела и не казалась такой яркой, как прежде. У всех от ужаса волосы зашевелились на голове.

Перепуганный Цзя Чжэнь наполовину протрезвился. Он держался смелее остальных, но испытывал необъяснимый страх, и интерес к развлечениям у него сразу пропал. Он заставил себя посидеть немного со своими домашними, а затем отправился спать.

На следующее утро, пятнадцатого числа, Цзя Чжэнь с сыновьями и племянниками отправился в кумирню, чтобы совершить обряд, как полагалось в день полнолуния. Все внимательно осмотрели кумирню, но обнаружить следы чего-либо необычного не удалось. Цзя Чжэнь решил, что вздохи и шорохи почудились ему спьяна, поэтому он быстро позабыл о случившемся. Совершив положенную церемонию, он снова прикрыл дверь храма и проследил, как ее заперли на замок.

После ужина Цзя Чжэнь и его жена отправились во дворец Жунго. Цзя Шэ и Цзя Чжэн находились в это время в комнате у матушки Цзя, болтали с нею о разных пустяках, шутили и смеялись. Цзя Лянь, Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань стоя прислуживали им.

Цзя Чжэнь по очереди со всеми поздоровался, произнес несколько ничего не значащих фраз и занял место на маленьком табурете у дверей.

– Ну как твой брат Бао-юй стреляет из лука? – спросила его матушка Цзя.

– Он сделал большие успехи, – ответил Цзя Чжэнь, вставая. – Он не только освоил приемы стрельбы, но и лук стал натягивать с большей силой.

– Этого достаточно, – заметила матушка Цзя, – не стоит делать упор на силу, а то как бы не причинить вреда здоровью.

– Совершенно верно, – согласился с ней Цзя Чжэнь.

– Лунные лепешки, которые ты мне вчера прислал, замечательны, – продолжала матушка Цзя. – Арбузы с виду тоже хороши, но внутри неспелые.

– Лунные лепешки испек наш новый пирожник, – улыбнулся Цзя Чжэнь. – Я их пробовал и, убедившись, что они хороши, осмелился прислать вам в знак уважения. Что касается арбузов, то в прошлом году они у нас были неплохие. Не понимаю, почему в нынешнем они не удались!

– Вероятно, потому, что было слишком много дождей, – заметил Цзя Чжэн.

– Ну, луна уже взошла, – сказала матушка Цзя, – давайте выйдем и воскурим благовония!

С этими словами она встала и, опираясь на плечо Бао-юя, направилась в сад. Все последовали за нею.

Главные ворота сада были распахнуты настежь, на них висели фонари «бараний рог». На возвышении перед «залом Счастливой тени» курились благовония, горели свечи, были разложены арбузы, фрукты, лунные лепешки. Госпожа Син и другие женщины давно поджидали матушку Цзя.

Поистине невозможно передать словами, как ярко в тот вечер светила луна, как сияли фонари, сверкали драгоценности и как люди вдыхали волны благоуханий.

На полу в зале были разостланы коврики и подушки для совершения поклонов. Матушка Цзя вымыла руки, зажгла курения и совершила положенные поклоны; ее примеру последовали остальные.

– Лучше всего любоваться луной с горы, – проговорила матушка Цзя.

Она выразила желание подняться на горку в расписной зал. Тогда все наперебой бросились туда, чтобы разостлать матрацы и коврики. А матушка Цзя в «зале Счастливой тени» выпила чаю, немного отдохнула и поболтала. Вскоре одна из служанок доложила ей:

– Все приготовлено, госпожа!

Матушка Цзя встала и, поддерживаемая под руки служанками, поднялась на горку.

Дорогой госпожа Ван предупредила ее:

– Камни поросли мхом, госпожа! Можно поскользнуться! Лучше вы сели бы в носилки!

– Здесь каждый день подметают, да и дорога ровная и широкая, – возразила матушка Цзя. – Почему бы мне немного не размяться?

Цзя Шэ и Цзя Чжэн двинулись вперед, за ними шли две женщины с фонарями. Юань-ян, Ху-по и госпожа Ю поддерживали матушку Цзя, а госпожа Син замыкала шествие.

Пройдя сотню шагов по извилистой тропинке, все поднялись на гору, где высился просторный зал. Поскольку он находился на самой вершине, его называли «залом Лазоревого бугра».

Перед залом на небольшой площадке были расставлены столы и стулья, и вся площадка была разделена большой ширмой. Столы и стулья имели круглую форму, символизируя полную луну. Во главе стола заняла место матушка Цзя, слева от нее сели Цзя Шэ, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун, справа – Цзя Чжэн, Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань. Половина мест за столом пустовала.

– Раньше я не замечала, что у нас так мало людей, – произнесла матушка Цзя, – но сейчас я в этом убедилась. Помнится мне, в прошлые годы в этот день у нас собиралось человек по тридцать—сорок. Как было весело! А разве сейчас столько наберется? Пусть позовут сюда хотя бы девочек.

Затем она приказала служанке пойти к стоявшему за ширмой столу, возглавляемому госпожой Син, и привести Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь. Цзя Лянь и Бао-юй встали, усадили сестер, а затем сели сами.

После этого матушка Цзя велела сломать коричную ветку с цветами, приказала одной из женщин за ширмой бить в барабан и затеяла игру в передачу цветка. Тот, у кого в руках оказывался цветок, когда барабан умолкал, должен был в наказание выпить кубок вина и произнести какую-нибудь шутку.

Игра начиналась с матушки Цзя. Под барабанный бой она передала цветок сидевшему рядом с нею Цзя Шэ, а тот по порядку передал дальше. Барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Цзя Чжэна, и ему пришлось выпить кубок вина. Сестры начали толкать друг друга в бок. Сдерживая улыбки, они с нетерпением ожидали, какую же шутку он расскажет.

Цзя Чжэн чувствовал, что матушка Цзя в хорошем настроении, и изо всех сил старался угодить ей. Он уже раскрыл было рот, как матушка Цзя пригрозила ему:

– Смотри, говори смешное, а то оштрафуем!

– Постараюсь, – обещал Цзя Чжэн. – Если будет не смешно, штрафуйте!

– Что же, говори, – кивнула матушка Цзя.

– В одной семье муж больше всего боялся своей жены, – начал Цзя Чжэн.

Не успел он произнести эти слова, как все рассмеялись. И рассмеялись не потому, что было смешно, а потому, что никогда еще не слышали от Цзя Чжэна никаких шуток.

– Видимо, история будет интересной, – одобрительно заметила матушка Цзя.

– Тогда, матушка, наперед выпейте кубок, – нашелся Цзя Чжэн.

– Не возражаю, – ответила матушка Цзя.

Цзя Шэ тотчас же поднес Цзя Чжэну кубок, и тот наполнил его вином из чайника. Затем Цзя Шэ отдал кубок Цзя Чжэну, а сам стал в сторонке. Приняв от него кубок, Цзя Чжэн почтительно поставил его перед матушкой Цзя. Матушка Цзя отпила глоток вина, и после этого Цзя Шэ и Цзя Чжэн вернулись на свои места.

– И этот человек, боявшийся своей жены, – продолжал Цзя Чжэн, – не решался сделать лишнего шага. Но вот в пятнадцатый день восьмого месяца он пошел кое-что купить и вдруг повстречал друзей. Те затащили его к себе и угостили вином. Сам того не желая, этот человек напился допьяна и уснул в доме друга. Проснувшись на следующее утро, он стал раскаиваться в своем легкомыслии. Но ничего иного ему не оставалось, как идти домой и просить прощения у жены. Когда он явился, жена его мыла ноги. «Я прощу тебя только в том случае, – сказала она, – если ты вылижешь мою ногу». Пришлось лизать ей ногу, но от этого ему стало дурно, и его едва не стошнило. Жена рассердилась: «Какой же ты болван!» – и хотела его побить. Испуганный муж бросился перед нею на колени и стал оправдываться: «Мне дурно не потому, что у тебя нога грязная, а потому, что я вчера выпил слишком много вина и объелся лунными лепешками».

Матушка Цзя и все остальные рассмеялись. Цзя Чжэн снова поспешил наполнить кубок вином и поднес его матушке Цзя.

– А для вас пусть принесут водки, – приказала матушка Цзя, – не то как бы вам, людям женатым, тоже не попало от жен!

Все снова рассмеялись. Только Бао-юй и Цзя Лянь не осмеливались дать волю смеху.

Затем снова ударили в барабан, и игра началась с Цзя Чжэна. На этот раз барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Бао-юя. Юноша, и без того чувствовавший себя стесненным в присутствии отца, смутился и подумал:

«Если моя шутка окажется неостроумной, все скажут, что я не обладаю красноречием; если моя шутка выйдет удачной, скажут, что я ни на что серьезное не способен и болтаю лишь глупости. Лучше всего ничего не говорить».

Он встал и попросил:

– Дайте мне другое задание! Из меня рассказчик плохой.

– В таком случае сочини стихотворение на рифму «осень» и на тему – пейзаж, который ты видишь вокруг, – приказал Цзя Чжэн. – Если стихотворение получится удачным, я награжу тебя, если неудачным – берегись!

– Лучше выполни то, что требуется, – забеспокоилась матушка Цзя. – К чему сочинять стихи?

– Ничего, он умеет! – возразил Цзя Чжэн.

– Ладно, пусть сочиняет, – согласилась матушка Цзя. – Подайте ему бумагу и кисть!

– Но предупреждаю – такими словами, как «вода», «прозрачный», «лед», «яшма», «серебро», «узор», «свет», ясный», «чистый», не перегружай стихотворение, – добавил Цзя Чжэн. – Выражай собственные мысли и чувства! Мне хочется узнать, о чем ты думал и чем жил в последние годы.

Такое условие пришлось по душе Бао-юю, он быстро сочинил четверостишие, записал его на бумаге и преподнес отцу.

Цзя Чжэн прочитал стихотворение, несколько раз кивнул головой, но ничего не сказал. По выражению его лица матушка Цзя поняла, что придраться не к чему, и спросила:

– Ну как?

– Спасибо ему! – ответил Цзя Чжэн, желая угодить матушке Цзя. – Жаль только, что он не желает учиться, – стихи неплохие!

– Вот и хорошо, – обрадовалась матушка Цзя. – Надо его наградить, чтобы он еще больше старался!

– Вы правы! – согласился Цзя Чжэн и, обращаясь к старой мамке, сказал: – Прикажи слугам, чтобы они принесли сюда два веера, которые я привез с острова Хайнань, и отдали их Бао-юю.

Получив подарок, Бао-юй низко поклонился отцу и возвратился на место, чтобы продолжать игру.

Цзя Лань, увидев, что Цзя Чжэн наградил Бао-юя, тоже встал с циновки, сочинил стихотворение и преподнес его Цзя Чжэну. Тот прочел стихотворение и был настолько обрадован, что повторил его вслух специально для матушки Цзя. Матушка Цзя выслушала с огромным удовольствием и приказала Цзя Чжэну наградить и Цзя Ланя.

Все снова заняли свои места, и игра возобновилась. На этот раз, когда умолк барабан, ветка оказалась в руках Цзя Шэ. Теперь ему пришлось пить вино и выдумывать шутку.

– В одной семье был сын, весьма почитавший своих родителей, – начал он. – Однажды заболела его мать, и он нигде не мог найти врача. Тогда он пригласил старуху знахарку, которая лечила уколами и прижиганиями. Исследовать пульс старуха не умела, поэтому она просто заявила, что у больной в сердце огонь, что надо сделать укол в сердце, и она поправится. Юноша разволновался: «Ведь если игла коснется сердца, мать мгновенно умрет! Как можно делать такой укол?» На это старуха возразила: «Зачем колоть сердце, можно уколоть ребро». – «Но ведь ребро далеко от сердца, – удивился сын, – как же мать может поправиться?» – «Это не важно, – ответила старуха. – В Поднебесной у многих родителей сердце отклонено в сторону!»

Все рассмеялись. Матушке Цзя снова пришлось выпить полкубка вина. Помолчав немного, она сказала:

– Где бы мне найти эту старуху, чтобы она сделала и мне укол!

Цзя Шэ понял, что его шутка была неуместной и матушке Цзя показалось, будто он хотел упрекнуть ее в пристрастии к другим детям. Он вскочил с места, наполнил кубок вином и преподнес ей. Матушка Цзя сочла, что продолжать подобные разговоры неудобно, и игра продолжалась.

На сей раз цветок оказался в руках Цзя Хуаня.

Надо сказать, что в последнее время Цзя Хуань сделал кое-какие успехи в учебе, хотя и любил развлекаться. Увидев, что Бао-юй получил награду за стихи, он тоже загорелся желанием показать свое искусство, но стеснялся присутствия Цзя Чжэна. Когда же цветок оказался в его руках, он потребовал бумагу, сочинил четверостишие и преподнес его Цзя Чжэну.

Прочитав его стихотворение, Цзя Чжэн очень удивился. Ему показалось, что стихотворение Цзя Хуаня носит оттенок легкомыслия и нежелания серьезно учиться. Поэтому он сказал:

– Вы с братом Бао-юем высказываете в своих стихотворениях порочные мысли! Помните выражение древних: «Трудно сказать, кто из обоих». Оно как раз подходит к вам. Но только здесь оно имеет смысл: «Трудно сказать, кто из обоих» отличается большим нежеланием учиться! Я склонен думать, что Бао-юй похож на Вэнь Фэй-цина, а ты напоминаешь Цао Тана!

Все рассмеялись.

– Дайте мне стихи, – попросил Цзя Шэ.

Прочитав их, он сделал несколько одобрительных замечаний и в заключение сказал:

– С моей точки зрения, эти стихи великолепны как по содержанию, так и по форме. Я думаю, что таким людям, как мы, не пристало слишком утруждать себя учением. Поучился немного – и хватит, а придет время поступать на службу, должность никуда не убежит. К чему все время тратить на учение и превращаться в книжного червя? Мне эти стихи нравятся прежде всего потому, что они не роняют достоинства нашей семьи!

Он обернулся к слугам, приказал им принести разных безделушек и отдать Цзя Хуаню. Погладив Цзя Хуаня по голове, он сказал:

– Продолжай в таком же духе, и ты унаследуешь высокое положение, которое всегда занимали наши предки!

Цзя Чжэн махнул рукой:

– Это все пустые слова! Как можно говорить о будущем на основании стихов?

Он наполнил кубок вином, и игра продолжалась.

Матушка Цзя наконец не выдержала и сказала мужчинам:

– Ну ладно, можете идти! Вас, разумеется, ждут друзья, а ими нельзя пренебрегать. Да и время уже позднее, так что уходите и дайте возможность барышням повеселиться, – ведь им тоже скоро нужно идти отдыхать.

Цзя Чжэн первый прекратил игру и встал. Ему на прощание поднесли кубок вина, а затем, в сопровождении своих детей и племянников, он направился к выходу.

Если вы хотите узнать, чем окончился праздник, прочтите следующую главу.

Глава семьдесят шестая, из которой можно узнать о том, как мелодия флейты в «зале Лазоревого бугра» навевала грусть и как в парных фразах, сочиненных в «павильоне Кристальной впадины», сквозило чувство одиночества

О том как Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Чжэнь и другие мужчины удалились, мы рассказывать не будем.

После их ухода матушка Цзя первым долгом распорядилась убрать ширму, отделявшую мужской стол от женского, и таким образом сейчас все сидели вместе. Служанки вытерли столы, расставили на них фрукты, заменили кубки, вымыли палочки для еды и вновь разложили их.

Матушка Цзя и все, кто остался за столом, оделись потеплее, выпили чаю и уселись в круг. Заметив отсутствие Бао-чай и ее младшей сестры, матушка Цзя поняла, что они решили продолжать праздник дома. Кроме того, здесь не было Ли Вань и Фын-цзе. Отсутствие четырех человек заметно сказывалось на веселье, и все с особой ясностью ощущали пустоту.

Матушка Цзя сказала госпоже Ван:

– В прошлом году, когда наших мужчин не было дома, мы приглашали твою сестру Сюэ и с нею вместе любовались луной. Тогда было шумно и весело, но, вспоминая об отсутствующих мужчинах, мы невольно грустили, что матери и дети, жены и мужья, сыновья и дочери не могут находиться вместе. В нынешнем же году твой муж дома, и, казалось бы, нужно радоваться; но теперь неудобно было приглашать твою сестру с дочерью. К тому же в доме у нее прибавилось два человека, и она не может оставить их. Да и Фын-цзе, как назло, болеет. Своими шутками и смехом она вполне могла бы заменить десять человек… Поистине в Поднебесной все происходит не так, как желательно!

Матушка Цзя невольно вздохнула и приказала наполнить для нее большой кубок подогретым вином.

– Нынче матери с детьми вместе, а это хорошо, – ответила ей госпожа Ван. – В прошлые годы за столом бывало много гостей, зато в нынешнем году собрались все наши кровные родственники.

– Это меня радует, – улыбнулась матушка Цзя, – вот почему я и хочу пить из большого кубка. Пусть все заменят свои кубки на большие!

Госпоже Син и всем остальным не оставалось ничего иного, как заменить свои кубки.

Поскольку уже было поздно, все устали и, будучи не в силах бороться с опьянением, чувствовали себя вялыми. Но матушка Цзя держалась бодро, поэтому всем приходилось пить вместе с нею.

Затем матушка Цзя распорядилась постелить на крыльце матрац, принести туда лунные лепешки, арбузы, фрукты и разрешила служанкам тоже любоваться луной. К этому времени луна достигла зенита и казалась еще ярче и красивее.

– Какая изумительная луна! – воскликнула матушка Цзя. – Сейчас бы послушать флейту!

Она приказала позвать девочек-музыканток.

– Если музыка чересчур громкая, она теряет всякую прелесть, – заметила она. – Мы издали послушаем одну флейту!

Отправили служанок за музыкантами. Неожиданно матушка Цзя увидела, как служанка госпожи Син что-то говорит своей хозяйке.

– В чем дело? – осведомилась матушка Цзя.

– Только что старший господин Цзя Шэ, выходя отсюда, споткнулся о камень и вывихнул ногу, – поспешно ответила госпожа Син.

Матушка Цзя тотчас же приказала двум служанкам пойти разузнать, как себя чувствует Цзя Шэ, а госпожу Син отпустила домой. Госпожа Син встала и попрощалась.

– Пусть жена Цзя Чжэня проводит ее, – выразила желание матушка Цзя, – я тоже скоро пойду спать.

– Я не поеду домой, – улыбнулась госпожа Ю, приподымаясь с места, – мне хотелось бы всю ночь побыть с вами!

– Нет, – заметила матушка Цзя. – Вы с Цзя Чжэнем еще молоды и в нынешнюю ночь должны быть вместе. Зачем я буду разлучать вас?

– Вы меня смущаете, бабушка, – краснея, ответила госпожа Ю. – Хотя мы, по вашим словам, и молоды, но уже около двадцати лет женаты, и нам почти по сорок лет. Да и у нас еще не окончился траур. Так что лучше всего провести эту ночь у вас.

– Это верно, – согласилась матушка Цзя. – Я и позабыла, что у вас траур. Ведь уже почти два года прошло, как твой свекор умер! И как это у меня выпало из памяти?! За такую забывчивость меня следует оштрафовать на один большой кубок! Ладно, оставайся со мной! Пусть жена Цзя Жуна проводит ее, а потом может ехать домой!

Госпожа Ю рассказала жене Цзя Жуна, что и как делать, та вместе с госпожой Син дошла до ворот, где они сели в свои коляски и уехали. Но об этом здесь речи не будет.

Между тем оставшиеся за столом полюбовались немного цветами корицы, а затем снова выпили подогретого вина. Завязалась беседа. Внезапно у стены, под коричным деревом, протяжно, словно всхлипывая, заиграла флейта. Ночь была ясная, сияла луна, дул слабый ветерок, на небе не было ни облачка; вокруг царила тишина, и нежная музыка заставила всех замереть и позабыть о печалях и заботах. Долгое время все сидели в задумчивости, любовались луной и молча слушали музыку; а когда музыка умолкла, все словно пробудились и стали восхищаться игрой. Кубки снова были наполнены.

– Вы действительно испытали удовольствие? – с улыбкой спросила матушка Цзя.

– Конечно! – хором ответили ей. – Музыка была очень приятна… Только вы могли доставить нам такое удовольствие!

– А мне кажется, получилось не очень хорошо, – заметила матушка Цзя. – Музыка могла быть еще приятнее, если б выбрали более протяжную мелодию.

Она приказала налить большой кубок вина и отнести его тому, кто играл на флейте.

Служанки взяли вино и унесли.

В это время появились служанки, которые ходили справляться о состоянии Цзя Шэ, и доложили матушке Цзя:

– Мы все разузнали. Правая нога у старшего господина распухла. Ему приложили лекарство, боль понемногу утихла, так что ничего серьезного нет.

Матушка Цзя кивнула головой и вздохнула:

– Я всегда слишком беспокоюсь по всяким пустякам! Говорят, будто я одним благоволю, других недолюбливаю! А выходит наоборот!

В это время появилась Юань-ян. В руках у нее был капор и плащ.

– Уже поздно, госпожа! – сказала она. – Выпала роса, и вы можете простудиться. Посидите еще немного, и пора идти отдыхать.

– Веселье в полном разгаре, а ты меня торопишь! – отмахнулась от нее матушка Цзя. – Неужели я пьяна? Вот назло буду сидеть здесь до рассвета!

Она приказала налить еще кубок, надела капор, на плечи накинула плащ и принялась пить. Вместе с нею выпили и остальные. Смех и шутки продолжались.

Вдруг в тени коричных деревьев снова раздались звуки флейты, но теперь они были скорбными и протяжными. Все притихли. Безмолвие ночи и яркая луна невольно вызвали грусть у матушки Цзя.

Все обернулись к ней, принялись смеяться и шутить с ней, чтобы как-нибудь развеселить ее, приказали подать еще вина и прекратить музыку.

– Я тоже недавно слышала одну шутку, – заявила госпожа Ю. – Если можно, я расскажу для бабушки!

– Хорошо, рассказывай, – разрешила матушка Цзя, натянуто улыбнувшись.

– В одной семье было четыре сына, – начала госпожа Ю. – Старший сын был одноглазый, у второго было только одно ухо, у третьего – одна ноздря, а четвертый сын имел и глаза, и уши, и ноздри, но был немым.

Пока госпожа Ю рассказывала, матушка Цзя закрыла глаза и словно задремала. Госпожа Ю умолкла, и они с госпожой Ван потихоньку окликнули матушку Цзя.

Та тотчас же открыла глаза и, улыбаясь, сказала:

– Продолжай, продолжай! Я не уснула, а просто закрыла глаза, чтобы немного передохнуть.

– Ветер усилился, – заметила госпожа Ван. – Может быть, вы пойдете отдыхать, а завтра снова полюбуемся луной. Шестнадцатого числа луна тоже красивая.

– Сколько времени? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Четвертая стража, – ответила госпожа Ван. – Наши девочки не выдержали и ушли спать.

Матушка Цзя огляделась. За столами действительно почти никого не осталось. Только одна Тань-чунь сидела на своем месте.

– На этом хватит, – улыбнулась матушка Цзя. – Не привыкли вы засиживаться допоздна. Да и одни из вас слабы здоровьем, другие вовсе больны, так что лучше разойтись! Мне жаль Тань-чунь, она так терпеливо сидит и дожидается… Пусть идет домой, и мы разойдемся!

Матушка Цзя встала, выпила чашку чаю, затем села в паланкин, и служанки понесли ее к выходу из сада. Но о том, как она возвращалась домой, мы рассказывать не будем.

Между тем оставшиеся на месте празднества служанки убрали со столов посуду. Выяснилось, что не хватает чайной чашки. Стали искать, но не нашли.

– Может быть, кто-то разбил? – с недоумением спрашивали они друг у друга. – Но куда в таком случае девались черепки? Нужно найти их, чтобы хоть отчитаться, иначе скажут, что мы украли.

Но у кого бы они ни спрашивали, все отвечали:

– Мы не били чашки. Может быть, это служанки барышень? Постарайтесь вспомнить, кто брал чашку, или спросите у служанок.

– Совершенно верно! – обрадовались женщины, которых эти слова словно осенили. – Цуй-люй брала чашку, надо спросить у нее!

Одна из женщин отправилась искать Цуй-люй. Едва она вошла в аллею, как повстречалась с Цзы-цзюань и Цуй-люй.

– Старая госпожа уже ушла? – спросила женщину Цуй-люй. – А где наша барышня?

– Я хочу тебя спросить о чашке, а ты говоришь о барышне! – недовольно произнесла женщина.

– Я как раз наливала для барышни чай, – ответила Цуй-люй, – но на мгновение отвернулась, а когда повернулась к ней, барышня исчезла.

– Госпожа сказала, чтобы барышни шли спать, – проговорила женщина. – Ты где-то бегала, а теперь не знаешь, где твоя барышня!

– Не может быть, чтобы барышни украдкой ушли, – возразили Цуй-люй и Цзы-цзюань. – Они, наверное, где-нибудь гуляют! Возможно, они пошли провожать старую госпожу! Мы поищем. Если барышня найдется, то и чашка найдется. Чего ты торопишься?

– Если мы будем уверены, что чашка у нее, торопиться нам незачем, – ответила женщина, – во всяком случае, завтра я приду за чашкой.

С этими словами она повернулась и ушла снова проверять посуду. Цзы-цзюань и Цуй-люй отправились к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.

Дай-юй и Сян-юнь вовсе не ушли спать. Просто Дай-юй заметила, что матушка Цзя вздыхает и что людей за столом мало. Тут еще Бао-чай и ее младшая сестра ушли домой, и Дай-юй почувствовала себя всеми позабытой и опечалилась. Она отошла в сторонку и, опершись на перила, заплакала.

Бао-юй в этот день был рассеян и не обращал ни на кого внимания: мысли его были обращены к Цин-вэнь, болезнь которой осложнилась. Когда госпожа Ван сказала ему, что можно идти спать, он беспрекословно удалился. Тань-чунь вследствие неприятностей, которые перед этим произошли у нее дома, тоже не имела никакого желания забавляться. Ин-чунь и Си-чунь все еще оставались здесь, но они никогда не дружили с Дай-юй, и поэтому из всех оставшихся одна Сян-юнь подошла к Дай-юй, чтобы утешить ее.

– Ведь ты умная девушка, а не бережешь себя, – сказала Сян-юнь с укором. – Как досадно, что Бао-чай и Бао-цинь все время с такой горячностью твердили, что нынешний праздник середины осени мы проведем вместе и устроим собрание поэтического общества, на котором будем сочинять парные строки, а получилось так, что они забыли о нас и сами ушли любоваться луной; собрание нашего общества не состоялось, и никаких стихов мы не сочиняли. Все-таки все родственники эгоисты. Недаром Сунский Тай-цзу[11] сказал: «Разве я позволю посторонним спать у своей постели?» Ну и пусть! Если никто больше не придет, мы с тобой вдвоем будем сочинять парные строки, а завтра всех пристыдим!

Дай-юй, не желая огорчать подругу, пытавшуюся утешить ее, сказала:

– Слышишь, какой стоит галдеж? Какие тут могут быть стихи?!

Сян-юнь в ответ засмеялась:

– Любоваться луной с этой горки хорошо, но луна красивее, если смотреть на нее, находясь у воды. Ты знаешь, что у подножия этой горки есть пруд, и у самой воды в углублении находится «павильон Кристальной впадины». Это название доказывает, что при строительстве сада люди проявили смекалку. На этой горке самое высокое место назвали «Лазоревым бугром», а самое низкое место у воды – «Кристальной впадиной». Слова «бугор» и «впадина», и знаки, которыми они пишутся, мало кто употреблял, потому употребление их в названиях террасы и павильона создает впечатление чего-то нового и оригинального. Чувствуется, что человек, придумавший эти названия, не пожелал рабски копировать установившиеся образцы. Эти два места – одно наверху, другое внизу, одна светлое, другое тенистое, одно на горке, другое у воды – созданы специально для того, чтобы любоваться луной. Те, кому нравятся высокие горы и бледная луна, подымаются наверх, те, кто предпочитает яркую луну и чистые волны, спускаются вниз. Хотя в просторечье слова «бугор» и «впадина» читаются и пишутся несколько по-иному, чем в литературе, все равно их считают грубыми. Слово «впадина» я встречала всего один раз в стихотворении Лу Фан-вэна, где есть строка: «Во впадине на тушечнице древней туши накопляется немало…» Ну разве не смешно, что за это некоторые упрекали поэта в банальности?

– Это слово употреблял не только Лу Фан-вэн, но и многие другие поэты и писатели древности, – возразила Дай-юй. – Для примера можно привести «Оду о зеленом мхе» Цзян Яня[12], «Книгу о чудесах» Дунфан Шо[13], рассказ «Чжан Сэн-яо[14] расписывает кумирню». Просто наше поколение этого не знает и ошибочно относит это слово к простонародному. Скажу тебе по правде: это я предложила употребить в названиях павильона и террасы эти два слова. Когда отец испытывал способности Бао-юя, тот предложил неудачные названия. Тогда я написала эти и показала старшей сестре, а та велела показать дяде, и тот использовал их… Ну ладно, пошли в павильон.

Они спустились вниз по склону, свернули за выступ горки и очутились в «Кристальной впадине». Вдоль берега пруда до самой дорожки, ведущей к «павильону Благоухающего лотоса», тянулась бамбуковая ограда. Здесь по ночам дежурили только две служанки. Так как в зале, на «горе Лазоревого бугра», господа любовались луной, они погасили лампу и улеглись спать.

Видя, что лампа погашена, Дай-юй и Сян-юнь очень обрадовались.

– Вот и хорошо, что они спят. Сядем под навесом и полюбуемся отражением луны в воде.

Они присели на бамбуковые пеньки.

Огромная луна отражалась в пруду. Ее сияние разливалось в воде, и девушкам казалось, будто они попали в хрустальный дворец царя рыб[15]. Внезапно налетел порыв ветерка, и поверхность пруда подернулась бирюзовыми морщинками. Все вокруг было так прекрасно, что на душе становилось светлее и радостнее.

– Как хорошо было бы выпить вина и покататься на лодке! – воскликнула Сян-юнь. – Если б я была дома, я так бы и сделала.

– Правы были древние: «Если добьешься исполнения всех своих желаний, что сможет тебе тогда доставить наслаждение?» – засмеялась Дай-юй. – Нам и так хорошо – к чему еще лодка?

– «Захватив Лун, заришься на Шу»! – проговорила Сян-юнь. – Такова уж человеческая природа!

В этот момент до девушек донесся протяжный звук флейты.

– Старая госпожа и госпожа веселятся, – заметила с улыбкой Дай-юй. – Эта флейта придаст нам вдохновения. Давай сочинять пятисловные уставные стихи, – они ведь нам нравятся.

– На какую рифму? – спросила Сян-юнь.

– Сосчитаем палочки в этих перилах – отсюда и до сих пор – какая будет по счету последней, ту рифму и возьмем[16].

– Великолепно! – одобрила Сян-юнь.

Они встали и принялись считать палочки. Их оказалось тринадцать.

– Как назло, тринадцатая рифма! – сказала Сян-юнь. – Эта рифма употребляется редко, боюсь, что нам не удастся на нее что-либо сочинить. Ну, начинай!

– Ладно, попробуем, кто из нас сильнее в стихосложении, – улыбнулась Дай-юй. – Жаль только, что нет бумаги и кисти, чтобы записать стихи!

– Запишем их завтра, – проговорила Сян-юнь, – я думаю, что запомнить их ума у нас хватит.

– Ну ладно, для начала приведу готовую строку, – согласилась Дай-юй и прочитала:

Осень в разгаре,

вечер, пятнадцатый день.

Сян-юнь на мгновение задумалась, но тут же подхватила:

Бродим в прохладе,

будто бы ранней весною.

В небе рассыпаны

звезды Стрельца и Ковша.

Дай-юй засмеялась и продолжала:

Флейты и струны

вместе звучат над землею.

Где ни посмотришь, —

кубки высоко взлетают.

– А эта фраза «кубки высоко взлетают» удачна! – улыбнулась Сян-юнь. – К ней в пару нужно придумать что-либо получше.

Она немного подумала и прочитала:

Окна закрыты

нынче под крышей какою?

Легкий морозец,

резкого ветра порывы.

– Неплохо! – отозвалась Дай-юй. – Даже лучше, чем у меня. Если б ты немного подумала, эти строки можно было бы еще усилить.

– Стихов на эту трудную тему мало, поэтому можно использовать уже готовые строки, – возразила Сян-юнь. – Если б у меня была даже хорошая фраза, я предпочла бы оставить ее на конец.

– Ну погоди, посмотрим, что ты скажешь в конце! – шутливо погрозила ей Дай-юй. – Стыдно будет, если скажешь плохо!

С этими словами она прочла следующие строки:

Светлая ночь

покоряет своей красотою.

Шутим над старцем,

хватая блины друг у друга.

– Плохо! – засмеялась Сян-юнь. – Такое выражение никуда не годится. Ты всю эту историю нарочно выдумала, чтобы поставить меня в затруднительное положение.

– Ты совсем не читаешь книг, – возразила Дай-юй. – Ведь выражение «хватать друг у друга блины» взято из старинной книги. Прежде чем так говорить, тебе следовало бы прочесть «Историю династии Тан»…

– Ну хорошо, я без труда придумала следующую строку, – объявила Сян-юнь.

Делим арбузы,

над девой смеясь молодою.

Пышно раскрылась

яшма коричных цветов.

– Вот это уж ты сама придумала! – воскликнула Дай-юй.

– Ладно, завтра проверим, а сейчас незачем терять время, – заметила Сян-юнь.

– Пусть будет так, – согласилась Дай-юй, – но все же вторая строка у тебя получилась плохо. Не стоит употреблять такого избитого сочетания, как «яшма коричных цветов» или «золотая орхидея». Это показывает, что ты хотела как-нибудь отделаться.

Затем она произнесла следующие строки:

У златоцвета

ярко цветенье густое.

Свечи из воска

сверкают на пышном пиру.

– Да, «златоцвета… цветенье густое» тебя выручило! – воскликнула Сян-юнь. – Много думать тебе не пришлось! Взяла готовую рифму, и только! За это тебя не похвалишь! Да и вторую строку ты сочинила только для того, чтобы отделаться.

– Но если б ты не сказала «яшма коричных цветов», разве я стала бы отвечать тебе словами «златоцвета… цветенье густое»? – возразила Дай-юй. – Нам еще не раз придется пользоваться готовыми выражениями из древних стихов, иначе мы не сможем отобразить открывающийся перед нами пейзаж!

Сян-юнь ничего не оставалось, как произнести следующие строки:

В кубки без счета

в саду наливаю вино я.

Кто из нас лучше

исполнит застольный приказ?

– Вторая строка неплоха! – заметила Дай-юй. – Только трудно подыскать к ней параллельную.

Она немного подумала и произнесла:

В трех предложеньях

смысл сокровенный открою.

Красные точки —

узор на костях домино;

Сян-юнь засмеялась:

– Выражение «в трех предложеньях» очень интересно! Хотя оно простое, но ты сумела придать ему изящество. Только во второй строке выражение «узор на костях домино» тебе не удалось!

Однако медлить и отговариваться больше было нельзя, и Сян-юнь прочитала:

Бой барабана,

движенье цветка круговое.

Блеском дрожащим

дворик сейчас освещен;

– Неплохое противопоставление, – заметила Дай-юй. – Но со второй строкой опять схитрила! Ты что, хочешь отделаться словами о ветре и луне?

– О луне я пока не упоминала, – возразила Сян-юнь. – Стихи по возможности надо украшать, чтобы они были достойными нашей темы.

– Ладно, – согласилась Дай-юй, – оставим их такими, как они есть. А завтра поговорим об их достоинствах!

И вслед за тем она произнесла:

Светлые блики

с небом слились и землею.

Гость и хозяин

в наградах и штрафах равны;

– Зачем ты говоришь о других? – спросила Сян-юнь. – Лучше говорить о нас самих!

Она прочла следующие строки:

Двое сестер

сочиняют стихи чередою.

В думах забывшись,

возле ограды стою;

– Теперь можно перейти к стихам о самих себе! – заметила Дай-юй и продолжила:

Стих составляя,

склоняюсь к дверям головою.

Нету вина уж,

чувства остались одни;

– Вот и настало время для моих строк! – воскликнула Сян-юнь и тотчас же прочла:

Радость уходит

вместе с ночною порою.

Мало-помалу

беседа и смех умолкают;

– Да, сейчас уже с каждой строкой становится труднее! – согласилась Дай-юй и тут же привела следующие параллельные строки:

Снега и инея

пятна одни предо мною.

Утром как плесень

осела роса на ступенях;

– Какую же рифму подобрать на эту фразу? – спросила Сян-юнь. – Дай-ка мне немного подумать!

Она встала, заложила руки за спину и долго думала.

– Есть! – произнесла она наконец. – Счастье, что я вспомнила это слово, а то бы проиграла!

И она прочла следующие строки:

Во дворике хунь,

дымкой объятый ночною,

В круг сталактитов

осенние брызги летят;

Дай-юй невольно вскочила и восхищенно воскликнула:

– Ах ты, плутовка! Действительно, оставила на конец замечательную фразу! Счастье твое, что ты вспомнила слово «хунь»!

– Я как раз только вчера читала «Избранные произведения древних династий» и увидела это слово, – объяснила Сян-юнь. – Иероглифа, которым оно обозначается, я не знала, поэтому решила заглянуть в словарь. Но сестра Бао-чай посоветовала мне: «Незачем лазить в словарь. Это дерево, и в народе говорят, что оно „раскрывает листья утром и закрывает ночью“. Я ей не поверила и решила убедиться сама. Все оказалось так, как она говорила. Это свидетельствует о том, что сестра Бао-чай знает много.

– Ну, хорошо, – прервала ее Дай-юй, – это слово ты употребила к месту. Не будем о нем говорить. Но как тебе посчастливилось придумать выражение «осенние брызги»? Перед этой строкой бледнеют все остальные. Мне придется напрячь все силы, чтобы придумать еще что-нибудь, но подобной фразы я все равно не придумаю!

Она долго прикидывала в уме и наконец произнесла:

Возле утесов

ветер играет листвою.

Девы созвездье

в чувствах своих одиноко;

– Неплохо, – одобрительно заметила Сян-юнь. – Но фраза у тебя получилась какая-то расплывчатая. Твое счастье, что в описании чувства, навеянного живописным пейзажем, тебе удалось приукрасить выражение «Девы созвездье».

Затем она прочла строки:

Лунную жабу

окутал туман пеленою.

Лунного зайца

торопят лекарство толочь;

Дай-юй сначала не ответила, долго кивала головой и наконец продолжила:

Дева сбежала

в небо, пленившись луною.

Звезды Ковша

Пастуха и Ткачиху зовут;

Глядя на луну, Сян-юнь тоже кивнула и произнесла:

К внучке Владыки

помчусь на плоту далеко я.

Диск этот лунный

то на ущербе, то полон;

– Первая строка плохо связывается с моей, – заметила Дай-юй, – а вторая строка, можно сказать, уводит от основной темы. Вижу я, что ты хочешь до бесконечности растянуть стихи!

Затем она прочитала:

А в новолунье

вовсе не вижу его я.

Кончились капли

в этих часах водяных;

Только Сян-юнь собралась продолжать, как Дай-юй, указывая на какую-то темную тень в пруду, сказала:

– Посмотри-ка на воду! Тебе не кажется, что эта тень похожа на человеческую? Может быть, это какой-нибудь демон?

– Вот так демон! – рассмеялась Сян-юнь. – А кстати, я демонов не боюсь! Гляди, как я его сейчас побью!

С этими словами она подняла с земли плоский камешек и бросила его в пруд. Послышался всплеск, вокруг разошлись круги, отражение луны заколебалось, то растягиваясь, то стягиваясь. Из того места, где находилась тень, взмыл белый аист и улетел в направлении «павильона Благоухающего лотоса».

– Вот это кто! – со смехом воскликнула Дай-юй. – А я испугалась.

– Этот аист явился весьма кстати! – сказала Сян-юнь. – Он мне очень помог!

И она прочитала параллельные строки:

Меркнет светильник

вместе с пришедшей зарею.

Аиста тень

стынущий пруд рассекла;

Дай-юй даже ножкой притопнула в знак одобрения:

– Ловко! Аист действительно тебе помог. Правда, эта фраза уступает «осенним брызгам», но что я могу ей противопоставить?! Ведь строка «аиста тень стынущий пруд рассекла» – вполне законченное выражение! Собственно говоря, в нем содержится целая картина – новая и оригинальная, так что мне приходится на этом кончать.

– Давай подумаем вместе, – предложила Сян-юнь, – и если у нас ничего не получится, продолжение отложим на завтра.

Дай-юй смотрела на небо, словно не слыша ее. Через некоторое время она сказала:

– Нечего хвастаться, я тоже придумала! Слушай! – И она прочла параллельную строку:

Дух стихотворца

схоронен холодной зимою.

Сян-юнь захлопала в ладоши:

– Замечательно! Только так и можно было сказать! Особенно хорошо «дух стихотворца схоронен»! – Затем она вздохнула и добавила: – Стихи бесспорно свежи и оригинальны, только в них чувствуется грусть! Ты болеешь, и тебе не следовало бы сочинять столь замысловатые и скорбные стихи!

– А как бы я выиграла у тебя? – возразила Дай-юй. – Последняя фраза стоила мне огромного труда.

Не успела она произнести эти слова, как из-за скалы за перилами появилась какая-то фигура.

– Прекрасные стихи! – послышался возглас. – Только слишком грустные! Если продолжать в том же духе, лучших фраз вы не придумаете и у вас получится лишь нагромождение слов и притянутых выражений.

От неожиданности девушки вскочили. Приглядевшись, они узнали Мяо-юй.

– Ты как сюда попала? – удивились они.

– Я узнала, что вы любуетесь луной и наслаждаетесь игрой на флейте, – ответила Мяо-юй, – вот я и решила тоже выйти погулять, а заодно полюбоваться отражением луны в воде. Я даже не знаю, как забрела сюда. Вдруг я услышала, что вы сочиняете стихи. Меня это удивило, я остановилась и прислушалась. Последние строки показались мне замечательными, хотя от них веет грустью. Тут речь зашла о человеческих судьбах, поэтому я вышла и прервала вас. Старая госпожа уже дома, остальные тоже разошлись, все в саду спят, только ваши служанки до сих пор разыскивают вас. Вы не боитесь простыть? Идемте ко мне. Пока выпьем чаю, наступит рассвет.

– И кто бы мог подумать, что уже так поздно! – улыбнулась Дай-юй.

Они втроем направились в «кумирню Бирюзовой решетки». В нише, перед статуей Будды, продолжала теплиться лампада, в курильнице тлели благовония, даосские монахини спали, и только одна послушница сидя дремала на молитвенном коврике. Мяо-юй окликнула ее и велела вскипятить чай.

В этот момент раздался стук в ворота. Когда послушницы отперли ворота, перед ними предстали Цзы-цзюань и Цуй-люй с несколькими старыми мамками, которые пришли за своими барышнями.

Увидев, что их барышни пьют чай, они заулыбались:

– Ох и заставили же вы нас побегать! Весь сад обошли, даже у тетушки Сюэ побывали. Зайдя в одну беседку, мы увидели двух женщин, которые ночью дежурили, а сейчас отсыпаются. Мы разбудили их и спросили, не знают ли они, где вы. Они сообщили: «Только что возле беседки за оградой две девушки о чем-то разговаривали. Потом к ним подошла третья, и мы услышали, что они собираются в кумирню». Тогда мы направились сюда.

Мяо-юй тотчас приказала послушницам отвести их отдохнуть и угостить чаем, а сама взяла кисть, бумагу и тушь, попросила девушек повторить стихи, которые они только что сочинили, и записала их. Дай-юй заметила, что Мяо-юй в хорошем настроении, и сказала ей:

– Я никогда не видела тебя веселой, поэтому не осмеливалась обращаться к тебе. Не поможешь ли ты мне сейчас? Если стихи неподходящие, мы сожжем их, если же из них можно кое-что сделать, исправь их!

– Надо подумать. Критиковать необдуманно я не смею, – с улыбкой призналась Мяо-юй. – Вы использовали двадцать две рифмы. Мне кажется, самое лучшее, что можно придумать на эти рифмы, вы уже придумали, и если я возьмусь продолжать, ничего не получится. Если «к шкурке соболя приделать собачий хвост», можно лишь испортить шкурку.

Дай-юй прежде не слышала, чтобы Мяо-юй сочиняла стихи, и, видя, что она заинтересовалась, поспешно сказала:

– Ты права! Но, может быть, мы сочинили плохо, а у тебя получится лучше.

– Хорошо, посмотрим, что выйдет. Только придется обратиться к действительности, – сказала Мяо-юй. – Ведь если отбросить подлинные чувства и подлинные события и приняться за поиски чего-то удивительного и сверхъестественного, это значит исказить жизнь женских покоев и выйти за пределы темы.

– Совершенно верно, – согласились Дай-юй и Сян-юнь.

Мяо-юй подняла кисть и, бормоча что-то, принялась писать, потом передала бумагу девушкам:

– Только не смейтесь! По-моему, подобные стихи следует писать так. Вначале у меня есть несколько печальных фраз, но это не беда!

Оказалось, девушка продолжила стихи Дай-юй и Сян-юнь таким образом:

Древние знаки

покрыли треножник златой.

В чаше из яшмы

румяна застыли, как сало.

Вторит свирель

одинокому плачу вдовы.

Только служанка

греет ее одеяло.

Феникс златой

одиноко тоскует в шатре.

Ширма пуста —

неразлучницы-утки расстались.

Скользко на мху —

на морозе застыла роса.

Инея слой —

за бамбук не схватиться рукою.

Шагом неверным

пруд огибая кругом,

Вновь поднялась я

к могиле, объятой покоем.

Камень причудливый,

будто бы связанный демон.

Странное дерево,

словно чудовище злое.

Надпись надгробная

в утренних вьется лучах.

Ширма у входа

покрыта рассветной росою.

Тысячи птиц

дрогнут в замерзшем лесу,

И обезьяна

в долине кричит одиноко.

Зная тропинки,

можно ли сбиться с пути?!

И ручейка

без расспросов известны истоки.

Колокол слышен

в обители Мха у порога.

Крик петуха

в деревушке Душистого риса.

Радость редка,

но не знает предела тоска,

Грусти не будет —

уйдут беспокойные мысли.

Добрые чувства

я только себе открываю;

С кем поделиться

изяществом вкуса могла я?

Вплоть до рассвета,

усталость свою забывая,

Чай кипячу

и беседой себя услаждаю.

За стихами следовали слова: «Ночью в праздник середины осени в „саду Роскошных зрелищ“ написаны эти тридцать пять парных фраз на одну рифму».

Дай-юй и Сян-юнь, бесконечно восхищаясь стихами Мяо-юй, говорили:

– Мы ищем чего-то далекого! А у нас здесь находится такая замечательная поэтесса! Теперь мы каждый день будем ходить к ней и состязаться в поэтическом мастерстве!

– Завтра мы придадим этим стихам литературную обработку, – с улыбкой сказала Мяо-юй. – Сейчас уже светает, пора и отдохнуть!

Дай-юй и Сян-юнь попрощались с нею и в сопровождении своих служанок отправились домой. Мяо-юй проводила девушек до ворот, долго смотрела им вслед, потом вновь заперла ворота и ушла к себе. Но это уже не столь важно.

Между тем Цуй-люй говорила Сян-юнь:

– Нас ждут у старшей госпожи Ли Вань. Не пойти ли туда?

– Зайди и скажи, чтобы меня не ждали, – ответила Сян-юнь, – пусть ложатся спать! Если мы туда придем, значит потревожим больную. Лучше я пойду к барышне Линь Дай-юй!

Они направились в «павильон реки Сяосян». Там почти все уже спали. Девушки вошли в комнату, сняли с себя украшения, умылись и улеглись отдыхать.

Цзы-цзюань опустила полог, унесла лампу, потом заперла дверь и ушла к себе.

Сян-юнь, которая после праздника все еще была возбуждена, никак не удавалось уснуть. Дай-юй часто страдала бессонницей и сегодня легла не вовремя, поэтому она тоже не могла уснуть. Обе они то и дело ворочались с боку на бок.

– Что это тебе не спится? – спросила Дай-юй подругу.

– Я очень возбуждена, да и пришлось много ходить, так что лучше всего сейчас просто полежать, – ответила Сян-юнь. – А ты почему не спишь?

– Я не сплю не только сегодня, – вздохнула Дай-юй. – За весь год мне удалось лишь ночей десять поспать как следует.

– Да, странная у тебя болезнь! – согласилась Сян-юнь.

Если вы хотите узнать о последующих событиях, прочтите семьдесят седьмую главу.

Глава семьдесят седьмая, повествующая о том, как прекрасная девушка была несправедливо обвинена в разврате и как прелестные актрисы, отрекшись от мирских чувств, ушли в монастырь

Тем временем праздник середины осени миновал, и состояние Фын-цзе понемногу стало улучшаться – она была еще не совсем здорова, но уже могла двигаться и даже выходить из дому. Госпожа Ван приказала ежедневно приглашать врача. Врач прописал больной укрепляющее лекарство.

В рецепте значилось два ляна женьшеня высшего сорта, и госпожа Ван приказала служанкам найти женьшень. Служанки долго искали, но нашли лишь несколько корешков толщиной со шпильку, завалявшихся в маленькой коробочке. Госпоже Ван женьшень этот показался плохим, и она велела искать еще, но был найден лишь пакет с измельченными, тоненькими, как волоски, усиками от корня.

– Когда что-нибудь понадобится – ни за что не сыщешь! – вспылила госпожа Ван. – Сколько раз твердила, чтоб вы проверили все лекарства, какие у нас есть, и сложили их в одно место, а вы пропускали мои слова мимо ушей и разбросали все куда попало.

– У нас больше нет женьшеня, – осмелилась возразить Цай-юнь. – Все, что было, недавно забрала госпожа из дворца Нинго.

– Глупости! – заявила госпожа Ван. – Надо поискать еще.

Цай-юнь долго искала и, обнаружив наконец еще несколько пакетиков с лекарствами, сказала госпоже Ван:

– Мы в лекарствах ничего не понимаем, посмотрите сами, госпожа! Кроме этого, ничего нет!

Госпожа Ван внимательно просмотрела пакетики. И как выяснилось, она сама забыла, какие в них лекарства, однако ни одного корешка женьшеня не обнаружила, поэтому послала спросить, нет ли женьшеня у самой Фын-цзе.

Фын-цзе пришла к ней и сказала:

– У меня тоже остались только обломки корешков женьшеня. Есть, правда, несколько целых корешков, но не очень хороших, и они нужны для приготовления лекарств, которые я принимаю ежедневно.

Госпоже Ван не оставалось ничего иного, как обратиться к госпоже Син. Та ответила, что ей самой недавно пришлось занимать женьшень у Фын-цзе, но и тот она израсходовала. Тогда госпожа Ван решила спросить о женьшене у матушки Цзя. Матушка Цзя приказала Юань-ян принести пакет с имевшимся у нее женьшенем, все корни которого были по крайней мере толщиною в палец, отвесить два ляна и дать госпоже Ван. Госпожа Ван передала женьшень жене Чжоу Жуя, чтобы та послала мальчика-слугу к врачу спросить, годится ли он, а заодно попросить его посмотреть, какие лекарства находятся в пакетиках, и на каждом пакетике написать название.

Через некоторое время жена Чжоу Жуя возвратилась с лекарствами и сообщила:

– На всех пакетиках названия лекарств написаны. Что же касается женьшеня, то врач сказал, что он несомненно высокосортный, но слишком залежавшийся; женьшень нельзя сравнивать с другими вещами – даже самый лучший корень, пролежав сто лет, сам собой обратится в золу. Ваш женьшень, хотя еще не обратился в золу, но подпортился и утратил свои ценные качества. Врач просил передать вам, что толщина корня не имеет никакого значения, так что можно употреблять любой женьшень, только бы он был свежим.

Госпожа Ван опустила голову, долго и сосредоточенно думала и наконец произнесла:

– Ничего не поделаешь, придется купить два ляна! Уберите все это, – распорядилась она, даже не желая смотреть, что написал врач, и, обращаясь к жене Чжоу Жуя, добавила: – Скажи слугам, чтобы они купили два ляна женьшеня взамен этого. Если старая госпожа начнет расспрашивать, ничего ей не говорите – пусть думает, что употребили тот женьшень, который дала она.

Жена Чжоу Жуя собралась уходить, но в этот момент Бао-чай, сидевшая здесь же, с улыбкой сказала:

– Тетушка, погодите! Хорошего женьшеня сейчас все равно не достанешь! Если у какого-нибудь торговца и есть целый корень, он непременно разрежет его на две-три части, незаметно подставит к нему усики и продаст по частям. Так что нельзя слишком гоняться за толстыми корнями. Мой брат имеет дело с торговцами женьшенем, и я попрошу маму, чтобы она велела ему через приказчика достать два ляна женьшеня в целых корешках. Если за него придется уплатить подороже – не беда, зато можно быть уверенным, что женьшень хороший.

– Какая ты умница! – проговорила растроганная госпожа Ван. – Что ж, придется тебе самой это устроить!

Бао-чай ушла. Вернувшись через довольно долгое время, она сообщила:

– Я уже послала человека, к вечеру все будет известно. Если он достанет, завтра утром можно будет отнести врачу.

Госпожа Ван, разумеется, была очень рада такому известию и только воскликнула:

– «Сапожник всегда ходит без сапог!» Когда у меня был женьшень, я раздавала его, а сейчас приходится выпрашивать.

Она вздохнула.

– Женьшень стоит дорого! Но ради больного нельзя жалеть денег, – заметила Бао-чай. – Мы ж не темные некультурные люди, которые, приобретя жалкий корешок женьшеня, прячут его, словно драгоценность, и трясутся над каждой его крошкой.

– Ты права, – согласилась госпожа Ван, кивая головой.

Затем Бао-чай удалилась. Тогда госпожа Ван поманила к себе жену Чжоу Жуя и потихоньку спросила ее:

– Обыск в саду дал результаты?

Жена Чжоу Жуя, предварительно договорившись с Фын-цзе, рассказала госпоже Ван все, что удалось обнаружить.

Госпожа Ван встревожилась. Но, вспомнив, что Сы-ци является служанкой Ин-чунь, не осмелилась ничего предпринимать и велела доложить обо всем госпоже Син.

– Госпожа Син возмущается, что жена Ван Шань-бао сует нос не в свои дела, – продолжала рассказывать жена Чжоу Жуя. – Жена Ван Шань-бао получила за это по щекам, сидит дома, притворяясь больной и не смея никуда высунуть носа. Она пострадала еще из-за внучки Сы-ци, и ей остается делать вид, будто ничего не случилось. Если доложить обо всем старшей госпоже Син, она может подумать, что мы тоже лезем не в свои дела, так что мне кажется, нужно взять с собой Сы-ци, захватить заодно вещественные доказательства и только тогда идти к старшей госпоже. Разве нам не будет меньше хлопот, если она прикажет поколотить Сы-ци и назначить на ее место другую служанку? Если же идти с пустыми руками, старшая госпожа может сказать: «Пусть ваша госпожа сама принимает меры! Зачем вы пришли ко мне?» Так мы только затянем дело! А если та девчонка покончит с собой, будет еще хуже! Но и медлить нельзя – другие слуги увидят, что никаких мер не принимают, и устроят новые безобразия.

– Пожалуй, это верно, – немного подумав, согласилась госпожа Ван. – Так и нужно сделать, а потом займемся и нашими чертовками!

Жена Чжоу Жуя решила действовать незамедлительно. Взяв с собой нескольких женщин, она отправилась к Ин-чунь и передала ей приказание госпожи Ван. Ин-чунь было тяжело расставаться с Сы-ци, так как их связывала многолетняя дружба, но, зная от других служанок, что речь идет о нравственности, Ин-чунь вынуждена была поступиться своими чувствами и решила распрощаться со служанкой.

Сы-ци надеялась, что Ин-чунь спасет ее, но та была слишком робкой и неспособной на решительные действия. Убедившись, что надеяться больше не на что, Сы-ци опустилась на колени перед Ин-чунь и со слезами на глазах проговорила:

– Какая вы жестокая, барышня! Вы обещали мне помочь! Неужели вы не замолвите слова за меня?

– Неужели ты надеешься, что барышня оставит тебя? – оборвала ее жена Чжоу Жуя. – Даже если б она тебя оставила, как ты будешь смотреть в глаза своим подругам, живущим в саду? Послушайся моего совета, поскорее уходи отсюда, чтобы никто ни о чем не знал. Так для всех будет лучше!

В это время Ин-чунь была погружена в чтение, но, услышав эти слова, перестала читать. Отвернувшись, она молча сидела, бессмысленно глядя перед собой.

Жена Чжоу Жуя наседала на Сы-ци:

– Такая большая и не понимаешь, что натворила! Поставила в неудобное положение свою барышню, а теперь осмеливаешься просить ее помочь!

Ин-чунь наконец не выдержала и решила вмешаться.

– Ты помнишь, сколько лет жила у нас Жу-хуа? – обратилась она к служанке. – А ведь она ушла, как только ей сказали, что ей здесь не место! Это касается не только вас двоих – все взрослые девушки рано или поздно должны будут уйти из сада. Все равно нам придется расстаться, поэтому лучше тебе уйти сейчас.

– Вы рассуждаете очень разумно, барышня, – поддержала ее жена Чжоу Жуя. – Пусть она не беспокоится, завтра выгонят кое-кого еще!

Сы-ци ничего не оставалось, как отвесить поклон Ин-чунь и распрощаться со служанками. После этого она наклонилась к уху Ин-чунь и прошептала:

– Если вы узнаете, что мне слишком тяжело, барышня, заступитесь за меня! Ведь это ваш долг в отношении служанки, которая так долго служила вам!

– Об этом не беспокойся, – едва сдерживая слезы, обещала Ин-чунь.

Затем Сы-ци вышла в сопровождении жены Чжоу Жуя. Другие женщины с вещами, принадлежащими Сы-ци, вышли следом.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как их догнала Сю-цзюй. Она бросилась к Сы-ци, дала ей шелковый сверток и сказала:

– Это тебе дарит барышня! Она хочет, чтоб ты сохранила о ней память, потому что пути хозяйки и служанки разошлись.

Принимая подарок, Сы-ци невольно разрыдалась. Вместе с нею расплакалась и Сю-цзюй.

Жене Чжоу Жуя не терпелось поскорее уйти отсюда. Она стала торопить девушек, и те вынуждены были расстаться.

– Тетушка, хоть вы посочувствуйте мне! – взывала Сы-ци к жене Чжоу Жуя. – Отдохните немного и дайте мне попрощаться со своими подругами!

Но у жены Чжоу Жуя и сопровождающих ее служанок были свои дела, и они выполняли приказ лишь поневоле. К тому же они давно ненавидели служанок из сада за их заносчивость, поэтому они оставались глухи к мольбам девушки.

– Иди-иди, не оттягивай время! – с усмешкой сказала ей жена Чжоу Жуя. – Нам некогда! Да и какие у тебя тут могут быть подруги? Жила с ними рядом – и ладно, что тебе от них нужно? Еще раз говорю: иди быстрее!

Наконец они добрались до задней калитки сада. Сы-ци уже больше не осмеливалась просить их задержаться и молча вышла.

В это время в сад входил Бао-юй. Увидев Сы-ци и женщин, несших за нею вещи, он сразу понял, что Сы-ци уходит навсегда и ему больше никогда не придется с ней встретиться. Кроме того, он слышал о ночном происшествии и заметил, что с того дня болезнь Цин-вэнь усилилась; однако, когда он хотел узнать у нее, в чем дело, она не сказала ему правду. И вот сейчас, когда он увидел Сы-ци, у него похолодела душа, он поспешно бросился к девушке и спросил ее:

– Ты куда?

Жена Чжоу Жуя и сопровождавшие ее женщины прекрасно знали характер Бао-юя и стали опасаться, как бы он не помешал им. Поэтому жена Чжоу Жуя выступила вперед и сказала:

– Это вас не касается, занимайтесь своими книжками!

– Погодите, – улыбаясь, сказал им Бао-юй, – я найду способ все уладить!

– Что вы хотите делать? Ваша матушка приказала не оставлять ее здесь ни на минуту, – возразила жена Чжоу Жуя. – Я выполняю приказ вашей матушки, остальное меня не касается.

Сы-ци уцепилась за рукав Бао-юя и умоляла его:

– Барышня побоялась за меня заступиться, попросите хоть вы!

Ее слова расстроили Бао-юя, и, едва сдерживая слезы, он произнес:

– Я не знаю, в чем ты провинилась. Цин-вэнь от расстройства недавно заболела, теперь тебя уводят… Что же делать?

– Ты не барышня, и если не будешь слушаться, я тебя побью! – пригрозила девушке жена Чжоу Жуя. – Не думай, что твоя барышня тебя защитит и тебе можно делать что угодно! Идем, говорят тебе. Только увидела молодого человека, сразу и липнешь к нему!

Женщины подхватили Сы-ци и потащили из сада. Бао-юй, боясь, как бы не пошли всякие сплетни, ничего не сказал и лишь с ненавистью посмотрел женщинам вслед. Только когда они отошли на почтительное расстояние, он зло выкрикнул:

– Почему замужние женщины такие мерзкие! Они хуже мужчин! Убить их мало!

Женщины, дежурившие у ворот сада, слышали эти слова и рассмеялись:

– По-вашему, выходит, что хороши только девушки, а как только они выходят замуж, сразу портятся?

– А что, не так?! – вспыхнул Бао-юй.

В это время к женщинам подошли старухи и предупредили:

– Будьте настороже, в сад пришла госпожа Ван проверять служанок. Она приказала мне вызвать сюда жену старшего брата Цин-вэнь, чтобы она забрала эту девчонку со «двора Наслаждения розами»… Амитофо!.. Всем станет легче, когда выпроводят эту ведьму!

Едва Бао-юй услышал, что госпожа Ван пришла в сад проверять служанок, ему сразу стало понятно, что с Цин-вэнь придется расстаться, и он со всех ног бросился домой, не слушая, что говорят женщины.

Когда он достиг «двора Наслаждения розами», там уже была целая толпа народу. Госпожа Ван сидела в комнате; она была так разгневана, что даже не обратила внимания на Бао-юя.

Цин-вэнь, у которой уже несколько дней не было ни крошки во рту, грязную и растрепанную стащили с кана. Она была настолько слаба, что двум женщинам приходилось вести ее под руки.

– Вышвырните ее отсюда в чем она есть, – распоряжалась госпожа Ван. – Остальную ее одежду раздайте хорошим служанкам!

Затем она приказала вызвать всех служанок, которые прислуживали Бао-юю, и по отдельности каждую внимательно осмотрела.

Дело в том, что госпожа Ван больше всего боялась, как бы служанки не научили Бао-юя чему-нибудь дурному, поэтому она решила сама проверить всех, начиная от Си-жэнь и кончая девочками, которых использовали во дворе для черной работы.

– У кого день рождения совпадает с днем рождения Бао-юя? – спросила она.

Никто из служанок не отозвался. Тогда выступила вперед одна из старых мамок и доложила:

– У служанки Хуэй-сян, которую зовут еще Сы-эр.

Госпожа Ван подозвала девочку и внимательно оглядела ее. Хотя красотой Сы-эр не шла ни в какое сравнение с Цин-вэнь, но все же она не лишена была свежести и привлекательности, в ней чувствовался ум и утонченные манеры, да и одета она была не так, как другие служанки.

– Тоже бесстыжая тварь! – усмехнувшись, произнесла госпожа Ван. – Это ты говорила: «Тем, кто родился в один день, предназначено стать мужем и женой»? Думаешь, я ни о чем не ведаю? Так знай же, хотя я бываю тут редко, глаза и уши мои постоянно здесь! Неужто я позволю вам совращать моего единственного сына?!

Видя, что госпожа Ван повторяет слова, которые Сы-эр сама когда-то сказала Бао-юю, девочка невольно покраснела, опустила голову и заплакала.

– Позовите ее родственников, пусть заберут ее и выдадут замуж, – распорядилась госпожа Ван. – А где Фан-гуань?

Фан-гуань приблизилась к ней.

– Эти певички, разумеется, самые распутные! – крикнула госпожа Ван. – В прошлый раз вам всем предлагали разъехаться по домам, но вы не захотели! Так нужно было вести себя посдержаннее! А ты вместо этого стала подбивать Бао-юя на дурные поступки!

– Я ни на что его не подбивала! – набравшись смелости, возразила Фан-гуань.

– Ты еще пререкаешься! – усмехнулась госпожа Ван. – Да я уж не говорю о других – ты своей приемной матери житья не даешь! Позовите ее приемную мать, пусть заберет эту дрянь! Пусть для нее найдет жениха, какого ей захочется! Вещи тоже отдайте ей!

Затем она распорядилась, чтобы ни одна из девочек-актрис, которых когда-то роздали в услужение барышням, не оставалась в саду – всех велено было отдать обратно приемным матерям и приказать им по своему усмотрению просватать девочек и выдать замуж.

Как только госпожа Ван отдала это приказание, женщины, считавшиеся приемными матерями девочек-актрис, бросились благодарить ее и кланяться, забрали девочек и, очень довольные, увели их к себе.

После этого госпожа Ван осмотрела вещи Бао-юя. Все, что казалось ей хоть немного подозрительным, она приказывала отложить, чтобы забрать к себе.

– Теперь все в порядке, – решила наконец она, – по крайней мере не будет сплетен… Вы тоже будьте осторожнее! – приказала она Си-жэнь и Шэ-юэ. – Если еще что-нибудь случится, я не прощу! Поскольку вас обыскивали, я в этом году вас больше тревожить не буду, но на будущий год всех выгоню, чтоб здесь стало почище!

Она отказалась от чая, встала и в сопровождении толпы женщин отправилась проверять служанок в других местах.

Но не будем забегать вперед и обратимся к Бао-юю. Сначала он думал, что госпожа Ван просто пришла устроить обыск у служанок. Он даже не предполагал, что его мать может так разгневаться. Но когда она повторила в точности то, о чем он говорил в интимных беседах со служанками, он понял, что теперь ничем не сможет помочь. Хотя он был огорчен и проклинал себя, что не может умереть тут же на глазах у всех, но, видя, как разгневана мать, не осмелился возразить ей ни слова. Когда госпожа Ван вышла, он проводил ее до «беседки Струящихся ароматов». Только здесь госпожа Ван обратилась к нему и строго наказала:

– Хорошенько учись! Смотри, скоро я займусь тобой!

Бао-юй направился домой, дорогой размышляя:

«Кто же проболтался? Откуда она знает все разговоры? Ведь никому из посторонних не известно, что у нас тут делается…»

Он вошел в комнату и увидел Си-жэнь всю в слезах. Да и сам он разве мог не расстраиваться, если выгнали его лучшую служанку? Бао-юй не выдержал, упал на кровать и разразился рыданиями.

Си-жэнь понимала, что он расстроен из-за Цин-вэнь, и старалась его утешить:

– Плакать бесполезно! Вставай, послушай меня! Цин-вэнь уже поправилась, она поедет домой и несколько дней спокойно отдохнет. Если ты на самом деле сильно привязан к ней, подожди, пока гнев госпожи утихнет, и попроси старую госпожу, чтобы она приказала вернуть девочку. Госпожа поверила чьим-то сплетням и сгоряча обошлась с Цин-вэнь слишком круто.

– Я все же не понимаю, какое преступление совершила Цин-вэнь! – воскликнул Бао-юй.

– Госпожа просто думает, что поскольку девочка красива, стало быть, она легкомысленна! Госпожа убеждена, что красивые девушки никогда не бывают серьезными, и поэтому у нее были подозрения насчет Цин-вэнь. Если бы тебя окружали только такие грубые и неуклюжие, как я, госпоже было бы спокойнее.

– Выходит, красавицы не могут быть серьезными? – спросил Бао-юй. – А разве тебе не известно, что среди красавиц древности было много серьезных и скромных?.. Но не в этом дело! Меня интересует, каким образом матушке стало известно о всех наших разговорах? Это самое странное! Ведь никто из посторонних не мог рассказать ей!..

– А ты разве остерегаешься? Как только войдешь в азарт, – начинаешь болтать что попало, невзирая на окружающих. Я тебе подаю украдкой знаки, все это видят – только ты один ничего не замечаешь.

– Но почему, зная обо всех наших проделках, госпожа не выгнала ни тебя, ни Шэ-юэ, ни Цю-вэнь? – не унимался Бао-юй.

Си-жэнь такой вопрос застал врасплох, она долго молчала, опустив голову, а затем сказала:

– И в самом деле! Как это госпожа забыла о нас? Ведь мы тоже иногда допускали неосторожные шутки. Наверное, она сейчас занята другими делами, но, когда освободится, определенно постарается избавиться и от нас.

– Ведь ты добродетельная девушка, изгнанных служанок воспитывала ты, за что же тебя должны наказывать? – возразил Бао-юй. – О Фан-гуань я не говорю, она чересчур уж дерзкая, вечно задирает других и сама нажила себе неприятность. Что касается Сы-эр, то это я повредил ей. Все началось с того дня в прошлом году, когда мы с тобой поссорились и я позвал ее на разную мелкую работу в комнатах. Все видели, что я отношусь к ней хорошо, и, как часто бывает, стали опасаться, как бы она не отняла у кого-либо из вас места. Вот почему они постарались оклеветать ее, чтобы ее отсюда убрали. Однако Цин-вэнь!.. Ведь она занимала в доме такое же положение, как ты, она тоже с детства прислуживала старой госпоже, и хотя она красивее других служанок, но никогда никому не становилась поперек дороги. Она непосредственна и бойка на язык, однако я никогда не замечал, чтобы она кого-нибудь обидела. Видимо, ты права – она пострадала только из-за того, что слишком красива!

Бао-юй снова залился слезами.

Си-жэнь задумалась над словами Бао-юя. Ей показалось, что он подозревает, будто она донесла обо всем госпоже Ван, поэтому она сочла неудобным продолжать утешать его и со вздохом сказала:

– Небо все знает! Сейчас все равно не установишь, кто мог наговорить, так что плакать бесполезно!

– Она же с детства была избалованной, никогда ей не приходилось терпеть невзгоды, – горько улыбнулся Бао-юй. – А сейчас орхидея расцвела, а ее бросили свиньям! Она несправедливо обижена, тяжелобольна, вдобавок у нее нет ни родного отца, ни любящей матери, есть только старший брат, да и тот пьяница! Разве сможет она прожить у него месяц или хотя бы полмесяца? Нет, больше мне ее никогда не увидеть!

При этой мысли ему стало еще тяжелее.

– Ты словно тот человек, который «чиновникам позволяет разжигать целые костры, а простому человеку запрещает зажечь даже лампу»! – улыбнулась Си-жэнь. – Стоит нам произнести неосторожное слово, ты заявляешь, что это может принести несчастье, а сейчас, когда Цин-вэнь ушла, ты начинаешь сам говорить вещи, способные накликать беду. Что все это значит?

– Никакую беду я на нее не накликаю, – проговорил Бао-юй, – нынешней весной было предзнаменование…

– Какое предзнаменование?

– На райской яблоньке ни с того ни с сего засохла половина цветов, – рассказал Бао-юй. – Я сразу понял, что должно произойти несчастье, и теперь оказывается, что это предзнаменование касается Цин-вэнь.

– Мне не хотелось говорить, – засмеялась Си-жэнь, – но я не могу удержаться: ты стал суеверен, как старая бабка. Ну разве может культурный человек говорить такие глупости?!

– Что ты понимаешь! – вздохнул Бао-юй. – Не только травы и деревья, но и все живое в Поднебесной, обладающее чувствами и разумом, подобно человеку способно подавать вещие знаменья. Для примера можно привести можжевеловые деревья перед храмом Кун-цзы и траву тысячелистник на его могиле, кипарисы перед кумирней Чжугэ Ляна[17], сосны на могиле Юэ Фэя…[18] Все они обладают душой, и время не старит их. Когда в мире начинается смута, они засыхают, когда наступает спокойствие, они расцветают вновь. Так было неоднократно за многие века их существования. Поэтому к таким явлениям следует относиться как к вещим знамениям! Но можно привести и менее значительные события. Неужели гортензии у беседки Шэньсян, построенной в честь Ян Гуй-фэй, или вечнозеленые травы на могиле Ван Чжао-цзюнь не являли знамений?.. Почему же в таком случае наша яблонька не могла быть связана с судьбой человека?

Слова Бао-юя показались Си-жэнь бредом сумасшедшего, ей стало смешно и вместе с тем грустно, и она сказала:

– Поистине, твои речи могут вывести из себя любого! Ну что собой представляет Цин-вэнь? И как ты можешь сравнивать ее с великими людьми? Я тебе скажу: пусть она и хороша, но все же не лучше меня, и если яблонька засохла, это скорее может относиться ко мне, чем к ней. Может быть, это знамение указывает, что я должна умереть!

Бао-юй зажал ей рот рукой.

– Зачем ты так говоришь? Не успел я сказать слово, как ты невесть что понесла! Не упоминай больше об этом, и так уже трех служанок прогнали! Хочешь быть четвертой? Молчи лучше!

Слушая такие слова, Си-жэнь в душе обрадовалась и сказала:

– Вот и хорошо, а то наш разговор, наверное, никогда бы не кончился…

– Кстати, сестра, не согласишься ли ты выполнить мою просьбу? – спросил Бао-юй. – Ведь говорится: «Можно обманывать высших, но нельзя обижать низших»! Вещи Цин-вэнь пока здесь – не возьмешься ли ты отослать их ей? Кроме того, у нас есть несколько связок монет, которые мы сберегли… Отдай их Цин-вэнь на лечение. Ведь вы с нею были как сестры, и помочь ей – твой долг…

– Ты, видно, считаешь меня бессердечной! – заметила Си-жэнь. – Неужели я стала бы ждать, пока ты мне об этом скажешь?! Я уже все предусмотрела, собрала ее вещи и держу наготове в своей комнате. Но отослать их сейчас нельзя – вокруг много глаз, увидят, и снова получится неприятность. А как только настанет вечер, я велю няне Сун потихоньку все отнести Цин-вэнь. Деньги, которых я набрала за последнее время несколько связок, тоже отнесут ей!

Обрадованный Бао-юй одобрительно закивал головой.

– Ведь я «давно известна своей добродетелью»! – засмеялась Си-жэнь. – Так неужели я не должна поддерживать эту репутацию?!

Бао-юй принялся хвалить ее, боясь, как бы она не передумала. Вечером Си-жэнь действительно позвала няню Сун и приказала ей отнести Цин-вэнь все принадлежавшие ей вещи.

Кроме того, Бао-юй сам незаметно пробрался к воротам сада и стал упрашивать одну из старух отвести его к Цин-вэнь. Сначала старуха отказывалась:

– Ведь если расскажут об этом вашей матушке, меня выгонят и я лишусь куска хлеба!

Однако Бао-юй продолжал настаивать и обещал вознаградить ее. Тогда она согласилась.

Следует сказать, что Цин-вэнь когда-то купил Лай Да. У нее был старший брат, которого звали У Гуй, или просто Гуй-эр. Когда Цин-вэнь купили, ей было всего десять лет, и мамка Лай часто брала ее с собой во дворец Жунго. Здесь девочку однажды заметила матушка Цзя. Девочка матушке Цзя понравилась, и мамка Лай подарила ее старой госпоже. Через несколько лет Лай Да подыскал жену для старшего брата Цин-вэнь. Парень оказался робким, а жена его, красивая и ловкая, видя, что муж с ней ничего не может поделать, стала заигрывать с другими мужчинами и особенно с Лай Да, которого влекло к ней, как муху к нечистотам, и тот в конце концов не вытерпел и учинил с нею беспутство.

В то время когда это случилось, Цин-вэнь уже была служанкой в комнатах Бао-юя, поэтому старший брат обратился к ней с просьбой поговорить с Фын-цзе, чтобы та помогла ему отобрать свою жену у Лай Да. В настоящее время супруги жили в домике у задних ворот сада и зарабатывали тем, что выполняли различные поручения хозяев.

Но вот случилось так, что Цин-вэнь была изгнана из сада и вынуждена была поселиться в их доме. Конечно, такая распутница, как жена брата, была неспособна присматривать за девушкой. Позавтракав, она сразу отправлялась по гостям, оставляя Цин-вэнь лежать в прихожей.

Придя к Цин-вэнь, Бао-юй оставил женщину у входа, сам поднял дверную занавеску и вошел. Цин-вэнь спала на камышовой циновке, укрытая старым одеялом. Не зная, что ему делать, Бао-юй приблизился к спящей, осторожно тронул ее за руку и два раза негромко окликнул.

В тот день Цин-вэнь, наслушавшись оскорблений со стороны жены своего старшего брата, чувствовала себя хуже обычного, целый день кашляла и лишь недавно задремала. Услышав, что кто-то ее зовет, она с усилием открыла глаза. Увидев возле себя Бао-юя, она обрадовалась, но вместе с тем опечалилась и встревожилась. Она схватила Бао-юя за руку и, немного отдышавшись, произнесла:

– А я уж не надеялась тебя увидеть!..

Но тут у нее начался приступ кашля. Бао-юя душили слезы.

– Амитофо! Как хорошо, что ты пришел! Налей мне, пожалуйста, полчашки чаю! Меня мучит жажда, но тут никого не дозовешься!

– Где у вас чай? – спросил Бао-юй, поспешно вытирая слезы.

– Над очагом, – ответила Цин-вэнь.

Бао-юй присмотрелся. Действительно, над очагом висело что-то черное, как сажа, и ему в голову не пришло, что это может быть чайник. Он взял со стола чашку, но почувствовал неприятный запах, как только к ней прикоснулся. Он дважды сполоснул ее водой, вытер своим платком, однако запах остался. Затем он взял чайник и налил из него половину чашки какой-то красноватой жидкости, мало похожей на чай.

Цин-вэнь, приподнявшись на локте, торопила:

– Скорее! Не сомневайся, это чай. Конечно, его нельзя сравнить с тем, который мы пили у вас!

Бао-юй попробовал жидкость, она была какая-то солоновато-горькая и напоминала что угодно, но только не чай. Он подал чашку Цин-вэнь, и та принялась пить с жадностью, словно нектар. В одно мгновение чашка опустела. Глядя на девушку, Бао-юй беззвучно плакал.

– Может быть, у тебя есть какая-нибудь просьба ко мне? – не владея собой, произнес он. – Говори, пока никого нет.

– Какие у меня могут быть просьбы! – всхлипнула Цин-вэнь. – Если я еще проживу минуту – хорошо, проживу день – совсем хорошо! Я знаю, что скоро умру. И только одно не дает мне покоя! Я красивее многих девушек, но у меня и в мыслях не было совращать тебя! У кого только повернулся язык обвинить меня в распутстве! Меня оклеветали, и жить мне осталось недолго. Я говорю не потому, что в чем-то раскаиваюсь, но если бы я раньше это предвидела, я бы…

В этот момент у нее перехватило дыхание, она больше ничего не могла произнести, и руки ее похолодели.

Бао-юй был взволнован, ему было жаль девушку и вместе с тем страшно. Наклонившись над циновкой, он одной рукой крепко сжал руку девушки, другой – осторожно похлопывал ее по спине. Он не в силах был произнести ни слова, ему казалось, что десять тысяч стрел вонзились в его сердце.

Через некоторое время Цин-вэнь снова пришла в себя и заплакала. Держа ее за руку, Бао-юй чувствовал, как страшно исхудала девушка за время болезни, – рука ее сделалась тоненькой, как хворостинка, но серебряные браслеты по-прежнему были на ней.

– Ты бы пока сняла браслеты, – со слезами на глазах сказал он. – Когда поправишься, будешь опять носить.

Цин-вэнь вытерла слезы и отняла руку у Бао-юя. Поднеся ее к губам, она собрала все силы и стала откусывать себе ногти. Покончив с этим, она положила откусанные ногти на ладонь Бао-юя, а затем, развязав на себе пояс, сняла красную кофточку и тоже отдала ему. Все это стоило ей невероятных усилий, она стала задыхаться от усталости и вновь упала на подушку.

Бао-юй сразу понял, чего она хочет. Он поспешно скинул свой халат, снял с себя рубашку и отдал ей, а сам взял кофту, надел ее, но не успел застегнуть и накинуть халат, как Цин-вэнь попросила:

– Помоги мне сесть!

Бао-юй стал поднимать ее. Но разве у него могло хватить сил?! Он чуть-чуть приподнял девушку, однако та сама сделала усилие и прижала к груди его рубашку. Бао-юй помог ей надеть рубашку, а потом так же осторожно опустил девушку на подушку. Затем он собрал ее ногти и спрятал в свою сумочку.

– Иди! – со слезами на глазах сказала ему Цин-вэнь. – Здесь грязно, ты не привык к этому! Самое главное, чтоб ты был здоров. Я счастлива, что ты пришел! Теперь я умру с сознанием, что не напрасно носила репутацию распутницы!

Не успела она произнести последнее слово, как дверная занавеска откинулась в сторону и в комнату, хихикая, вошла жена ее старшего брата.

– Замечательно! Я все слышала… Ты ведь из наших хозяев? – сказала она, обращаясь к Бао-юю. – Зачем ты пришел в дом своей служанки? Или ты узнал, что я красива, и хочешь позабавиться со мной?

– Милая сестра, не говорите так громко, – смущенно улыбаясь, стал просить Бао-юй. – Она долгое время была моей служанкой, и я тайком пришел навестить ее.

– Неудивительно, что о тебе говорят, будто ты очень добрый и ласковый! – воскликнула женщина. – Тебе известно чувство долга!

С этими словами она схватила Бао-юя за руку, увлекая его во внутренние покои.

– Если не хочешь, чтоб я подняла шум, сделай то, что я потребую!

Она села на край кана, привлекла Бао-юя к своей груди и крепко обхватила его своими ногами.

Бао-юю никогда не приходилось видеть ничего подобного. Сердце его учащенно забилось, лицо от волнения покраснело, он задрожал, не зная, как себя вести. Он весь кипел от возмущения, но в то же время боялся, как бы женщина не подняла скандала.

– Добрая сестра, не надо!.. – упрашивал он.

– Тьфу! – засмеялась женщина. – Я слышала, что ты целыми днями развлекаешься с девчонками! Что же ты меня водишь за нос?

– Сестра, отпустите меня, – взмолился Бао-юй, – если хотите мне что-нибудь сказать, поговорим спокойно! Неудобно, если моя нянька за дверьми и что-нибудь услышит.

– Я пришла давно, – сказала она. – Старуху твою я отослала к воротам сада, она будет ждать тебя там. Как я мечтала встретиться с тобой, и наконец мое желание сбылось! Попробуй мне перечить, и я подниму шум! Посмотрим, что ты сделаешь, если твоя матушка узнает, что ты был здесь! Однако ты смел. Я под окном подслушала ваш разговор. Я подумала, что раз вы в комнате одни, значит вы любезничаете. Оказывается, вы и прикоснуться друг к другу не посмели! Но я не так глупа, как она!

Она снова привлекла к себе Бао-юя, требуя, чтобы он не медлил. Взволнованный до предела, Бао-юй старался вырваться из ее объятий.

– Сестра Цин-вэнь дома? – вдруг послышался под окном чей-то голос.

Женщина испуганно вздрогнула и тотчас отпустила Бао-юя. Однако Бао-юй был так потрясен, что ничего не соображал.

Цин-вэнь слышала, что жена ее старшего брата пристает к Бао-юю. Ей было очень стыдно, от волнения и негодования она лишилась сознания.

Как только раздался голос, женщина вышла. Оказалось, пришли Лю У-эр и ее мать, которые принесли вещи Цин-вэнь.

– В какой комнате лежит Цин-вэнь? – спросила старуха Лю, вынимая несколько связок медных монет. – Сестра Си-жэнь велела передать ей вот это.

– Цин-вэнь здесь, разве она может быть где-либо еще? – улыбнулась женщина. – Неужто ты думаешь, что у нас еще есть комнаты?

Старуха Лю и У-эр вошли в комнату и вдруг заметили фигуру, которая при их появлении метнулась к двери. Старухе Лю давно было известно, что жена старшего брата Цин-вэнь ведет себя непристойно, поэтому она не удивилась, думая, что это ее любовник, но У-эр, обладавшая острым зрением, сразу узнала Бао-юя.

Глядя на Цин-вэнь, лежащую без движения, старуха подумала, что девушка спит, и снова направилась к выходу, но У-эр спросила:

– Мама, ты не забыла, что сестра Си-жэнь разыскивает второго господина Бао-юя?

– Ах да! Я забыла! – сокрушенно воскликнула старуха. – Ведь няня Сун говорила мне: «Только что второй господин Бао-юй вышел из сада через боковые ворота. Женщина ждет его возвращения, чтобы запереть ворота».

Старуха Лю спросила жену старшего брата Цин-вэнь, не видела ли она юношу. Но та, и без того напуганная, не решилась сказать правду.

– Да разве второй господин осмелится сюда прийти?! – только и вымолвила она.

Старуха Лю поверила ей и собралась уходить. Однако Бао-юй опасался, что ворота сада могут запереть; кроме того, его страшило, что женщина снова привяжется к нему, поэтому он решительно отдернул дверную занавеску.

– Тетушка Лю! – позвал он. – Подождите, пойдем вместе!

– Второй господин! – воскликнула старуха Лю, подскочив от испуга. – Как вы сюда попали?

Бао-юй, ничего не отвечая ей, выскочил за дверь.

– Мама, скажи господину Бао-юю, чтобы он поостерегся! – крикнула У-эр. – Если кто-нибудь его увидит, будет неприятность. Сестра Си-жэнь велела не запирать ворота до нашего возвращения, так что ему опасаться нечего!..

Она вместе с матерью бросилась догонять Бао-юя. А в это время жена старшего брата Цин-вэнь стояла у ворот и с сожалением глядела вслед красавцу юноше.

Бао-юй успокоился лишь тогда, когда вошел в ворота сада. Но он все дрожал при мысли, что ворота могут запереть и старуха Лю с дочерью останутся снаружи, поэтому он с нетерпением ждал их. И действительно, едва они вошли, как послышались голоса людей, которые совершали обход и проверяли, все ли слуги на своих местах. Опоздай старуха Лю хоть на минуту, ворота были бы заперты. Бао-юй незаметно прошел к себе и, увидев Си-жэнь, сказал ей, что ходил к тетушке Сюэ. Та ничего не заподозрила и поверила.

Вскоре Бао-юю постелили, и Си-жэнь спросила его:

– Как ты будешь спать?

– Мне все равно, – ответил Бао-юй.

Надо сказать, что за последние два года Си-жэнь, зная, что госпожа Ван ценит и уважает ее, и стараясь снискать еще большее расположение госпожи Ван, стала держаться с достоинством и старалась не оставаться с Бао-юем наедине. Особых дел у нее не было, но она тщательно следила за рукоделием, за расходами на Бао-юя, на одежду и обувь служанкам и, таким образом, была целыми днями занята. Недавно у нее началось кровохарканье, и она избегала спать в одной комнате с Бао-юем. Бао-юй часто пугался по ночам, и Цин-вэнь поручили уход за ним, так как девушка спала очень чутко и сразу просыпалась, когда он требовал чай или что-либо еще или нужно было помочь ему встать или сесть. Но сейчас, когда Цин-вэнь была изгнана, Си-жэнь пришлось снова перенести свою постель в комнату Бао-юя.

В этот вечер Бао-юй вел себя как помешанный, и Си-жэнь торопила его поскорее лечь спать, после чего она легла сама. Она слышала, как Бао-юй все время ворочался, вздыхал. Так продолжалось до третьей стражи. Когда он затих, Си-жэнь успокоилась и уснула. Но не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить полчашки чаю, как Бао-юй стал звать Цин-вэнь.

– Чего тебе? – отозвалась Си-жэнь.

Бао-юй попросил чаю. Си-жэнь налила.

– Я так привык к ней, что совершенно не подумал, что сегодня здесь ты, – вздохнул Бао-юй.

– Вначале, когда Цин-вэнь пришла сюда, – улыбнулась Си-жэнь, – ты все время сквозь сон звал меня, и прошло много времени, пока изменилась твоя привычка…

Они поговорили еще немного и снова легли. Бао-юй еще долго ворочался и уснул только во время пятой стражи. Ему приснилось, будто в комнату вошла Цин-вэнь, такая же, как в былые дни, и сказала:

– Больше мы с тобой никогда не увидимся! Будь счастлив!..

С этими словами она исчезла. Бао-юй стал громко звать ее и своим криком разбудил Си-жэнь.

Си-жэнь подумала, что он зовет Цин-вэнь по привычке, но когда открыла глаза, увидела, что Бао-юй безудержно рыдает, причитая:

– Цин-вэнь умерла!..

– Что ты говоришь? – попыталась улыбнуться Си-жэнь. – А если люди услышат?

Теперь Бао-юй совсем не мог уснуть. Он насилу дождался рассвета, чтобы послать служанок к Цин-вэнь.

Но как только наступило утро, в сад прибежала девочка-служанка госпожи Ван:

– «Пусть второй господин Бао-юй сейчас же встает и одевается. Сегодня его батюшку кто-то из друзей пригласил к себе полюбоваться хризантемами. А поскольку батюшке понравились сочиненные недавно Бао-юем и Цзя Хуанем стихи, он хочет взять мальчиков с собой». Это собственные слова госпожи. Скажите господину, что батюшка ждет его! Брат Цзя Хуань уже там. Пусть господин Бао-юй не медлит. Я сейчас иду за господином Цзя Ланем!

Служанки бросились во «двор Наслаждения розами» и начали стучаться в ворота. Услышав стук, Си-жэнь догадалась, что произошло нечто важное, приказала младшим служанкам узнать, в чем дело, а сама стала одеваться. Когда ей передали, что отец зовет Бао-юя, она поспешно приказала принести воду для умывания, бросилась собирать одежду и торопить Бао-юя. Она думала, что Бао-юй поедет вместе с Цзя Чжэном, поэтому не стала искать красивый костюм, а подобрала одежду попроще.

Бао-юю оставалось поспешить на зов отца. Когда он пришел, Цзя Чжэн пил чай. Он был в великолепном настроении. Бао-юй справился о его здоровье, а затем поздоровался с Цзя Хуанем и Цзя Ланем. Цзя Чжэн велел ему выпить чаю, а сам, обращаясь к Цзя Хуаню и Цзя Ланю, сказал:

– Бао-юй учится хуже вас, но что касается стихов, надписей и парных фраз, то вам далеко до него! Сегодня мы едем в гости, там вас заставят сочинять стихи, но не пугайтесь, Бао-юй вам поможет.

Госпожа Ван никогда не слыхала, чтобы Цзя Чжэн так лестно отзывался о способностях Бао-юя, и, услышав эти слова, не могла скрыть своей радости.

После ухода Цзя Чжэна и Бао-юя она хотела пойти к матушке Цзя, чтобы рассказать ей о случившемся, но тут пришли приемные матери Фан-гуань и двух других девочек-актрис и сообщили:

– После того как Фан-гуань удостоилась вашего милостивого разрешения уехать, она словно обезумела: не ест, не пьет, а только все время подбивает Оу-гуань и Жуй-гуань уйти в монахини. Сначала мы думали, что это просто детская забава, но потом убедились, что дело серьезнее, – они не боятся ни угроз, ни побоев и не хотят отказаться от своего намерения. Вот я пришла просить вас, госпожа, отдать их в монахини, как они того требуют, или же передать на чье-нибудь попечение. Видимо, у нас нет такого счастья, чтоб мы могли называться их матерями!

– Глупости! – воскликнула госпожа Ван. – Зачем вы им потакаете? Неужели вы думаете, что так легко попасть в буддийский монастырь? Отколотите их хорошенько, а потом посмотрим, посмеют ли они еще скандалить!..

Надо сказать, что в праздник пятнадцатого числа восьмого месяца знатные семьи в монастырях устраивали жертвоприношения, а из монастырей в богатые дома приходили монашки с освященными дарами. Вследствие этого во дворце Жунго на некоторое время оставили пожить монахиню Чжи-тун из «монастыря Шуйюэ» и монахиню Юань-синь из «монастыря Ди-цзан-вана».

Услышав такую новость, монахини решили взять девочек к себе и говорили госпоже Ван:

– Ваша семья отличается благотворительностью, и только благодаря вашей доброте, госпожа, сумели прозреть эти маленькие барышни. Хотя говорят, что «учение Будды просто, но постичь его трудно», нужно помнить, что «законы Будды равны для всех». Мы дали обет спасать все живое. У этих девочек нет родителей, они находятся далеко от родных мест; живя у вас в доме, они узнали, что такое богатство и почет; в детстве же судьба их обидела, они видели много непристойного, будучи актрисами, и задумались над вопросом, чем же окончится их жизнь! Вот почему, очутившись «перед морем страданий», они раскаялись и решили уйти из мира, чтобы заняться самоусовершенствованием. Это благородное желание! Не следует чинить им препятствий в осуществлении этого доброго намерения!

Госпожа Ван была доброй и вначале не поверила, что таково желание самих девочек, – ей казалось, что девочки, став монахинями, не смогут долго хранить нравственную чистоту и вступят на путь преступлений. У госпожи Ван было много дел и забот – сначала госпожа Син сообщила ей, что возьмет Ин-чунь на несколько дней домой, чтобы подготовить ее ко встрече с женихом, потом приходила сваха сватать Тань-чунь. Поэтому госпожа Ван не стала слишком задумываться, оставить девочек или отпустить, тем более что слова монахинь звучали очень убедительно.

– Если все так, как вы говорите, – сказала она монахиням, – можете забрать девочек, пусть они будут у вас послушницами!

– Прекрасно! – воскликнули монашки, несколько раз помянув Будду. – Вы, госпожа, совершаете великое и доброе дело!

Они низко поклонились госпоже Ван и поблагодарили ее за милость.

– Только прежде спросите у девочек, согласны ли они, – предупредила госпожа Ван. – Если это их искреннее желание, забирайте их с собой и заодно передайте от меня поклон своим настоятельницам!

Монахини вышли и через некоторое время возвратились с тремя девочками. Госпожа Ван спросила их, не передумали ли они идти в монастырь, но девочки твердо стояли на своем. Они поклонились монашкам, а затем стали прощаться с госпожой Ван. Понимая, что решение девочек окончательно и их не переубедить, госпожа Ван почувствовала к ним жалость и приказала принести для них и для монашек подарки.

Таким образом, Фан-гуань последовала за Чжи-тун в «монастырь Шуйюэ», а Жуй-гуань и Оу-гуань отправились с Юань-синь в «монастырь Ди-цзан-вана».

Кого интересуют дальнейшие события, пусть прочтет следующую главу.

Глава семьдесят восьмая, в которой речь пойдет о том, как старый ученый задал тему для стихов о полководце Вэй-хуа и как безрассудный юноша написал поминальную молитву, посвященную Покровительнице лотосов

После того как монашки ушли и увели с собой Фан-гуань, Жуй-гуань и Оу-гуань, госпожа Ван отправилась к матушке Цзя. Воспользовавшись тем, что матушка Цзя в прекрасном настроении, госпожа Ван доложила ей:

– В комнатах Бао-юя была служанка по имени Цин-вэнь, она уже стала совсем взрослой. Последний год она часто болеет, и потом я замечала, что она более избалованна, чем другие служанки, и чересчур ленива. Недавно она снова заболела и слегла в постель, а когда вызвали врача, тот заявил, что у нее чахотка, поэтому я решила отправить ее домой. Если она поправится, брать ее обратно, по-моему, не нужно, пусть родные выдадут ее замуж! Девочек-актрис я тоже решила отпустить. На что это похоже, если они, научившись кривляться на сцене, мелют всякую чепуху, а барышни их слушают? Лучше от них избавиться. Денег им давать не нужно, они сами себе заработают. И потом мне кажется, что слишком уж много у нас развелось девочек-служанок. Если ж кто-нибудь заявит, что не хватает служанок, можно будет взять новых.

– Совершенно верно, – кивнула матушка Цзя, выражая свое согласие. – Но все же Цин-вэнь была хорошей служанкой. Никто не умел говорить столь остроумно и так искусно вышивать. Я думала, что она будет самой подходящей служанкой для Бао-юя. Кто бы знал, что она так изменится!

– Вы всегда безошибочно подбираете служанок, почтенная госпожа! – с улыбкой произнесла госпожа Ван. – Но мне думается, что у Цин-вэнь несчастная судьба, и только поэтому она заболела такой ужасной болезнью. Ведь пословица гласит: «Пока девушка вырастет, с нею произойдет восемнадцать превращений». Кроме того, люди способные всегда впадают в какую-либо крайность. Разве вы сами этого не замечали? Три года назад я обратила внимание на эту девушку и начала присматриваться к ней. Не спорю, она во всех отношениях лучше других служанок, но только характер у нее не слишком серьезный. Если говорить о соблюдении правил приличия, то Си-жэнь вне сравнений. Говорят, что жена должна быть мудрой, а наложница – красивой, но все равно, и от наложницы требуется, чтобы у нее был покладистый характер и безупречное поведение. Хотя Си-жэнь внешностью уступает Цин-вэнь, ее можно было бы причислить к лучшим наложницам. Ведет она себя с достоинством, но очень скромно; за все время, которое она служит у Бао-юя, я не замечала, чтобы она с ним баловалась. Напротив, если Бао-юй хочет сделать какую-нибудь глупость, она всякий раз удерживает его. Я следила за ее поведением целых два года и не ошиблась в ней. Поэтому я потихоньку приказала ежемесячно выдавать ей по два ляна серебра из моих личных денег. Я сделала это для того, чтобы она еще больше старалась, но пока не заводила с нею разговор о своих намерениях. Ведь Бао-юй еще мал, и если его отец узнает, что я собираюсь дать ему наложницу, он скажет, что это может плохо отразиться на учении сына. Кроме того, если сам Бао-юй будет считать ее своей наложницей, он перестанет ее слушаться. Вот почему я только сейчас доложила вам об этом.

– Вон оно что! – воскликнула матушка Цзя. – Так, пожалуй, будет лучше! Си-жэнь с самого детства была неразговорчивой, и я даже называла ее безъязыкой тыквой. Если ты ее так хорошо знаешь, думаю, что все будет в порядке!

Затем госпожа Ван рассказала матушке Цзя, как Цзя Чжэн хвалил Бао-юя и как взял его с собой в гости. Матушка Цзя еще больше этому обрадовалась.

Вскоре разнаряженная и разодетая Ин-чунь пришла прощаться с матушкой Цзя. Потом появилась Фын-цзе, которая справилась о здоровье матушки Цзя и приготовилась прислуживать ей за завтраком. Матушка Цзя немного поболтала, а затем удалилась отдыхать. Тогда госпожа Ван спросила Фын-цзе, готовы ли для нее пилюли.

– Пока нет, – ответила Фын-цзе, – сегодня еще буду пить только настой! Не беспокойтесь обо мне, госпожа, я уже совсем здорова!

Госпожа Ван чувствовала, что к Фын-цзе вернулась энергия, и поэтому поверила ей, а затем рассказала, как она прогнала Цин-вэнь.

– Почему Бао-чай ушла домой тайком? – как бы невзначай спросила она. – Ты знаешь, что творится в доме? Я вчера все проверила. Оказывается, Цзя Ланю взяли новую няньку, а она легкомысленна и совсем не любит его. Я предупредила Ли Вань, чтобы она убрала эту женщину. А потом я спрашиваю у Ли Вань: «Неужели тебе не было известно, что Бао-чай ушла?» Тогда Ли Вань мне и сообщила, что Бао-чай ушла потому, что заболела ее мать, и вернется через два-три дня, как только та поправится. Ничего серьезного у тетушки Сюэ нет: просто болит поясница и она немного кашляет. Это у нее повторяется из года в год. Но все же мне кажется, что уход Бао-чай с чем-то связан. Может быть, ее здесь обидели. Ведь она девочка серьезная, и если ее родные узнают, что ее обидели, нам будет неудобно.

– Кто же ни с того ни с сего станет ее обижать? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Может быть, Бао-юй! – высказала предположение госпожа Ван. – Язык у него длинный, ничего святого он не признает, – стоит ему увлечься, как он начинает молоть всякий вздор.

– Вы, госпожа, чересчур беспокоитесь, – заметила Фын-цзе. – Бао-юй говорит глупости лишь в тех случаях, когда речь заходит о чем-нибудь серьезном, а с сестрами и служанками он очень мягок и уступчив, и если даже скажет резкое слово, никто на него не сердится. Я думаю, что сестра Сюэ Бао-чай ушла только из-за всей этой истории с обыском служанок, так как восприняла его как недоверие ко всем, кто живет у нас в саду. Она боялась, что подозрение падет и на нее. Она наша родственница, у нее тоже есть служанки, однако мы не решились их обыскивать, поэтому Бао-чай почувствовала себя неудобно и поспешила уйти. Она права, если не желает быть на подозрении.

Госпожа Ван сочла ее рассуждения вполне резонными и, немного подумав, приказала пригласить Бао-чай, чтобы разъяснить ей, чем был вызван обыск. Госпожа Ван хотела рассеять подозрения девушки, а заодно попросить ее снова переселиться в сад.

Бао-чай внимательно выслушала госпожу Ван и сказала ей:

– Я, собственно, давно хотела уйти домой, но не успела вам сказать об этом, потому что у вас, тетушка, было много важных дел. Кроме того, моя мама заболела. Самые надежные наши две служанки тоже болеют – поэтому я и ушла. Поскольку вы теперь все знаете, я хочу вам сказать: я сегодня же уезжаю из сада совсем и прошу у вас разрешения забрать свои вещи.

– Как ты упряма! – мягко упрекнули ее Фын-цзе и госпожа Ван. – Было бы лучше, если б ты переселилась обратно, а не старалась отдалиться от своих родственников из-за каких-то пустяков!

– Вы напрасно так говорите, – возразила Бао-чай, – я хочу уйти вовсе не из-за этого. Просто в последнее время у мамы стало плохо с памятью, а по вечерам возле нее нет надежных людей. У нее осталась только одна я. Кроме того, брат не сегодня завтра женится, а многое из шитья, утвари и обстановки еще не готово, так что я должна помочь маме все подготовить. Тетушка, сестра Фын-цзе! Вы же знаете, что делается у нас дома, и понимаете, что я не лгу. Но мало того: с тех пор как я стала жить в саду, маленькая калитка в юго-восточном углу сада всегда остается открытой, причем исключительно ради того, чтобы я могла ходить домой. Нельзя быть уверенной, что другие не ходят через нее, чтобы сократить себе путь. За этой калиткой никто не следит, и если случится неприятность, от этого будут хлопоты и вам и нам! К тому же не столь уж важно, буду я ночевать в саду или дома. Несколько лет назад мы были еще малы, никаких забот по дому у меня не было, поэтому я переехала к вам в сад, чтобы играть с сестрами и заниматься вместе с ними рукоделием. Ведь это лучше, чем скучать одной! Сейчас все стали взрослыми, в доме у вас все время происходят неприятности, поэтому за садом вам присматривать трудно, а если начнутся всякие происшествия, это заденет и нас. Поэтому я и мои служанки уйдем из сада, людей станет меньше, а следовательно, вам меньше придется беспокоиться. Мне хотелось бы посоветовать вам, тетя: на чем вы сейчас сможете сэкономить – экономьте, это не уронит достоинства вашей семьи. По-моему, расходы на живущих в саду можно сократить, не нужно равняться на то, как вы жили раньше. Взгляните хотя бы на нас. Ведь вы хорошо знаете, какой была наша семья. Неужели она прежде находилась в состоянии такого упадка, как теперь?!

– По-моему, не нужно насильно оставлять ее здесь, – заметила Фын-цзе, обращаясь к госпоже Ван.

Госпожа Ван кивнула:

– Не могу ничего возразить, поступай как хочешь!

В это время вернулся домой Бао-юй и пришел к матери.

– Отец все еще в гостях, – сообщил юноша. – Он не захотел нас задерживать допоздна и, когда стало смеркаться, велел нам ехать домой.

– Ну как, ты не осрамился? – поспешно спросила сына госпожа Ван.

– Не только не осрамился, но и получил немало подарков! – отвечал Бао-юй, сияя радостной улыбкой.

Едва он произнес эти слова, как в комнату вошли служанки и слуги, дежурившие у ворот, и внесли подарки. В числе подарков госпожа Ван увидела три веера, три набора подвесков к ним, шесть коробок кистей и туши, три связки четок из благовонного дерева и три яшмовых кольца.

– Это подарил мне член императорской академии Ханьлинь господин Мэй, – начал объяснять Бао-юй, по очереди показывая матери подарки. – Это преподнес ши-лан[19] господин Ян, а это от внештатного лана Ли… Они предупредили, что подарки для нас троих.

После этого он вытащил из-за пазухи маленькую фигурку Будды, вырезанную из сандалового дерева и служившую амулетом, и сказал:

– А вот это лично мне подарил Цинго-гун.

Госпожа Ван поинтересовалась, кто был в гостях, какие стихи приходилось сочинять. Затем разделили подарки между Бао-юем, Цзя Хуанем и Цзя Ланем, и Бао-юй, взяв свою долю, отправился к матушке Цзя.

Увидев подарки, матушка Цзя тоже обрадовалась и не могла удержаться, чтобы не расспросить внука о том, о чем его только что расспрашивала госпожа Ван.

Бао-юй ответил ей кое-как, так как мысли его были всецело заняты Цин-вэнь, и затем сказал матушке Цзя:

– Пришлось ехать верхом; так растрясло, что все болит.

– Тогда иди скорее домой, – забеспокоилась матушка Цзя. – Переоденься, прогуляйся немного, и все пройдет, но только не ложись спать.

Бао-юй отправился в сад.

У дверей его поджидали Шэ-юэ, Цю-вэнь и две девочки-служанки. Как только Бао-юй попрощался с матушкой Цзя и вышел, они подбежали к нему, взяли у него из рук кисти и тушь, и все вместе поспешили во «двор Наслаждения розами».

– Ну и жарко! – то и дело дорогой повторял Бао-юй.

Он снял с себя верхний халат, шапку и отдал их Шэ-юэ, а сам остался в тонком шелковом халате цвета сосны, из-под которого виднелись ярко-красные штаны.

Заметив на Бао-юе эти штаны, Цю-вэнь мгновенно вспомнила, что их когда-то шила Цин-вэнь, и вздохнула:

– Поистине, «человек умирает, а созданное им живет»!

Шэ-юэ поспешно дернула ее за рукав:

– Мне кажется, эти штаны в сочетании с таким халатом и черными сапогами больше, чем когда-либо, выделяют его черные с синеватым отливом волосы и белоснежное лицо!

Бао-юй, шедший впереди, сделал вид, что не слышал слов служанки, и, пройдя еще несколько шагов, вдруг обернулся и произнес:

– Как же быть? Мне бы нужно было пройтись!

– Чего ты боишься? – отозвалась Шэ-юэ. – Ведь еще не поздно! Неужто ты можешь потеряться?

Она приказала двум девочкам-служанкам сопровождать Бао-юя, а сама сказала:

– Мы отнесем домой эти вещи, а потом придем.

– Милая сестра, не уходи, – попросил Бао-юй, – подожди меня здесь, пойдем домой вместе!

– Но мы сейчас же придем, – обещала Шэ-юэ. – Ведь у нас руки заняты: одна несет «четыре сокровища кабинета ученого», другая – шапку, халат, пояс… На что это похоже? Или ты хочешь, чтобы мы сопровождали тебя со всеми регалиями?

На самом же деле Бао-юй только и мечтал, как бы поскорее от них отвязаться. И когда они ушли, он в сопровождении девочек-служанок свернул за небольшую горку и тут потихоньку спросил у них:

– Си-жэнь посылала кого-нибудь навестить сестру Цин-вэнь после того, как я ушел?

– Да, посылала, – ответила одна из девочек. – Передали, что Цин-вэнь всю ночь что-то бормотала, а утром умолкла, закрыла глаза, потеряла сознание и еле дышит!

– Кого же она упоминала? – поспешно спросил Бао-юй.

– Свою мать.

– А еще кого? – спросил Бао-юй, вытирая навернувшиеся на глазах слезы.

– Не разобрали.

– Дура! – выругался Бао-юй. – Нужно было слушать внимательнее.

Другая девочка, шедшая рядом и слышавшая весь разговор, смекнула, в чем дело. Наклонившись к Бао-юю, она воскликнула:

– Ну конечно она дура!.. То, о чем вы спрашиваете, я не только слышала, но и видела собственными глазами!

– Как ты могла видеть? – удивился Бао-юй.

– Я давно знала, что сестра Цин-вэнь не такая, как другие служанки, да и относилась она ко мне хорошо, – рассказала девочка. – Но сейчас, когда ее незаслуженно выгнали и мы не могли ничем ей помочь, я решила ее навестить, чтобы она не подумала, будто мы неблагодарны! Если бы кто-нибудь узнал, что я собираюсь туда, меня бы отколотили. И все же, рискуя быть побитой, я потихоньку ускользнула из сада и отправилась к ней. И представьте себе, она до самой смерти была такой же умницей, как всегда! Когда я собралась уходить, она вдруг широко раскрыла глаза, вцепилась мне в руку и спросила: «Где Бао-юй?» Когда я рассказала ей, что вы уехали с отцом, она со вздохом промолвила: «Значит, больше мы с ним не увидимся!» Я ей говорю: «Сестра, ты бы подождала его возвращения». А она только улыбнулась: «Ты ничего не понимаешь. Я и не собираюсь умирать, но как раз ныне на небе не хватает духа цветов, и Яшмовый владыка велел мне занять его место. Сегодня после полудня я вступаю в эту должность. Бао-юй вернется домой через четверть часа после того, как уйду я, поэтому мы с ним не сможем больше увидеться. Правда, случается, что Янь-ван посылает своих бесов за душой человека, который должен умереть, но люди, желающие продлить жизнь умирающего, сжигают бумажные деньги, приносят жертвы, и бесы, отвлеченные этим, на время уходят, и умирающий может протянуть еще некоторое время. Однако меня приглашают не бесы Янь-вана, а небесные духи, и я не могу медлить ни мгновения!» Услышав ее слова, я сначала не очень им поверила. Но оказалось, что на самом деле за четверть часа до того, как пришли служанки и сообщили, что вы возвратились домой, Цин-вэнь умерла.

– Ты неграмотна, поэтому многого не понимаешь, – возразил Бао-юй. – Дух-покровитель бывает не только у всех цветов, но и у каждого цветка в отдельности. Ты не знаешь, каким духом она будет – духом всех цветов или одного сорта?

Девочка-служанка на мгновение замешкалась, не зная, что ответить. Но поскольку разговор происходил в восьмом месяце и она увидела в пруду распустившиеся лотосы, она нашлась и без смущения сказала:

– Я ее и об этом спросила. «За какими цветами ты будешь присматривать? – говорю я. – Скажи мне, и мы будем в первую очередь заботиться о них». Она мне в ответ: «Я скажу, но только чтобы никто об этом не знал, кроме Бао-юя». И она мне поведала, что будет духом-покровителем лотоса.

Услышав это, Бао-юй не только не удивился, но скорбь его мгновенно сменилась радостью, он повернулся в сторону пруда, посмотрел на лотосы и промолвил:

– Действительно, за лотосами может присматривать только такая девушка! Я был уверен, что даже на том свете она не останется без дела! И все-таки мне тяжело, что больше мы с ней не увидимся!

Бао-юй задумался: «Я не видел ее в последние минуты жизни, зато поклонюсь ее душе. Этим я изолью чувство, которое я к ней питал в течение нескольких лет».

С этой мыслью он направился домой и у ворот столкнулся с Шэ-юэ и Цю-вэнь, которые только что направились искать его.

Войдя в дом, Бао-юй поспешно переоделся и, сказав служанкам, что идет к Дай-юй, отправился к дому брата Цин-вэнь, надеясь, что гроб девушки еще стоит дома.

Между тем жена брата Цин-вэнь решила получить от хозяев несколько лян серебра на похороны. С этой целью она отправилась к госпоже Ван.

Госпожа Ван распорядилась выдать ей денег и приказала:

– Немедленно прикажи отнести ее гроб куда-нибудь подальше и сжечь! Девушку, которая умерла от чахотки, нельзя ни на минуту оставлять в доме!

Получив от госпожи Ван деньги, жена старшего брата Цин-вэнь приказала положить тело умершей в гроб, отвезти за город и сжечь. Оставшиеся после девушки шпильки и кольца стоимостью в триста – четыреста лян она припрятала. После этого она заперла дом на замок и вместе с мужем отправилась сопровождать гроб.

Подойдя к дому, где жила Цин-вэнь, Бао-юй убедился, что там никого нет. Он постоял немного в нерешительности и вернулся в сад. Когда он приблизился к «двору Наслаждения розами», его охватила тоска, и он решил зайти к Дай-юй. Но той не оказалось дома, и на его вопрос, куда ушла Дай-юй, служанки ответили:

– К барышне Бао-чай!

Бао-юй отправился во «двор Душистых трав», но там было безлюдно, вещи из комнат вынесены. Сначала Бао-юя это встревожило, однако он вспомнил, что Бао-чай несколько дней назад заявила, что собирается уехать домой, но так как он последние два дня усиленно занимался, то совершенно позабыл об этом. Сейчас он убедился, что Бао-чай действительно уехала.

Это раздосадовало Бао-юя, но потом направление его мыслей изменилось, и он подумал: «Лучше всего проводить время с Си-жэнь и дружить с Дай-юй. Только они готовы быть возле меня до самой моей смерти!»

Он повернулся и зашагал снова в направлении «павильона реки Сяосян». Дай-юй все еще не возвращалась. Бао-юй заколебался, не зная, ожидать ли ее, но в этот момент пришла девочка-служанка и сказала:

– Ваш батюшка приехал и зовет вас! Идемте скорее, он хочет вам что-то сказать…

Бао-юй последовал за служанкой, но, когда он пришел в комнаты госпожи Ван, отца там уже не было. Госпожа Ван приказала людям проводить Бао-юя в кабинет Цзя Чжэна.

Цзя Чжэн в это время вел оживленный спор со своими друзьями о прелестях осени.

– Перед тем как расходиться, мне хочется рассказать вам замечательнейшую историю, – говорил Цзя Чжэн. – К ней вполне применимо изречение: «Прекрасные и изящные достойны почитания, справедливые и преданные заслуживают восхищения». Вот замечательная тема, и каждый из вас должен сочинить на нее по одному стихотворению.

Гости попросили Цзя Чжэна рассказать им эту историю.

– Некогда жил князь, носивший титул Хэн-вана, – начал Цзя Чжэн. – Государь отправил его управлять округом Цин-чжоу. Этот Хэн-ван очень увлекался женщинами. В свободное от службы время он любил заниматься и военным делом. Он приблизил к себе множество красавиц и целыми днями обучал их искусству сражаться. Среди красавиц была одна по фамилии Линь. Поскольку она в своей семье была четвертой по старшинству, ее звали Линь Сы-нян. Восхищенный ее очаровательной внешностью и ловкостью, Хэн-ван сделал ее старшей над всеми своими женщинами и дал ей имя «полководец Вэй-хуа», то есть «Нежная».

– Неподражаемо! – раздались одобрительные восклицания друзей Цзя Чжэна. – Слово «нежный» в сочетании со словом «полководец» звучит оригинально! В таком сочетании слов сразу чувствуется свежесть мысли и утонченность! Видимо, сам Хэн-ван был изощренным человеком!

– Разумеется, – подтвердил Цзя Чжэн, – но после этого следуют события еще более удивительные и достойные сожаления.

– Что же случилось дальше? – изумленно спросили друзья.

– А то, что на следующий год разбойники, подобные «Желтым повязкам»[20] и «Краснобровым»[21], налетев, словно стаи ворон, захватили район Шаньцзо. Хэн-вану казалось, что разбойники не сильнее стаи собак или стада баранов, и чтобы расправиться с ними, большого войска не нужно. Поэтому он выступил в карательный поход только с легкой конницей. А разбойники оказались хитрыми. Дважды сражался с ними Хэн-ван, но разбить их не смог и в конце концов сам был убит… Это вызвало тревогу в городе Цинчжоу, и военные и гражданские чиновники говорили друг другу: «Если наш князь не добился победы над разбойниками, что же можем поделать мы?» Они решили сдать город. Узнав эту недобрую весть, Линь Сы-нян собрала женщин-военачальников и отдала им приказ: «Мы пользовались милостями нашего князя и не отблагодарили за них. Сейчас, когда князя больше нет в живых, а государство оказалось в беде, я тоже решила погибнуть. Те из вас, кто хочет идти за мной, пусть следуют сейчас же, те, кто не желает, могут уходить на все четыре стороны». «Мы все пойдем за тобой!» – услышав этот призыв, дружно закричали женщины. Тогда Линь Сы-нян во главе отряда ночью выступила из города и внезапно ворвалась в лагерь разбойников. Те были захвачены врасплох и потеряли нескольких главарей. Но потом они рассмотрели, что перед ними всего лишь женщины, и, повернув против них оружие, вступили в ожесточенный бой. Линь Сы-нян и ее помощницы погибли, показав свою преданность князю и до конца исполнив свой долг. Об этом был представлен доклад в столицу. Сам Сын Неба и все его сановники сожалели о гибели мужественных женщин. При дворе, конечно, нашлись умные и столь смелые люди, которые возглавили войско и развеяли как дым разбойничьи орды. Теперь вы знаете все, что касается Линь Сы-нян, а поэтому скажите: разве можно ею не восхищаться?!

– Да, она вызывает восхищение! – вздыхая, согласились гости. – Это действительно достойная тема, и все мы должны сочинить по одному стихотворению, посвященному славной героине.

Между тем слуги принесли кисти и тушечницу, и пока Цзя Чжэн рассказывал о Линь Сы-нян, один из гостей успел с его слов набросать вступление к стихам, которое он дал прочесть Цзя Чжэну.

– Вот так все и было, – заметил Цзя Чжэн. – Описание этой истории существует давно. Признаюсь вам, что вчера я удостоился высочайшего повеления проверить, нет ли людей, которые совершили подвиги и достойны награды, но о которых забыли доложить государю. При этом безразлично, к какому сословию они принадлежат и какое положение занимают: будь то монахи, монахини, нищие, девушки или замужние женщины, – если они совершили какой-либо подвиг, на них нужно немедленно составить жизнеописания по имеющимся документам и представить их в ведомство церемоний, которое должно доложить о них самому государю, дабы тот определил награды, полагающиеся за те или иные подвиги. Мне попалось на глаза описание подвига Линь Сы-нян, и я отправил его в ведомство церемоний. Ознакомившись с этой историей, чиновники из ведомства церемоний захотели сочинить «Песню в честь Вэй-хуа», чтобы прославить преданность и высокое сознание долга у этой женщины.

– Так и должно быть! – одобрили гости. – Достойно восхищения, что при ныне правящей династии в отличие от прежних издаются столь замечательные указы. Поистине, наш государь настолько внимателен, что не забывает даже о мелочах!

– Именно так! – согласился Цзя Чжэн, кивая головой.

Между тем Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань потихоньку встали и подошли к столу, чтобы прочесть вступление. Цзя Чжэн приказал каждому из них сочинить по одному стихотворению, и тому, кто сочинит первым, он обещал награду, а тому, кто сочинит лучше всех, – еще награду дополнительно.

Цзя Хуань и Цзя Лань, которым за последние дни не раз приходилось сочинять стихи в присутствии множества посторонних, вели себя смелее, чем раньше. Прочитав тему, они погрузились в раздумье.

Цзя Лань сочинил стихотворение первым. Цзя Хуань, глядя на него, испугался, что может опоздать, поэтому кое-как поспешил закончить свое. Они оба уже успели переписать стихотворения начисто, а Бао-юй все еще сидел задумавшись. Цзя Чжэн и его гости стали читать эти два стихотворения, написанные размером по семи слов в строке. Одно из них гласило:

О кротком Нежном полководце,

о Линь Сы-нян все знают;

В костях и плоти из нефрита

была душа стальная.

Ты голову свою сложила,

отмстив за смерть Хэн-вана,

И до сих пор земля в Цинчжоу

твой аромат скрывает.

Гости выразили свое одобрение:

– Мальчику всего тринадцать лет, и если он сумел сочинить подобное стихотворение, значит не зря говорят, что ваша семья высокообразованная!

– Он еще желторотый юнец, но спасибо ему и за это! – с улыбкой отозвался Цзя Чжэн.

Затем все стали читать стихотворение Цзя Хуаня. Это было стихотворение из пяти слов в строке:

Грусти не зная,

в женских жила ты покоях.

Воином стала,

но вовсе не жаждала боя.

Слезы скрываешь,

шатер оставляя узорный, —

Ты из Цинчжоу

едешь, объята тоскою.

После того

как Хэн-вану за милость воздала,

Кто еще может

отмстить за жестокость разбоя?!

Я над могилой

верность твою воспеваю:

В древности славой

никто не сравнится с тобою!

– О, это стихотворение еще лучше! – заметили гости. – Третий господин Цзя Хуань всего лишь на несколько лет старше Цзя Ланя, но мысли у него значительно глубже!

– Крупных ошибок, конечно, нет, – согласился Цзя Чжэн, – но все же стихи неубедительные.

– Ничего, – возразили гости. – Ведь третий господин еще не достиг совершеннолетия. Он будет стараться, и через несколько лет из него определенно выйдет если не старший Юань, то младший Юань!

– Ну, это вы его перехвалили! Ошибки в его стихах доказывают, что учится он плоховато! – возразил Цзя Чжэн и спросил у Бао-юя, не закончил ли он свое стихотворение.

– Второй господин Бао-юй особенно старается, – заметили гости, – конечно, его стихотворение получится более трогательным, чем первые два.

– Такое стихотворение нельзя писать новым стилем, – услышав это, сказал Бао-юй. – Необходимо подобрать какую-то из древних стихотворных форм большего размера, ибо в маленьком стихотворении невозможно ярко и убедительно отразить подобную тему.

– Мы же говорили, что у него свои собственные взгляды и мысли! – закричали гости, хлопая в ладоши. – Всякий раз, когда ему дают тему, он задумывается над тем, какая форма для нее больше всего подходит, какой нужен стиль. Так всегда поступали мастера поэзии. Ведь тема называется «Песня в честь Вэй-хуа», и к ней есть прозаическое вступление, а это значит, что нужно создать большое произведение, иначе содержание не будет согласовываться с формой… Для образа можно взять песню Вэнь Ба-ча «Играю на чашках», «Песню о Хуэйцзи» поэта Ли Чан-цзи, или «Песнь о бесконечной тоске» Бо Цзюй-и, или же стансы, в которых воспевается старина; и писать нужно наполовину ритмической прозой, наполовину стихами, в плавном темпе. Только тогда стихотворение может получиться красивым.

Выслушав мнение друзей, Цзя Чжэн согласился с ними, сам взял кисть и собрался писать, сказав Бао-юю:

– Хорошо, начнем! Читай вслух все, что ты сочинил, а я запишу. Если получится плохо, не миновать тебе порки! Будешь знать, как хвалиться!

Бао-юй прочел первую строку:

Искусством войны увлекался Хэн-ван

и женскую прелесть любил.

Цзя Чжэн записал, прочел про себя и сказал:

– Грубовато!..

– Если он подражает старинным образцам, то это не грубо! – возразил один из друзей Цзя Чжэна. – Послушаем дальше!

– Ладно, – согласился Цзя Чжэн, – пока оставим это! Пусть читает дальше.

Бао-юй прочел:

И вот он красавиц скакать на конях,

из лука стрелять научил.

Их песни и танцы своей красотой

совсем не пленяли его,

Скрещенные копья в военном строю

одни он душою ценил.

Цзя Чжэн снова записал.

– Третья строка удачнее остальных! – заметили гости. – От нее веет мужеством и стариной! Но к общему стилю стихотворения больше подходит четвертая строка – ровная и гладкая!

– Хвалить еще рано! – вмешался Цзя Чжэн. – Лучше послушаем дальше.

Бао-юй прочел:

В подобных боях не взвивается пыль,

чтоб все перед взором застлать.

Под красною лампой изящную тень

отбросила женская рать.

– Замечательно! – воскликнули гости, прервав Бао-юя. – Последняя фраза просто прелестна, каждое слово в ней полно вдохновения!

Бао-юй продолжал читать:

При возгласах воинских слышится здесь

пленительных уст аромат.

Блестящую пику, сверкающий меч

красавицам трудно поднять.

Гости захлопали в ладоши, восклицая:

– Это еще выразительнее! Наверное, Бао-юй вдыхал «пленительных уст аромат»! Иначе разве мог бы он так прекрасно изобразить эту сцену?

– Как бы ни была храбра женщина, разве может она в военном деле сравниться с мужчиной?! – возразил Бао-юй. – Само собой понятно, что женщина – существо слабое.

– Почему ты не продолжаешь?! – угрожающе спросил Цзя Чжэн. – Опять хвастаешься.

Бао-юй спохватился, немного подумал и произнес:

На поясе подле завязок-гвоздик

и с вышитым лотосом рядом…

– Очень красиво! – заметили гости. – Только к этой строке нужна вторая, в которой было бы выразительнее сказано о женских нарядах, иначе нарушится плавность стиха!

– Ни к черту эта строка не годится! – рассердился Цзя Чжэн. – Выше уже говорилось об «уст аромате» и изяществе женщин. К чему еще убранство? Просто у него не хватает сил и способностей, и он ходит вокруг да около, лишь бы отделаться.

– Если сочиняешь длинную песню, приходится в нее вводить цветистые стилистические украшения, – ответил на это Бао-юй. – Иначе получится скучно и убого.

– Опять ты свое! – прикрикнул на него Цзя Чжэн. – Меня интересует, как после этой строки ты перейдешь к описанию военных подвигов! Прибавлять еще строки к тому, что уже сочинил, все равно что приклеить змее ноги.

– В таком случае перехожу к новому разделу, – сказал Бао-юй. – Можно?

– Эх ты, талант! – усмехнулся Цзя Чжэн. – Наговорил уже с три короба, и все никак не может дойти до главного! А еще хочешь с одной строки сделать переход! Желание-то у тебя есть, а силенки где?

Слыша слова отца, Бао-юй на минуту опустил голову, задумался, а затем прочитал:

У них не сверкают теперь жемчуга —

мечи открываются взгляду.

– Такая фраза подходит? – спросил он.

– Очень! – закричали гости, хлопая по столу в знак одобрения.

– Пусть будет так! – согласился Цзя Чжэн. – Продолжай!

– Если фраза подходит, я продолжу, – сказал Бао-юй. – Но если не подходит, зачеркните ее и разрешите мне исправиться и изложить мысль другими словами.

– Опять болтаешь! – крикнул Цзя Чжэн. – Если плохо, переделывай десять, сто раз! Тебе что, жалко потрудиться?

Бао-юй немного подумал и произнес:

Проносится ночь – и кончается бой,

сердца их трепещут от страха,

Запачканы пудрой, следами румян

из тонкого шелка наряды.

– Еще один раздел, – проговорил Цзя Чжэн. – Что скажешь дальше?

В ответ Бао-юй произнес:

Разбойников буйных орда собралась

В Шаньдуне на будущий год;

Сильнее, чем тигры, чем барсы, они,

как пчелам, потерян им счет.

– Хорошо! – воскликнули все. – Замечательные образы, и вторая строка оригинально поясняет первую.

Тогда Бао-юй прочитал:

Хэн-ван во главе императорских войск

решил уничтожить врагов, —

Вот первая битва, вторая за ней,

но верх неприятель берет.

Зловонного ветра порыв изломал

пшеницу в полях у плотин,

И солнце на стяги пустого шатра

сияние яркое льет.

Молчали вершины синеющих гор,

ручей беспрестанно журчал

В тот час, когда воин отважный, Хэн-ван,

в бою бездыханным упал.

Дожди омывают костей белизну,

окрасилась кровью трава,

В ночи только дух под холодной луной

над воина прахом летал.

– Великолепно! – закричали гости. – И композиция, и изложение, и слог – все замечательно! Интересно, как он станет описывать Линь Сы-нян. Наверное, у него уже готов оригинальный переход!

Бао-юй прочитал:

В смятенье чиновники, воины все,

все заняты только собой.

Они уже видят, как город Цинчжоу

становится серой золой.

Но вот загорается верности свет

у жительниц женских покоев, —

Хэн-ваном, чью милость познали они,

их пыл вдохновлен боевой.

– Переход сделан плавно и очень искусно! – заметили гости.

– Слишком многословно, – недовольно проговорил Цзя Чжэн. – Дальше, я думаю, вообще пойдет всякая болтовня!

Тогда снова заговорил Бао-юй:

Так чья же душа за его доброту

Хэн-вану осталась верна?

Душа Линь Сы-нян, – полководцем слывет,

но кротким и нежным она.

Приказ раздается: наложнице Цинь

за девушкой Чжао спешить,

Но вот уже персиков прелесть и слив

близ поля сраженья видна.

На вышивке седел жемчужина слез —

весенняя грусть глубока.

Доспехи стальные в тиши не гремят,

ночная пора холодна.

Победу иль гибель сраженье сулит,

предвидеть не могут они.

Живыми иль мертвыми мстить за него

великая клятва дана.

Пред силой разбойничьей буйной орды

они устоять не смогли,

И, как лепестки возле сломанных ив,

в траве капли крови легли.

И топчут копыта багрянец ланит,

их благоухающий прах.

А души витают у стен городских,

от дома родного вдали.

В столицу помчался гонец доложить,

какая случилась беда,

И девы и юноши в доме каком

душой не скорбели тогда?

Сын Неба напуган, печалится он,

что город нельзя удержать;

Не могут вельможи и воины все

поднять головы от стыда.

Как вышло, что сонмы солдат и вельмож,

вершащих у трона дела,

Не могут сравниться никак с Линь Сы-нян,

что в женских покоях росла?

И я о погибшей в боях Линь Сы-нян

глубоко и тяжко вздохну, —

Закончена песня, но чувства души

она исчерпать не смогла.

Когда чтение окончилось, все стали без конца выражать свое восхищение. После этого стихи прочли сначала.

– Все же не слишком убедительно! – сказал после всего этого Цзя Чжэн. – А впрочем, можете идти!

Бао-юй, Цзя Лань и Цзя Хуань, чувствуя себя так, словно они получили освобождение после великой амнистии, выскочили за дверь и отправились по домам.

О том, чем занимались остальные обитатели дома, мы рассказывать не будем: как только наступил вечер, все они улеглись спать. Один Бао-юй испытывал острую душевную боль. Возвратившись в сад, он увидел в пруду лотосы и вспомнил, как девочка-служанка рассказывала ему, что Цин-вэнь превратилась в духа-покровителя этих цветов. На душе его стало радостно, и, глядя на цветы, он вздохнул и подумал:

«Когда умерла Цин-вэнь я не принес ей жертвы перед гробом. Если я устрою жертвоприношение лотосам, разве этим самым я не выполню свой долг?!»

Ему захотелось тотчас же исполнить этот обряд, но неожиданно он остановился и сказал самому себе:

– Хотя я совершаю обряд перед цветами, нельзя делать это кое-как. Чтобы проявить искреннее уважение к умершей, надо приготовить ритуальную утварь и одеться в парадную одежду.

Затем он подумал: «Впрочем, древние говорили: „Водяная чечевица и белая артемизия, растущие в стоячих болотах, ценятся дешево, но являются изысканным блюдом для богатых, а также приносятся в жертву духам и демонам“. Значит, суть дела не в стоимости вещи, а в том, чтобы ее подносили от чистого сердца. Скорбь, накопившуюся в моем сердце, лучше всего излить в жертвенном поминании».

Он взял бело-водянистого цвета платок, который больше всего любила Цин-вэнь, и написал на нем тушью поминание «На смерть Покровительницы лотосов», состоящее из вступления и заключительной песни, а затем приготовил для жертвоприношений четыре любимых Цин-вэнь кушанья.

В сумерки, когда все улеглись отдыхать, он приказал отнести это на берег пруда, где росли лотосы, затем пришел туда сам, совершил положенные церемонии и, повесив платок на стебель лотоса, стал читать:

– В год наступления великого и неизменного спокойствия, в месяц, когда лотосы и корица соперничают в благоухании, в день, когда произошло непоправимое несчастье, ничтожный Бао-юй, живущий во «дворе Наслаждения розами», собрал бутоны всех цветов, взял воду из источника, струящего аромат, сорвал чайный листок и слил росу с листьев клена – все для того, чтобы передать весточку и принести жертву во дворец Белого владыки, дабы тем самым утешить деву-покровительницу лотосов. По моим скромным подсчетам, прошло шестнадцать лет с тех пор, как ты явилась в мир людской. Предки твои, место рождения, фамилия и род давно уже позабыты, и восстановить их невозможно. Но мне, Бао-юю, довелось прожить с тобой больше пяти лет в том месте, где взбивают подушки и укрывают одеялом, где вечерами отдыхают, пируют, моют, расчесывают волосы или ведут интимные разговоры.

Я припоминаю тебя в дни твоей жизни. Твои достоинства были ценнее золота и яшмы; чистота твоего тела могла сравниться со снегом и льдом; душа твоя была ярче солнца и звезд, а красота затмевала сиянье луны и свежесть цветов. Старшие и младшие сестры восхищались твоей прелестью и обаянием, пожилые и престарелые женщины восторгались твоей мудростью и добродетелями.

Кто мог подумать, что вороны, возненавидев сокола за высокий полет, завлекут его в тенета? Кто мог предположить, что чертополох, завидуя благоуханию орхидеи, добьется, чтобы ее выпололи с клумбы?!

Разве нежный цветок может перенести свирепую бурю?! Разве стройная ива может выдержать безумный ливень?!

Ядовитые скорпионы оклеветали тебя, тяжелый недуг проник в твое сердце. Вот почему с твоих вишневых губ исчез пурпур и с них срывались лишь стоны; вот почему поблек румянец на твоем лице и оно сморщилось и иссохло. Из-за ширм и пологов изливались на тебя потоки клеветы и сплетен, терновник и репей тянулись к тебе через окна и двери. Разве, вызвав ненависть, можно было уберечься от нее?! Поистине, ты ушла в иной мир, чтобы скрыться от стыда. Беспредельны были твои обиды, неистощимы твои страдания. Ведь возвышенных и безупречных в женских покоях ненавидят особенно сильно; честные и целомудренные, попавшие в немилость, особенно тяжело переживают. Но ты скрывала муки и горечь. Кто пожалеет о твоей безвременной кончине?! Ты растаяла, как облако, и не сыскать твоих благоуханных следов. Но если ты заблудилась и не нашла обители бессмертных, зачем ты ушла из мест, где жила? Если твоя душа вверглась в пучину страданий, то знай, что в этом бренном мире не найти чудодейственный эликсир, возвращающий к жизни! Твои брови, как уголь, черны, словно их подкрасили недавно, а сейчас кто лаской согреет охладевшие кольца из яшмы на пальцах твоих? В моей курильнице еле дымятся остатки благовоний, полы одежды еще влажны от слез. Брошено зеркало, улетел луань, с грустью открывает туалетную шкатулку Шэ-юэ. Расчесывая волосы, пышные, словно парящий дракон, ты скорбела о сломанных зубьях расчески – сандаловых облаках. Ты собирала золото и перламутр в густой траве, находила коробочки с бирюзой в пыли и в грязи. Опустела Чжицяо. Напрасным оказалось твое искусство вставлять нитку в ушко иголки в седьмую ночь!

Оборвались нити «утки и селезня», кто продолжит их? Однажды золотой осенью, когда Бай-ди властвует над временем, мне приснилось, что я остался в пустых безлюдных покоях. При тусклом свете луны я видел, как на тунговом крыльце растаяла твоя благоуханная душа и исчезла прелестная тень; но хотя нежное дыхание твое оборвалось, мой полог хранил еще твой аромат.

Если поникли высокие травы, разве могут в одиночестве стоять тростник и камыш?! Вокруг по земле разносятся скорбные стоны – они неумолчны, как пение сверчка. Покрылось росой крыльцо, остыли каменные ступени, сквозь занавеску проникает холод; осенний дождь омочил стену, с соседнего двора доносятся жалобы флейты.

Благоуханное имя твое еще не забыто, попугай, висящий в клетке под стрехой, по-прежнему зовет тебя; перед смертью твоей увяла райская яблонька, растущая у порога. Когда мы играем в жмурки за ширмами, нежные, как лепестки, губы твои безмолвствуют; когда играем в бой на травинках возле дома, напрасно изливается аромат орхидей.

Ты оставила узоры и нитки, кто же будет кроить нарядные одежды и вырезывать фигурки из серебряной бумаги? Ты размеряла и разрезала тонкий белый шелк так быстро, что даже не успевал нагреться утюг.

Вчера я, получив строжайший приказ, в колеснице вынужден был ехать в далекий благоуханный сад; но, вернувшись оттуда, я все же пришел к твоему гробу. И тут узнал я, что гроб с твоим телом сожгут и не исполнится мое желание быть погребенным с тобой в одной могиле! Бедствием будет теперь для меня каменный гроб, ибо не даст он нашему праху соединиться.

Ты была свежа, как западный ветер, священна, как древний храм, светла, как блуждающий огонек; ты была добра, как солнце, равно изливающее свое тепло на всех; благородна, как звездочка, сияющая в небе. Шумят-шумят орех и вязы, шелестят-шелестят камыш и осока у могилы, окутанной туманом; завывают обезьяны, рыдают демоны у кургана, скрытого дымкой.

Только теперь я понял, как глубоки чувства знатного юноши, пребывающего под красным шелковым пологом; только теперь я убедился, как несчастна судьба бедной девушки, скрытой под могильной насыпью!

Льются слезы в Жунани, их проливают ручьями, обратившись в сторону запада; слышны стоны в Цзыцзэ, ими сопровождаются безмолвные жалобы, обращенные к холодной луне.

Увы, увы!

Несчастья исходят от демонов. Но разве добрые духи могут быть завистливыми?! Разве можно ждать добра от коварных рабов? Если вскрыть сердца злых женщин, то убедишься, что злоба в них никогда не остынет!

Хоть и ничтожно мое положение в мире знатных, но разве имеют предел мои желания?! Чтобы дать выход искренним чувствам, волнующим меня, я хочу задать тебе вопрос.

Я знаю, что Верховный владыка повелел тебе при жизни быть ароматной орхидеей, а сейчас ты во дворце цветов ожидаешь священного указа стать покровительницей лотосов. Это мне рассказала служанка, и я глубоко поверил ей. А почему?

В древности Е Фа-шань заставил душу Ли Чан-цзи сочинить мемориальную надпись, и душа его написала, когда ему повелели. Это совершенно разные события, но в сущности своей они едины. Разве живые существа, достойные друг друга, сетуют на то, что они еще не возродились в человеческой оболочке?!

Вручая власть, Верховный владыка прежде все взвешивает, устанавливает гармонию, и простой народ никогда не отвергает дарованное им. Поэтому я надеюсь, что твоя немеркнущая душа снизойдет и благосклонно выслушает того, кто покрыт мирской грязью.

Я пою песнь, призывая тебя:

С чем могу я сравнить

это синее-синее небо?

Ты, быть может, седлаешь дракона из яшмы,

чтобы в куполе неба лететь голубом?

Что сравнить я могу

с бесконечной, бескрайней землею?

Может быть, запрягла ты слона из нефрита

и к подземным ключам устремилась на нем?

Краски яркие рдеют

зонта над твоей колесницей, —

Как созвездья Хвоста или Сита,

не сияют ли краски огнем?

Пред тобой опахала

несут твои слуги рядами, —

Не созвездья ль Стропил и Холма

собрались, будто свита, кругом?

Сам Фын-лун, повелитель ветров,

колесницу твою охраняет;

Не велел ли Ван-шу, чтоб луна

на пути загорелась твоем?

Слышу я, как скрипят

где-то оси твоей колесницы, —

Может быть, на луанях и грифах

ты несешься вперед и вперед?

Нежный запах кругом,

словно ветром подъятый, кружится, —

Не духэн ли свои ароматы

у тебя из-за пояса льет?

Твоей юбки узор

словно пламя блестит и сверкает, —

Не сняла ли ты с неба луну,

чтобы платье украсить свое?

Возле зарослей пышных, густых

свой алтарь ты воздвигла, —

То не свечи ль, как лотоса цвет,

там горят, аромат орхидей испуская?

Из покрытых узорами тыкв

твои кубки и чаши —

Не медвяной ли влагой полны?

Не вином ли коричным налиты до края?

В клубы туч я гляжу,

в небеса я вперяю свой взор, —

Не смогу ли тебя

увидать высоко в небесах?

К пене волн наклонясь,

к глубине обращаю свой слух, —

Может быть, я смогу

услыхать тебя в темных волнах?

Ты сейчас в бесконечном, бескрайнем,

беспредельном просторе, —

Так неужто ты можешь оставить меня,

окруженного мира тщетой?

Если б мог я заставить Фын-ляня

послужить мне возницей!

Может быть, я с тобой поравняться б сумел

и обратно вернуться с тобой?

Ныне сердце мое

наполняется скорбью;

Не напрасны ль стенанья мои?

Что могу я поделать с собой?

Ты в молчанье глубоком теперь,

ты умолкла навеки, —

Неужели же судьбы людей

все стремятся к развязке такой?

Если в склепе могильном

ты в безмолвии вечном отныне

Обретаешь свой подлинный облик, —

так зачем тебе снова его изменять?

У меня же как будто

крепко скованы ноги и руки;

На мой страстный ответив призыв,

удостоит ли дух твой свиданьем меня?

О, приди же, тебя лицезреть удостой!

О дождусь ли я времени встречи с тобой?

Быть может, живешь ты

в эфире безбрежном, кочуя,

В безмолвии вечном теперь обитаешь;

Хотя бы была ты и близко отсюда,

Но только увидеть тебя не могу я:

Лианы ты вместе сплела,

себя ограждая от мира,

Стеною камыш голубой

тебя окружает дозором.

Твои удлиненные страстные очи

навеки сомкнулись,

Как лотос, душистое сердце

наполнила горечь.

Увидеться в скалах, заросших корицей,

с тобою Су-нюй сговорилась;

На отмели, где орхидеи растут,

Ми-фэй тебя пиром встречает;

Лун-юй там играет на шэне,

И в юй Хань-хуан ударяет.

Владычицу гор Сунъюэ

к себе ты зовешь,

Хозяйке вершины Лишань

поклон отдаешь;

На берег Лошуй

к тебе черепаха спешит,

И звери в Сяньчи

танцуют, когда ты придешь.

В глубоких пучинах Чишуй

дракон застонал,

За фениксом феникс

взмывает к Жемчужному лесу.

Явись же! Всем сердцем тебя призываю,

Хоть в чашах узорных я жертв не несу!

К вершинам Сячэн твои кони несутся,

Потом к Юаньпу твое знамя летит;

Едва я увидеть успею,

как ты промелькнула,

Как снова небесный эфир

тебя заслонит.

Расходятся, снова сгущаются тучи,

Дожди и туманы на небе бездонном;

Мне кажется – пыль заслонила

высокие звезды;

Вид гор и потоков прекрасен,

луной освещенный.

Зачем в моем сердце желанья

не знают пределов,

Как в ночью пришедшем глубоком

и радостном сне? И вот я все время

тоскую и тяжко вздыхаю,

В рыданьях покой не снисходит ко мне.

Сюда не доносятся речи людские,

Лишь небо в гигантском бамбуке поет,

И радостно птицы щебечут,

к тебе опускаясь.

И рыбы к тебе подплывают

к поверхности вод.

Рыдая, обряд для тебя я свершаю,

Тебя ожидаю, колени склоня.

Увы! Над тобою я плачу!

Прими же дары от меня!

Окончив читать, Бао-юй сжег платок, совершил возлияние чая, однако по-прежнему оставался на месте. Лишь после того, как служанка несколько раз окликнула его, он решился уйти. Но едва он повернулся, как из-за горки послышался голос:

– Постойте! Не уходите!..

Бао-юй и служанка затрепетали. Девочка обернулась и, заметив среди лотосов человеческую фигуру, закричала:

– Дух явился! Цин-вэнь на самом деле пришла!..

Бао-юй, перепуганный не меньше девочки, обернулся, но…

Если вам любопытно узнать, кого увидел Бао-юй, прочтите следующую главу!

Глава семьдесят девятая, из которой читатель узнает о том, как Сюэ Пань взял в жены сварливую девушку и как Ин-чунь вышла замуж за жестокого молодого человека

Итак, едва Бао-юй окончил жертвоприношение Цин-вэнь, как из густой чащи цветов послышался голос. Бао-юй испуганно обернулся и, к своему удивлению, увидел Дай-юй.

– Как оригинально твое жертвенное поминание, – с улыбкой сказала она. – По своим достоинствам оно может стоять в одном ряду с «Памятной плитой Цао Э».

Бао-юй смутился и невольно покраснел.

– Мне казалось, что от жертвенных поминаний, которые составляются сейчас, слишком уж отдает затхлостью, и я решил написать его на новый манер. Сделал я это просто ради забавы и никак не ожидал, что ты подслушаешь. А впрочем, почему бы тебе не подправить в нем неудачные места?

– Где черновик? – спросила Дай-юй. – Я хотела бы сначала повнимательнее прочесть его. Поминание очень длинное, и я не помню, о чем в нем говорилось. Мне припомнились в середине две фразы, что-то вроде «глубоки чувства знатного юноши, пребывающего под красным шелковым пологом… несчастна судьба бедной девушки, скрытой под могильной насыпью». В этих параллельных фразах заложен глубокий смысл, хотя «под красным шелковым пологом» – выражение слишком избитое. Почему бы тебе не говорить о том, что у тебя перед глазами?

– А что у меня перед глазами? – поспешно спросил Бао-юй.

– Ведь мы все живем за окнами, оклеенными цветным флером, – пояснила Дай-юй. – Почему бы тебе не сказать: «Безбрежны чувства знатного юноши, живущего за окном, оклеенным розовым флером»?

– Вот это замечательно! – воскликнул Бао-юй и даже ногой притопнул от удовольствия. – Одна ты могла так хорошо придумать. В Поднебесной много замечательного, только мы, глупцы, не замечаем этого, хотя оно находится у нас перед глазами. Однако я хочу возразить тебе: хотя поправка твоя великолепна, она применима для описания твоего жилища, и по отношению к себе я употребить такое выражение не решаюсь.

Он подумал и еще несколько раз произнес:

– Нет, не решаюсь!..

– А что здесь такого? – улыбнулась Дай-юй. – Зачем так резко проводить грань? Мое окно можно считать и твоим, не нужно нам отдаляться друг от друга. В древности даже чужие люди «без сожаления дарили друг другу упитанных коней и теплые шубы» – что же говорить о нас с тобой? Мы ведь родственники!

– Когда люди дружат, они должны не только не жалеть «упитанных коней и теплые шубы», но и «желтое золото и белую яшму» не «взвешивать крошечными долями», – возразил Бао-юй. – Однако в данном случае речь идет о женских покоях, поэтому твое предложение для меня неприемлемо. Лучше в тех фразах, которые ты исправила, я заменю слово «юноша» на «девушку», и будем считать, что поминание написано тобой. К тому же ты всегда очень хорошо относилась к Цин-вэнь, поэтому лучше отказаться от всего, что я написал, но только не выбрасывать фразу о «розовом флере». Давай переделаем так: «Безбрежны чувства барышни, живущей за окном, оклеенным розовым флером; несчастна судьба служанки, скрытой под желтой могильной насыпью». В таком виде эти фразы, правда, не будут иметь отношения ко мне, но все же я буду чувствовать себя вполне удовлетворенным.

– Она ведь не моя служанка, – с улыбкой возразила Дай-юй, – зачем же я буду исправлять? Да и слова «барышня» и «служанка» не совсем удачны. Вот если бы умерла Цзы-цзюань, я могла бы так сказать.

– Ты хочешь накликать на нее смерть? – засмеялся Бао-юй.

– Это ты накликаешь, настаивая на своем, я бы сама ничего подобного не сказала, – заметила Дай-юй.

– Нашел! – вдруг радостно воскликнул Бао-юй. – Если переделать так, как я сейчас придумал, все будет в порядке! Лучше всего сказать: «За окном, оклеенным розовым флером, я – лишенный счастливой доли; под желтым могильным холмом ты – гонимая злой судьбою!»

Дай-юй неожиданно изменилась в лице. В словах Бао-юя она уловила намек на свою судьбу, и на сердце ее стало тяжело, но, не желая выдать своего волнения, она улыбнулась Бао-юю и похвалила его за исправление.

– Неплохо, – промолвила она. – Но не стоит тратить время на всякие изменения. Лучше занимайся более важными делами! Только что матушка присылала за тобой служанку, и та говорила, что завтра утром ты должен пойти к своему дяде Цзя Шэ. Ин-чунь уже просватали и по этому поводу вас всех созывают.

– Зачем они так торопятся? – воскликнул Бао-юй. – Я себя чувствую не совсем здоровым и завтра, возможно, не смогу пойти!

– Опять ты за свое, – упрекнула его Дай-юй. – Я бы тебе советовала оставить капризы, ведь ты уже не маленький…

Кашель прервал ее слова.

– Какой холодный ветер, а мы ничего не замечаем! – заволновался Бао-юй. – Ведь можно простудиться, а это не шутка. Идем скорее отсюда!

– Я пойду домой отдыхать, – проговорила Дай-юй. – Завтра увидимся.

С этими словами она направилась к дорожке. Опечаленный Бао-юй зашагал было в противоположном направлении, но, вспомнив, что Дай-юй ушла совершенно одна, приказал девочке-служанке догнать ее и проводить до дому.

Придя во «двор Наслаждения розами», он увидел нескольких старых мамок, которых прислала госпожа Ван. Мамки передали ему, чтобы завтра утром он пришел к Цзя Шэ. Все было так, как только что рассказала Дай-юй.

Оказывается, Цзя Шэ просватал Ин-чунь в семью Сунь. Эта семья происходила из области Датун. Предки Суней занимали военные должности, когда-то были ярыми приверженцами Гунов Нинго и Жунго и, таким образом, могли считаться близкими друзьями рода Цзя. Нынче только один из членов семьи Сунь жил в столице, занимая командную должность, доставшуюся ему по наследству. Звали его Сунь Шао-цзу. Рослый и сильный, он прекрасно владел искусством верховой езды и стрельбы из лука, слыл хлебосольным хозяином, был ловок и умел прекрасно приспосабливаться к обстоятельствам. В описываемое время ему было около тридцати лет. К тому же он был богат и сейчас ожидал повышения в должности по линии военного ведомства.

Сунь Шао-цзу еще не был женат, и Цзя Шэ, который считал его племянником старых друзей рода Цзя, равных с ним по имущественному положению, решил выдать за него замуж свою дочь. Об этом Цзя Шэ уже сообщил матушке Цзя. Та осталась не очень довольна подобным выбором, но, подумав, что судьбу молодых людей предопределяет Небо, не стала вмешиваться, тем более что Цзя Шэ уже принял решение.

– Пусть будет по-твоему, – сказала она, не вникая в детали.

Цзя Чжэн недолюбливал Суня. Они считались старыми друзьями рода Цзя, так как дед их, попав однажды в затруднительное положение, вынужден был просить покровительства у могущественных и влиятельных гунов Нинго и Жунго, после чего объявил себя их приверженцем. Однако сам дед не принадлежал к знатному образованному роду.

Цзя Чжэн дважды уговаривал Цзя Шэ отказаться от своего намерения, но тот не хотел об этом слышать, и Цзя Чжэну пришлось смириться.

Что касается Бао-юя, то он прежде никогда не встречался с Сунь Шао-цзу, и пойти на встречу с ним его заставлял лишь долг вежливости.

Он слышал, что день свадьбы близок и что Ин-чунь уедет из дома в этом году. Потом, когда госпожа Син заявила матушке Цзя, что берет Ин-чунь из «сада Роскошных зрелищ», настроение его еще больше испортилось, он стал рассеянным и задумчивым. Кроме того, когда он услышал, что вместе с Ин-чунь уйдут из дома четыре служанки, он совсем опечалился и воскликнул:

– Сразу на пять непорочных девушек у нас станет меньше!..

Он стал каждый день навещать «остров Водяных каштанов» и его окрестности, наблюдая за домом, где жила Ин-чунь. Но там было пусто, окна, выходящие на террасу, были безмолвны, неподвижно висели занавесы на дверях, и лишь иногда появлялись служанки, которым было поручено присматривать за опустевшим домом. А когда он глядел на противоположный берег пруда, ему казалось, что камыш и осока лишились своей прежней красоты и печально поникли, словно вспоминая обитательницу здешних мест. Однажды, в порыве нахлынувших на него чувств, Бао-юй сочинил песню:

Воет всю ночь напролет над прудом

ветер холодный осенний,

Будто в пурпурную яшму одеты

лилий и лотосов тени.

Листья кувшинок, осоки цветы

справиться с грустью не в силах,

Иней и росы к земле наклонили

хрупкое веток сплетенье.

Здесь уж вовек не послышится стук

шахмат фигур за игрою;

Ласточки грязью, упавшею с гнезд,

доски от шахмат покроют.

В древности люди жалели о том,

что расстаются с друзьями, —

Мне же сегодня расстаться пришлось

с нежно любимой сестрою.

Едва он прочел свое сочинение вслух, как вдруг услышал за спиной чей-то смех:

– Вы опять сочиняете глупости?

Бао-юй быстро обернулся и увидел Сян-лин.

– Зачем ты здесь, сестра? – с улыбкой спросил он. – Ведь уже много дней ты не приходишь сюда гулять.

Сян-лин всплеснула руками и захихикала:

– Разве это от меня зависит? Недавно вернулся ваш брат Сюэ Пань, и теперь я не могу пользоваться такой свободой, как прежде! Наша госпожа только что посылала служанок за второй госпожой Фын-цзе, но им сказали, что она в саду. Услышав это, я сразу же попросила разрешения поискать ее. Девочка-служанка, повстречавшаяся мне дорогой, сказала, что Фын-цзе в «деревушке Благоухающего риса». Я направилась туда, но неожиданно увидела вас. Мне хочется вас спросить, как чувствует себя сестра Си-жэнь? И почему так неожиданно умерла сестра Цин-вэнь? Чем она болела? И вторая барышня Ин-чунь скоро уезжает! Как сразу опустел сад!

На каждое слово Сян-лин юноша только кивал головой, а когда девушка умолкла, он пригласил ее во «двор Наслаждения розами» выпить чаю.

– Сейчас не могу, – ответила Сян-лин, – вот найду вторую госпожу Фын-цзе, передам ей, что мне поручено, а потом приду.

– Неужели у тебя столь важное поручение, что ты должна так спешить? – удивился Бао-юй.

– Очень важное! Речь идет о женитьбе Сюэ Паня.

– Тогда действительно поручение очень важное, – согласился Бао-юй. – Кого же он себе сосватал? Уже целых полгода я слышу разговоры об этом. То говорят, что в семье Чжан хорошая девушка, то хотят ему сватать девушку из семьи Ли, то вдруг спорят и доказывают, что девушка в семье Ван еще лучше. Интересно, в чем провинились эти девушки, что чужие люди перемывают им косточки!

– Сейчас уже все решено, и девушек можно оставить в покое, – заметила Сян-лин.

– Какую же избрали? – поинтересовался Бао-юй.

– Недавно, когда ваш брат уезжал, он по пути навестил своих родственников, – начала рассказывать Сян-лин. – Их семья числится по ведомству финансов в ряду крупнейших торговых домов. В наших дворцах знают эту семью, а в столице все, начиная от ванов и кончая простыми торговцами, называют эту семью «Ся – коричные цветы».

– Что это значит? Почему их так называют? – спросил удивленный Бао-юй.

– Род Ся чрезвычайно богат, – продолжала Сян-лин. – О их землях и говорить нечего: одних только коричных рощ у них несколько десятков цинов[22]. Все лавки, торгующие корицей как в столице, так и вне ее, принадлежат семье Ся. Даже вазы с коричными деревцами, которые имеются в императорском дворце, присланы государю в подарок от этой семьи. Вот почему семья Ся получила такое прозвище. Глава семьи умер, и его вдова живет с единственной дочерью. Сыновей у нее нет. Как жаль, что такая семья не имеет потомков по мужской линии!

– Меня не интересуют их потомки, – прервал девушку Бао-юй. – Главное скажи, хороша ли сама барышня? Чем она так понравилась твоему господину?

– Прежде всего, их свела судьба, – ответила Сян-лин, – кроме того, каждому влюбленному обычно кажется, что его возлюбленная не уступает в красоте Си Ши. Дело в том, что связи между обеими семьями установились уже давно, и наш господин Сюэ Пань еще в детстве играл с барышней Ся. Если говорить о родстве, то Сюэ Пань приходится барышне Ся двоюродным братом, поэтому нет никаких препятствий для их брака. В последние годы они не встречались, и когда господин Сюэ Пань неожиданно приехал к ним, тетка, глядя на выросшего и возмужавшего юношу, обрадовалась ему как родному сыну. От избытка чувств она и плакала и смеялась, затем велела своей дочери выйти к гостю и приветствовать его. За то время, что Сюэ Пань ее не видел, девушка расцвела, словно цветок, она довольно образованна, и поэтому понравилась господину Сюэ Паню с первого взгляда. Господин Сюэ Пань даже остался на три-четыре дня в их доме и своих приказчиков оставил с собой. Затем хозяева упросили его побыть у них еще несколько дней. Лишь с большим трудом ему удалось вырваться от них. Едва переступив порог своего дома, он стал настойчиво просить свою матушку, чтобы она сосватала ему эту девушку. Наша госпожа, которая уже раньше видела барышню Ся и считала ее достойной парой для сына, охотно на это согласилась. Она переговорила со второй госпожой Фын-цзе, та послала в семью Ся сваху, и все быстро уладилось. Господин Сюэ Пань торопит со свадьбой, поэтому у нас много хлопот. Я тоже мечтаю, чтобы господин Сюэ Пань поскорее женился, потому что в нашей семье прибавится еще один человек, умеющий сочинять стихи.

– Хорошо, если все так, как ты говоришь, – усмехнулся Бао-юй, – но все же меня беспокоит твоя дальнейшая судьба!

– Что это значит? – удивилась Сян-лин. – Не понимаю!

– Что тут непонятного? Если в доме появится другая, старший брат Сюэ Пань охладеет к тебе.

Сян-лин невольно покраснела:

– О чем вы говорите? Я всегда относилась к вам с уважением, так же как вы ко мне. А вы заводите такие странные разговоры! Теперь мне понятно, почему все утверждают, что с вами нельзя дружить!

С этими словами она повернулась и направилась прочь.

Поведение Сян-лин огорчило Бао-юя, он долго стоял в растерянности, а затем, унылый и расстроенный, медленно побрел в направлении «двора Наслаждения розами».

Почти всю ночь он не мог уснуть и беспокойно метался на постели, а на следующий день лишился аппетита, и у него появился жар.

Вся эта история с обысками в «саду Роскошных зрелищ», изгнание Сы-ци, уход Ин-чунь из сада, воспоминания о Цин-вэнь и без того расстроили юношу, и небольшая простуда, схваченная им в саду, привела к болезни. Бао-юй слег.

Матушка Цзя сильно беспокоилась и каждый день приезжала навещать внука. Госпожа Ван тоже была расстроена, считая, что все произошло из-за Цин-вэнь, и раскаивалась, что поступила с девушкой так круто. Однако она ничем не проявляла обуревавших ее чувств и только приказала служанкам хорошенько заботиться о Бао-юе. Дважды в день она присылала врачей, которые осматривали больного и прописывали лекарства. Но, несмотря на все старания, Бао-юй лишь через месяц стал понемногу поправляться, и ему еще надо было сто дней лечиться, хотя ему разрешили есть мясные и мучные кушанья и на короткое время выходить на прогулки.

В течение ста дней ему было запрещено подходить к воротам сада и разрешено развлекаться только у себя в комнатах. Но не прошло сорока—пятидесяти дней, как в душе Бао-юя вновь проснулась прежняя живость, и, казалось, никто не мог удержать его на месте. Однако к каким бы уловкам Бао-юй ни прибегал, чтобы вырваться на волю, матушка Цзя и госпожа Ван ни о чем слышать не хотели. Бао-юй в конце концов убедился, что его старания бесполезны, и смирился. Тогда он стал шутить и забавляться со служанками.

Потом он узнал, что Сюэ Пань уже ввел к себе в дом жену и что на свадьбе у него было необычайно весело. Ему рассказали, что девушка из семьи Ся очень красива и образованна, и Бао-юй досадовал, что не может повидать ее.

Прошло еще некоторое время, и Бао-юй узнал, что Ин-чунь переехала в дом мужа. Тогда он стал вспоминать то время, когда они жили вблизи друг друга. «Теперь, – думал он, – если нам даже доведется встретиться, в отношениях между нами уже никогда не будет искренности и непосредственности». Сознание того, что он не может встречаться с сестрой, когда захочется, повергало его в смятение и уныние. Но он терпел, стараясь забыться в играх со служанками. Счастье еще, что Цзя Чжэн ничего не знал об этом, не то он заставил бы сына заниматься.

За дни вынужденного пребывания дома Бао-юй чуть не разнес «двор Наслаждения розами», развлекаясь, он переиграл все игры, которые только существуют на свете… Но об этом мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о том, как Сян-лин обиделась на Бао-юя, который, по ее мнению, посмеялся над нею, и стала избегать его. Она совершенно не приходила в «сад Роскошных зрелищ» и целыми днями хлопотала по дому. Она была уверена, что, если Сюэ Пань женится, она обретет поддержку в доме, часть обязанностей будет с нее снята и она почувствует себя свободнее. Кроме того, ей казалось, что такая образованная и красивая девушка, как жена Сюэ Паня, должна непременно быть учтивой и покладистой, поэтому она ждала дня свадьбы Сюэ Паня, пожалуй, с большим нетерпением, чем он сам. А когда жена переехала к ним, Сян-лин с усердием принялась прислуживать ей.

Следует сказать, что жене Сюэ Паня – урожденной Ся – было всего семнадцать лет. Она обладала необычайной красотой, была образованна, а по уму и находчивости – под стать самой Фын-цзе. Только вот беда: отец ее умер, когда она была еще ребенком, и мать лелеяла ее, словно драгоценность, исполняла все ее капризы и прощала шалости. Благодаря этому у девушки сложился характер не менее жестокий, чем у Дао Чжэ[23]. Она привыкла к поклонению, словно была богиней, и совершенно ни с кем не считалась. Из-за всякого пустяка она вспыхивала с такой же внезапностью, как налетает порыв ветра или раздается удар грома. Еще дома в минуты раздражения она бранила и безжалостно избивала служанок. А сейчас, выйдя замуж, разумеется, захотела стать полновластной госпожой. Она уже не желала казаться скромной и учтивой, как выставляла себя прежде; она жаждала забрать власть в свои руки и держать в повиновении мужа. Видя, что Сюэ Пань упрям, она решила ковать железо, пока горячо, так как понимала, что в последующем ей будет труднее своевольничать. Ее возмущало, что у Сюэ Паня красивая наложница, и у нее появилось желание «Сунского Тай-цзу уничтожить южную Тан». Вследствие того что дома у них были рощи коричных деревьев, ей в детстве дали имя Цзинь-гуй – «Золотая корица», но она никому не разрешала произносить слова «золото» или «корица», и если какая-нибудь из служанок по невнимательности произносила хоть одно из этих слов, девушка сурово наказывала ее. Однако она понимала, что такие слова, как «цветок корицы», не запретишь, поэтому она решила назвать цветы как-то по-иному. Зная, что с коричными цветами связана легенда о дворце Гуан Хань и Чан Э, она переименовала «цветы корицы» в «цветы Чан Э», как бы подчеркивая, что она занимает такое же положение, как и Чан Э.

Что касается Сюэ Паня, то он постоянно стремился к новому, но смелым он был только в хмелю. Обретя очаровательную жену, он во всем уступал ей, ибо она была для него новой и свежей.

Тогда Цзинь-гуй стала делать попытки прибрать мужа к рукам. В течение месяца она держалась с Сюэ Панем на равной ноге, а на второй месяц почувствовала, что муж начинает уступать ей. Выпив однажды вина, Сюэ Пань стал о чем-то советоваться с Цзинь-гуй, но мнения их разошлись. Сюэ Пань не выдержал, сказал ей несколько резких слов и поступил по-своему. Цзинь-гуй разрыдалась, отказалась от еды и притворилась больной.

Пришлось пригласить врача.

– У больной нарушены дыхание и кровообращение, – сказал врач, – ей нужно принимать лекарство, которое расширяет грудь и делает дыхание свободным.

– Ты только что женился, скоро у вас может родиться сын, а ты все еще не остепенился! – бранила сына тетушка Сюэ. – Ведь твоя теща, словно феникс, вырастила единственную дочь, нежную, как цветок. Она отнеслась к тебе как к порядочному человеку и только поэтому отдала тебе в жены дочь. А ты, вместо того чтобы жить с нею в мире и согласии, напиваешься, устраиваешь скандалы и мучаешь человека! Вот и нажил сам себе хлопот! Теперь приходится приглашать врача, тратиться на лекарства!

После того как произошел этот разговор, Сюэ Пань стал раскаиваться в своем поведении и принялся просить у Цзинь-гуй прощенья. Покровительство свекрови только ободрило Цзинь-гуй. Она возгордилась и вовсе перестала обращать внимание на Сюэ Паня.

Сюэ Пань, не зная, как держать себя с женой, только вздыхал. Благодаря всяким ухищрениям он через полмесяца вновь обрел расположение Цзинь-гуй. Но теперь он стал вдвойне осторожен и еще больше уступал ей.

Тогда Цзинь-гуй стала набираться храбрости. Сначала она прибрала к рукам Сюэ Паня, потом взялась за тетушку Сюэ и наконец стала подбираться к Бао-чай.

Бао-чай давно разгадала ее намерения и при всяком удобном случае намеками побуждала ее отказаться от задуманного. Со своей стороны, Цзинь-гуй, поняв, что Бао-чай так легко не возьмешь, стала выжидать, не допустит ли та какого-нибудь промаха; но так как в поступках Бао-чай не было ничего такого, за что можно было уцепиться, Цзинь-гуй до поры до времени вынуждена была смириться.

Однажды, когда Цзинь-гуй делать было нечего, она позвала Сян-лин и, болтая с ней о всяких пустяках, стала расспрашивать ее о родных местах, о родителях. Сян-лин отвечала ей, что ничего об этом не помнит. Цзинь-гуй осталась недовольной, подумав, что Сян-лин хочет что-то от нее скрыть.

– А кто это придумал тебе имя «Сян-лин»? – вдруг спросила она.

– Барышня, – ответила Сян-лин.

Цзинь-гуй усмехнулась:

– Ваша барышня образованна, а не может даже имя придумать!

– Вы говорите, что наша барышня необразованна, только потому, что вы не беседовали с ней, – вступилась Сян-лин за Бао-чай. – Даже господин Цзя Чжэн всегда ее хвалит!

Кто хочет узнать, что ответила на это Цзинь-гуй, пусть прочтет следующую главу!

Глава восьмидесятая, рассказывающая о том, как прекрасная Сян-лин была безвинно побита своим ненасытным супругом и как даос Ван в шутку говорил о средстве от женской ревности

Услышав слова Сян-лин, Цзинь-гуй скривила губы, шмыгнула носом и с холодной усмешкой произнесла:

– Где это слыхано, чтобы цветы водяного ореха[24] издавали аромат? Если уж они обладают запахом, то как отличать настоящие ароматные цветы? Это ли не предел невежества?

– Не только цветы водяного ореха, но и листья лилий, и семенные коробочки лотосов обладают своеобразным тонким ароматом, – возразила Сян-лин. – Конечно, его нельзя сравнивать с запахом душистых цветов, но он тоже довольно приятен, особенно если его вдыхать тихой ночью или ясным утром. Даже водяной каштан, куриная головка, камыш и корень тростника, когда на них падает роса, издают приятный аромат.

– Судя по твоим словам, выходит, что орхидея и корица обладают неприятным запахом? – заметила Цзинь-гуй.

Увлеченная разговором, Сян-лин совершенно позабыла, что в доме запрещено произносить слово «корица», и спокойно сказала:

– Запах орхидеи и корицы нельзя сравнивать ни с какими другими ароматами…

Не успела она произнести эти слова, как служанка Цзинь-гуй, по имени Бао-чань, ткнула пальцем в лицо Сян-лин и закричала:

– Чтоб ты подохла! Как ты смела открыто произнести имя барышни?

Сян-лин сразу спохватилась. Она смущенно улыбнулась и ответила:

– Простите, госпожа, у меня сорвалось случайно.

– Пустяки, зачем ты придаешь значение таким мелочам, – улыбнулась Цзинь-гуй. – Но я все же думаю, что слово «сян» – «ароматный» – в твоем имени следовало бы чем-нибудь заменить. Ты не возражаешь?

– Конечно, госпожа! – воскликнула Сян-лин. – Отныне я целиком принадлежу вам, и если вы хотите изменить мое имя, воля ваша. Я согласна на любое, какое вы мне дадите.

– Пусть это и так, но я опасаюсь, что ваша барышня будет недовольна! – возразила Цзинь-гуй.

– Вы не знаете, при каких обстоятельствах я получила это имя, – сказала Сян-лин. – Когда меня купили, я прислуживала матушке Бао-чай, и барышня дала мне это имя. А потом я стала прислуживать господину Сюэ Паню и к барышне больше никакого отношения не имею. Сейчас, когда в дом пришли вы, барышни совершенно не касается, как вы измените мое имя. Барышня все понимает, разве она станет из-за этого сердиться?

– Ну если так, то я заменю слово «сян» на «цю» – «осенний», – заявила Цзинь-гуй. – Водяной орех пышно разрастается и цветет осенью, поэтому «цю» будет здесь более уместным, чем «сян».

– Как вам угодно, госпожа, – улыбаясь, произнесла Сян-лин.

Таким образом, с этих пор девушку стали звать Цю-лин. Бао-чай действительно не стала принимать такую перемену близко к сердцу.

Сюэ Пань был ненасытен: «Захватив Лун, он зарился на Шу». Женившись на Цзинь-гуй, он тут же стал заглядываться на ее служанку Бао-чань, исключительно красивую, грациозную девушку, казавшуюся ему милой и скромной. Он часто звал девушку, требуя то чаю, то воды. Делал он все это исключительно для того, чтобы иметь возможность лишний раз перекинуться с нею словечком.

Хотя Бао-чань была опытной девушкой и прекрасно понимала намерения Сюэ Паня, все же она побаивалась Цзинь-гуй и не осмеливалась поступать слишком опрометчиво, чтобы не навлечь на себя ее недовольство. Цзинь-гуй, со своей стороны, тоже понимала замысел своего мужа и думала:

«Прежде всего нужно прижать к стенке Сян-лин, но у меня до сих пор не было зацепки. Сейчас, когда мужу приглянулась Бао-чань, нужно сделать все, чтобы он взял ее себе. Это постепенно отдалит его от Сян-лин. Бао-чань можно не опасаться, она моя служанка, а что касается Сян-лин, то я приберу ее к рукам, как только муж перестанет обращать на нее внимание».

Составив такой план, она стала ждать удобного момента для его осуществления.

Однажды вечером, изрядно подвыпив, Сюэ Пань приказал Бао-чань подать ему чашку чаю. Принимая чай, он ущипнул девушку за руку. Бао-чань быстро отдернула руку, сделав вид, что очень обижена, а чашка упала на пол и разбилась. Чтобы как-нибудь оправдаться, Сюэ Пань заявил, что она плохо держала чашку.

– Это вы плохо брали ее, – возразила Бао-чань.

– Не считайте меня дурой! – вмешалась с усмешкой Цзинь-гуй. – Думаете, я не понимаю, что между вами происходит?

Сюэ Пань опустил голову и беззвучно засмеялся. Бао-чань покраснела и вышла. Вскоре наступило время ложиться спать. Цзинь-гуй нарочно прогнала Сюэ Паня в другую комнату.

– Иди, а то как бы тебе не заболеть от неудовлетворенной страсти! – сказала она.

Сюэ Пань в ответ только засмеялся.

– Если ты что-либо хочешь, говори прямо, но не пытайся делать украдкой! – предупредила она.

Находясь под хмельком, Сюэ Пань потерял всякий стыд; он опустился на колени на край кровати, привлек к себе Цзинь-гуй и сказал ей:

– Дорогая моя! Если ты подаришь мне Бао-чань, я готов сделать для тебя все, что захочешь! Я достану тебе даже мозг живого человека!

– О чем тут говорить, – засмеялась Цзинь-гуй. – Если тебе кто-нибудь нравится, можешь открыто брать себе в наложницы, тебя никто не осудит. А мне ничего не нужно!

Обрадованный Сюэ Пань стал без конца благодарить жену. В эту ночь он не жалел сил, стараясь угодить ей, но его поведение не было искренним. На следующий день он не выходил из дому, болтал и дурачился с Цзинь-гуй и Бао-чань, и так как его никто не сдерживал, он еще больше осмелел.

В полдень Цзинь-гуй вдруг заявила, что ей нужно куда-то пойти, и оставила Сюэ Паня наедине с Бао-чань. Сюэ Пань начал заигрывать с девушкой. Бао-чань, прекрасно понимавшая все происходящее, для приличия поломалась, но потом уступила. Этого только и дожидалась Цзинь-гуй! Как только Сюэ Пань собирался «войти в порт» и находился в предельно возбужденном состоянии, она позвала девочку-служанку Сяо-шэ.

Надо сказать, что эта девочка с раннего детства служила в семье Ся. Еще в детстве она лишилась родителей, и с тех пор ее звали Сяо-шэ – Покинутая малютка. До сих пор ей поручали только черную работу.

Сейчас, когда у Цзинь-гуй зародился коварный план, она позвала девочку и приказала ей:

– Скажи Цю-лин, чтобы она зашла в мою комнату и взяла там мой платок. Только не говори, что это я приказала.

Сяо-шэ поспешила выполнить ее приказание. Она нашла Цю-лин и сказала ей:

– Барышня Цю-лин, госпожа забыла у себя в комнате платок. Может быть, вы его принесете?

От глаз Цю-лин не укрылось, что в последнее время Цзинь-гуй при всяком удобном случае придиралась к ней. Цю-лин старалась изо всех сил, чтобы вернуть ее расположение. Услышав слова Сяо-шэ, она тут же поспешила за платком. Ей и в голову не могло прийти, что Сюэ Пань нежится с Бао-чань. Едва войдя в комнату, девушка густо покраснела и хотела скрыться, но была замечена. Сюэ Пань, считая, что он действует с разрешения Цзинь-гуй и что бояться ему некого, даже не запер дверь; и когда появилась Цю-лин, не обратил на нее внимания. Зато Бао-чань, которая была заносчивой и кичилась своей репутацией, при появлении девушки не знала, куда деваться от стыда. Она с силой оттолкнула от себя Сюэ Паня, вскочила и бросилась вон из комнаты, крича, что Сюэ Пань собирался ее изнасиловать.

Сюэ Пань и так еле уговорил Бао-чань исполнить его желание, и когда она убежала, он набросился на Цю-лин.

– Дохлая девка! – закричал он. – Чего тебя принесло в такой момент?

Понимая, что дело может плохо для нее кончиться, Цю-лин убежала. Сюэ Пань отправился искать Бао-чань, но той уже и след простыл. Тогда весь его гнев обрушился на Цю-лин.

Вечером после ужина он еще подвыпил и вздумал купаться. Но вода оказалась слишком горячей, и Сюэ Паню показалось, что Цю-лин нарочно хочет его ошпарить. За это он дал девушке два пинка ногой.

Цю-лин никогда не испытывала подобного обращения и растерялась. Затаив в себе обиду, она молчала.

Между тем Цзинь-гуй успела сообщить Бао-чань, что сегодня ночью она разрешает Сюэ Паню спать в ее комнате, а Цю-лин позвала на ночь к себе. Цю-лин не хотелось идти к ней. Тогда Цзинь-гуй разгневалась, стала обвинять девушку, будто она брезгует ею, ленится прислуживать по ночам, хочет жить в праздности и довольстве.

– Твой невежественный «господин» бросается на каждую девчонку, которую видит! – бранилась она. – Почему он отнял у меня служанку, а тебя не пускает ко мне? Видимо, он хочет довести меня до смерти!

Сюэ Пань, слыша ее слова, испугался, как бы она не помешала ему в его намерениях в отношении Бао-чань.

– Ты что, забыла, кто ты такая! – обрушился он на Цю-лин. – Если не пойдешь, куда тебе приказывают, изобью!

Цю-лин вынуждена была собрать свою постель и отправиться в комнату Цзинь-гуй. Та приказала ей постелить на полу, и Цю-лин не посмела возразить.

Но как только Цю-лин уснула, Цзинь-гуй разбудила ее и велела налить чаю, а затем потребовала растирать ей ноги. Так повторялось семь-восемь раз за ночь, и Цю-лин ни на мгновение не могла уснуть.

Что же касается Сюэ Паня, то, завладев Бао-чань, он словно обрел жемчужину и больше ничем не интересовался.

Выражая свое негодование, Цзинь-гуй ворчала:

– Погоди, понаслаждайся несколько дней, а потом я с тобой разделаюсь! Уж тогда не обижайся!

В то же время она строила планы, как бы извести Цю-лин…

Прошло около половины месяца. Цзинь-гуй неожиданно притворилась больной и заявила, что у нее болит сердце и она не может двигать ни руками, ни ногами. Лечение не давало никаких результатов. Все в доме поговаривали, что она заболела потому, что ее рассердила Цю-лин.

Как-то раз, когда перестилали постель, из подушки на пол вывалился бумажный человечек, на котором были написаны возраст и дата рождения Цзинь-гуй, а в то место, где полагалось находиться сердцу, было воткнуто пять иголок. Это очень удивило служанок, и они поспешили сообщить тетушке Сюэ. Но та была в это время занята. Сюэ Пань переполошился и велел строго допросить служанок, надеясь найти виновную.

– Зачем понапрасну обижать всех служанок? – сказала ему Цзинь-гуй. – Вероятно, это колдовство Бао-чань.

– Она сейчас не бывает у тебя в комнате, – возразил Сюэ Пань. – Зачем ты обвиняешь ни в чем не повинного человека?

– А кто же мог это сделать, кроме нее? – холодно усмехнулась Цзинь-гуй. – Неужто я сама стала бы себе вредить? Правда, в доме есть и другие служанки, но кто из них посмеет войти в мою комнату!

– Цю-лин последнее время живет с тобой, – заметил Сюэ Пань. – Она все знает. Первым долгом нужно допросить ее.

– Кого допросить?! – усмехнулась Цзинь-гуй. – Кто сознается? По-моему, тебе следует притвориться, будто ты не знаешь ничего, и не поднимать шум. Особой беды не будет, если я умру, – женишься на другой! Если уж говорить откровенно, ты, Бао-чань и Цю-лин одинаково ненавидите меня!

С этими словами она разрыдалась. Сюэ Пань пришел в ярость, схватил попавшийся под руку деревянный дверной засов и бросился искать Цю-лин. Не давая ей возможности произнести ни слова в свое оправдание, он набросился на девушку и стал колотить ее по чем попало: по лицу, по голове, по телу, твердя, что она колдунья и хотела погубить Цзинь-гуй.

Обиженная безвинно, Цю-лин громко зарыдала. На ее плач прибежала встревоженная тетушка Сюэ.

– Что ты делаешь! – закричала она сыну. – Ничего не выяснил – и сразу бить! Разве эта девочка, прислуживающая тебе уже несколько лет, сделала когда-нибудь что-либо дурное? Неужели она сейчас могла так поступить! Прежде выясни, кто виноват, а потом пускай в ход руки!

Услышав слова свекрови, Цзинь-гуй испугалась, как бы слабохарактерный, нерешительный Сюэ Пань не уступил ей.

– Он отнял у меня служанку Бао-чань и не позволяет ей входить в мою комнату! – зарыдала она. – Только одна Цю-лин это время спит со мной. Я требовала, чтобы ты допросил Бао-чань, а ты ее защищаешь и вместо нее бьешь Цю-лин! Что ж, убей и меня! Можешь жениться на другой, богатой и более красивой! Но зачем устраивать комедию?

Сюэ Пань от ее слов еще больше разгорячился.

Тетушка Сюэ понимала, что Цзинь-гуй пытается прибрать к рукам Сюэ Паня, и, считая такое поведение невестки недостойным, разгневалась. Но, увы, сын ее никогда не отличался твердостью характера, а сейчас, всецело попав в руки жены, стал еще более слабовольным. Сама же Цзинь-гуй, обвиняя мужа, будто бы он забрал у нее служанку, изображала из себя жену, которая во всем повинуется мужу и не мешает ему делать то, что он пожелает. Поистине, вряд ли кто-нибудь еще мог быть настолько коварен! Недаром пословица гласит: «Даже способному чиновнику трудно разобраться в семейных дрязгах»! Что уж говорить о тетушке Сюэ? Не понимая, что творится у нее в доме, не зная, что предпринять, она напустилась на Сюэ Паня:

– Выродок! Ты хуже собаки! Дошел до такой наглости, что по углам прижимаешь служанку и даешь жене повод обвинять тебя, будто ты силой отнял у нее девушку! И как тебе не стыдно! Ведь ты не знаешь, кто виноват, и сразу стал бить девочку! Я тебя хорошо знаю! Ты негодяй! Стоит тебе увидеть что-то новое, ты моментально забываешь и перестаешь любить людей, которые долго служили тебе. Если Цю-лин даже в чем-нибудь провинилась, все равно не следовало бить ее. Я сейчас же позову торговца, пусть ее заберет – по крайней мере ты перестанешь так кипятиться!.. Цю-лин, собирай свои вещи! – крикнула она. – Пойдешь со мной!

Позвав затем служанок, тетушка Сюэ приказала им:

– Сейчас же позовите торговца и отдайте ему Цю-лин! Путь он возьмет ее за какую угодно цену, но только избавит нас от бельма на глазу!

Видя, что мать так разгневана, Сюэ Пань в смущении опустил голову. Цзинь-гуй, слыша эти слова, зарыдала.

– Вы только и умеете продавать своих служанок! – доносилось из ее комнаты. – Стоило слово сказать, а вы и придрались! Неужели вы думаете, что я ревнива и завистлива и не могу ужиться со своими служанками? Кого вы хотите избавить от бельма на глазу? Если Цю-лин вам не нравится, так и я не хочу свою служанку отдавать в наложницы!

У тетушки Сюэ от гнева захватило дыхание.

– Где это виданы такие порядки? – выкрикнула она. – Невестка через окно огрызается со свекровью! Благодари небо, что ты дочь наших старых друзей, а то я бы тебе показала!..

– Ладно вам! – затопал ногами Сюэ Пань. – Люди услышат!

Однако Цзинь-гуй решила, что нельзя успокаиваться, не доведя дела до конца, поэтому закричала еще громче:

– Пусть слышат, мне не страшно! Чего мне бояться насмешек, когда твоя наложница не дает мне житья, только и смотрит, как бы меня извести? Если так и дальше будет продолжаться, лучше продай меня, а ее оставь! Всем известно, что ваша семья благодаря своему богатству и помощи влиятельных родственников притесняет людей! Что ж ты не пользуешься моментом, чтобы избавиться от меня? Если я нехороша, кто заставлял тебя так настойчиво сватать меня? Или тогда ты был слеп?

Она принялась бить себя по щекам. Взволнованный Сюэ Пань совсем растерялся и только охал.

– Как я несчастлив! – восклицал он.

В тот момент, когда тетушка Сюэ приказывала служанкам продать Сян-лин, подоспела Бао-чай и увела мать в комнату.

– Мама, все знают, что в нашей семье покупают служанок, но никогда еще никто не слышал, чтоб их продавали! – сказала она. – Неужели вы так разгневаны, что перестали понимать, что к чему? Люди прослышат, что у нас творится, и нас поднимут на смех! Если мой брат и его жена ненавидят Цю-лин, отдайте ее мне – у меня как раз не хватает служанки!

– Если оставить ее здесь, неприятности не прекратятся, – возразила тетушка Сюэ, – лучше от нее избавиться!

– А если я заберу ее к себе и не позволю ей больше приходить сюда? – настаивала на своем Бао-чай. – Это равносильно тому, как если б вы ее продали!

Цю-лин бросилась на колени перед тетушкой Сюэ и со слезами умоляла, чтобы ее не продавали, а отдали в услужение Бао-чай. Тетушка Сюэ наконец смягчилась и уступила.

Таким образом, Цю-лин сделалась служанкой Бао-чай и перестала бывать в доме Сюэ Паня. Однако на душе у нее было грустно: она прожила с Сюэ Панем несколько лет, но не имела детей, так как страдала болезнью крови, и была этим очень расстроена. От несправедливых обид и издевательств она заболела, у нее развилось малокровие, она лишилась аппетита и стала с каждым днем слабеть и чахнуть. Врачи ничем не могли ей помочь.

Цзинь-гуй еще несколько раз скандалила. Иногда Сюэ Пань после обильной выпивки схватывался с ней и хотел даже поколотить ее палкой. Тогда Цзинь-гуй начинала кричать, подставляла спину и требовала, чтобы Сюэ Пань бил ее. Когда Сюэ Пань хватался за нож, она подставляла шею. Однако Сюэ Пань не решался поднять на нее руку, а только шумел и злился. Постепенно такие скандалы вошли в обычай, в результате чего Цзинь-гуй еще больше обнаглела и решила приняться за Бао-чань.

Однако Бао-чань не шла ни в какое сравнение с Цю-лин и по каждому пустяку вспыхивала, как хворост от огня. Теперь же, когда она нашла общий язык с Сюэ Панем, она совершенно перестала считаться с Цзинь-гуй. И когда Цзинь-гуй вздумала подчинить ее своему влиянию, она дала ей отпор. Сначала они время от времени пререкались друг с другом, потом Цзинь-гуй начала сердиться по-настоящему, ругала Бао-чань и даже иногда пускала в ход руки. Бао-чань не осмеливалась дать ей сдачи, но тоже устраивала скандалы, грозила покончить с собой, хваталась то за нож, то за веревку, чтобы повеситься.

Сюэ Пань метался среди двух огней и, когда скандалы достигали предела, старался поскорее скрыться.

Что же касается Цзинь-гуй, то, пребывая в хорошем настроении, она ради развлечения собирала служанок, играла с ними в кости или домино. Кроме того, она любила обгладывать кости, а поэтому требовала, чтобы ежедневно резали уток и кур, угощала служанок мясом, а сама обгладывала поджаренные в масле кости и запивала их вином. А напившись допьяна и наевшись до отвала, она начинала бесчинствовать и кричать:

– Если всякие бесстыжие девки могут веселиться, почему не могу я?!

Тетушка Сюэ и Бао-чай старались не обращать на нее внимания и лишь украдкой роняли слезы. Сюэ Пань ничего не мог поделать и только раскаивался, что женился на «ведьме, которая внесла в дом хаос». О выходках Цзинь-гуй было известно всем во дворцах Нинго и Жунго, и все только сокрушенно вздыхали.

К этому времени минуло сто дней лечения Бао-юя. Он постепенно поправился и стал выходить за ворота. Как-то он пришел повидать Цзинь-гуй, и его очень удивило, что у такой свежей, как цветок, и нежной, как ива, девушки, которая манерами и внешностью ничем не отличалась от его сестер, может быть такой несносный характер. Ему стало от этого очень грустно.

Когда он пришел навестить госпожу Ван, он повстречал там кормилицу Ин-чунь, приехавшую от имени своей барышни справиться о здоровье родных. Старуха рассказала, что Сунь Шао-цзу ведет себя непристойно.

– Барышня все время украдкой проливает слезы и просит, чтобы ее взяли денька на два домой, так как она желает хоть немного рассеяться.

– Я и сама думала об этом, но у нас то и дело случаются всякие неприятности, и я позабыла, – призналась госпожа Ван. – Недавно Бао-юй тоже говорил мне об этом. Завтра счастливый день, вот я и возьму ее домой.

В это время служанки матушки Цзя сообщили Бао-юю, чтобы завтра он собирался в храм Тяньци[25].

Бао-юй, который уже давно мечтал поехать куда-нибудь прогуляться, так обрадовался и взволновался, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. На следующее утро он торопливо оделся, умылся, причесался и в сопровождении трех старых мамок в коляске отправился в храм Тяньци, чтобы воскурить благовония духу и возблагодарить его за ниспосланное исцеление.

В храме еще накануне было приготовлено все необходимое. Робкий по характеру, Бао-юй не посмел приблизиться к статуям богов и духов, казавшихся ему страшными и свирепыми. Он торопливо сжег бумажные фигурки лошадей и денег, поднес жертвенные кушанья и после этого отправился в даосский монастырь отдыхать.

Здесь Бао-юй подкрепился едой, а затем в сопровождении мамок и своего слуги Ли Гуя отправился гулять по окрестностям. Вскоре он устал и вернулся в монастырь, чтобы еще немного отдохнуть. Мамки, боясь, как бы он не уснул, пригласили даоса Вана развлечь юношу беседой.

Этот старый даос когда-то был бродячим торговцем лекарствами, потом приобрел славу искусного врачевателя, благодаря чему разбогател и открыл рядом с монастырем лавку, в которой торговал пилюлями и разными лекарствами. Он не раз бывал во дворцах Нинго и Жунго, все его там знали и дали ему прозвище Ван И-те – «Один раз приклей», намекая на его чудотворные пластыри, которые стоило приклеить к больному месту, как человек выздоравливал.

Когда Ван И-те явился, Бао-юй полулежал на кане.

– Вот хорошо, что вы пришли, – сказал он с улыбкой даосу. – Я слышал, вы замечательно рассказываете разные прибаутки. Расскажите нам!

– В самом деле! – засмеялся даос Ван И-те. – Но только не спи, а то лапша, которую ты съел, начнет выделывать у тебя в животе всякие чудеса.

Все так и покатились со смеху. Бао-юй улыбнулся, встал и оправил на себе одежду. Ван И-те тотчас приказал послушникам заварить для юноши самого лучшего чаю.

– Наш господин не станет пить вашего чаю, – сказал ему Бэй-мин. – В этом помещении ему и сидеть трудно! Как у вас тут все пропахло лекарствами и пластырями.

– Не говори ерунды! – наставительно заметил даос. – В это помещение никогда не вносили никаких пластырей и лекарств. К тому же меня предупредили о приезде твоего господина, и я уже несколько дней окуриваю эту комнату благовониями.

– Кстати, – оживился Бао-юй, – я слышал, вы приготовляете удивительные пластыри. От каких болезней они излечивают?

– Это длинная история, – заметил Ван И-те, – за один раз не расскажешь. У меня имеется сто двадцать видов пластырей, которые одинаково помогают от любых болезней, как государям, так и подданным. Они повышают жизненные силы, укрепляют здоровье, улучшают аппетит, успокаивают нервы, понижают жар или, наоборот, согревают, способствуют перевариванию пищи и отделению слизи; приводят в согласие пульс и кровообращение, укрепляют и обновляют организм, избавляют от болей, вызванных простудой, и помогают при заражениях ядами. Мои пластыри чудодейственны, попробуй их, и ты сам убедишься в этом!

– Все же не верится, чтобы пластырями излечивали все болезни! – с сомнением в голосе проговорил Бао-юй. – Интересно, могут ли они излечить от одной болезни?

– Мои пластыри излечивают от ста болезней и тысячи недугов! – воскликнул Ван И-те. – Если они не помогут, можешь выдрать мою бороду, надавать мне по щекам и даже разрушить наш монастырь! Согласен? Только сначала объясни мне, какую болезнь ты имеешь в виду?

– Догадайтесь сами! – ответил Бао-юй. – Если догадаетесь, я поверю, что вы сможете от нее излечить.

– Догадаться, конечно, трудно, но все же мне кажется, что пластыри от этой болезни не помогут, – произнес после некоторого раздумья старик.

Бао-юй пригласил Ван И-те сесть рядом. Тот был очень этим тронут и, наклонившись к уху Бао-юя, прошептал:

– Я догадался! Наверное, у тебя завелось дельце и тебе понадобилось подкрепляющее средство!

– Ах, чтоб тебя! – неожиданно вскричал Бэй-мин, от слуха которого не ускользнули слова даоса. – Вот я тебя сейчас побью по губам.

Бао-юй, который плохо понял, что сказал даос, переспросил, в чем дело.

– Не слушайте его! – сказал Бэй-мин.

Опасаясь, как бы дело не приняло плохой для него оборот, Ван И-те попросил Бао-юя:

– Лучше скажи прямо, что нужно!

– Мне нужно средство, которое могло бы излечить женщину от ревности! – выпалил Бао-юй.

– Вон оно что! – всплеснул руками даос Ван. – Таких лекарств у меня нет, и я даже не слышал, чтобы нечто подобное существовало.

– Тогда ваши пластыри не чудодейственны, – пришел к заключению Бао-юй.

– Я выразился не совсем точно, – снова начал даос, стараясь выйти из затруднительного положения. – Пластырей от ревности я не встречал, но слышал, что есть один отвар, который иногда помогает, хотя и очень медленно. Только предупреждаю: результат его действия сразу увидеть нельзя.

– Какой это отвар? – поспешно спросил Бао-юй. – Как его принимать?

– Он так и называется – «отвар от ревности», – ответил Ван И-те. – Чтобы его составить, потребуется одна груша, два цяня сахара, один цянь сухой апельсиновой корки и три чашки воды. Все это нужно варить вместе, пока не сварится груша. Каждое утро нужно съедать по одной такой груше, и ревность как рукой снимет.

– Приготовить подобное лекарство не составит труда. Но поможет ли оно? – с сомнением произнес Бао-юй.

– Если не поможет с одного раза, нужно повторить десять раз, – ответил даос. – Не помогло сегодня, повтори завтра; не вылечился в этом году, продолжай в будущем году. Вреда не будет никакого – наоборот, этот отвар очищает внутренности и повышает аппетит. Он сладок, приятен на вкус и, кроме того, помогает от кашля. Его можно пить хоть сто лет. За сто лет любой человек умрет, а какая может быть ревность у мертвого?! Вот тогда результат и скажется.

– Ну и болтун! – расхохотались Бао-юй и Бэй-мин.

– А что? – спросил Ван. – Ведь я старался разогнать Бао-юю сон. В таких случаях шутки приносят пользу. Скажу вам по правде: все эти пластыри ни на что не годны. Если бы я обладал настоящим чудодейственным лекарством, я бы выпил его сам и сделался бессмертным! Разве я стал бы здесь с вами дурачиться?!

Пока они разговаривали, наступил счастливый час, и Бао-юя попросили совершить возлияние вина, сжечь бумажные деньги и раздать жертвенное мясо.

Таким образом, весь обряд был исполнен, и Бао-юй отправился в обратный путь.

Приехав домой, Бао-юй узнал, что Ин-чунь уже давно там. Служанок из семьи Сунь, сопровождавших ее, накормили и отправили обратно. Лишь после этого Ин-чунь, находившаяся в комнате госпожи Ван, стала плакать и жаловаться:

– Сунь Шао-цзу увлекается вином, женщинами и азартными играми, и все служанки в его доме занимаются распутством. Я несколько раз пыталась уговорить его изменить свое поведение, но он только меня обругал и заявил, что я родилась от ревнивой бабы. Он уверяет, что мой отец когда-то взял у него пять тысяч лян серебра, а сейчас он не может получить свой долг. «Какая ты мне жена! – кричит он, тыча мне в лицо пальцем. – Твой отец взял у меня деньги, а взамен подсунул тебя! Вот выгоню тебя спать в прихожую к служанкам! Когда был жив твой дед, он добивался дружбы с нами, потому что мы были богаты. Говоря по правде, я ничем не хуже твоего отца, а вы считаете меня ниже его. Не нужно мне было с ним родниться. А то все говорят, будто я погнался за богатством!»

Ин-чунь то и дело прерывала свой рассказ слезами, чем расстроила госпожу Ван и своих сестер. Госпоже Ван не оставалось ничего иного, как утешать ее:

– Что ж делать, если тебе достался такой непутевый муж? Твой дядя Цзя Чжэн уговаривал твоего отца, чтобы он не выдавал тебя замуж за этого человека, но тот заупрямился и не стал его слушать. Вот и произошло несчастье. Видно, такова твоя судьба, дитя мое!

– Неужели мне выпала столь горькая участь?! – причитала Ин-чунь. – С самого детства у меня не было родной матери, но мне посчастливилось переехать к вам, госпожа, и несколько лет я жила в покое и счастье. И за что мне сейчас такое наказание!

Госпожа Ван, желая доставить ей удовольствие, спросила, где бы она хотела сегодня ночевать.

– Я недавно рассталась с сестрами, но все время мечтала быть снова с ними, – отвечала Ин-чунь. – Кроме того, я вспоминала о своей комнате, и если мне еще несколько дней удастся прожить у вас в саду, я буду чувствовать себя счастливой и не стану роптать, если даже придется умереть. Ведь я не надеюсь, что мне еще когда-нибудь удастся побывать дома!

– Не говори глупостей! – стараясь утешить ее, поспешно сказала госпожа Ван. – Зачем ты об этом думаешь? Молодые супруги всегда бранятся!

Она тут же приказала служанкам прибрать дом на «острове Водяных каштанов» и велела сестрам составить Ин-чунь компанию, чтобы отвлечь ее от печальных мыслей.

– Только ни о чем не рассказывай бабушке! – предупредила она Бао-юя. – Если бабушка узнает, я сразу пойму, что рассказал ей ты.

Бао-юй почтительно поддакнул и обещал хранить тайну.

В этот вечер Ин-чунь спала в том же самом павильоне, где жила до сих пор. Сестры заботились о ней и наперебой старались сделать ей что-либо приятное.

Прожив дома три дня, Ин-чунь наконец отправилась к госпоже Син, предварительно попрощавшись с матушкой Цзя, госпожой Ван и со своими сестрами. Все были опечалены расставанием.

Госпожа Ван и тетушка Сюэ долго утешали Ин-чунь, и лишь после этого она немного успокоилась. Ин-чунь еще два дня прожила у госпожи Син, затем за ней приехали люди из семьи Сунь.

Ин-чунь не хотела уезжать, ибо боялась свирепого нрава Сунь Шао-цзу, но иного выхода у нее не было, и ей пришлось уехать.

Что касается госпожи Син, то она даже не поинтересовалась, каковы отношения между Ин-чунь и ее супругом, и, занятая домашними делами, ограничилась лишь выражением сочувствия девушке.

Если вы хотите узнать о последующих событиях, прочтите главу восемьдесят первую.

Глава восемьдесят первая, прочитав которую можно узнать, как, гадая о счастье, четыре красавицы удили рыбу и как после строгого наставления отец отвез сына в домашнюю школу

После отъезда Ин-чунь госпожа Син держала себя так, будто ничего особенного не случилось. А госпожа Ван, которая воспитывала девушку с самого детства, была расстроена и, уединившись у себя в комнате, долго вздыхала. В это время к ней пришел Бао-юй справиться о здоровье. Заметив слезы на глазах матери, он не осмелился сесть и молча стоял в стороне. Госпожа Ван сделала знак, чтобы он сел. Тогда Бао-юй взобрался на кан и занял место рядом с нею.

Чувствуя, что Бао-юй хочет что-то сказать, но не решается, госпожа Ван спросила:

– Ты о чем задумался?

– Просто так, – ответил Бао-юй. – Я узнал, что второй сестре Ин-чунь тяжело живется, и мне стало больно. Бабушке об этом я рассказывать не стал, но сам от беспокойства не сплю уже две ночи. Разве может терпеть подобные обиды такая барышня, как наша? К тому же Ин-чунь самая слабая и робкая из всех нас, никогда ни с кем не ссорилась и не ругалась. Как же ей терпеть издевательства негодяя, который не понимает страданий женщины?

На глаза Бао-юя навернулись слезы.

– Ничего не поделаешь, – проговорила госпожа Ван. – Недаром говорится в пословице: «Дочь, вышедшая замуж, все равно что вода, выплеснутая из ковша». Чем я могу помочь?

– Вчера ночью я придумал выход, – проговорил Бао-юй. – Мне кажется, обо всем следует рассказать бабушке, пусть она возьмет сестру Ин-чунь домой, поселит ее на «острове Водяных каштанов» и разрешит по-прежнему есть и играть вместе с сестрами, чтобы избавить ее от издевательств этого негодяя Сунь Шао-цзу. Если же тот вздумает вернуть ее, пусть присылает людей хоть сто раз – мы ее не отпустим. Если он станет настаивать, скажем, что так решила старая госпожа. Разве это плохо?

Слова Бао-юя рассердили и рассмешили госпожу Ван.

– Так нельзя! – сказала она. – Неужели ты не понимаешь, что каждая взрослая девушка должна выйти замуж? Когда она выходит замуж и переезжает в дом мужа, ее родная мать не может за нею присматривать! Девушке остается полагаться лишь на судьбу: если попадется хороший муж – она обретет счастье, если плохой – ничего не поделаешь. Недаром говорят: «Вышла замуж за петуха – угождай петуху, вышла за собаку – угождай собаке!» Разве могут все девушки стать государынями, как твоя старшая сестра Юань-чунь? К тому же Ин-чунь молода, да и господин Сунь Шао-цзу не стар. У каждого из них свой характер, и на первых порах между ними, естественно, возникают неполадки. Пройдет несколько лет, они узнают друг друга, у них появятся дети, и все пойдет хорошо. Смотри не смей заикаться ни о чем бабушке! Если я узнаю, что ты проболтался, берегись! А теперь иди по своим делам, хватит заниматься болтовней!

Бао-юй не сказал больше ни слова и, удрученный, вышел. Грудь его сжимала тоска, но он не знал, кому ее излить, поэтому, миновав ворота сада, машинально направился к «павильону реки Сяосян». Однако едва он переступил порог павильона, как не выдержал и громко заплакал.

Дай-юй только что окончила умываться и причесываться. Увидев Бао-юя таким расстроенным, она встревожилась и поспешно спросила:

– Что случилось? Чем ты опечален?

Она повторяла свой вопрос несколько раз, но Бао-юй не мог ничего ответить. Он склонился на стол и только судорожно всхлипывал.

Дай-юй долго в упор глядела на него и, не в силах сдержать накипевшее в ней раздражение, спросила:

– Кто тебя расстроил? Может быть, я?

– Нет, нет! – махнул рукой Бао-юй.

– Тогда почему ты так грустен?

– Просто мне в голову пришла мысль, что чем раньше мы умрем, тем лучше. Жизнь неинтересна!

– Что ты говоришь? – изумленно спросила Дай-юй. – Или ты на самом деле сошел с ума?

– Нет, – покачал головой Бао-юй. – Я тебе сейчас кое-что расскажу, и ты тоже расстроишься. Ты слышала, что рассказывала вторая сестра Ин-чунь? Видела, как она выглядит? Вот я и подумал: зачем девушки выходят замуж? Ведь как только у них появляются мужья, им приходится терпеть страдания! Мне вспомнилось, как мы создавали поэтическое общество «Бегония», как сочиняли стихи и были счастливы! А сейчас сестра Бао-чай ушла домой, даже Сян-лин не имеет возможности навещать нас, Ин-чунь вышла замуж. От нас ушло несколько близких людей, вот и стало пусто в доме!.. Я хотел просить бабушку, чтобы она взяла вторую сестру Ин-чунь обратно, но матушка, узнав об этом, сказала, что я болтаю вздор. Я не посмел ей возражать. За короткое время у нас в саду произошли такие большие перемены!.. А пройдет еще несколько лет, и я даже не представляю себе, что здесь будет! Чем больше я обо всем этом думаю, тем тяжелее становится у меня на душе…

Слушая его, Дай-юй постепенно опускала голову и отступала к кану. Не выдержав, она тяжело вздохнула и легла, отвернувшись от Бао-юя. В это время Цзы-цзюань внесла чай. Увидев обоих в таком расстроенном состоянии, она задумалась.

Тут вошла Си-жэнь.

– Вы здесь, второй господин? – воскликнула она. – Бабушка зовет вас… Я так и думала, что вас нужно искать здесь.

Услышав голос Си-жэнь, Дай-юй поднялась и пригласила ее сесть. Глаза ее были красными от слез. Бао-юй заметил это и попытался ее успокоить:

– Сестрица, я говорил глупости, не расстраивайся! Подумай над моими словами, и ты поймешь, что тебе нужно заботиться о здоровье – это прежде всего! Я пойду к бабушке, потом приду. А ты пока отдохни!

С этими словами он встал и вышел. Си-жэнь, оставшаяся в комнате, потихоньку спросила у Дай-юй:

– Что случилось?

– Бао-юй расстроился из-за второй сестры Ин-чунь, – ответила Дай-юй, – а у меня просто зачесались глаза, и я их растерла. Так что, видишь, ничего не случилось.

Си-жэнь промолчала и поспешила вслед за Бао-юем.

Когда Бао-юй пришел к матушке Цзя, она спала. Ему пришлось вернуться во «двор Наслаждения розами», и он тоже лег отдохнуть.

После полудня Бао-юй проснулся.

Почувствовав скуку, он взял первую попавшуюся под руку книгу и стал читать. Си-жэнь поспешила заварить для него чай.

Случилось так, что в руки Бао-юя попалась книга «Древние напевы». Он раскрыл ее наугад и увидел стихотворение, в котором были такие слова:

За чашей вина нам хочется петь и смеяться,

Не думать о том, что мало живет человек…

Стихотворение принадлежало Цао Мын-дэ[26]. Бао-юя словно что-то укололо в самое сердце. От отложил книгу и взял другую. Это оказались сочинения времен династии Цзинь.

Перевернув несколько страниц, Бао-юй отшвырнул от себя книгу, подпер голову руками и глубоко задумался.

– Ты почему больше не читаешь? – спросила его Си-жэнь.

Бао-юй ничего не ответил, взял у нее чашку с чаем и отпил глоток. Си-жэнь не догадывалась, что с ним происходит, и молча стояла рядом. Неожиданно Бао-юй приподнялся с места и пробормотал:

– Душа бродит за пределами тела!..

Си-жэнь хотелось смеяться, но спросить Бао-юя, что он имеет в виду, она не решилась и стала уговаривать:

– Если тебе эти книги не нравятся, пойди в сад погуляй. А то, гляди, заболеешь от скуки…

Бао-юй машинально кивнул ей и вышел.

Гуляя по саду, он подошел к «беседке Струящихся ароматов», но увидел там полное запустение. Тогда он направился во «двор Душистых трав». Оттуда по-прежнему доносилось благоухание цветов. Так как двери и окна были заперты, Бао-юй повернулся и зашагал в направлении «павильона Благоухающего лотоса». Еще издали он увидел у «отмели Осоки» нескольких девушек, которые стояли, опершись о перила. Их служанки, присев на корточки, что-то искали на земле.

Потихоньку пробравшись за склон искусственной горки, Бао-юй прислушался.

– Посмотрим, клюнет или нет! – проговорила одна из девушек, и Бао-юю показалось, что это голос Ли Вэнь.

– Уплыла! – послышался в ответ другой голос. – Я знала, что не клюнет!

Это уже был голос Тань-чунь.

– Подожди, сестра, не двигайся, – послышался третий голос. – Она сейчас приплывет.

– Приплыла! – раздался возглас.

Это крикнули Ли Ци и Сю-янь.

Бао-юй не мог больше вытерпеть, поднял камешек и бросил в воду. Послышался всплеск. Девушки вздрогнули.

– Кто это? Так напугал нас!..

Бао-юй выбежал из-за склона и воскликнул:

– Здорово! Сами развлекаетесь, а мне ничего не сказали!

– Так я и знала! Это брат Бао-юй! – воскликнула Тань-чунь. – Ну, плати за вспугнутую рыбу! Только собралась клевать, а ты ее напугал!..

– Вы играете, а меня не позвали! – улыбнулся Бао-юй. – Это я должен вас наказать!

Все засмеялись.

– Давайте ловить рыбу по очереди, – предложил Бао-юй. – Загадаем: кто поймает, тот будет счастлив в этом году, кто не поймает – тому не повезет. Ну, кто первый?

Тань-чунь предложила Ли Вэнь, но та отказалась.

– В таком случае я буду первой, – заявила Тань-чунь и, обернувшись к Бао-юю, добавила: – Если ты вновь распугаешь рыбу, берегись!

– Я пугал не рыбу, а вас, – ответил Бао-юй. – Лови, сколько тебе хочется!

Тань-чунь закинула удочку. Вскоре поплавок задрожал и ушел под воду. Девушка дернула удилище, и на берегу оказалась трепещущая рыбка. Ши-шу подхватила ее и пустила в кувшин со свежей водой.

Тань-чунь передала удочку Ли Вэнь. Та забросила ее и, как только дрогнул поплавок, выдернула. Крючок был пуст. Девушка забросила вновь, но едва дрогнула леска, опять выдернула ее. На крючке ничего не оказалось. Ли Вэнь подобрала крючок и осмотрела его – он был согнут.

– Теперь я не удивляюсь, что ничего не ловится! – воскликнула она.

Она приказала Су-юнь выправить крючок, нанизать нового червяка и поправить тростниковый поплавок. Вслед за тем она вновь закинула удочку. Поплавок вскоре погрузился под воду, и девушка, дернув удилище кверху, вытащила двухвершкового карася.

– Теперь пусть удит брат Бао-юй, – предложила Ли Вэнь.

– Нет, сначала сестры Ли Ци и Син Сю-янь, – возразил Бао-юй. – Я после них.

Сю-янь ничего не ответила, но Ли Ци сказала:

– Все же пусть попробует брат Бао-юй!

Пока они разговаривали, на воде послышались всплески, и Тань-чунь воскликнула:

– Хватит препираться! Глядите, вся рыба ушла в сторону, где стоит сестрица Ли Ци! Пусть она и удит…

Ли Ци приняла удочку и действительно, как только закинула, поймала рыбешку. Затем удочку взяла Син Сю-янь и тоже поймала рыбу. Потом удочка попала снова в руки Тань-чунь, которая протянула ее Бао-юю.

– Что ж, придется мне быть Цзян Тай-гуном![27] – воскликнул Бао-юй и, встав на камень у самой воды, забросил удочку.

Он даже не подумал, что рыбы, заметив на воде тень, скроются. Он напрасно надеялся, что леска дрогнет. Только одна рыбка плеснулась поблизости, но Бао-юй спугнул ее, качнув удилище.

– Я нетерпелив, – сказал раздосадованный Бао-юй, – а она медлительна. Как же быть? Милая рыбка, ну приди поскорее! Выручи меня!

Это было произнесено с такой мольбой в голосе, что девушки невольно рассмеялись. В этот же момент поплавок дрогнул. Вне себя от радости, Бао-юй с силой дернул удилище. Оно ударилось о камень и сломалось, леска порвалась, а крючок отлетел. Девушки так и покатились со смеху.

– Никогда не видела таких неуклюжих людей, как ты! – заметила сквозь смех Тань-чунь.

В это время прибежала запыхавшаяся Шэ-юэ.

– Второй господин, старая госпожа проснулась и зовет вас к себе сейчас же! – крикнула она.

Бао-юй и девушки встревожились.

– Зачем старая госпожа зовет второго господина? – осведомилась у служанки Тань-чунь.

– Не знаю, – ответила Шэ-юэ. – Слышала только, что случилось что-то, поэтому мне велели позвать Бао-юя. Кроме того, послали служанку за второй госпожой Фын-цзе. Хотят о чем-то спросить их обоих.

Бао-юй остолбенел от страха.

– Наверное, опять с какой-нибудь служанкой несчастье!

– Раз не знаешь, в чем дело, иди скорее к бабушке, – проговорила Тань-чунь. – Услышишь что-нибудь, сообщи нам через Шэ-юэ!

Затем Тань-чунь, Ли Вэнь, Ли Ци и Сю-янь удалились.

Когда Бао-юй предстал перед матушкой Цзя, она играла в домино с госпожой Ван. Бао-юй понял, что ничего особенного не произошло, и почти успокоился.

Заметив Бао-юя, матушка Цзя спросила:

– Ты не помнишь, как ты чувствовал себя во время болезни в позапрошлом году, когда тебя исцелили монах и даос?

– В тот момент, когда началась болезнь, я почувствовал, словно меня кто-то ударил палкой по затылку, – немного подумав, ответил Бао-юй. – От боли у меня потемнело в глазах, и мне показалось, будто у всех, кто находился в комнате, лица черные, зубы оскалены, что все это злые демоны, которые избивают меня. Когда же я лег, я почувствовал, словно голову мне сдавило железными обручами, и от боли я перестал понимать, что творится кругом. Потом я пришел в себя, и мне почудилось, что в комнату полилось какое-то золотистое сияние, и когда оно достигло моей постели, демоны убежали. Головная боль прекратилась, на душе стало легко и свободно.

– А ведь и там было нечто подобное, – сказала матушка Цзя госпоже Ван.

В этот момент вошла Фын-цзе. Она приветствовала матушку Цзя и госпожу Ван, затем спросила:

– О чем вы хотели спросить меня, бабушка?

– Ты помнишь, как в позапрошлом году подвергалась наваждению? – обратилась к ней матушка Цзя.

– Не очень хорошо, – ответила Фын-цзе. – Помню только, что я перестала владеть собой, меня словно кто-то подталкивал и требовал, чтобы я убивала людей. Я хватала все, что мне попадалось под руки, и пыталась убить всех, кого видела перед собой. Я выбилась из сил, но остановиться никак не могла.

– А что ты чувствовала, когда начала поправляться? – снова спросила матушка Цзя.

– Когда начала поправляться, мне почудилось, что откуда-то из пространства чей-то голос обращается ко мне, – ответила Фын-цзе, – но что именно мне было сказано, я не запомнила.

– Судя по всему, это наделала она, – сказала матушка Цзя. – С ними произошло то же, что с женой хозяина ломбарда. Какая негодяйка та женщина! А наш Бао-юй считал ее своей приемной матерью! Слава богу, что монах и даос спасли мальчику жизнь. А мы так и не наградили их.

– Что это вы, бабушка, вспомнили о нашей болезни? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Спроси мою невестку, – ответила матушка Цзя, – мне лень рассказывать.

– Только что приходил мой муж и рассказывал, что приемная мать Бао-юя оказалась негодяйкой и колдуньей, – рассказала госпожа Ван. – Сейчас ее разоблачили и забрали в «приказ парчовых одежд»[28], а оттуда передали в ведомство наказаний, где присудили к смертной казни. Несколько дней назад один человек донес на нее. Человека этого звали как-то вроде Пань Сань-бао. Он продал свой дом владельцу ломбарда. Тот и так заплатил за дом в несколько раз больше, чем он стоил, а Пань Сань-бао требовал еще денег. Хозяин ломбарда отказался дать их. Тогда Пань Сань-бао подкупил эту негодяйку. Надо сказать, что она часто бывала в ломбарде, и все женщины из семьи хозяина ломбарда были с ней в хороших отношениях. Она сотворила заклинание, напустила бесов на жену хозяина, и та перевернула вверх ногами весь дом. После этого старуха явилась к хозяину ломбарда и сказала, что может излечить его жену. Она сожгла немного бумажных денег, фигурки лошадей, и больная действительно поправилась. За это негодяйка взяла с родственников той женщины несколько лян серебра. Но она не подумала, что Будда всевидящ и все ее деяния раскроются. В тот день она очень торопилась и обронила платок, связанный узелком, а слуги хозяина ломбарда подобрали его. В этом узелке оказалось множество человеческих фигурок, вырезанных из бумаги, и четыре каких-то необычайно пахучих пилюли. Пока слуги с удивлением рассматривали находку, старуха пришла искать свой узелок. Ее задержали. При обыске у нее обнаружили коробочку, в которой оказались две фигурки голых демонов, вырезанные из слоновой кости, и семь покрытых киноварью иголок для вышиванья. Старуху отправили в «приказ парчовых одежд», где на допросе выяснилось, что к ее услугам прибегали многие женщины и барышни из знатных семей. Было вынесено решение конфисковать все имущество этой старухи. У нее было найдено несколько деревянных идолов, изображавших злых демонов, и несколько коробочек с благовониями, понюхав которые человек начинал тосковать. Кроме того, в потайной комнате за каном был найден фонарь с изображением семи звезд. Под фонарем стояло несколько человеческих фигурок, сделанных из травы. У одних были стянуты обручами головы, у других в груди торчали гвозди, у третьих на шее висели замки. В шкафу тоже было обнаружено множество бумажных фигурок, а под ними несколько счетов, в которых подробно было указано, какой семье старуха оказывала услуги и какую плату за это получала. Трудно даже сосчитать, сколько денег передавали ей люди на масло и благовония.

– Конечно, это она навлекла на нас болезнь! – воскликнула Фын-цзе. – После выздоровления я несколько раз видела, как эта колдунья приходила к наложнице Чжао за деньгами. Но стоило ей повстречаться со мной, как она сразу бледнела и глаза ее начинали бегать, будто она что-то украла. Сколько я ни думала, никак не могла догадаться, в чем дело. Сейчас, после вашего рассказа, я поняла, почему она себя так вела. Ведь я ведаю в доме хозяйственными делами, а это не может не вызвать кое у кого зависть и недовольство, и я не удивляюсь, что меня хотели извести. Но за что хотели погубить Бао-юя? И как только можно было дойти до такой жестокости!

– Как знать! – заметила матушка Цзя. – Может быть, все это устроено потому, что я люблю Бао-юя, а не Цзя Хуаня.

– Ту негодяйку уже осудили, – заметила госпожа Ван, – поэтому вызвать ее сюда невозможно. А раз доказательств нет, наложница Чжао не признается. Дело это очень серьезное, и если подымется скандал, нам же будет неудобно перед людьми. Когда-нибудь наложница Чжао пострадает за то, что натворила, и тогда сама все расскажет.

– Ты права, – согласилась матушка Цзя. – В таком деле без доказательств никаких решений выносить нельзя. Но милосердный Будда все видит, разве не он помог Фын-цзе и Бао-юю и даровал им счастье?! Ладно, дело прошлое, пусть Фын-цзе о нем не упоминает. Поужинайте сегодня у меня, а потом вместе идите домой!

Матушка Цзя приказала Юань-ян и Ху-по распорядиться, чтобы накрывали на стол.

– Зачем вы, бабушка, о нас беспокоитесь? – улыбнулась Фын-цзе.

Госпожа Ван тоже улыбнулась. Тут все заметили, что у дверей наготове стоят служанки. Фын-цзе приказала девочке-служанке передать им, чтобы несли ужин.

– Я буду ужинать вместе с госпожой и со старой госпожой, – предупредила она.

В это время вошла Юй-чуань и доложила госпоже Ван:

– Господин Цзя Чжэн ищет какую-то вещь и просит вас, госпожа, сразу же после ужина прийти помочь ему в поисках.

– Иди, – сказала матушка Цзя госпоже Ван. – Может быть, у твоего мужа какое-нибудь важное дело.

Оставив Фын-цзе прислуживать матушке Цзя, госпожа Ван отправилась к себе и нашла нужную вещь. Цзя Чжэн завел с ней разговор о разных пустяках.

– Ин-чунь уже уехала? – между прочим осведомился он.

– Ин-чунь все время плачет, – ответила госпожа Ван. – Она говорит, что господин Сунь жесток и невыносим.

Затем она рассказала мужу все, что слышала от самой Ин-чунь.

– Я давно знал, что они друг другу не пара, – вздохнул Цзя Чжэн. – К сожалению, мой старший брат просватал Ин-чунь давно, и я ничего не мог поделать! Вот и приходится девушке терпеть обиды!

– Она замужем недавно. Надеюсь, со временем все уладится. – Госпожа Ван засмеялась.

– Ты чего? – спросил Цзя Чжэн.

– Мне вспомнилось, как Бао-юй рассуждал насчет Ин-чунь, – ответила госпожа Ван. – Он словно глупое дитя!

– Что же он тебе говорил? – заинтересовался Цзя Чжэн.

Госпожа Ван рассказала мужу о том, что предлагал Бао-юй. Цзя Чжэн тоже не мог удержаться от улыбки.

– Кстати, ты напомнила мне об одном деле, – произнес он. – Плохо, что мальчик целые дни проводит в саду. О дочери меньше приходится беспокоиться, так как все равно она уйдет в чужую семью, а вот если не заниматься воспитанием сына и не учить его, дело может окончиться плохо. Недавно мне рекомендовали учителя, уроженца юга, человека огромной учености и высокой нравственности. Но я подумал, что южане всегда отличаются слишком мягким характером, а наши городские дети – сорванцы, да и чересчур хитры, и если захотят кого-нибудь одурачить, наверняка одурачат. Учитель, чтобы не потерять репутации, не признается, что его обманули, и будет им все спускать. Поэтому старшие нашего рода решили не приглашать учителей, а выбрать пожилого и наиболее ученого человека из своей семьи и назначить его учителем в домашнюю школу. Нынешний наш учитель господин Цзя Дай-жу хотя и не отличается большой ученостью, зато умеет держать в руках учеников и не допускает баловства. Нехорошо, если Бао-юй будет проводить время в праздности – пусть лучше ходит заниматься в нашу домашнюю школу.

– Вы рассуждаете совершенно правильно, – согласилась госпожа Ван. – После того как вы уехали по служебным делам, мальчик все время болел и сильно запустил учение. Было бы очень полезно, если б он снова начал учиться.

Цзя Чжэн кивнул и перевел разговор на другую тему. Но об этом мы рассказывать не будем.

На следующее утро, когда Бао-юй встал, умылся и причесался, слуги сообщили ему:

– Старый господин вызывает второго господина Бао-юя.

Бао-юй торопливо привел в порядок одежду и побежал в кабинет Цзя Чжэна. Поинтересовавшись здоровьем отца, он молча остановился в сторонке.

– Ты занимаешься какими-нибудь уроками? – спросил его Цзя Чжэн. – То, что ты переписал несколько разделов, в счет не идет. Мне кажется, ты распустился еще больше, чем в предыдущие годы. Мне говорили, что ты все время ссылался на болезнь и не хотел заниматься. Сейчас ты здоров? Ты целыми днями шутишь с сестрами и даже устраиваешь возню со служанками, забросив свое основное дело. Пусть ты написал несколько стихотворений, но что в них особенного? Ведь во время государственного экзамена прежде всего требуется умение написать сочинение на заданную тему. А этим ты совершенно не занимаешься. Ты не должен увлекаться стихами, тебе надо заниматься исключительно восьмичленными сочинениями. Если за год ты не сделаешь никаких успехов, тебе учиться незачем, а мне сын-неуч не нужен.

Затем он позвал Ли Гуя и строго наказал ему:

– С завтрашнего дня пусть Бэй-мин сопровождает Бао-юя в школу. Приведите в порядок книги, которые понадобятся Бао-юю, и принесите предварительно мне на просмотр. В первый день я сам отведу Бао-юя в школу! Иди! – крикнул он Бао-юю. – Придешь ко мне утром!

Бао-юй стоял молча, не зная, что ответить, затем возвратился во «двор Наслаждения розами».

Здесь он застал Си-жэнь, которая с волнением ожидала от него вестей. Когда же он приказал ей собирать книги, Си-жэнь обрадовалась. Бао-юй послал служанку известить матушку Цзя о решении отца, надеясь, что она оставит его дома. Но матушка Цзя, узнав такую новость, приказала позвать Бао-юя и сказала ему:

– Ни о чем не беспокойся, иди в школу! Не нужно сердить отца. Если тебе будет тяжело, скажи мне!

Бао-юю не оставалось ничего иного, как вернуться к себе.

– Завтра разбудите меня пораньше, – приказал он служанкам, – отец будет ждать меня, чтобы отвести в школу.

Си-жэнь кивнула, и чтобы он не проспал, они с Шэ-юэ всю ночь попеременно бодрствовали у его постели.

На следующее утро Си-жэнь разбудила Бао-юя. Он умылся, причесался и послал девочку-служанку передать Бэй-мину, чтобы тот ожидал его у вторых ворот с книгами и со всем, что может понадобиться в школе.

Си-жэнь дважды поторапливала Бао-юя, пока он наконец полностью собрался и вышел из дому. Направляясь в кабинет Цзя Чжэна, он послал сначала разузнать, там ли отец.

– К нему только что приходил один из друзей, – ответил мальчик-слуга, – он хотел о чем-то поговорить с господином, но господин во внутренних покоях одевается и велел ему дожидаться.

Услышав это, Бао-юй немного успокоился и прошел в кабинет. Цзя Чжэн как раз собирался посылать за ним слугу. Когда Бао-юй вошел, отец сделал ему еще несколько наставлений, затем оба сели в коляску. За коляской следовал Бэй-мин с книгами в руках.

Слуги заранее сбегали в школу и предупредили Цзя Дай-жу:

– Сейчас приедет господин Цзя Чжэн!

Когда Цзя Чжэн появился в дверях, Дай-жу поднялся ему навстречу. Цзя Чжэн справился о здоровье старика. Дай-жу взял Цзя Чжэна за руку, тоже справился о его здоровье, а затем спросил:

– Как чувствует себя старая госпожа?

Бао-юй приблизился к Дай-жу и поклонился. Цзя Чжэн попросил Дай-жу сесть, и лишь после этого сам опустился на стул.

– Я решил сам привезти сына, так как хочу лично попросить вас кое о чем, – начал он. – Мальчик он уже не маленький, и ему необходимо готовиться к экзаменам, чтобы приобрести себе положение и добиться славы. Находясь все время дома, он только и знает целыми днями баловаться. Он немного разбирается в стихах, но все это чепуха. Даже в самых лучших его стихах говорится лишь о ветре, облаках, росе да луне, и серьезного практического значения в жизни они не имеют.

– Мальчик он красивый и умный, почему же он не учится, а увлекается детскими играми? – сокрушенно покачал головой Дай-жу. – Что касается стихов, то ими, конечно, заниматься можно, но только сначала необходимо получить общее образование!

– Именно так считаю и я, – согласился Цзя Чжэн. – Отныне попрошу вас заставлять его читать, учить наизусть книги и писать сочинения. Если он станет отлынивать от учебы, строго наказывайте его, – только тогда из него выйдет толк и он не напрасно проживет жизнь.

Цзя Чжэн встал, поклонился Дай-жу, потом поговорил с ним о разных мелочах и наконец попрощался, собираясь уходить. Дай-жу проводил его до ворот.

– Справьтесь от моего имени о здоровье старой госпожи, – попросил он.

Цзя Чжэн пообещал исполнить его просьбу, сел в коляску и уехал. Дай-жу вернулся и увидел, что Бао-юй уже сидит за столиком возле окна в юго-западном углу комнаты, а перед ним лежат две стопы книг и тоненькая тетрадь с сочинениями. Бумагу, тушь, кисти и тушечницу он велел Бэй-мину спрятать в выдвижной ящик стола.

– Бао-юй, – обратился к юноше Дай-жу, – я слышал, ты недавно болел. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Бао-юй, вставая.

– Тогда приступим к занятиям, – заявил Дай-жу. – Ты должен заниматься старательно! Твой отец искренне надеется, что ты станешь настоящим человеком. Пока повторяй пройденное. Каждое утро до завтрака будешь читать книги, после завтрака – писать сочинения, в полдень – заниматься толкованием канонических текстов и по нескольку раз вслух прочитывать их.

– Слушаюсь, – отвечал Бао-юй и, опустившись на свое место, огляделся по сторонам. Цзинь Жун и некоторые его сверстники отсутствовали, зато прибавилось несколько малолетних учеников, грубых и неотесанных. Неожиданно Бао-юй вспомнил о Цинь Чжуне, и ему стало грустно, так как у него не было друга, с которым можно было бы поделиться сокровенными мыслями и думами. Опечаленный, он погрузился в чтение.

– Бао-юй, – сказал ему Дай-жу, – сегодня я отпущу тебя пораньше! Завтра займемся толкованием текстов. Ты мальчик способный, вот и подготовь две главы. Я хочу испытать твои знания и посмотреть, сделал ли ты успехи за последнее время.

От его слов у Бао-юя учащенно забилось сердце.

Если вас интересует, как на следующий день Бао-юй читал и объяснял прочитанное, загляните в следующую главу.

Глава восемьдесят вторая, в которой повествуется о том, как старый учитель своими наставлениями предостерегал упорствующего в заблуждениях юношу и как дурной сон встревожил душу обитательницы «павильона реки Сяосян»

Возвратившись домой из школы, Бао-юй первым долгом навестил матушку Цзя.

– Вот и хорошо! – с улыбкой сказала матушка Цзя. – Наконец-то дикого коня обуздали! Иди повидайся с отцом, а потом можешь гулять!

Бао-юй поддакнул и отправился к Цзя Чжэну.

– Так рано окончились занятия? – удивленно спросил Цзя Чжэн, завидев сына. – Учитель дал тебе задание?

– Дал, – ответил Бао-юй. – Утром я должен читать книги, после завтрака – писать, а в полдень – заниматься толкованием текстов и читать вслух сочинения.

Цзя Чжэн кивнул головой:

– Иди посиди с бабушкой! Помни, что прежде всего нужно познать основы того, что приносит человеку успех в жизни, а не думать об одних забавах. Ложись спать пораньше, утром пораньше вставай и ежедневно ходи в школу! Понятно?

Бао-юй ответил «слушаюсь» и вышел. Сначала он повидался с госпожой Ван, потом забежал к матушке Цзя и от нее поспешил в сад, досадуя, что не может сразу перенестись в «павильон реки Сяосян».

Но едва добравшись до павильона и переступив порог прихожей, он захлопал в ладоши и засмеялся:

– А вот и я!..

Появление его было настолько неожиданным, что Дай-юй испуганно вздрогнула. Цзы-цзюань поспешила откинуть дверную занавеску, Бао-юй вошел во внутреннюю комнату и опустился на стул.

– Я случайно узнала, что ты сегодня ушел в школу, – сказала Дай-юй. – Почему ты так рано вернулся?

– Ах, и не говори! – воскликнул Бао-юй. – Отец действительно послал меня в школу! Мне даже показалось, что я с тобой уже никогда не увижусь. Насилу дождался, пока меня отпустят, и когда увидел тебя, словно воскрес из мертвых. Верно говорили древние: «Не виделись один день, а кажется, минуло три года»! Лучше и не скажешь.

– Ты видел родителей? – спросила Дай-юй.

– Да.

– А сестер?

– Еще нет.

– Пойди повидайся с ними!

– Мне не хочется двигаться с места, – заявил Бао-юй. – Я хочу поговорить с тобой, сестрица! Отец велел мне пораньше ложиться, а утром пораньше вставать, так что придется навестить их завтра.

– Ладно, посиди, – разрешила Дай-юй, – но только я думаю, что лучше тебе пойти отдохнуть.

– Я не устал, – возразил Бао-юй, – мне только очень грустно. Если я посижу с тобой, грусть моя пройдет. А ты меня гонишь!

Дай-юй тихо засмеялась и приказала Цзы-цзюань:

– Завари для второго господина чашку моего чая «колодец дракона». Второй господин сегодня занимался – не то что раньше.

Цзы-цзюань с улыбкой отсыпала чая и велела девочкам-служанкам заварить его.

– Зачем ты упоминаешь о занятиях? – спросил девушку Бао-юй. – Эти каноны мне так надоели, что я слышать о них не могу. Но еще ужаснее восьмичленные сочинения. Пусть бы с их помощью люди добивались для себя славы да куска хлеба, и ладно. Так нет же, они заявляют, что этими сочинениями развивают мысли, высказанные древними мудрецами! Лучшие из таких сочинений в крайнем случае представляют собой сваленные в кучу цитаты из древних канонических книг. В других сочинениях отсутствует мысль, их авторы несут всякую чушь, нагромождают одну нелепость на другую и выдают все это за ученые трактаты. Какое же в них может быть развитие мыслей, высказанных мудрецами?! И вот теперь отец строго-настрого приказал мне учить все это, и я не смею ослушаться. А ты еще заговорила о занятиях! О чтении книг!

– Нам, девушкам, разумеется, все это не нужно, – заметила Дай-юй, – но в детстве, когда моим учителем был Цзя Юй-цунь, мне приходилось читать подобные сочинения. Среди них встречались глубокие по содержанию, свежие по мыслям и чувствам, но были также весьма туманные. Хотя в то время я не очень разбиралась в сочинениях, все же они казались мне хорошими, и я не отвергала их все без исключения. А тебе тем более не следует пренебрегать ими, так как ты должен снискать себе славу и добиться высокого служебного положения.

Слова Дай-юй резали слух Бао-юя; он подумал, что прежде девушка никогда не говорила подобных вещей, и очень удивился: откуда у нее появились такие же честолюбивые устремления, как у других? Однако он не осмелился ей возражать и лишь усмехнулся.

Пока они разговаривали, снаружи послышались голоса служанок – это были Цю-вэнь и Цзы-цзюань.

– Сестра Си-жэнь послала меня за ним к старой госпоже, а он, оказывается, здесь! – услышал Бао-юй голос Цю-вэнь.

– Мы только что заварили чай, – сказала Цзы-цзюань, впуская Цю-вэнь в комнату. – Пусть он сначала выпьет чашечку, а потом идет домой.

– Сейчас иду! – откликнулся Бао-юй. – Прости, что заставил тебя искать меня!

Цю-вэнь не успела что-либо ответить, как Цзы-цзюань произнесла:

– Пей скорее, а потом пойдешь! Ведь по тебе там целый день скучали!

– Тьфу! Паршивка! – выругалась Цю-вэнь.

Все рассмеялись. Бао-юй встал и попрощался, Дай-юй проводила его до дверей. Цзы-цзюань сопровождала его до крыльца и, лишь после того, как Бао-юй ушел, вернулась в дом.

Войдя во «двор Наслаждения розами», Бао-юй увидел Си-жэнь, она шла ему навстречу из внутренней комнаты.

– Уже вернулся?

– Второй господин вернулся давно, – отвечала ей на это Цю-вэнь. – Он ходил навестить барышню Линь Дай-юй.

– Что-нибудь случилось сегодня? – спросил Бао-юй.

– Ничего, – отвечала Си-жэнь. – Только госпожа просила передать через Юань-ян, что отец велел тебе хорошенько учиться, а служанок, которые осмелятся с тобой шутить, гнать, как Цин-вэнь и Сы-ци. Я подумала, что давно прислуживаю тебе и такая награда за службу мне не нужна.

При этих словах она опечалилась.

– Дорогая сестра! – поспешно воскликнул Бао-юй. – Успокойся! Я буду учиться так, чтобы моя матушка не делала тебе никаких выговоров! Я сегодня же прочту все главы, толкование которых будет завтра спрашивать у меня учитель. Если же мне что-нибудь понадобится, не беспокойся – Шэ-юэ и Цю-вэнь сделают все необходимое! Можешь идти отдыхать.

– Если ты действительно собираешься серьезно заниматься, мы с радостью готовы прислуживать тебе, – прервала его Си-жэнь.

Наскоро поужинав, Бао-юй велел зажечь лампу и раскрыл «Четверокнижие», которое уже изучал раньше. «С какого же места начать?» – подумал он.

Он прочитал одну книгу. На первый взгляд ему показалось, что все ясно, но, когда он стал внимательно обдумывать главы, нашлось много непонятных мест. Пришлось читать примечания, а затем общие комментарии к главам. Так продолжалось до начала страж.

«В поэзии я легко разбираюсь, – подумал Бао-юй, – а здесь чувствую, что не понимаю сути!»

Заметив, что он сидит в раздумье, Си-жэнь предложила:

– Отдохни! За один раз все равно всего не выучишь!

Бао-юй машинально кивнул. Си-жэнь позвала Шэ-юэ, они вдвоем уложили Бао-юя спать, а затем легли сами.

Проснувшись среди ночи, Си-жэнь услышала, как Бао-юй ворочается на кане.

– Ты еще не спишь? – удивилась она. – Не думай ни о чем, отдыхай! Завтра будешь снова заниматься!

– Я тоже так думаю, но только сон не идет, – отвечал Бао-юй. – Сними с меня верхнее одеяло!

– Не нужно, – возразила Си-жэнь, – сейчас не так уж жарко.

– Мне что-то давит на сердце, – заявил Бао-юй и сбросил с себя толстое ватное одеяло.

Си-жэнь поспешно поднялась, чтобы помешать ему. Шаря в темноте, она случайно дотронулась до его головы и вдруг почувствовала, что голова горячая.

– Лежи спокойно, у тебя жар, – сказала она.

– Ну конечно! – отозвался юноша.

– В каком смысле ты это сказал? – спросила Си-жэнь.

– Не бойся, это у меня от беспокойства, и шум подымать незачем, – успокоил ее Бао-юй. – Не нужно, чтобы об этом узнал отец, не то он подумает, что я притворяюсь больным, стараюсь увильнуть от учебы. «Почему, – скажет он, – ты заболел именно сейчас?» Я думаю, к утру все пройдет, и я снова пойду в школу.

– Позволь мне спать возле тебя, – попросила Си-жэнь, почувствовав к Бао-юю жалость.

Она стала растирать ему спину, и оба незаметно уснули. Проснулись они лишь тогда, когда солнце стояло высоко над головой.

– Ай-яй-яй, как поздно! – воскликнул Бао-юй.

Он поспешно умылся и причесался, побежал справиться о здоровье родителей, а затем отправился в школу.

Рассерженный его опозданием, Цзя Дай-жу проворчал:

– Теперь меня не удивляет, что твой отец на тебя сердится и говорит, что из тебя толку не будет. На второй же день начал отлынивать от учебы! Почему опоздал?

Бао-юй рассказал ему, как вечером у него появился жар, но к утру ему стало лучше, и он пришел заниматься.

В полдень Дай-жу подозвал к себе юношу и сказал:

– Бао-юй, вот тебе раздел из книги! Дай на него толкование!

Бао-юй приблизился и заглянул в книгу. Раздел назывался «К молодым людям нужно относиться с почтением».

«Это еще ничего! – подумал юноша. – Хорошо, что это не из „Великого учения“ и не из „Учения о середине“!»

– Какие давать толкования? – поинтересовался Бао-юй.

– На каждое слово и подробнее!

Сначала Бао-юй ясно и выразительно прочитал весь раздел вслух, затем произнес:

– В этом разделе мудрец подбодряет молодых людей, учит их своевременно прилагать усилия, чтобы не допускать…

Бао-юй умолк и поднял глаза на Дай-жу.

– Продолжай, продолжай! – улыбнулся старик. – Когда толкуешь канонические книги, не может быть никаких слов, которые запрещалось бы произносить открыто. Ведь в «Записках об этикете» говорится: «Когда толкуешь текст, нет ничего запретного». Ну, чего следует не допускать?..

– Не допускать такого положения, когда человек, дожив до старости, не добивается успехов, – выпалил Бао-юй. – Словами «нужно относиться с почтением» мудрец побуждает молодых людей старательно учиться, а словами «не достойны почтения» предостерегает их на будущее.

– Допустим, – кивнул Дай-жу. – Ну а точнее?

– Мудрец хочет сказать, – продолжал Бао-юй, – что, когда человек молод, в нем могут скрываться такие таланты и способности, которых страшатся даже старшие. Но кто может поручиться, что этот человек не останется таким же, каким сейчас являюсь я?! Пусть он в молодости подавал надежды, но если он будет небрежен в учении и к сорока—пятидесяти годам не разовьет в полной мере своих талантов, не добьется положения, все равно в старости никто перед ним трепетать не будет.

– Объяснение приемлемое, – кивнул Дай-жу, – но некоторые фразы ты толкуешь по-детски. Например, выражение «не получить известности» употреблено вовсе не в том смысле, что такие люди не могут стать чиновниками и занимать высокое положение. Под словом «известность» подразумевается, что человек, даже не будучи чиновником, может прославиться, если он глубоко познает высшую справедливость и истинный путь. Иначе почему среди древних мудрецов встречались люди, «ушедшие от мирской суеты»? Ведь они не были чиновниками! Как они сумели получить известность? Выражение «не достойны» ты тоже истолковал не совсем точно. Это выражение лишь противопоставляется словам «откуда знать». Оно вовсе не означает, что кто-то должен трепетать перед молодым человеком от страха. Здесь имеется в виду трепет восторга перед человеком, который благодаря своим талантам сумел вознестись на недосягаемую высоту. Лишь при таком толковании можно проникнуть в суть этого раздела. Теперь тебе понятно?

– Понятно.

– Растолкуй второй раздел, – сказал Дай-жу, перелистав книгу и показав Бао-юю нужное место.

– «Я не встречал людей, которые стремились бы к добродетели так же, как к пороку», – вслух прочитал Бао-юй.

Ему показалось, что Дай-жу специально подбирает разделы с целью уколоть его. Он смущенно улыбнулся и произнес:

– В этой фразе нет ничего, что может требовать толкования.

– Глупости! – оборвал его Дай-жу. – А если тебе на экзаменах предложат такую тему, ты тоже так ответишь?!

Бао-юй ничего возразить не мог и принялся за толкование:

– Эта фраза означает: мудрец видит, что люди не ценят добродетель, а стремятся к пороку, совершенно забывая о том, что добродетель свойственна человеческой природе. Что касается вожделений, то они тоже свойственны человеку, но к ним стремятся почти все. Добродетель – дар Неба, которое далеко от нас, а порок заложен в самом человеке. Разве человек может ценить далекое больше, чем то, что находится близко от него?! Кун-цзы очень об этом сожалел, но надеялся, что люди исправятся и вернутся на истинный путь. Ему было тяжело, когда он встречал человека, который слыл любящим добродетель, а на деле стремился к вожделениям. Ведь если бы у человека любовь к добродетели была так же сильна, как стремление к вожделениям, это было бы поистине замечательно.

– Толкование сносное, – заметил Цзя Дай-жу. – А теперь я хочу тебя спросить: если ты понял чтение мудреца, почему тебе свойственны все пороки, о которых он говорит? Я не живу в вашем доме, и мне никто о тебе не рассказывает, но я сразу раскрыл твои недостатки. Как можно не думать об истинном пути, которому должно следовать? Сейчас ты переживаешь период, когда человек вырабатывает в себе качества, дающие возможность в будущем «быть достойным почтения». Приобретешь ли ты «известность», или окажешься «недостойным почтения», зависит только от тебя. Я хочу, чтобы ты в течение месяца привел в порядок все знания, полученные прежде, а затем будешь писать сочинения на заданную мною тему. Не вздумай лениться, спуску тебе я не дам. Еще древние говорили: «Хочешь стать человеком – не ленись учиться, будешь лениться – не станешь человеком». Запомни хорошенько все, что я тебе сказал.

Бао-юй почтительно поддакнул. Отныне он стал ежедневно в точности выполнять задания, которые давал ему Цзя Дай-жу. Но об этом рассказывать не стоит.

С тех пор как Бао-юй начал посещать школу, служанкам во «дворе Наслаждения розами» почти нечего было делать, и Си-жэнь получила возможность заняться вышиванием. Вышивая однажды сумочку, она подумала, что сейчас, когда Бао-юй занят учебой, у служанок стало меньше хлопот и неприятностей, и если б так было и раньше, с Цин-вэнь не случилось бы несчастья. Верно говорят: «Когда гибнет заяц, лисица плачет». Си-жэнь, вспомнив о Цин-вэнь, расстроилась и тяжело вздохнула. И затем ей подумалось, что живет она в доме Бао-юя не как законная жена, а как простая наложница, и если с самим Бао-юем можно ужиться, то, когда он женится и попадется ему завистливая и сварливая жена, не придется ли ей, Си-жэнь, разделить участь Ю Эр-цзе или Сян-лин?! Судя по словам матушки Цзя, госпожи Ван и Фын-цзе, можно не сомневаться, что Бао-юя женят на Дай-юй. Это было бы неплохо, хотя у Дай-юй много странностей.

Мысли эти взволновали Си-жэнь, лицо ее загорелось лихорадочным румянцем, и она стала тыкать иголкой как попало. Наконец она не выдержала, отложила в сторону вышивание и побежала к Дай-юй разузнать, как она настроена. Дай-юй в это время была занята чтением. При появлении Си-жэнь она встала и пригласила девушку сесть.

– Как вы чувствуете себя, барышня? – осведомилась Си-жэнь, приближаясь к ней. – Выздоровели?

– Что ты! Просто мне стало немножко лучше. А ты что поделываешь?

– Почти ничего. Второй господин целыми днями находится в школе, нам делать нечего, вот я и решила навестить вас, барышня!

Цзы-цзюань подала чай.

– Садись, сестрица, – обратилась к ней Си-жэнь, вставая с места. – Я слышала от Цю-вэнь, будто ты что-то болтала про нас.

– И ты ей поверила? – засмеялась Цзы-цзюань. – Просто я говорила, что второй господин стал ходить в школу, барышня Бао-чай покинула нас, Сян-лин тоже перестала приходить и у нас теперь скучно.

– Да, бедная Сян-лин! – с горечью произнесла Си-жэнь. – Не завидую я ей! Можно представить себе, какова ее жизнь, если ей попалась такая злая госпожа! Пожалуй, она еще покруче той! – Си-жэнь подняла кверху два пальца, намекая на Фын-цзе. – Эта даже не желает внешне соблюдать правила приличия.

– От Фын-цзе тоже приходится немало терпеть! – согласилась Дай-юй. – Помнишь, как умерла Эр-цзе?

– Как не помнить! – воскликнула Си-жэнь. – Ведь все мы только и отличаемся друг от друга по положению. И к чему было проявлять такую жестокость?! Себе же славу дурную заслужила!

Дай-юй никогда не слышала, чтобы Си-жэнь осуждала кого-то, и сейчас, уловив в этих словах скрытый намек, она заволновалась:

– Здесь трудно что-либо сказать. В семейных делах всегда случается так, что «если восточный ветер не одолевает западный, то западный ветер одолевает восточный».

– Наложницы обычно держатся робко, – возразила Си-жэнь. – Разве Сян-лин посмела бы кого-нибудь обидеть?

Пока они разговаривали, во дворе появилась женщина и громко осведомилась:

– Здесь живет барышня Линь Дай-юй? Есть кто-нибудь в доме?

Сюэ-янь выбежала навстречу женщине и увидела, что это одна из служанок тетушки Сюэ.

– Что вам нужно? – спросила ее Сюэ-янь.

– Наша барышня прислала барышне Линь Дай-юй подарок, – ответила женщина.

– Подожди! – сказала Сюэ-янь и побежала сообщить Дай-юй.

Дай-юй велела привести женщину.

Войдя в комнату, женщина справилась о здоровье Дай-юй, а затем стала пристально ее разглядывать, не показывая, что она принесла. Ее взгляд смутил Дай-юй.

– Что прислала мне Бао-чай? – спросила она.

– Наша барышня велела мне передать вам банку засахаренных фруктов, – с улыбкой ответила женщина и, вдруг заметив Си-жэнь, спросила: – Это не барышня ли Хуа Си-жэнь, которая прислуживает в комнатах второго господина Бао-юя?

– Откуда вы меня знаете, тетушка? – изумилась Си-жэнь.

– Я из числа служанок, которые присматривают за комнатами, а не из тех, которые сопровождают госпожу при выездах, – объяснила женщина, – поэтому вы меня не знаете, но сами вы, барышня, бывали у нас, и я вас запомнила.

Она передала Сюэ-янь банку с фруктами, вновь взглянула на Дай-юй, а затем, обращаясь к Си-жэнь, продолжала:

– Неудивительно, что наша госпожа считает барышню Линь Дай-юй самой подходящей парой для второго господина Бао-юя. Она в самом деле похожа на бессмертную фею!

– Тетушка, ты устала, – прервала ее Си-жэнь, чувствуя, что та начинает говорить не то, что нужно, – присядь, выпей чаю!

– Где уж там! – захихикала женщина. – У нас из-за свадьбы барышни Бао-цинь хлопот по горло. Мне еще нужно отнести от нашей барышни в подарок второму господину Бао-юю две банки плодов личи.

С этими словами она стала прощаться.

Неосторожно оброненные слова женщины рассердили Дай-юй, но она ничего не сказала, поскольку женщина пришла от Бао-чай. Лишь когда женщина собралась уходить, Дай-юй проговорила:

– Поблагодари свою барышню за подарок!

А женщина, направляясь к двери, продолжала бормотать:

– Ну кто еще может быть достойным иметь женой такую красавицу, как не второй господин Бао-юй?!

Дай-юй сделала вид, что ничего не слышит.

– Почему человек, как только состарится, начинает болтать глупости! – возмутилась Си-жэнь. – Право, рассердиться можно, и в то же время смешно.

Сюэ-янь между тем подала Дай-юй банку с фруктами.

– Убери ее пока, – махнула рукой Дай-юй, – мне ничего не хочется.

Она еще немного поговорила с Си-жэнь, и наконец Си-жэнь попрощалась и ушла.

Настал вечер. Сняв с себя украшения, Дай-юй удалилась в боковую комнату и, увидев здесь банку с плодами личи, которую прислала Бао-чай, невольно вспомнила болтовню женщины. Словно игла вонзилась в ее сердце. Были сумерки, в доме почти все замерло, и это особенно угнетало Дай-юй и усиливало ее печаль.

Она подумала, что у нее слабое здоровье, что она уже стала взрослой, и хотя можно быть уверенной, что сердце Бао-юя занято только ею, ни бабушка, ни тетя еще не обмолвились ни словом о своих намерениях в отношении ее, и ей стало досадно, что родители ее в свое время не помолвили ее с Бао-юем.

Затем мысли ее обратились в другую сторону:

«А если бы родители были живы да просватали меня за кого-нибудь, где гарантия, что он был бы таким же человеком, как Бао-юй? Лучше пусть все идет по-прежнему, по крайней мере у меня еще остается надежда».

Ее душу терзали сомнения. Глаза ее невольно увлажнились. Она тяжело вздохнула и, не раздеваясь, прилегла на постель.

– Барышня, вас хочет видеть господин Цзя Юй-цунь! – вдруг услышала она голос девочки-служанки.

«Что это ему вздумалось прийти? – подумала она. – Я, правда, училась у него, но ведь я ему не мальчишка. Он дружит с моим дядей, и пусть себе, а мне незачем выходить к нему».

Она позвала девочку и велела ей передать ответ:

– Скажи, что я нездорова и выйти не могу. Поблагодари господина Цзя Юй-цуня за внимание!

– Мне кажется, он хочет сообщить вам какую-то радостную весть, – сказала девочка. – За вами кто-то приехал из Нанкина.

Неожиданно появились Фын-цзе и госпожа Син, госпожа Ван и Бао-чай.

– Мы пришли обрадовать тебя, – сказали они. – И потом проводить тебя в путь.

– Что это значит? – удивилась Дай-юй.

– Зачем ты притворяешься глупенькой? – покачала головой Фын-цзе. – Неужели ты не знаешь, что твой отец Линь Жу-хай назначен на должность начальника провиантского управления провинции Хубэй, женился вторично и живет в полном согласии со своей новой супругой? Ныне он вспомнил, что ты живешь у чужих и это роняет его достоинство. Он поручил господину Цзя Юй-цуню просватать тебя за одного из овдовевших родственников твоей мачехи и прислал за тобой людей. Наверное, сразу после возвращения в дом отца тебе придется переехать в дом мужа. Так решила твоя мачеха. Из опасения, что в пути некому будет за тобой присматривать, она просила, чтобы в провожатые тебе дали второго господина Цзя Ляня.

Дай-юй была настолько потрясена услышанным, что все ее тело покрылось холодным потом.

Дай-юй представилось, что отец ее действительно стал крупным чиновником, она взволновалась, но потом овладела собой и твердо заявила:

– Глупости! Все это выдумки сестры Фын-цзе!

Госпожа Син переглянулась с госпожой Ван:

– Ну, раз она не верит, пойдем!..

– Тетушки, подождите, – сдерживая слезы, попросила Дай-юй. Но никто не обратил на нее внимания – усмехаясь, все толпой направились к выходу.

От волнения у Дай-юй пересохло в горле, она не могла произнести ни слова, слезы душили ее. «Спасти меня может только старая госпожа, надо ее попросить», – подумала Дай-юй. Она побежала в комнату матушки Цзя, бросилась перед ней на колени и, припадая к ее ногам, умоляла:

– Бабушка, спасите меня! Даже под страхом смерти я не поеду на юг! Ведь там моя мачеха, а не родная мать! Бабушка, позвольте мне быть возле вас!

– Меня это не касается, – равнодушным тоном ответствовала матушка Цзя.

– Что же это такое, бабушка! – с рыданиями воскликнула Дай-юй.

– Очень хорошо, что твой будущий супруг женится во второй раз, – сказала матушка Цзя. – У тебя будет два туалетных ящика – один твой собственный, а другой – оставшийся от его первой жены!

– Бабушка! – взмолилась Дай-юй. – Мне ничего не нужно, я только прошу вас, спасите меня!

– Глупости! – отвечала матушка Цзя. – Несмышленое ты дитя. Ведь каждая девушка должна выйти замуж. Не вековать же тебе у нас!

– Если вы оставите меня здесь, я готова быть рабыней и своим трудом зарабатывать хлеб! – воскликнула Дай-юй. – Только прошу вас, заступитесь за меня!

Видя, что матушка Цзя ничего не отвечает, Дай-юй еще крепче прижалась к ее коленям и со слезами воскликнула:

– Бабушка! Ведь вы любили и жалели меня! Почему в такой тяжелый момент вы хотите меня покинуть? Я не говорю о том, что я ваша внучка, – вспомните, что моя мать приходилась вам родной дочерью и вы должны хотя бы ради нее заступиться за меня!

Девушка, горестно рыдая, бросилась старухе на грудь.

– Юань-ян, отведи барышню, – услышала Дай-юй голос матушки Цзя. – Я устала от ее жалоб!

Поняв наконец, что мольбы ее тщетны и остается единственный выход – покончить с собой, Дай-юй поднялась и вышла. Сердце девушки разрывалось на части при мысли, что у нее нет родной матери, а бабушка и сестры, как они ни старались казаться добрыми, все это время лицемерили.

«Почему не видно Бао-юя? – подумала она. – Если бы сейчас найти его, он что-либо сделал бы для меня».

Неожиданно перед нею явился Бао-юй.

– Поздравляю тебя, сестрица! – хихикая, сказал он.

Дай-юй еще больше взволновалась и, не стесняясь присутствия посторонних, набросилась на Бао-юя:

– Так вот оно что! Только теперь я вижу, какой ты безжалостный!

– Почему? – удивился Бао-юй. – Раз у тебя есть жених, каждому из нас отныне предстоит идти своим путем.

Гнев закипел в сердце Дай-юй, и в то же время она растерялась. Не зная, что делать, она схватила Бао-юя за руку и воскликнула:

– Дорогой брат! Куда ты меня толкаешь?

– Если не хочешь уходить, живи здесь, – ответил Бао-юй. – Ведь ты приехала к нам только потому, что когда-то была обещана мне в жены. Вспомни, как я все это время относился к тебе!

Дай-юй показалось, что ее и в самом деле когда-то помолвили с Бао-юем. Скорбь ее сменилась радостью, и она воскликнула:

– Я поклялась быть верной тебе всю жизнь! Ты не отвергнешь меня?

– Я же сказал, что ты можешь остаться здесь! – повторил юноша. – Если не веришь моим словам, можешь заглянуть в мое сердце.

С этими словами он схватил нож и полоснул себя по груди, из которой хлынула кровь. Дай-юй подскочила к Бао-юю и, прижимая руку к его сердцу, зарыдала:

– Зачем ты это сделал? Лучше бы убил меня!

– Не бойся! – успокоил ее Бао-юй. – Мне просто хотелось показать тебе свое сердце!

Он прижал руку к рассеченному месту. Дай-юй, обнимая его, продолжала горько плакать.

– Да, дело плохо! – вздохнул Бао-юй. – Сердца у меня теперь нет, и жить я больше не смогу!

Глаза его закатились, и он со стоном рухнул на пол. Дай-юй испустила отчаянный крик и тут же услышала голос Цзы-цзюань:

– Барышня, барышня! Что за страшный сон вы видите! Скорее проснитесь, разденьтесь, а потом снова ложитесь спать!

Дай-юй открыла глаза и убедилась, что все это был лишь дурной сон. В горле у нее першило, сердце билось лихорадочно, плечи и спина покрылись холодной испариной, подушка была мокрой от пота.

«Мои родители умерли давно, не успев помолвить нас с Бао-юем, – удивилась она. – Откуда же такой сон?»

Она вспомнила, какой одинокой и бесприютной видела себя во сне, и представила, что было бы с нею, если б Бао-юй на самом деле умер. Ей снова стало тяжело на душе, и она горько заплакала. Она с трудом сняла с себя верхний халат, легла в постель и велела Цзы-цзюань укрыть себя одеялом. Но разве она могла уснуть?! Она ворочалась с боку на бок, ей слышались какие-то жалобные стоны, доносившиеся снаружи, и она не могла понять, то ли это шум дождя, то ли завывание ветра. Потом к ним примешались другие звуки – это похрапывала Цзы-цзюань.

Сделав над собой усилие, Дай-юй приподнялась и накинула на плечи одеяло. Тут она почувствовала, что через окно потянуло холодом, и по телу ее пробежала дрожь. Она снова легла и уже задремала, но в это время в ветвях бамбука послышалось щебетание птиц. Девушка взглянула на окно – бумага, которым оно было заклеено, посветлела.

Сон мгновенно слетел с Дай-юй. Она закашлялась и позвала Цзы-цзюань.

– Вы все еще не спите, барышня? – удивилась Цзы-цзюань. – Опять кашляете? Может, простудились? Уже светает, и скоро взойдет солнце. Поспите хоть немного, забудьте обо всем! Набирайтесь сил!

– Неужели ты думаешь, что мне не хочется уснуть? – усмехнулась Дай-юй. – Просто я не могу уснуть. Это ты можешь спать.

Снова раздался кашель.

Состояние Дай-юй огорчило Цзы-цзюань. Как только Дай-юй закашлялась, она встала и подала ей плевательницу.

– Почему ты не спишь? – спросила служанку Дай-юй, заметив, что совсем рассвело.

– Уже утро, – возразила Цзы-цзюань.

– В таком случае замени мне плевательницу, – сказала Дай-юй.

Цзы-цзюань вышла, потом вернулась с чистой плевательницей, поставила ее на стол и, взяв грязную плевательницу, удалилась в боковую комнату, где спала Сюэ-янь.

Распахнув дверь, чтобы было светлее, Цзы-цзюань случайно заглянула в плевательницу и заметила в ней кровь.

– Ай-я! Вот беда! – вздрогнув от испуга, невольно воскликнула она.

– Что случилось? – раздался из комнаты голос Дай-юй.

– Ничего, – отвечала Цзы-цзюань, поняв, что допустила оплошность. – Я чуть не уронила плевательницу.

– Может быть, ты заметила что-либо подозрительное? – недоверчиво спросила Дай-юй.

– Нет, нет! – поспешно заверила ее Цзы-цзюань.

Комок подступил ей к горлу, голос дрогнул, из глаз покатились слезы.

Дай-юй давно чувствовала в горле сладковатый привкус и подозревала, что это кровь, а когда услышала голос Цзы-цзюань, полный скорби, она почти догадалась, в чем дело. Она подозвала к себе служанку:

– Иди сюда, там холодно, ты можешь простыть!

Цзы-цзюань поддакнула ей, голос ее звучал еще более скорбно – казалось, девушка всхлипывает. Дай-юй похолодела, когда Цзы-цзюань, вытирая платочком слезы, подошла к ней.

– Почему ты плачешь? – спросила Дай-юй.

– Кто плачет? – притворно изумилась Цзы-цзюань. – Я просто засорила глаз. Сегодня, барышня, вы проснулись раньше обычного! Вы полночи кашляли и не спали!

– Да! – согласилась Дай-юй. – Но чем больше мне хотелось уснуть, тем больше сон бежал от меня.

– Барышня, вы нездоровы! – встревожилась Цзы-цзюань. – Послушайтесь меня, постарайтесь отвлечься от печальных мыслей. Самое главное – здоровье. Недаром пословица гласит: «Будешь беречь растительность, надолго хватит хвороста для очага»! Так и человек – если он бережет здоровье, долго проживет. Уж если вы не думаете о себе, подумайте о старой госпоже и госпоже, которые вас так любят.

Эта фраза вызвала у Дай-юй воспоминание о недавно виденном сне, в глазах у нее потемнело, словно ей нанесли удар по голове…

Цзы-цзюань поспешно поднесла Дай-юй плевательницу, а встревоженная Сюэ-янь подбежала к Дай-юй и стала похлопывать ее по спине. Дай-юй прокашлялась и выплюнула кровь. Цзы-цзюань и Сюэ-янь побледнели от страха и едва успели подхватить под руки лишившуюся сознания Дай-юй.

Цзы-цзюань первая овладела собой и сделала знак Сюэ-янь скорее звать людей на помощь.

Сюэ-янь бросилась вон из комнаты и столкнулась с Цуй-люй и Цуй-мо, которые весело хихикали.

– Что это барышня Линь Дай-юй не появляется? – спросила Цуй-люй. – Наша барышня Сян-юнь и третья барышня Тань-чунь у четвертой барышни Си-чунь, где они обсуждают, как получился на картине сад, который рисовала Си-чунь.

Сюэ-янь замахала руками. Встревоженные Цуй-люй и Цуй-мо спросили:

– В чем дело?..

Тогда Сюэ-янь рассказала им о состоянии Линь Дай-юй.

– Это не шутки! – воскликнули обе служанки. – Почему вы не расскажете об этом старой госпоже?! Разве можно скрывать?! Ну и глупы же вы!

– Я как раз туда и направлялась, – ответила Сюэ-янь, – вы повстречались мне на пути.

– Кто там разговаривает? – послышался голос Цзы-цзюань. – Барышня интересуется…

Цуй-люй, Цуй-мо и Сюэ-янь поспешили в комнату. Дай-юй, укрытая одеялом, лежала на кровати.

– Кто вам обо мне рассказал? – спросила Дай-юй. – Зачем вы поднимаете шум?

– Барышня Сян-юнь и барышня Тань-чунь находятся у барышни Си-чунь, где обсуждают, как четвертая барышня нарисовала сад, – принялась рассказывать Цуй-мо. – Они велели мне пригласить вас, так как не знали, что вы заболели.

– Я не больна, просто у меня небольшая слабость, – улыбнулась Дай-юй, – полежу немного и встану. Можете так и передать барышням Сян-юнь и Тань-чунь! И скажите, что если после завтрака у них будет свободное время, пусть придут ко мне посидеть немного. Второй господин Бао-юй у вас не был?

– Нет.

– Второй господин Бао-юй ведь ходит в школу, – проговорила Цуй-мо, – и его отец каждый день проверяет, как он выучил уроки. Разве он может бегать куда угодно, как раньше?

Дай-юй молчала. Девушки-служанки поглядели на нее и потихоньку вышли.

Между тем Тань-чунь и Ши Сян-юнь, обсуждая картину «сад Роскошных зрелищ», высказывали всякие замечания. Им казалось, что кое-чего показано слишком мало, кое-чего чересчур много; одни предметы расположены редко, другие – чрезмерно густо.

Потом речь зашла о стихотворной надписи к картине, и девушки, решив посоветоваться с Дай-юй, послали за нею Цуй-люй и Цуй-мо. Вскоре служанки вернулись. Всем бросилось в глаза, что они чем-то озабочены, и Сян-юнь первая спросила:

– А почему не пришла барышня Линь Дай-юй?

– Она заболела, – ответила Цуй-люй. – Она кашляла всю ночь. Сюэ-янь сказала нам, что барышня харкала кровью.

– Не может быть! – воскликнула Тань-чунь.

– Разве я стану врать?! – проговорила Цуй-люй.

– Мы только что были у барышни Дай-юй, – подтвердила Цуй-мо. – На ней лица нет, она даже говорить не может…

– Неужели она так плоха! – воскликнула изумленная Сян-юнь. – Как же она с вами разговаривала?

– Дуры вы! – обругала Тань-чунь служанок. – Если она не может говорить, значит она уже…

Тань-чунь тут же спохватилась и умолкла.

– Барышня Линь Дай-юй умная девушка, но я ее не совсем понимаю, – заметила Си-чунь. – Всякую мелочь она принимает всерьез. Ну разве можно верить всему, что болтают в Поднебесной?

– Давайте навестим ее, – предложила Тань-чунь. – Если она на самом деле тяжело больна, сообщим об этом старой госпоже и Фын-цзе, пусть пригласят врача.

– Вот это хорошо! – одобрила Сян-юнь.

– Вы идите вперед, – сказала сестрам Си-чунь, – я приду следом за вами!

Тань-чунь и Сян-юнь со своими служанками отправились в «павильон реки Сяосян».

При их появлении Дай-юй расстроилась. Затем мысли ее вновь обратились к недавнему сну. «Если ко мне плохо относится бабушка, что уж говорить о них?! Если бы я их не пригласила, они бы вовсе не пришли!»

Несмотря на такие думы, она не подала виду, что расстроена, попросила Цзы-цзюань помочь ей подняться и пригласила сестер сесть.

Тань-чунь и Сян-юнь присели на краешек кровати. Заметив, в каком состоянии находится Дай-юй, они невольно опечалились.

– Что, сестрица, опять нездоровится? – спросила Тань-чунь.

– Ничего, – отвечала Дай-юй, – я чувствую небольшую слабость и только.

Цзы-цзюань, стоявшая за ее спиной, украдкой показала на плевательницу. Сян-юнь обладала прямым, открытым характером и потому тут же взяла плевательницу. Едва заглянув в нее, девушка вздрогнула от испуга и воскликнула:

– Сестрица, это у тебя? Какой ужас!

Когда Дай-юй плевала, она находилась в полуобморочном состоянии и, конечно, не посмотрела, что выплюнула, но после слов Сян-юнь она заглянула в плевательницу и сразу пала духом.

Тань-чунь старалась загладить оплошность, которую допустила Сян-юнь:

– Ничего особенного в этом нет, такие случаи часто бывают, когда усиливается огонь в легких. Эта Сян-юнь болтает сама не зная что!

Сян-юнь смущенно покраснела, бесконечно раскаиваясь в своей неосторожности.

Подавленное состояние и усталый вид Дай-юй обеспокоили Тань-чунь, она встала и промолвила:

– Старайся соблюдать покой, сестра! Мы еще придем к тебе!

– Спасибо! – с горькой усмешкой произнесла Дай-юй.

– Хорошенько заботься о барышне! – приказала Тань-чунь, обращаясь к Цзы-цзюань.

Цзы-цзюань кивнула. Когда Тань-чунь собралась уходить, снаружи послышался голос.

Если вы хотите узнать, кто это был, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят третья, повествующая о том, как родные навестили больную Юань-чунь в покоях императорского дворца и как Бао-чай сдержала слезы во время скандала на женской половине

Итак, когда Тань-чунь и Сян-юнь собирались уходить, снаружи послышался голос:

– Ах, негодяйка! Кто позволил тебе в саду безобразничать?!

– Здесь стало совершенно невозможно жить! – вскричала Дай-юй.

Она указала рукой на окно, глаза ее закатились.

Хотя Дай-юй была любимицей матушки Цзя, служанки не очень уважали ее. Когда за окном послышалась брань старухи, на которую никто не обратил бы внимания, Дай-юй решила, что старуха ругает ее. Девушка думала, что кто-то подговорил старуху обругать ее, потому что она сирота. Разве могла она спокойно стерпеть такую обиду?! Дай-юй показалось, что внутри у нее все разрывается, слезы сдавили ей горло, и она лишилась сознания.

– Барышня! – с горестным воплем бросилась к ней Цзы-цзюань. – Что с вами? Очнитесь!

Тань-чунь тоже окликнула девушку. Лишь постепенно к Дай-юй вернулось сознание, но она все еще была не в силах произнести ни слова и только указывала рукою на окно.

Тань-чунь догадалась, что ее беспокоит, и вышла во двор. Здесь она увидела какую-то старуху, которая, опираясь на костыль, выгоняла грязную, растрепанную девчонку.

– Я пришла сюда присматривать за фруктами, а ты зачем явилась? – кричала старуха. – Вот погоди, придешь домой, отколочу, чтобы знала!

Девчонка стояла поодаль и, засунув палец в рот, смотрела на старуху и смеялась.

– Совсем совесть потеряла! – напустилась на старуху Тань-чунь. – Разве здесь место ругаться?

Увидев Тань-чунь, старуха расплылась в подобострастной улыбке и отвечала:

– Это моя внучка, она увидела, что я ушла в сад, и увязалась за мной. Я побоялась, что она может что-нибудь натворить, и прикрикнула на нее, чтобы она уходила. Разве я посмею здесь ругаться?

– Не оправдывайся и живо убирайся отсюда! – оборвала ее Тань-чунь. – Барышня Линь Дай-юй не совсем здорова, а ты ее тревожишь!

Старуха сокрушенно покачала головой и поспешила скрыться. Девчонка тоже убежала.

Вернувшись в комнату, Тань-чунь увидела, что Сян-юнь держит Дай-юй за руку и плачет, а Цзы-цзюань, обняв одной рукой свою барышню, другой рукой растирает ей грудь.

Наконец Дай-юй приоткрыла глаза.

– Тебе, наверное, показалось, что слова старухи относятся к тебе? – спросила ее Тань-чунь.

Дай-юй кивнула головой.

– Старуха ругала свою внучку, – продолжала Тань-чунь. – Я все слышала. Когда такие мерзавки начинают ругаться, для них нет ничего святого. Разве они разбираются, какие слова запрещено произносить?

Дай-юй вздохнула, взяла Тань-чунь за руку и промолвила:

– Сестрица…

Затем снова умолкла.

– Не тревожься, – сказала ей Тань-чунь. – Я пришла тебя навестить, как полагается делать сестре. Ведь у тебя мало служанок, которые бы о тебе беспокоились. Тебе нужно соблюдать покой, принимать лекарство и думать лишь о том, что доставляет радость. Ты поправишься, и мы снова все вместе будем устраивать собрания нашего поэтического общества. Разве это не будет великолепно?

– Мы будем счастливы, если все выйдет так, как говорит третья сестра, – добавила Сян-юнь.

– Вы хотите доставить мне радость, я понимаю, но разве я доживу до этого дня? – прерывающимся голосом произнесла Дай-юй. – Пожалуй, это невозможно!

– Ну, это ты уж слишком! – возразила Тань-чунь. – Кому не приходится болеть? Как тебе могла прийти в голову такая мысль? Лучше отдыхай! Мы пойдем к старой госпоже, а затем вернемся. Если тебе что-нибудь понадобится, пусть Цзы-цзюань скажет мне.

– Дорогая сестренка! – сквозь слезы проговорила Дай-юй. – Скажи старой госпоже, что я справляюсь о ее здоровье. Извинись за меня и передай, что я чувствую себя не совсем здоровой, но ничего серьезного у меня нет, так что пусть она не беспокоится!

– Понимаю! Все сделаю! – пообещала Тань-чунь. – А ты лечись!

С этими словами она вышла. За нею последовала Сян-юнь.

Между тем Цзы-цзюань помогла Дай-юй лечь и села возле нее, поручив все домашние дела Сюэ-янь. Когда она смотрела на Дай-юй, сердце ее разрывалось от жалости к несчастной девушке, но плакать она не осмеливалась.

Дай-юй долго лежала с закрытыми глазами, однако уснуть не могла. Раньше ей казалось, что в саду скучно и безлюдно, но сейчас до нее доносились шум ветра и стрекотанье насекомых, пение птиц и шум шагов, чудился детский плач – все это ее тревожило, и она велела Цзы-цзюань опустить полог.

Сюэ-янь принесла чашку супа из ласточкиных гнезд и отдала Цзы-цзюань. Та подняла полог над кроватью и тихо спросила:

– Барышня, может быть, выпьете немного супа?

– Да, – еле слышно отозвалась Дай-юй.

Цзы-цзюань дала подержать чашку Сюэ-янь и помогла Дай-юй сесть. Затем она взяла чашку с супом, попробовала его сама, а затем, обняв Дай-юй за плечи, поднесла чашку к ее губам. Дай-юй открыла глаза, сделала два-три глотка и покачала головой, желая показать, что больше не хочет. Цзы-цзюань вернула чашку Сюэ-янь и осторожно уложила Дай-юй.

Полежав немного неподвижно, Дай-юй почувствовала себя спокойнее, но тут за окном послышался тихий голос:

– Сестра Цзы-цзюань дома?

Сюэ-янь торопливо выбежала из дома и, увидев Си-жэнь, так же тихо ответила:

– Она в комнате у барышни.

– Что с барышней? – спросила Си-жэнь.

Они вошли в дом, и Сюэ-янь рассказала ей, что случилось ночью и что произошло незадолго перед ее приходом.

– Вот оно что! – воскликнула встревоженная Си-жэнь. – А к нам только что приходила Цуй-люй и говорила, что ваша барышня заболела. Второй господин Бао-юй встревожился и послал меня разузнать, что с нею.

В это время дверная занавеска зашевелилась, и из-за нее высунулась голова Цзы-цзюань. Увидев Си-жэнь, девушка поманила ее рукой.

– Барышня уснула? – спросила Си-жэнь, тихо приближаясь к ней.

– Ты слышала, что рассказала сестра Сюэ-янь? – спросила в свою очередь Цзы-цзюань.

Си-жэнь кивнула и нахмурила брови.

– Что же все-таки делать? – произнесла она. – Бао-юй минувшей ночью тоже перепугал меня до полусмерти!

– Как так? – изумилась Цзы-цзюань.

– Когда он ложился спать, все как будто было в порядке, – стала рассказывать Си-жэнь. – Но совершенно неожиданно среди ночи он вдруг стал кричать, жаловаться, что у него болит душа, болтал всякий вздор и кричал, будто у него ножом вырезали сердце. Только перед рассветом немного успокоился. Ну скажи, разве можно было тут не напугаться! Сегодня он даже в школу идти не может, придется звать врача.

В этот момент Дай-юй снова закашлялась. Цзы-цзюань бросилась к ней с плевательницей.

– С кем ты разговариваешь? – едва приподняв веки, спросила Дай-юй.

– Это сестра Си-жэнь пришла навестить вас, барышня, – отвечала Цзы-цзюань.

Си-жэнь подошла к кровати. Дай-юй попросила Цзы-цзюань помочь ей подняться и, указывая рукой на край кровати, пригласила Си-жэнь сесть. Си-жэнь опустилась возле нее и принялась уговаривать:

– Барышня, вы бы лучше легли.

– Ничего, – отвечала Дай-юй, – не поднимай шум из-за пустяков. У кого это, ты говорила, сегодня ночью болела душа?

– На второго господина Бао-юя нашел какой-то кошмар, – ответила Си-жэнь. – На самом деле ничего подобного не было.

Дай-юй, понимая, что Си-жэнь жалеет ее, была тронута, но вместе с тем опечалилась.

– Ты не слышала, говорил он что-нибудь еще? – спросила она.

– Больше ничего.

Дай-юй кивнула и после некоторого молчания со вздохом промолвила:

– Не говори второму господину Бао-юю, что я нездорова, а то он еще перестанет заниматься и навлечет на себя гнев отца.

Си-жэнь обещала исполнить ее просьбу и продолжала уговаривать:

– Барышня, все же лучше вы бы легли!

Дай-юй не стала возражать и попросила Цзы-цзюань помочь ей лечь. Си-жэнь посидела еще немного, стараясь утешить Дай-юй, а затем простилась и вернулась во «двор Наслаждения розами». Она сообщила Бао-юю, что у Дай-юй легкое недомогание и ничего серьезного у нее нет. Бао-юй успокоился.

Сейчас речь пойдет о Тань-чунь и Сян-юнь, которые, покинув «павильон реки Сяосян», отправились к матушке Цзя.

По дороге Тань-чунь предупредила Сян-юнь:

– Сестрица, когда придем к старой госпоже, будь осторожнее и не допускай таких оплошностей, как только что у Дай-юй.

– Я все поняла, – с улыбкой отвечала Сян-юнь. – Ведь я за нее так боялась, что позабыла обо всякой осторожности!

Между тем девушки добрались до дома матушки Цзя и, войдя к ней, рассказали о состоянии Дай-юй.

– Как часто она болеет! – обеспокоилась матушка Цзя. – И Бао-юй от нее не отстает. Дай-юй уже взрослая, теперь ей как никогда надо беречь здоровье. Мне кажется, это дитя чересчур впечатлительно!

Все молчали. Матушка Цзя повернулась к Юань-ян:

– Распорядись, чтобы завтра, когда придет врач осматривать Бао-юя, он заодно зашел и к барышне Линь Дай-юй.

Юань-ян вышла и передала женщинам приказание матушки Цзя; женщины ушли выполнять его.

Тань-чунь и Сян-юнь поужинали у матушки Цзя и возвратились в сад, но это уже не столь важно.

На следующий день пришел врач. Осмотрев Бао-юя, он заявил, что у юноши нарушено пищеварение и вдобавок небольшая простуда, но никакой опасности нет и скоро он поправится.

Госпожа Ван и Фын-цзе сообщили об этом матушке Цзя. Затем были посланы служанки в «павильон реки Сяосян» предупредить Дай-юй:

– Сейчас придет врач.

Цзы-цзюань бросилась хлопотать. Она укрыла Дай-юй ватным одеялом, опустила полог над кроватью, а Сюэ-янь в это время торопливо убирала комнату.

Вскоре появился Цзя Лянь в сопровождении врача и сказал:

– Барышни могут не прятаться, ибо почтенный доктор – частый посетитель у нас в доме.

Старуха служанка отодвинула занавеску на дверях и пропустила врача в прихожую, где его пригласили сесть.

– Сестра Цзы-цзюань, – сказал тогда Цзя Лянь, – расскажи доктору о признаках болезни твоей барышни.

– Погодите, – остановил его доктор Ван. – Разрешите мне сначала исследовать пульс больной, выслушайте мое заключение, а потом скажете, прав ли я. Если я в чем-либо ошибусь, барышни мне подскажут.

Цзы-цзюань высвободила из-под полога обнаженную руку Дай-юй и положила ее на подушку. Затем она сняла с руки девушки браслеты, чтобы они не препятствовали биению пульса.

Доктор Ван долго исследовал пульсы на одной руке, потом на другой, затем вышел в прихожую и сказал Цзя Ляню:

– Все шесть пульсов бьются слишком учащенно. Мне кажется, причиной этому является меланхолия.

Цзы-цзюань в это время стояла в дверях, ведущих во внутреннюю комнату. Доктор Ван, заметив ее, обратился к ней и продолжал:

– При такой болезни кружится голова, теряется аппетит, снятся дурные сны; за ночь больная по нескольку раз просыпается, а днем ее сердит и раздражает все, что ее вовсе не касается. Те, кто не знает больную, думают, что она слишком капризна и раздражительна; но на самом деле все происходит потому, что сила «инь» у нее в печени подавлена, наблюдается и упадок сердечной деятельности. Причина всех ее капризов кроется именно в этой болезни… Прав я или нет?

Цзы-цзюань кивнула и сказала Цзя Ляню:

– Доктор все объяснил правильно.

– В таком случае больше говорить не о чем, – заключил доктор Ван.

С этими словами он встал, вместе с Цзя Лянем отправился во внешний кабинет, чтобы выписать рецепт. Мальчики-слуги заранее приготовили для него розовую бумагу.

Доктор Ван сначала выпил чаю, затем попросил кисть и написал:

«Все шесть пульсов неравномерны – то часты, то едва уловимы; причиной этому – печальные мысли, расстраивающие больную. Левый пульс еле прощупывается – это говорит об упадке сердечной деятельности. Средний пульс напряженный, что свидетельствует о нарушении деятельности печени. Печень, входящая в сферу влияния стихии дерева, в свою очередь действует на селезенку, которая подчиняется влиянию стихии земли. В этом причина потери аппетита. Непрерывная борьба между силами стихий дерева и земли оказывает вредное влияние на легкие, подвластные стихии металла. Воздух не проникает в легкие, и в них образуется мокрота. Дыхание становится прерывистым, это вызывает кипение крови, что приводит к кровохарканию. Поэтому прежде всего необходимо очистить печень и легкие и поддержать деятельность сердца и селезенки. Укрепляющее лекарство от подобных болезней есть, но злоупотреблять им не следует, поэтому для начала предлагаю „черное скитание“, которое впоследствии нужно будет заменить более сильным средством для восстановления деятельности легких. Если мой рецепт не покажется вам ошибочным, счастлив буду предложить его».

Он прописал семь средств, которые нужно было принимать вместе с дополнительными настоями для лучшей усвояемости.

Посмотрев рецепт, Цзя Лянь спросил:

– Разве володушка употребляется при усиленном кипении крови?

– Вы только знаете, что володушка – возбуждающее средство и при кровохарканье она противопоказана, – улыбнулся доктор Ван, – но разве вам известно, что, если ее сварить на крови черепахи, она явится незаменимым средством для восполнения недостатка частиц «ян» в печени? Володушка, приготовленная на крови черепахи, не только не способствует кипению крови, но, наоборот, укрепляет печень. В «Медицинском каноне» говорится: «Если ты познал причину болезни – значит найдешь от нее средство; если причина болезни скрыта от тебя – значит скрыто и средство, которое ее излечивает». Володушка на крови черепахи оказывает на больного поистине такое же успокаивающее действие, как «Чжоу Бо на Лю Бана».

Цзя Лянь кивнул головой:

– Вот оно что, оказывается! Ну хорошо!

– Я попросил бы, чтобы больная приняла лекарство дважды, – сказал доктор Ван, – а потом дозу нужно будет изменить или я выпишу новый рецепт. Извините, я ухожу – у меня еще дела. Если позволите, я зайду в другой день.

Цзя Лянь тотчас же встал и проводил доктора.

– Значит, для моего брата Бао-юя лекарства не нужны?

– Второй господин Бао-юй ничем не болен, – отвечал доктор Ван. – Ему просто нужно немного прогуляться, и он будет чувствовать себя совсем хорошо.

С этими словами он сел в коляску и уехал.

Между тем Цзя Лянь велел приготовить лекарство, а сам, вернувшись домой, рассказал Фын-цзе о болезни Дай-юй и лекарстве, прописанном ей врачом.

Вскоре пришла жена Чжоу Жуя с докладом о разных делах. Выслушав ее до половины, Цзя Лянь прервал:

– Остальное докладывайте второй госпоже, я занят, – и тут же ушел.

Жена Чжоу Жуя, окончив докладывать, сказала Фын-цзе:

– Я только что была у барышни Линь Дай-юй, она чувствует себя совсем плохо. В лице ни кровинки, сильно похудела, на ней остались кожа да кости. Когда я стала ее расспрашивать о самочувствии, она ничего не отвечала, только плакала. Потом Цзы-цзюань сказала мне: «Барышня чувствует себя очень плохо, и если даже ей чего-нибудь хочется, она не осмеливается просить, поэтому я хотела бы попросить у второй госпожи Фын-цзе свое жалованье за два месяца вперед. Хотя стоимость лекарств, которые она пьет, оплачивается за счет общей казны, но на расходы по разным мелочам все же требуется несколько лян серебра». Я пообещала помочь ей, поэтому прошу вас доложить об этом госпоже Ван.

– Хорошо, сделаем так, – после некоторого раздумья решила Фын-цзе. – Я подарю Цзы-цзюань несколько лян серебра на расходы. Но только не нужно, чтобы об этом знала барышня Линь Дай-юй. Что же касается месячного жалованья, то выдать его сейчас нельзя. Если выдать жалованье одной служанке, это послужит дурным примером для других, и все начнут требовать. Помнишь, как наложница Чжао ругалась с третьей барышней Тань-чунь? Ведь все из-за того же месячного жалованья! Да и тебе самой известно, как много у нас расходов и как сократились наши доходы. Положение у нас затруднительное, не знаю, как из него вывернуться. Ничего не смыслящие люди еще говорят, что я нерасчетливо веду хозяйство, а те, кому просто хочется почесать языком, болтают, будто я все деньги пересылаю семье своей матери. Но ты, тетушка Чжоу, сама ведешь хозяйство, и тебе известно, что делается у нас в доме!

– Да, вас обижают незаслуженно! – подтвердила жена Чжоу Жуя. – В такой большой семье, кроме вас, расчетливой и экономной, никто не мог бы вести хозяйство. Я уж не говорю о женщинах, но даже мужчины, будь у них по три головы и по шесть рук, все равно не справились бы! И после этого люди о вас осмеливаются распускать сплетни! – Она усмехнулась и добавила: – Ах, вторая госпожа, чужие люди глупее наших! Недавно Чжоу Жуй вернулся домой из одной поездки и рассказывал, что люди говорят, будто у нас во дворце денег куры не клюют. Некоторые даже заявляют: «Во дворце рода Цзя есть несколько кладовых серебра и несколько кладовых золота, а посуда, которой у них в доме пользуются, отделана золотом и украшена яшмой». Другие утверждают: «Когда старшая барышня удостоилась чести стать супругой государя, она половину вещей из императорского дворца отослала в дом своей матери. Недавно, когда Гуй-фэй навещала родителей, мы собственными глазами видели, как она привезла несколько повозок золота и серебра, поэтому убранство и обстановка в доме напоминают хрустальный дворец царя Драконов. В тот же день, когда совершались жертвоприношения в храме, было истрачено несколько десятков тысяч лян серебра! Понести подобные расходы для семьи Цзя значит не больше, чем у быка вырвать одну шерстинку». Есть еще люди, которые болтают: «Львы, что стоят у ворот дворцов Нинго и Жунго, сделаны из яшмы! А в саду у них есть золотые цилини. Сначала их было два, но потом одного украли. Не только госпожи и барышни, даже девушки-служанки не работают, постоянно пьют вино, слушают музыку, играют в шахматы да занимаются рисованием – за них все делают младшие девочки-служанки. Простой человек даже не знает названий шелков, в которые они одеваются, и блюд, которые они едят. Для молодых господ и барышень у них ни в чем нет отказа: захотят они луну с неба, найдутся люди, которые ее достанут и отдадут им играть». Даже песенку по этому поводу сочинили:

В семействе Жунго знаменитом,

В семействе Нинго знаменитом

Богатствами – золотом и серебром —

земля, как навозом, покрыта.

Одежды у них не считают,

И яства у них не считают…

Тут жена Чжоу Жуя поперхнулась и замолчала. А дело все в том, что следующая строка песенки гласила:

И можно сказать: все, что видишь у них,

лишь суетность мира пустая.

Жена Чжоу Жуя так увлеклась рассказом, что, сама того не замечая, сболтнула лишнее. Она мгновенно осеклась и замолчала.

Фын-цзе догадалась, почему она замолчала, и не стала требовать, чтобы женщина продолжала рассказ.

– Все это глупости, – только и сказала она. – Но меня интересует, откуда исходят слухи о «золотых цилинях».

– Тут речь идет о маленьком золотом цилине, которого старый даос когда-то подарил в храме второму господину Бао-юю, – пояснила жена Чжоу Жуя. – Второй господин его потерял, а барышня Ши Сян-юнь нашла и вернула ему, поэтому, я думаю, в основе сплетен лежит именно этот случай. Ну скажите, госпожа, не смешны ли те, кто верит всем этим выдумкам?!

– Смешного здесь ничего нет, напротив, все это грустно! – возразила Фын-цзе. – Понимаешь, что это значит, если нам с каждым днем становится жить все труднее и труднее, а люди о нас распускают такие слухи?! Недаром пословица гласит: «Для свиньи опасно быть слишком жирной, для человека – чересчур прославленным». И слава о нас идет пустая! Ума не приложу, что делать!

– Ваше беспокойство вполне естественно, – согласилась жена Чжоу Жуя. – Такие разговоры уже не один год можно услышать в городе в любой чайной, в винной лавке и даже просто на улице. Разве можно заставить людей держать язык за зубами?

Фын-цзе кивнула. Затем позвала Пин-эр, приказала ей отвесить несколько лян серебра и вручила их жене Чжоу Жуя со словами:

– Передай серебро Цзы-цзюань, но предупреди ее, что это на дополнительные расходы. Если ей еще потребуются деньги, пусть берет из общей казны, а о своем месячном жалованье больше не заикается. Она умная девушка и, разумеется, поймет, почему я это говорю. Как только у меня появится свободное время, я зайду навестить барышню Линь Дай-юй.

Жена Чжоу Жуя взяла серебро, поклонилась Фын-цзе и вышла. И больше мы о ней пока рассказывать не будем.

Когда Цзя Лянь выходил из дому, навстречу ему бросился мальчик-слуга:

– Батюшка зовет вас! Он хочет о чем-то с вами поговорить.

Цзя Лянь поспешил к отцу. Увидев его, Цзя Шэ сказал:

– До меня только что дошли слухи, что в императорский дворец из лекарского приказа вызвали одного старшего врача и двух младших. Судя по всему, заболела какая-то женщина, но не из простых придворных, а повыше. От нашей государыни были какие-нибудь вести?

– Нет, – ответил Цзя Лянь.

– Расспроси Цзя Чжэна и Цзя Чжэня, – сказал Цзя Шэ. – Если и они ничего не знают, придется посылать кого-то в лекарский приказ.

Выйдя от отца, Цзя Лянь первым долгом послал слугу в лекарский приказ, а затем отправился повидаться с Цзя Чжэном и Цзя Чжэнем.

– Откуда исходят такие слухи? – выслушав Цзя Ляня, спросил Цзя Чжэн.

– Об этом мне только что сообщил отец, – ответил Цзя Лянь.

– В таком случае придется вам вместе с Цзя Чжэнем поехать и все подробно разузнать, – заключил Цзя Чжэн.

– Я уже послал человека в лекарский приказ, – сообщил Цзя Лянь.

Покинув Цзя Чжэна, он отправился к Цзя Чжэню. Но тот попался ему по пути, и Цзя Лянь рассказал ему обо всем.

– Я тоже об этом слышал и как раз иду рассказать твоему отцу и господину Цзя Чжэну, – сказал в ответ Цзя Чжэнь.

Они вместе снова отправились к Цзя Чжэну. Выслушав их, Цзя Чжэн заявил:

– Если заболела Юань-чунь, нам должны сообщить.

В это время пришел Цзя Шэ.

Между тем наступил полдень, а посланный все не возвращался. Неожиданно появился привратник и сообщил:

– У ворот находятся два члена императорской академии Ханьлинь; они хотят о чем-то поговорить с господами.

– Проси, – распорядился Цзя Шэ.

Вскоре привратник ввел двух почтенного вида старцев. Цзя Шэ и Цзя Чжэн встречали их у вторых ворот, прежде всего справились о здоровье государыни, а затем проводили гостей в зал и пригласили сесть.

– Позавчера ваша Гуй-фэй почувствовала недомогание, и Высочайший милостиво разрешил четырем ее родственницам прибыть во дворец для свидания с нею, – сообщил один из почтенных мужей. – Каждой из родственниц разрешается иметь при себе только одну служанку… Мужчинам разрешено побывать у ворот дворца, передать свою визитную карточку, заочно справиться о здоровье Гуй-фэй и получить ответ через придворных, но ни в коем случае самовольно не входить во дворец. Посещение больной разрешено назавтра в любое время – с утра до вечера.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн стоя выслушали повеление государя, а затем сели. Почтенные мужи выпили чаю, поболтали о разных пустяках и распрощались. Их проводили до ворот, а затем Цзя Шэ и Цзя Чжэн сообщили обо всем матушке Цзя.

– Из четырех родственниц в первую очередь поедем я и две моих невестки, – проговорила матушка Цзя. – Кого же взять четвертой?

Никто не решался подать ей совет.

– Пожалуй, надо взять Фын-цзе, – немного подумав, сказала матушка Цзя, – она знает, что нужно в таких случаях. А вы, мужчины, посоветуйтесь и решите, кто из вас поедет.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн вышли. Посоветовавшись, решили, что должны поехать все младшие родственники, кроме Цзя Ляня и Цзя Жуна, которые останутся присматривать за домом.

Затем они приказали слугам приготовить четыре зеленых паланкина и более десятка крытых колясок. Получив приказание, слуги удалились.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн снова возвратились в комнату матушки Цзя и сообщили:

– Во дворец поедем утром, возвратимся после полудня. Сегодня нужно отдохнуть, чтобы встать пораньше и заняться сборами.

– Хорошо, можете идти, – ответила матушка Цзя.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн вышли. А госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе поговорили еще немного о болезни Юань-чунь и тоже разошлись.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, во всем дворце поднялась суматоха. Служанки зажигали фонари и факелы, помогали своим госпожам умываться и причесываться, слуги собирали своих господ. Вскоре появились Линь Чжи-сяо и Лай Да. Они приблизились ко вторым воротам и доложили:

– Паланкин и коляски поданы, ждут господ!

Потом пришли Цзя Шэ и госпожа Син. Все позавтракали вместе, а после этого Фын-цзе под руку повела матушку Цзя к паланкину. Остальные последовали за ними. При этом каждую из женщин сопровождала одна служанка.

Наконец все тронулись в путь. Ли Гую и еще двум слугам приказали верхом мчаться к воротам императорского дворца и там встречать процессию.

Старшие члены рода Цзя возглавляли шествие, младшие – замыкали. Одни ехали в колясках, другие – верхом. Отсутствовали лишь Цзя Лянь и Цзя Жун.

Вскоре после того, как вся процессия подъехала к западным воротам императорского дворца, из ворот вышли два евнуха и сообщили:

– Всех госпож и невесток из семьи Цзя просят войти. Господам входить не разрешается, пусть ожидают у ворот.

Привратники распахнули ворота. Четыре паланкина, принадлежавших семье Цзя, в сопровождении евнухов пронесли во дворец. Мужчины из семьи Цзя немного проводили их и остановились перед входом в запретный дворец. Здесь у входа сидело несколько почтенных мужей, которые при появлении паланкинов встали и возвестили:

– Прибыли господа из рода Цзя!..

Цзя Шэ и Цзя Чжэн тотчас же отступили в сторону, пропустив вперед паланкины.

Миновав внутренние дворцовые ворота, женщины вышли из паланкинов. Здесь их встретили евнухи и повели дальше, указывая дорогу. Матушку Цзя поддерживали под руки служанки.

Достигнув спальни Юань-чунь, все заметили, что здесь повсюду сверкают золото и яшма, сияют глазурь и хрусталь.

Вышедшие навстречу придворные девушки предупредили:

– Не нужно никаких церемоний, достаточно справиться о здоровье.

Матушка Цзя поблагодарила за такую милость, а затем, приблизившись к кровати Юань-чунь, спросила о ее здоровье. Юань-чунь пригласила бабушку сесть. Матушка Цзя и все, кто ее сопровождал, опустились на стулья.

– Как вы чувствуете себя, бабушка? – осведомилась Юань-чунь.

Взволнованная матушка Цзя с помощью служанки поднялась с места и дрожащим голосом ответила:

– Благодаря твоей счастливой судьбе пока еще здорова.

Затем Юань-чунь справилась, как себя чувствуют госпожа Син и госпожа Ван. Те тоже встали и ответили, что все хорошо. После этого Юань-чунь поинтересовалась, как поживает Фын-цзе.

– Пока хорошо, – ответила та, почтительно вставая.

– За последние годы тебе немало пришлось потрудиться! – сочувственно вздохнула Юань-чунь.

Фын-цзе хотела что-то ответить, но в этот момент появилась дворцовая служанка с целой стопкой визитных карточек и попросила государыню просмотреть их.

Юань-чунь приняла у нее карточки. Эти карточки принадлежали Цзя Шэ, Цзя Чжэну и другим родственникам по мужской линии. Они напомнили Юань-чунь о времени, проведенном дома, она расстроилась, и на глазах у нее навернулись слезы.

– Я чувствую себя немного лучше, – собравшись с силами, произнесла она, – передайте, чтобы они шли отдыхать.

Матушка Цзя встала и снова поблагодарила ее за милость.

– Как тяжело, что у меня нет возможности жить со своими близкими, как это бывает в простых семьях! – со вздохом произнесла Юань-чунь.

– Не расстраивайся! – сдерживая слезы, успокаивала ее матушка Цзя. – Благодаря твоим заботам в доме у нас все благополучно.

Юань-чунь осведомилась, как себя чувствует Бао-юй.

– Он стал усердно учиться и уже пишет сочинения, – сообщила матушка Цзя. – Отец усиленно следит за его занятиями.

– Это хорошо, – одобрительно кивнула Юань-чунь.

Затем она приказала устроить угощение для своих родственников во внешнем дворце. Две дворцовых служанки и четыре евнуха отвели приехавших, куда было приказано. Там все уже было приготовлено, оставалось лишь занять места в порядке старшинства. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

После того как угощение окончилось, матушка Цзя и все сопровождавшие ее поблагодарили за оказанную им честь. Поскольку дело близилось к вечеру, никто больше не осмеливался задерживаться во дворце, и, попрощавшись с Юань-чунь, все вышли, чтобы ехать домой.

Юань-чунь приказала дворцовым служанкам проводить родных до ворот, где их встретили и сопровождали дальше четыре младших евнуха. Матушка Цзя и остальные женщины сели в паланкин и направились к внешним воротам, где их встретили мужчины во главе с Цзя Шэ. Оттуда они отправились домой.

На следующий день все в том же порядке собирались вновь ехать во дворец, и в связи с этим были отданы соответствующие указания. Но это уже не столь важно.

После того как Цзинь-гуй прогнала от себя Сюэ Паня, ей не с кем было скандалить. Цю-лин жила с Бао-чай, а с ней осталась только одна Бао-чань.

Поскольку Бао-чань фактически стала наложницей Сюэ Паня, нрав ее изменился и она не была такой кроткой, как прежде.

Почуяв в Бао-чань опасную соперницу, Цзинь-гуй уже раскаивалась, что допустила ее к Сюэ Паню. Выпив однажды вина, она позвала к себе Бао-чань и потребовала, чтобы та приготовила для нее отрезвляющий отвар.

– Куда это позавчера ездил твой господин? – как бы между прочим спросила она.

– Откуда мне знать?! – возразила Бао-чань. – Если он не говорил вам, госпожа, неужели он скажет мне?!

– Какая я тебе госпожа, когда вы все прибрали к рукам! – воскликнула Цзинь-гуй. – Никого не тронь, у каждого есть защитник! Так зачем мне «ловить вшей в голове тигра»? Но все же ты моя служанка! Почему же, когда я говорю тебе слово, ты меня обрываешь?! Если уж ты обладаешь такой силой, почему сразу меня не задушишь? Тогда вы с Цю-лин станете госпожами! А то я, как назло, не умираю и стою на вашем пути!

Бао-чань не могла слушать такие слова. Тараща глаза на Цзинь-гуй, она закричала:

– Говорили бы эти глупости кому-нибудь другому, госпожа! Вы ведь знаете, что ничего подобного я вам никогда не говорила. Вы уверяете, что боитесь кого-либо в доме задевать! Зачем же вы срываете свою злость на нас, слабых? Притворяетесь, будто не знаете, что делается в доме, а на самом деле вам все известно лучше, чем мне.

Она разразилась рыданиями. Цзинь-гуй совершенно вышла из себя, вскочила с кана и бросилась на Бао-чань, намереваясь отколотить ее.

Однако Бао-чань, перенявшая многие повадки своей хозяйки, решила не уступать ей. Хотя Цзинь-гуй только перевернула стол, стулья и перебила посуду, Бао-чань не переставала кричать, что ее бьют.

В это время тетушка Сюэ находилась в комнате Бао-чай. Услышав шум, она приказала:

– Сян-лин, пойди посмотри, что там творится, и скажи им, чтобы успокоились!

– Мама, не посылайте Сян-лин, – вмешалась Бао-чай. – Разве она сможет разнять их? Ее появление только подольет масла в огонь.

– В таком случае я пойду сама, – заявила тетушка Сюэ.

– А по-моему, вам тоже не стоит ходить – пусть скандалят, – проговорила Бао-чай. – Ничего с ними не поделаешь!

– Куда же это годится! – возмутилась тетушка Сюэ и, опираясь на плечо служанки, решительно направилась в комнату Цзинь-гуй. Бао-чай поневоле последовала за матерью.

– Останься здесь! – на ходу приказала она Сян-лин.

Приблизившись к дверям Цзинь-гуй, мать и дочь услышали крики и плач.

– Что у вас там происходит? Почему вы перевернули все вверх дном? – крикнула тетушка Сюэ. – Разве так подобает вести себя? Негодницы, неужели вы не боитесь, что родственники осудят вас?

– Мне бояться?! – отвечала из комнаты Цзинь-гуй. – Это у вас тут все перевернуто вверх дном, не поймешь, где хозяева и где слуги, где старшие жены и где наложницы! В нашей семье подобных порядков не видывали. Таких оскорблений, как мне наносят в вашем доме, я не вынесу!

– Старшая сестра, – обратилась к ней Бао-чай, – мама пришла только потому, что услышала шум. Если она задала свой вопрос слишком резко, назвав всех одним словом «вы» и не делая различия между невесткой и служанкой, не следует придавать этому значения. Расскажи, в чем дело, и давай жить в мире, чтобы маме не приходилось каждый день из-за нас беспокоиться.

– Да! – согласилась тетушка Сюэ. – Прежде расскажи, что случилось, а потом разберемся, в чем я виновата!

– Ах, дорогая барышня! – насмешливо воскликнула Цзинь-гуй. – Ты такая мудрая, такая добродетельная! У тебя, конечно, будет хороший муж, а у твоей матери хороший зять, тебе не придется жить вдовой при живом супруге, как мне. Меня некому защитить, все только обижают. Я не умею хитрить и только прошу тебя, не придирайся ко мне за то, что я говорю! Мои родители никогда меня не поучали. Кроме того, тебе нет дела до моих служанок.

От этих слов Бао-чай смутилась и рассердилась, к тому же ей было больно за свою мать.

– Сестра, прошу тебя, не говори лишнего, – сдерживая накипавший в душе гнев, произнесла она. – Кто к тебе придирается? Кто тебя обижает? Что говорят о тебе? Я даже Цю-лин никогда не обидела!

Услышав эти слова, Цзинь-гуй заколотила ногами по краю кана и громко зарыдала:

– Где уж мне равняться с Цю-лин? Я не стою даже той земли, по которой она ступает ногами! Ведь она живет здесь давно, знает все твои тайны и вдобавок умеет льстить. А я приехала недавно, угождать не умею! Да что говорить об этом! Много ли в Поднебесной девушек, которым судьба даровала счастье стать Гуй-фэй? Я дам тебе хороший совет. Не выходи замуж за дурака, чтобы при живом муже не остаться вдовой! Посмотри, я этому пример!

Тут уж тетушка Сюэ не могла больше сдержать своего гнева.

– Я не защищаю свою дочь, – произнесла она, гордо выпрямляясь. – Она старалась тебя успокоить, а ты каждой фразой пыталась ее уколоть. Если ты чем-нибудь недовольна, незачем обижать ее, лучше задуши меня! Может, тебе легче от этого станет!

– Мама, – стала успокаивать ее Бао-чай, – вам нельзя волноваться! Мы пришли успокоить сестру, а рассердили ее еще больше и сами расстроились. Лучше уйдем, а когда гнев сестры уляжется, еще раз с нею поговорим. – И, обращаясь к Бао-чань, добавила: – А тебе тоже нечего шуметь!

С этими словами Бао-чай и тетушка Сюэ вышли из комнаты. Едва они миновали двор, как увидели девочку-служанку матушки Цзя, которая в сопровождении Цю-лин шла им навстречу.

– Ты откуда? – спросила служанку тетушка Сюэ. – Как чувствует себя старая госпожа?

– Старая госпожа здорова, – отвечала девочка. – Она справляется о вашем здоровье и благодарит за фрукты, которые вы ей позавчера прислали, и, кроме того, просит передать поздравления барышне Бао-цинь.

– Ты давно пришла? – спросила девочку Бао-чай.

– Уже порядочно, – ответила та.

Тетушка Сюэ решила, что девочка все слышала.

– У нас в доме только что был скандал, – покраснев, произнесла она, – не умеем жить как порядочные люди! Ты, наверное, все слышала, и теперь у вас все будут над нами смеяться.

– Что вы, госпожа! – сказала девочка. – В чьем же доме тарелки и чашки не ударяются друг о друга?! Вы, госпожа, придаете слишком большое значение пустякам!

Девочка прошла с тетушкой Сюэ в комнату, посидела немного и ушла.

Бао-чай позвала Цю-лин, чтобы дать ей кое-какие приказания, но тетушка Сюэ вдруг вскрикнула:

– Ой, как болит бок!

И тут же бессильно опустилась на кан. Бао-чай и Цю-лин растерялись от страха.

Если вас интересует, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как после проверки знаний Бао-юя впервые зашла речь о его женитьбе и как, навестив больную Цяо-цзе, Цзя Хуань снова вызвал к себе ненависть

Цзинь-гуй так рассердила тетушку Сюэ, что у нее начались колики в боку. Бао-чай прекрасно понимала причину этих болей и, не дожидаясь врача, велела купить несколько цяней лекарственной травы гоутэн, сварила из нее крепкий настой и дала больной выпить. После этого они вместе с Цю-лин принялись растирать ей ноги и грудь. Через некоторое время тетушка Сюэ почувствовала себя лучше.

Надо сказать, что тетушка Сюэ была очень рассержена и опечалена. Сердило ее то, что Цзинь-гуй безобразничает, а печалило то, что Бао-чай от нее тоже незаслуженно пришлось терпеть оскорбления.

Бао-чай снова принялась утешать ее, и тетушка Сюэ незаметно для себя уснула. Колики в боку совершенно прекратились.

Когда она проснулась, Бао-чай сказала ей:

– Мама, не принимайте близко к сердцу всякие пустяки! Лучше, когда поправитесь, поезжайте к старой госпоже во дворец Жунго и развлекитесь! За домом мы с Цю-лин как-нибудь присмотрим. Надеюсь, жена моего брата больше не посмеет так поступать.

Тетушка Сюэ кивнула:

– Хорошо, дня через два, может быть, и съезжу.

Между тем стало известно, что Юань-чунь выздоровела, и в доме наступила радость. Несколько придворных евнухов по повелению государыни привезли деньги и подарки. Поскольку все в доме беспокоились о здоровье Юань-чунь и ездили навещать ее, подарки были присланы для всех родственников с указанием, что кому предназначается.

Когда Цзя Шэ и Цзя Чжэн доложили об этом матушке Цзя, все поблагодарили евнухов за оказанную милость, затем угостили их чаем, и те уехали.

Проводив посланцев государыни, все возвратились в дом к матушке Цзя, с которой немного пошутили и посмеялись. В это время в комнату вошла старуха со словами:

– Мальчики-слуги докладывают, что старшего господина Цзя Шэ приглашают во дворец Нинго по важному делу.

– Можешь идти, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Цзя Шэ.

Цзя Шэ почтительно поклонился ей и вышел. А матушка Цзя вдруг сказала Цзя Чжэну:

– Только сейчас вспомнила!.. Наша государыня очень беспокоится о Бао-юе, недавно даже специально о нем справлялась.

– А вот Бао-юй не хочет учиться и не оправдывает прекрасных надежд нашей повелительницы! – улыбнулся Цзя Чжэн.

– Я ответила, что Бао-юй сделал большие успехи в учебе и даже начал писать сочинения, – возразила матушка Цзя.

– Что вы! – снова улыбнулся Цзя Чжэн. – Разве он может добиться таких успехов?!

– Неужели он не справлялся, когда вы брали его с собой и заставляли в своей компании писать стихи? – сказала матушка Цзя. – Он ведь еще дитя, и учить его надо постепенно. Не зря говорят, что «от одного обеда, даже самого сытного, не располнеешь».

– Вы совершенно правы, – согласился с ней Цзя Чжэн.

– Кстати, раз уж вспомнили о Бао-юе, мне хотелось бы поговорить еще об одном деле, – сказала матушка Цзя. – Он уже совсем взрослый, и нам следует подумать о подборе для него невесты и о сватовстве. Здесь нужно проявить большую осторожность, ибо дело касается всей его жизни. Не важно, будет девушка из близких или дальних родственников, из бедной или богатой семьи, – главное, чтобы у нее был хороший характер и приятная внешность.

– Да, матушка, вы правы, – еще раз согласился Цзя Чжэн. – Но нужно учесть вот что: если мы хотим, чтобы у Бао-юя была хорошая жена, он прежде всего сам должен быть хорошим, иначе, подобно сорной траве, которая заглушает цветы, он загубит жизнь девушки. Разве это не будет достойно сожаления?!

Слова Цзя Чжэна пришлись не по вкусу матушке Цзя.

– Говоря по справедливости, это дело родителей, зачем мне о нем беспокоиться? – недовольным тоном произнесла она. – Но он вырос у меня на глазах, люблю я его больше других детей, и, возможно, я избаловала его. И все же я считаю, что внешность у него приличная, характер хороший; вряд ли он так безнадежен, как ты говоришь, и может погубить жизнь той, которая станет его женой. Может быть, я рассуждаю пристрастно, но мне кажется, что Бао-юй далеко превосходит Цзя Хуаня. Или вы с женой смотрите на это иначе?

Слова матушки Цзя обеспокоили Цзя Чжэна, он смущенно улыбнулся и промолвил:

– Вы, матушка, за свою жизнь научились разбираться в людях, и если вы говорите, что он хороший и его ждет счастье, значит так и будет. Но я, как отец, очевидно, слишком тороплюсь, желая поскорее видеть сына настоящим человеком, а возможно, ко мне применимо древнее изречение: «не знает достоинств своего сына».

Матушка Цзя только усмехнулась. Все остальные заулыбались.

– Ты уже не молод, – заметила матушка Цзя, – давно занимаешь высокую должность, пора бы тебе приобрести жизненный опыт.

Отвернувшись от Цзя Чжэна, матушка Цзя пристально поглядела на госпожу Син и на госпожу Ван и сказала:

– Мой сын обладал в детстве еще более странным характером, чем Бао-юй, и стал понимать кое-что в жизни лишь после женитьбы. А еще недоволен Бао-юем! Бао-юй более обходителен с людьми и лучше их понимает, чем его отец!

Госпожа Син и госпожа Ван не могли удержаться от улыбки.

– Опять вы, госпожа, вздумали шутить, – заметили они.

Пока происходил этот разговор, вошли девочки-служанки и потихоньку сообщили Юань-ян:

– Ужин готов, спросите старую госпожу, подавать ли?

– О чем вы шепчетесь? – поинтересовалась матушка Цзя.

Юань-ян сказала ей, что ужин готов.

– В таком случае пусть все идут ужинать, – распорядилась матушка Цзя, – со мной останутся только Фын-цзе и жена Цзя Чжэня.

Цзя Чжэн, госпожа Син и госпожа Ван стали помогать накрывать на стол. Матушка Цзя еще раз поторопила их поскорее уходить, и только после этого они удалились.

Выйдя от матушки Цзя, госпожа Син отправилась в свои комнаты, а госпожа Ван с Цзя Чжэном ушли к себе. Думая о словах матери, Цзя Чжэн говорил жене:

– Матушка моя так любит Бао-юя, что нам во что бы то ни стало необходимо сделать его ученым, помочь ему приобрести славу и положение, чтобы он оправдал возлагаемые на него надежды и не погубил девушку, которая станет его женой.

– Конечно, так и должно быть, – согласилась госпожа Ван.

Тогда Цзя Чжэн послал девочку-служанку передать Ли Гую:

– Как только Бао-юй вернется из школы и поест, пусть немедленно идет ко мне. Я хочу с ним поговорить.

– Все будет исполнено, – ответил Ли Гуй.

Как только Бао-юй пришел из школы и собирался пойти справиться о здоровье бабушки и родителей, Ли Гуй сказал ему:

– Пока не ходите туда, второй господин! Ваш батюшка приказал прийти к нему сразу же после еды. Он собирается о чем-то с вами говорить.

Слова слуги расстроили Бао-юя, но все же он навестил матушку Цзя, а после этого вернулся в сад, чтобы поесть. Наспех покончив с едой, он отправился к Цзя Чжэну. Цзя Чжэн был как раз у себя в кабинете. Бао-юй вошел туда, справился о здоровье отца и молча встал в сторонку, готовый в любую минуту услужить.

– Последнее время я был слишком занят и забыл кое о чем спросить у тебя, – начал Цзя Чжэн. – Как-то ты мне рассказывал, что учитель велел тебе один месяц заниматься толкованием канонов, а после этого приступить к сочинениям. С тех пор прошло два месяца – ну как, ты начал писать сочинения?

– Уже три раза писал, – ответил Бао-юй. – Учитель предупредил меня, чтобы я вам пока не докладывал об этом. «Когда научишься писать сочинения лучше, тогда и доложишь отцу», – сказал он. Поэтому я молчал.

– На какую тему были сочинения? – поинтересовался Цзя Чжэн.

– Первая тема – «Мне пятнадцать лет, но я стремлюсь учиться», вторая – «Если люди не знают, не сердись на них» и третья – «Тогда обращаются к Мо-цзы».

– Черновики у тебя есть? – спросил Цзя Чжэн.

– Я уже все переписал начисто, и учитель сделал исправления, – ответил Бао-юй.

– Сочинения дома?

– Нет, я оставил их в школе.

– Скажи, чтобы принесли, – я хочу посмотреть.

Бао-юй вышел и приказал слугам:

– Пусть Бэй-мин пойдет в школу и принесет оттуда тетрадь, на которой написано «Учебные задания». Она лежит в моем столе.

Бэй-мин тотчас же исполнил приказание, и Бао-юй почтительно вручил тетрадь отцу. Цзя Чжэн принялся ее перелистывать и, увидев на одной из страниц заголовок «Мне пятнадцать лет, но я стремлюсь учиться», начал читать. Первая строка, поясняющая тему, в изложении Бао-юя гласила: «Мудрец всегда стремился к учению, и это стремление проявилось у него с самого детства». Однако Дай-жу зачеркнул слово «детство» и вместо него поставил «с пятнадцати лет».

– Словом «детство» ты и показал, что не понимаешь темы, – сказал Цзя Чжэн. – Ведь под этим словом подразумевается возраст от рождения до шестнадцати лет. А здесь мудрец хотел сказать, что учиться надо всю жизнь, постоянно углубляя знания, поэтому он и говорит, что было с ним в пятнадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят и семьдесят лет. Поставив вместо слова «детство» выражение «пятнадцать лет», учитель сделал первую строку более понятной.

Читая дальше и дойдя до зачеркнутых Цзя Дай-жу слов «Отсутствие стремления к учению – распространенное явление среди людей», Цзя Чжэн покачал головой.

– Эти слова свидетельствуют не только о твоем ребячестве, но и об отсутствии стремления к знаниям, которым должен обладать настоящий ученый.

Затем он прочел фразу: «Мудрец стремился к знаниям в пятнадцать лет, разве это не редкое явление?»

– А здесь ты уж совсем понес околесицу!

Цзя Чжэн стал просматривать исправление Дай-жу. Оно гласило:

«Кто из людей не учится? Но мало кто по-настоящему стремится к учению. Разве можно поверить, что мудрец уже в пятнадцать лет обладал этим качеством?»

– Ты понимаешь, почему тебе исправили это место? – спросил у сына Цзя Чжэн.

– Понимаю.

Цзя Чжэн принялся за другое сочинение на тему «Если люди не знают, не сердись на них».

Но здесь он читал только исправления Дай-жу: «Тот, кто не сердится на людей, если они чего-то не знают, всегда сохраняет хорошее настроение».

Прочитав затем текст, зачеркнутый учителем, Цзя Чжэн обратился к Бао-юю:

– Что это у тебя? «Тот, кто не сердится на других, и есть настоящий ученый». Первая часть фразы у Кун-цзы целиком построена на сочетании «не сердится», а вторая часть сочинения говорит о совершенном человеке. Чтобы эта часть соответствовала заданной теме, нужно было писать только так, как исправил учитель. К тому же необходимо, чтобы вторая часть фразы разъясняла первую, только в этом случае не будут нарушаться правила составления таких сочинений. Надо было поглубже проникнуть в смысл, заключенный в этой теме.

Бао-юй не смел возражать и на каждое слово отца только поддакивал.

Цзя Чжэн снова углубился в чтение:

«Нет никого, кто бы не сердился на людей, если они чего-то не знают. Учитель же не сердился, если кто-то чего-то не знал, и радовался, если его собеседник обладал знаниями. Как же достигнуть этого?»

Последняя фраза была написана Бао-юем: «Разве это не настоящий ученый?»

– Здесь у тебя та же ошибка, что и в первой фразе, – заметил Цзя Чжэн. – Исправление, правда, незначительное, но тема сразу становится яснее.

Третье сочинение было озаглавлено «Тогда обращаются к Мо-цзы».

Прочитав заголовок, Цзя Чжэн поднял голову, немного подумал и спросил Бао-юя:

– Неужели ты дошел до этого места?

– Учитель сказал, что Мын-цзы более легок для понимания, – отвечал Бао-юй, – а поэтому велел мне заняться сначала толкованием его сочинений, и позавчера я полностью их закончил. А сейчас мы приступили к изучению «Изречений» Кун-цзы.

Цзя Чжэн прочел пояснение к теме, в котором не было серьезных исправлений. Оно гласило:

«Говорят, будто не к кому обращаться за объяснениями, кроме Ян Хо».

– Вторая фраза, пожалуй, неплоха, – заметил Цзя Чжэн, читая дальше:

«Пусть даже некоторые не желали обращаться к Мо-цзы, все равно его учение распространилось почти по всей поднебесной, и тот, кто отрицал учение Ян Хо, неизбежно обращался к Мо-цзы». И это ты сам написал?

– Да, – ответил Бао-юй.

– Хотя в этой фразе ничего особенного нет, – заметил Цзя Чжэн, – на первый раз сносно. В позапрошлом году, когда я ездил по делам государственных экзаменов, я предложил тему для сочинений из раздела «Только ученые способны на это». Экзаменующиеся читали этот раздел, но были не в состоянии что-либо добавить к нему и предпочли для легкости просто переписать его по памяти. Ты этот раздел читал?

– Читал, – ответил Бао-юй.

– Я хочу, чтоб ты самостоятельно написал сочинение на эту тему и не повторял своих предшественников, – выразил желание Цзя Чжэн. – Сейчас же напиши вступление к теме!

Бао-юй поддакнул отцу, опустил голову и задумался. Цзя Чжэн заложил руки за спину и стоял, прислонившись к косяку дверей. Мимо дверей в это время пробегал мальчик-слуга, но, увидев Цзя Чжэна, оробел и встал навытяжку.

– Ты чего? – спросил его Цзя Чжэн.

– К старой госпоже приехала госпожа Сюэ, – сообщил мальчик, – по этому поводу вторая госпожа Фын-цзе велела мне передать на кухню, чтобы приготовили угощение.

Цзя Чжэн ничего не ответил, и мальчик-слуга удалился.

После того как Бао-чай переехала домой, Бао-юй все время о ней думал, и сейчас, услыхав о приезде тетушки Сюэ, он решил, что вместе с нею приехала и Бао-чай. Ему так захотелось поскорее увидеть ее, что он набрался смелости и сказал отцу:

– Я придумал вступление, но только не знаю, как вы его расцените!

– Говори!

– Нельзя требовать, чтобы все люди были учеными, достаточно того, чтобы они не стремились к наживе.

– Неплохо, – кивнул Цзя Чжэн. – Отныне, когда будешь писать сочинения, четко разграничивай понятия, и когда мысль мудреца станет ясной тебе, можешь браться за кисть. Старая госпожа знает, что ты у меня?

– Да, – ответил Бао-юй.

– Иди к ней, – сказал Цзя Чжэн.

– Слушаюсь.

Выйдя из кабинета отца и миновав ворота, Бао-юй бросился бежать в направлении дома матушки Цзя. Взволнованный Бэй-мин, едва поспевая за ним, кричал:

– Не торопись, споткнешься! Отец увидит!

Но разве Бао-юй слушал его?! Достигнув ворот дома матушки Цзя, он услышал доносившиеся из комнаты голоса и смех госпожи Ван, Фын-цзе и Тань-чунь. Увидев Бао-юя, девочки-служанки отодвинули дверную занавеску и потихоньку сообщили юноше:

– Ваша тетушка здесь!

Бао-юй вошел в комнату, справился о здоровье тетушки Сюэ, а затем приблизился к матушке Цзя и поклонился.

– Почему ты сегодня так запоздал? – спросила матушка Цзя.

Бао-юй рассказал ей, как Цзя Чжэн внимательно просматривал его сочинения и приказал ему придумать вступление к сочинению на заданную тему. Лицо матушки Цзя осветилось радостной улыбкой.

Тогда Бао-юй спросил:

– Где же сестра Бао-чай?

– Твоя сестра не могла приехать, – поспешила ответить ему тетушка Сюэ, – она осталась дома вместе с Цю-лин.

На душе у Бао-юя вдруг сделалось тоскливо, но сразу уйти он счел неудобным.

В это время накрыли на стол. Матушка Цзя и тетушка Сюэ сели во главе стола. Тань-чунь и все остальные тоже уселись.

– А где сядет Бао-юй? – поинтересовалась тетушка Сюэ.

– Возле меня, – отвечала матушка Цзя.

Бао-юй тотчас встал и сказал:

– Когда я пришел из школы, Ли Гуй передал мне приказание батюшки, чтобы после еды я тотчас шел к нему. Я уже поел, и вам придется есть без меня.

– Фын-цзе, тогда садись ты со мной, – решила матушка Цзя. – Твоя свекровь только что сказала, что сегодня она постится. Пусть она идет к себе, твоих услуг ей не понадобится.

– Да, да! Садись с бабушкой и с тетей, – сказала госпожа Ван, – меня не жди, у меня пост.

Фын-цзе поблагодарила за оказанную ей честь. Девочки-служанки расставили на столе кубки и разложили палочки для еды. Фын-цзе наполнила кубки вином и заняла свое место.

Когда выпили вино, матушка Цзя спросила у тетушки Сюэ:

– Вы, кажется, только что упомянули о Сян-лин? Я недавно слышала, как служанки называли эту девочку Цю-лин! Что это вам ни с того ни с сего вздумалось изменить ей имя?

Тетушка Сюэ покраснела и тяжело вздохнула.

– Ох, почтенная госпожа, лучше не вспоминать об этом! С тех пор как мой Сюэ Пань женился на этой дерзкой девчонке, у нас в доме каждый день скандалы! Я несколько раз предупреждала ее, но она упряма, как бык, и слушать меня не желает, а я не могу ничего с ней поделать, ибо у меня не хватает сил ругаться. Пришлось махнуть на нее рукой. Ей имя Сян-лин не понравилось, и она переменила его на Цю-лин!

– Что в этом имени особенного? – удивилась матушка Цзя.

– Мне об этом даже стыдно рассказывать, – произнесла тетушка Сюэ. – Но разве я могу что-либо от вас скрывать, почтенная госпожа? Да разве ей имя не понравилось? Все дело в том, что это имя дала девочке Бао-чай, а Цзинь-гуй назло ей захотела его изменить.

– А какая для этого была причина? – изумилась матушка Цзя.

Сначала тетушка Сюэ только утирала слезы платочком, но потом вздохнула и произнесла:

– Неужели вы, почтенная госпожа, ничего не знаете! Эта женщина нарочно придирается к Бао-чай. У нас в доме был скандал как раз в то время, когда от вас пришла служанка!

– Я несколько дней назад узнала, что вам нездоровится, – сказала матушка Цзя. – Сначала я посылала служанку справляться о вашем здоровье, но потом до меня дошел слух, что вы поправились. Все же я советовала бы вам не обращать внимания на все эти мелкие неприятности. Ведь ваш сын женился недавно, пройдет немного времени, и все уладится. Что же касается Бао-чай, то она мне кажется ласковой и кроткой, и хотя она молода – не уступит многим взрослым. Когда моя служанка рассказала, что у вас там произошло, мы все очень хвалили Бао-чай. Поистине, на сотню девушек едва ли найдется одна с таким характером, как у вашей дочери! Я не хочу ее умышленно хвалить, но скажу, что если она выйдет замуж, свекор и свекровь наверняка будут ее любить, а слуги и служанки – беспрекословно ей повиноваться.

Бао-юй, которому сначала было скучно, искал предлог, чтобы уйти. Но когда речь зашла о Бао-чай, он стал прислушиваться.

А тетушка Сюэ между тем говорила:

– Все это пустое. Девушка есть девушка – и многого от нее ждать не приходится. Жаль только, что мой сын глуп, за него мне приходится беспокоиться! Я все время боюсь, что он где-нибудь напьется и попадет в беду. Счастье, что господин Цзя Чжэнь и второй господин Цзя Лянь все время вместе с ним – это меня немного успокаивает.

– Вам, тетушка, незачем волноваться! – воскликнул Бао-юй. – Старший брат Сюэ Пань дружит с серьезными людьми, которые занимаются торговлей. В какую же беду он может попасть?

– Если ты так считаешь, то мне, конечно, нечего беспокоиться, – со смехом отвечала ему тетушка Сюэ.

Между тем ужин окончился. Бао-юй первый попрощался с матушкой Цзя, намереваясь уйти домой, чтобы немного почитать.

Девочки-служанки подали чай. В это время Ху-по приблизилась к матушке Цзя и прошептала ей на ухо несколько слов.

– Иди посмотри, что случилось с Цяо-цзе, – поспешно сказала матушка Цзя, обращаясь к Фын-цзе.

Фын-цзе, не зная, в чем дело, встревожилась. Остальные тоже забеспокоились. Ху-по подошла к Фын-цзе и сказала:

– Мне только что передала Пин-эр, что она послала девочку-служанку доложить вам, госпожа, что Цяо-цзе чувствует себя не совсем хорошо и поэтому вас просят прийти.

– Иди же скорее, – торопила Фын-цзе матушка Цзя. – Тетушка ведь не чужая, она извинит тебя.

Фын-цзе поддакнула и вышла, попрощавшись с тетушкой Сюэ.

– Я тоже сейчас приду, – сказала вслед Фын-цзе госпожа Ван. – Дети вообще отличаются слабым здоровьем, так что пусть служанки не поднимают зря шума, а лучше следят за тем, чтобы кошки и собаки не тревожили девочку. В богатых семьях дети особенно изнежены и часто болеют.

После ухода Фын-цзе тетушка Сюэ стала расспрашивать о Дай-юй.

– Девочка неплоха, но только все принимает чересчур близко к сердцу, – отвечала матушка Цзя, – а этим подрывает себе здоровье. Умом и характером она мало чем отличается от Бао-чай, но по доброте и умению обходиться с людьми уступает вашей дочери.

Тетушка Сюэ после этого произнесла несколько ничего не значащих фраз и продолжала:

– Вам пора отдыхать, почтенная госпожа, а я поеду домой – ведь Бао-чай и Сян-лин одни. Кстати, по пути мы с сестрой зайдем взглянуть на Цяо-цзе.

– Вот хорошо! – одобрила матушка Цзя. – Вы достаточна опытны, и для девочки будут полезны ваши советы.

Тетушка Сюэ еще раз попрощалась и в сопровождении госпожи Ван вышла, направившись к дому Фын-цзе.

Между тем Цзя Чжэн, проверив знания Бао-юя, остался ими очень доволен, и, чтобы развлечься, отправился к друзьям поболтать, Когда он заговорил о сыне, его друг Ван Эр-дяо, по прозвищу Цзо-мэй, замечательный игрок в шахматы, недавно приехавший в столицу, сказал ему:

– На мой взгляд, второй господин Бао-юй сделал большие успехи в науках!

– Да разве это успехи?! – скромно отвечал Цзя Чжэн. – Он просто стал немного лучше разбираться в канонах. Слово «науки» в отношении его применять рано!

– Вы слишком скромничаете, почтенный друг, – возразил один из приятелей Цзя Чжэна по имени Чжань Гуан. – Не только старший брат Эр-дяо, но и мы все считаем, что второй господин Бао-юй далеко пойдет.

– Вы чересчур любите его, – заметил Цзя Чжэн, улыбаясь.

– Мне хотелось бы кое о чем с вами поговорить, – снова сказал Ван Эр-дяо, – не сочтите меня безрассудным, что я обращаюсь к вам за советом.

– В чем дело? – осведомился Цзя Чжэн.

– Мой старый друг, правитель округа Наньшао, господин Чжан, имеет дочь, – начал Ван Эр-дяо. – Говорят, она добродетельна и красива, но до сих пор не просватана. У господина Чжана сыновей нет, а владеет он огромным состоянием. Он хочет породниться со знатными и благородными людьми, но желает, чтобы зять его был выдающимся человеком. Я приехал лишь два месяца назад, но уже успел убедиться, что второй господин Бао-юй обладает замечательными качествами и непременно добьется огромных успехов. Думаю, вы не станете возражать против такого родства! Если я от вашего имени переговорю с господином Чжаном – успех сватовства обеспечен.

– Да, Бао-юй уже в таком возрасте, когда следует подумать о его женитьбе, – согласился Цзя Чжэн, – старая госпожа тоже часто об этом говорит. Но вот только с почтенным господином Чжаном я мало знаком.

– Семью Чжан, о которой упомянул старший брат Ван Эр-дяо, я знаю, – вмешался в разговор Чжань Гуан. – Они ведь давно состоят в родстве со старшим господином Цзя Шэ, и если вы хотите о них узнать что-либо, спросите у него.

– Я не слышал, чтобы у Цзя Шэ были такие родственники, – немного подумав, произнес Цзя Чжэн.

– Вы просто не знаете, почтенный друг, что эти Чжаны приходятся родственниками дядюшке Сину, брату супруги господина Цзя Шэ.

Только теперь Цзя Чжэн догадался, что речь идет о родственниках госпожи Син. Посидев еще немного с друзьями, он отправился во внутренние покои, намереваясь поговорить с госпожой Ван и попросить ее разузнать у госпожи Син, что собой представляет семья Чжан.

Но госпожи Ван дома не оказалось, она вместе с тетушкой Сюэ ушла к Фын-цзе посмотреть, что случилось с Цяо-цзе, и только когда наступили сумерки, а тетушка Сюэ удалилась к себе, она вернулась домой.

Цзя Чжэн передал ей содержание своего разговора с Ван Эр-дяо и Чжань Гуаном и затем спросил:

– Что с Цяо-цзе?

– Видимо, девочка чего-то испугалась, – ответила госпожа Ван.

– Надеюсь, не сильно? – поинтересовался Цзя Чжэн.

– Боюсь, что сильно. У нее судороги.

Цзя Чжэн кашлянул и умолк. Вскоре они разошлись по своим комнатам отдыхать. Но об этом мы рассказывать не будем.

На следующий день, когда госпожа Син пришла к матушке Цзя справиться о здоровье, госпожа Ван завела речь о семье Чжан. Она рассказала матушке Цзя все, что слышала от Цзя Чжэна, и затем спросила мнение госпожи Син.

– Хотя Чжаны приходятся нам родственниками, но мы давно не поддерживаем с ними никаких связей, и я затрудняюсь сказать, что представляет собой их барышня, – ответила госпожа Син. – Недавно ко мне приходила старуха от наших родственников из семьи Сунь передать поклон и кое-что рассказывала о семье Чжан. От нее я узнала, что господин Чжан просил семью Сунь найти подходящего жениха для его дочери. Говорят, барышня Чжан – единственная дочь в семье; она очень мила и воспитанна, грамотна, из скромности никогда не бывает на людях и все время проводит в своих комнатах. Господин Чжан не хочет, чтобы его дочь уехала в чужую семью, ибо боится, что ей попадется слишком суровая свекровь и девушка не сможет вынести обид с ее стороны. Он желает, чтобы зять непременно жил у них в доме и вместо него управлял хозяйственными делами.

– Это совершенно не подходит, – прервала матушка Цзя, не давая госпоже Син закончить рассказ. – За Бао-юем самим нужен глаз! Где уж ему вести хозяйство в чужом доме!

– Вы совершенно правы, почтенная госпожа, – согласилась госпожа Син.

Обратившись к госпоже Ван, матушка Цзя продолжала:

– Передай своему мужу, что мы никак не можем породниться с семьей Чжан.

Госпожа Ван кивнула.

– Ну как себя чувствует Цяо-цзе? – спросила матушка Цзя. – Пин-эр докладывала мне, что ей очень плохо, и я хочу навестить девочку.

– Почтенная госпожа! – в один голос воскликнули госпожа Син и госпожа Ван. – Вы ее чересчур любите, но она не заслуживает такого внимания с вашей стороны!

– Я хочу это сделать не только ради нее, – возразила матушка Цзя. – Мне вообще не мешает немного пройтись и размяться… Вы поешьте, а потом возвращайтесь сюда, и мы вместе пойдем!

Госпожа Син и госпожа Ван удалились к себе. Вскоре они поели и вместе с матушкой Цзя отправились к Фын-цзе. Она торопливо выбежала им навстречу и пригласила войти.

– Как чувствует себя Цяо-цзе? – первым долгом спросила матушка Цзя.

– Плохо, у нее до сих пор судороги, – отвечала Фын-цзе.

– Почему ж вы не пригласили врача?

– За ним уже послали!

Матушка Цзя, госпожа Син и госпожа Ван вошли в комнату. Здесь они увидели кормилицу, которая держала на руках Цяо-цзе, закутанную в розовое ватное одеяло. Лицо девочки посинело, кончики бровей то и дело подергивались, ноздри еле заметно вздрагивали.

Внимательно оглядев девочку, матушка Цзя, госпожа Син и госпожа Ван вышли в переднюю и сели.

Завязался разговор, но он вскоре был прерван появлением девочки-служанки, которая сообщила Фын-цзе:

– Господин Цзя Чжэн прислал спросить, как чувствует себя ваша дочь!

– Передай господину, что мы пригласили доктора, – ответила Фын-цзе. – Как только он пропишет лекарство, мы сообщим господину!

Но матушка Цзя в этот момент вспомнила о семье Чжан и сказала госпоже Ван:

– Сейчас же передай своему мужу, чтобы он не посылал сватов, не то потом придется отказываться от сговора и могут получиться неприятности. – А затем, обращаясь к госпоже Син, она спросила: – Почему вы не поддерживаете связей с семьей Чжан?

– Откровенно говоря, эти Чжаны слишком скупы, и родниться с ними не стоит, – отвечала госпожа Син. – Они только испортили бы жизнь Бао-юя.

Услышав ответ госпожи Син, Фын-цзе почти догадалась, о чем идет речь, и спросила:

– Вы говорите о женитьбе Бао-юя, госпожа?

– Разумеется, – ответила госпожа Син.

Тогда матушка Цзя повторила Фын-цзе только что происшедший разговор.

– Бабушка! Госпожи! Не сочтите мои слова за дерзость, – промолвила Фын-цзе. – Но зачем искать для Бао-юя невесту, если само Небо предопределило, чтобы его женой стала девушка, которая живет у нас в доме?

– Кто же это? – удивилась матушка Цзя.

– Неужели вы забыли, что «драгоценная яшма» сочетается с «золотым замком»? – улыбнулась Фын-цзе.

– Почему ты вчера не напомнила об этом, когда тетушка была здесь? – тоже улыбаясь, спросила матушка Цзя.

– Ведь я еще молода, разве я могу давать советы в вашем присутствии и в присутствии госпож? – возразила Фын-цзе. – К тому же тетушка пришла навестить вас, и неудобно было заводить разговор о подобных вещах. Необходимо, чтобы сами госпожи устроили это сватовство.

Матушка Цзя засмеялась, а следом за нею рассмеялись госпожа Син и госпожа Ван.

– Да, я от старости поглупела, – согласилась матушка Цзя.

Тут служанка сообщила, что пришел доктор. Матушка Цзя осталась в передней, а госпожа Ван и госпожа Син поспешили скрыться.

Доктор вошел в комнату в сопровождении Цзя Ляня, справился о здоровье матушки Цзя и лишь после этого проследовал во внутренние покои. Осмотрев девочку, он снова вышел, почтительно поклонился матушке Цзя и сказал:

– У девочки жар от простуды и судороги от испуга. Состояние ее тяжелое. Поэтому прежде всего ей необходимо отхаркивающее лекарство, а потом уж порошок для отогнания четырех духов. Ей нужен также безоар. Обычно продается поддельный безоар, но вам необходимо разыскать настоящий, только он может оказать благотворное действие.

Матушка Цзя поблагодарила врача. Цзя Лянь и доктор вышли. Доктор прописал лекарство и уехал.

– Женьшень всегда бывает у нас в доме, – сказала Фын-цзе, просмотрев рецепт, – но насчет безоара я сомневаюсь. Если уж покупать где-нибудь, то непременно настоящий.

– Погоди, надо узнать об этом у твоей тетушки, – предложила госпожа Ван. – Ведь Сюэ Пань ведет торговлю с купцами из западных стран, – может быть, у них найдется. Сейчас я пошлю служанку разузнать.

В это время пришли сестры. Они посидели немного и, когда матушка Цзя собралась уходить, проводили ее.

Между тем для Цяо-цзе сварили лекарство и дали ей принять, но она поперхнулась, и ее вырвало. Фын-цзе немного успокоилась – наконец девочка вышла из состояния оцепенения.

Через некоторое время явилась служанка госпожи Ван; она принесла бумажный пакетик и передала его Фын-цзе.

– Вторая госпожа, вот безоар! Моя госпожа сказала, чтобы вы взяли сколько нужно!

Фын-цзе кивнула ей, взяла пакетик. Затем велела Пин-эр заварить в кипятке мелкотолченый жемчуг, камфару и киноварь. Сама же она на весах точно отвесила безоар и добавила его к горячей смеси. Таким образом, лекарство было готово, и все только ждали, чтобы Цяо-цзе проснулась.

В это время Фын-цзе увидела Цзя Хуаня, который отодвинул дверную занавеску и прошел в комнату.

– Старшая сестра, – спросил он, – как себя чувствует Цяо-цзе? Матушка велела мне справиться о ее здоровье.

Фын-цзе насторожилась: чего это Цзя Хуань и его мать вдруг сделались так внимательны?

– Ей немного лучше, – сказала она. – Поблагодари свою матушку за заботу!

Цзя Хуань на каждое слово Фын-цзе кивал головой, а сам оглядывался, стараясь не пропустить ничего, что происходит в комнате.

– Я слышал, у вас здесь говорили о безоаре, – произнес он наконец. – Что это такое? Может, вы позволите мне посмотреть?

– Не шуми, а то потревожишь девочку, – цыкнула на него Фын-цзе. – Безоар уже сварили.

Услышав это, Цзя Хуань протянул руку и притронулся к висевшему над очагом котелку. От неосторожного движения котелок опрокинулся, и все его содержимое вылилось в огонь, едва не загасив его. Почувствовав себя виноватым, Цзя Хуань поспешно выбежал из комнаты.

– И откуда только взялся такой выродок! – выругалась ему вслед Фын-цзе. – Что тебя сюда принесло?! Прежде твоя мать хотела меня погубить, а теперь явился ты погубить мою девочку! Неужели в прошлой жизни у нас с вами была смертельная вражда?

Затем Фын-цзе напустилась на Пин-эр, обвиняя ее во всем. Пока она ругалась, пришла служанка за Цзя Хуанем.

– Скажи тетушке Чжао, что больно уж она о нас беспокоится! – в сердцах крикнула Фын-цзе. – Пусть не волнуется! Цяо-цзе непременно умрет!

Пин-эр стала вновь готовить лекарство. А служанка, ничего не понимая, тихонько спросила у Пин-эр:

– Почему сердится ваша госпожа?

Тогда Пин-эр рассказала ей, как Цзя Хуань опрокинул котелок с лекарством.

– Теперь понятно, почему он испугался и куда-то скрылся! – воскликнула служанка. – Не представляю себе, что из него будет дальше! Сестра Пин-эр, я помогу тебе!

– Не надо, – ответила Пин-эр. – Можешь идти! К счастью, у нас осталось еще немного безоара и лекарство можно снова приготовить.

– Я обо всем расскажу тетушке Чжао, – пообещала девочка, – пусть она знает, какой у нее сын, и понапрасну не ругает других.

Девочка действительно рассказала обо всем наложнице Чжао. Та рассердилась и приказала немедленно позвать Цзя Хуаня. Он спрятался в передней, но служанки нашли его.

– Ах ты, мерзавец! – напустилась на него мать. – Зачем разлил лекарство? Люди тебя проклинают! Ведь я велела только справиться о здоровье девочки! Зачем ты полез в комнату? Если уж зашел, так скорее уходил бы, а не лез «искать вшей в голове тигра»! Погоди, расскажу отцу, он тебя поколотит.

В то время, когда наложница Чжао бранила сына, он отвечал ей грубыми и дерзкими словами…

Если вы хотите знать, что говорил Цзя Хуань, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят пятая, из которой читатель узнает о том, как Цзя Чжэн получил повышение в должности и как Сюэ Пань по распущенности совершил преступление и должен был подвергнуться наказанию

Когда наложница Чжао бранила Цзя Хуаня, он бросил ей в ответ такие слова:

– Я всего-навсего опрокинул котелок и разлил немного лекарства. Девчонка от этого не умерла, а меня ругали и там и тут! Видно, обвиняя меня в злом умысле, вы хотите моей смерти. Но погодите, уж я рассчитаюсь с этой девчонкой! Пусть они там берегутся!

Наложница Чжао бросилась к Цзя Хуаню и зажала ему рот рукой.

– Замолчи! Как бы за такие слова из тебя раньше душу не вытряхнули!

Поссорившись с сыном, наложница Чжао стала думать над словами Фын-цзе и чем больше думала, тем больше сердилась. Она даже не послала служанку успокоить Фын-цзе и попросить извинения за сына.

Через несколько дней Цяо-цзе поправилась.

Но с этих пор обе стороны затаили друг против друга еще большую обиду.

Однажды к Цзя Чжэну пришел Линь Чжи-сяо и сообщил:

– Сегодня день рождения Бэйцзинского вана, господин! Какие будут указания?

– Пусть делают все так же, как в прошлые годы, – распорядился Цзя Чжэн. – Сообщи об этом старшему господину Цзя Шэ и отошли подарки!

Линь Чжи-сяо поддакнул и отправился выполнять приказание.

Вскоре пришел Цзя Шэ посоветоваться с Цзя Чжэном, а затем они вместе, в сопровождении Цзя Чжэня, Цзя Ляня и Бао-юя, должны были отправиться к Бэйцзинскому вану пожелать ему долголетия.

Бао-юй, которому красивая внешность и величественная осанка Бэйцзинского вана всегда внушали благоговение, был особенно рад его увидеть. Он торопливо переоделся и вместе с остальными отправился во дворец вана.

Прибыв к Бэйцзинскому вану, Цзя Шэ и Цзя Чжэн отослали ему свои визитные карточки и стали дожидаться приказаний. Через некоторое время из внутренних покоев вышел евнух, перебирая в руках четки.

Увидев Цзя Шэ и Цзя Чжэна, он захихикал и спросил:

– Как вы себя чувствуете, почтенные господа?

Цзя Шэ и Цзя Чжэн поспешили справиться о здоровье евнуха, а вслед за ними справились о его здоровье также Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

– Ван просит вас, – сказал после этого евнух.

Все пятеро следом за евнухом прошли во дворец. Сначала они миновали высокие двухъярусные ворота, потом обогнули зал и лишь после этого подошли ко входу, ведущему во внутренние покои дворца. У этого входа они остановились, и только один евнух прошел дальше, чтобы доложить вану о прибытии гостей. Появилось несколько младших евнухов, которые приблизились к пришедшим и почтительно справились о здоровье.

Через некоторое время снова появился первый евнух и коротко произнес:

– Прошу…

Все пятеро вошли во внутренние покои. Здесь на террасе перед входом в зал они увидели Бэйцзинского вана в парадном одеянии. Ван вышел им навстречу.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн, первыми приблизившись к вану, справились о его здоровье, а после этого справились о его здоровье также Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

Бэйцзинский ван удержал Бао-юя за руку:

– Я давно тебя не видел и очень много о тебе думал. Как поживает твоя яшма?

– Благодаря вашему счастью и покровительству все хорошо, – почтительно кланяясь, отвечал Бао-юй.

– Чем бы тебя вкусным угостить? – сказал Бэйцзинский ван. – Ну, давайте пройдем, побеседуем!

Несколько почтенных евнухов тотчас же отодвинули занавеску на дверях, и Бэйцзинский ван, промолвив: «Прошу!» – двинулся вперед, а за ним, кланяясь, последовали Цзя Шэ и все остальные.

Цзя Шэ первым долгом опустился на колени и попросил Бэйцзинского вана принять поздравления, на что тот ответил несколькими любезными фразами. Примеру Цзя Шэ последовали Цзя Чжэн и остальные. Но об этом рассказывать незачем.

После того как Цзя Шэ и все, кто был с ним, вышли из комнаты, Бэйцзинский ван приказал евнуху проводить их в помещение, где собрались его родственники и друзья, и хорошенько угостить. Бао-юя он оставил у себя и разрешил ему сесть.

Отвесив вану земной поклон и поблагодарив за оказанную милость, Бао-юй присел на край круглого табурета, стоявшего у дверей, и стал рассказывать, как он занимается, как пишет сочинения. Бэйцзинскому вану он на этот раз понравился больше, чем обычно, и ван угостил его чаем.

– Вчера его превосходительство военный губернатор господин У, прибывший в столицу на высочайшую аудиенцию, – проговорил ван, – рассказывал мне, что твой батюшка весьма справедливо принимал государственные экзамены, чем завоевал симпатии буквально всех экзаменующихся. Во время аудиенции, когда государь завел речь об экзаменах, господин У даже рекомендовал государю наградить твоего батюшку как одного из достойнейших людей государства. Я считаю, что это является для твоего батюшки счастливым предзнаменованием.

Бао-юй поспешил встать и, выслушав до конца речь вана, почтительно отвечал:

– Это все благодаря вашей милости и любезности его превосходительства господина У.

В это время вошел младший евнух и доложил вану:

– Почтенные гости просят передать вам благодарность за угощение.

Тут он вручил вану карточки, на которых были написаны слова благодарности и пожелания спокойного полуденного отдыха.

Мельком просмотрев карточки, ван возвратил их евнуху.

– Хорошо, – проговорил он, – извинись перед ними, что я доставил им беспокойство.

– Блюда, которыми вы хотели угостить Цзя Бао-юя, готовы, – доложил евнух.

Бэйцзинский ван приказал евнуху отвести Бао-юя на маленький живописный дворик, накормить его, а затем привести снова, чтобы он мог поблагодарить за милости.

Когда Бао-юй вернулся, Бэйцзинский ван сказал ему еще несколько ласковых слов, а затем вдруг засмеялся и произнес:

– В прошлый раз, когда я увидел твою яшму, я так ею заинтересовался, что, возвратившись домой, описал ее мастерам и велел им сделать точно такую же. Как хорошо, что ты приехал, я тебе отдам ее.

Он приказал евнуху принести сделанную по его заказу яшму и собственноручно передал ее Бао-юю.

Приняв яшму, Бао-юй поблагодарил вана. Бэйцзинский ван приказал двум младшим евнухам проводить Бао-юя, и вместе с Цзя Шэ и другими юноша возвратился домой. Повидавшись с матушкой Цзя, Цзя Шэ удалился к себе.

Что касается Цзя Чжэна и остальных, то они, справившись о здоровье матушки Цзя, задержались у нее, рассказывая о том, кого они повстречали во дворце Бэйцзинского вана. После этого Бао-юй сообщил отцу, что его превосходительство господин У рекомендовал Цзя Чжэна к награде как одного из достойнейших людей государства.

– Его превосходительство господин У – наш старый друг, – ответил на это Цзя Чжэн, – он одних со мной лет, и у него твердый и прямой характер.

Потом поговорили о разных пустяках, и наконец матушка Цзя сказала:

– Идите отдыхать!

Цзя Чжэн тотчас же встал и направился к выходу, а за ним последовали Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

– Вы бы посидели еще немного со старой госпожой, – обернувшись, сказал им Цзя Чжэн.

С этими словами он удалился. Но едва он пришел к себе, как явилась маленькая служанка.

– Господин Линь Чжи-сяо просит вашего разрешения что-то вам доложить.

Она подала Цзя Чжэну красный листок, на котором значилось имя военного губернатора господина У. Цзя Чжэн сразу догадался, что к нему приезжал господин У, а поэтому велел служанке немедленно позвать Линь Чжи-сяо. Цзя Чжэн вышел на террасу.

– Сегодня приезжал военный губернатор господин У поклониться вам, – едва приблизившись, сказал Линь Чжи-сяо. – Я доложил ему, что вас нет, и он уехал. Кроме того, я слыхал, что в ведомстве работ появилась вакантная должность лан-чжуна, и все говорят, что вас назначат на нее без испытательного срока.

– Посмотрим, – произнес Цзя Чжэн.

Затем Линь Чжи-сяо доложил ему о других делах.

Между тем Цзя Чжэнь и Цзя Лянь тоже ушли, и только один Бао-юй остался у матушки Цзя. Он рассказал ей, как его принял Бэйцзинский ван, а затем показал яшму.

Все, кто был в комнате, осмотрели ее и немного посмеялись. Матушка Цзя приказала:

– Пусть ее уберут, чтобы она не затерялась. – А затем спросила Бао-юя: – А как твоя яшма? Носишь? Смотри не спутай с этой!

Бао-юй снял с себя яшму и сказал:

– Вот моя яшма! Как я могу ее потерять! Она сильно отличается от этой, разве их спутаешь? Я как раз хотел сказать вам, бабушка, что позавчера вечером, когда я ложился спать и повесил ее под пологом, она вдруг стала излучать свет. Даже весь полог сделался каким-то красным!

– Ну, пошел говорить глупости! – упрекнула внука матушка Цзя. – Ведь края полога обшиты красной материей. Полог и должен быть красным, если его осветить огнем.

– Нет, – возразил Бао-юй, – лампы к тому времени уже погасили, в комнате стояла непроглядная тьма, и я точно видел, что свет исходит от яшмы.

Госпожа Син и госпожа Ван смеялись, прикрывая рот рукой.

– А мне кажется, что это предзнаменование радостного события! – заметила Фын-цзе.

– Какого события? – не выдержав, спросил Бао-юй.

– Рано тебе об этом знать, – проговорила матушка Цзя. – Сегодня весь день ты был на ногах, так что лучше иди отдыхать и не болтай глупостей!

Бао-юй немного постоял в нерешительности и удалился к себе в сад.

Между тем матушка Цзя обратилась к невесткам:

– Вы ведь часто бываете у тетушки Сюэ – сказали вы ей о сватовстве?

– Собственно говоря, пойти к ней следовало уже давно, – заметила госпожа Ван, – но, так как заболела Цяо-цзе, Фын-цзе на несколько дней задержалась дома, поэтому к тетушке ходили только сегодня. Мы ей все рассказали, и она осталась очень довольной, но только сказала, что, поскольку у Бао-чай нет отца, придется посоветоваться с ее старшим братом, прежде чем что-то предпринимать.

– Это вполне естественно, – согласилась матушка Цзя. – Пока не будем упоминать об этом деле, а когда тетушка посоветуется с сыном, обсудим все подробно.

Мы не будем передавать содержание разговоров матушки Цзя о предстоящей свадьбе Бао-юя, а поговорим о нем самом. Вернувшись домой, Бао-юй сказал Си-жэнь:

– Бабушка и Фын-цзе только что разговаривали какими-то намеками, и я ничего из их слов не понял.

– Я тоже никак не могу догадаться, о чем шла речь, – немного подумав, сказала Си-жэнь. – А барышня Линь Дай-юй присутствовала во время этого разговора?

– Как она могла присутствовать, если она больна? – удивился Бао-юй.

В это время в передней начали ссориться Шэ-юэ и Цю-вэнь.

– Вы чего расшумелись? – крикнула им Си-жэнь.

– Мы играем в кости, – отвечала Шэ-юэ. – Когда она выиграла у меня, я ей сразу отдала деньги, а теперь, когда выиграла я, она не хочет отдавать… Это еще ничего! Но она отняла у меня и мои деньги!

– Подумаешь, что значат несколько медных монет? – засмеялся Бао-юй. – Дурочки вы, не шумите!

Девушки поворчали и умолкли, а Си-жэнь стала укладывать Бао-юя спать.

Но это уже не столь существенно.

Сейчас речь пойдет о том, как Си-жэнь, услышав слова Бао-юя, сразу догадалась, что речь шла о его женитьбе, но она не осмелилась ничего ему говорить, ибо знала о несбыточных мечтах юноши и очень опасалась, как бы он не наделал глупостей. Поэтому она притворилась, будто ничего не понимает. Но это дело имело непосредственное отношение и к ней самой, потому ночью, лежа в постели, она подумала: «Нужно пойти к Цзы-цзюань и посмотреть, что у них там делается, тогда все станет ясно».

На следующее утро, отправив Бао-юя в школу, она причесалась, умылась и не торопясь отправилась в «павильон реки Сяосян». Здесь она увидела Цзы-цзюань, которая рвала цветы.

Заметив Си-жэнь, девушка сказала:

– Пройди в комнату и посиди немного, сестра!

– Ладно, – отвечала Си-жэнь. – А ты будешь рвать цветы? Ну как твоя барышня?

– Барышня только что встала и ожидает, пока согреется лекарство, – ответила Цзы-цзюань.

Си-жэнь вошла в дом, а следом за нею вошла Цзы-цзюань. Увидев Дай-юй с книгой в руках, Си-жэнь улыбнулась.

– Неудивительно, что вы утомляетесь, барышня, – только встали с постели, и уже читать! Вот было б хорошо, если б наш второй господин так усердно читал книги, как вы!

Дай-юй, смеясь, отложила книгу. Сюэ-янь на чайном подносе подала ей чашку с лекарством и чашку воды, а другая служанка, стоявшая у нее за спиной, держала наготове плевательницу и полоскательную чашку.

Си-жэнь шла сюда с намерением что-либо выведать, но никак не могла придумать, с чего начать разговор. К тому же она знала, что Дай-юй слишком подозрительна, узнать от нее ничего не удастся, а расстроить ее очень просто. Поэтому она еще немножко посидела, поболтала, а затем ушла.

Подходя к воротам «двора Наслаждения розами», она увидела двух юношей и в нерешительности остановилась. Один из юношей заметил Си-жэнь и быстро подбежал к ней. Это был Чу-яо.

– Ты зачем пришел? – спросила Си-жэнь.

– Меня прислал второй господин Цзя Юнь, – отвечал юноша. – Он принес второму господину Бао-юю письмо, велел мне передать его и ждать ответа.

– Неужели ты не знаешь, что господин Бао-юй каждый день с утра уходит в школу? Какой тебе может быть ответ?

– Я говорил ему то же самое, – отвечал Чу-яо. – Но он надеется получить ответ от вас.

Только Си-жэнь собиралась ответить, как неторопливо, вразвалку приблизился к ней второй юноша. Си-жэнь пригляделась и узнала Цзя Юня.

Тогда она поспешно сказала Чу-яо:

– Скажи второму господину, что ты передал мне его просьбу. Когда господин Бао-юй вернется из школы, я вручу ему письмо!

Все дело было в том, что Цзя Юню хотелось поговорить с Си-жэнь, так как у него было намерение подружиться с ней, но он боялся действовать открыто и сейчас приближался к ней очень осторожно. Когда Си-жэнь произнесла последние слова, он был уже неподалеку и услышал их, поэтому ему было неудобно идти дальше и он остановился. Си-жэнь быстро повернулась к нему спиной и скрылась за воротами. Цзя Юню ничего не оставалось, как удалиться разочарованным. И он вышел из сада вместе с Чу-яо.

Вечером, когда Бао-юй вернулся из школы, Си-жэнь сказала ему:

– Приходил второй господин Цзя Юнь.

– Зачем? – поинтересовался Бао-юй.

– Не знаю, он оставил записку.

– Где она? Дай сюда!

Шэ-юэ, услышав это, вошла в комнату, взяла с книжного шкафа письмо и отдала Бао-юю. Сверху Бао-юй увидел три слова: «Почтительно вручаю дяде».

– Почему он больше не называет меня своим приемным отцом? – удивился Бао-юй.

– О чем ты? – спросила Си-жэнь.

– Когда он подарил мне бегонию, он признал меня отцом, – сказал Бао-юй. – А поскольку сейчас он называет меня дядей, разве это не значит, что он от меня отказывается?!

– Он такой же бесстыжий, как и ты! – ответила Си-жэнь. – Можно ли ему, такому взрослому, называть тебя отцом? В самом деле, ты даже…

Едва она произнесла последнее слово, как покраснела от смущения и засмеялась.

Бао-юй великолепно понял, что она имеет в виду, и улыбнулся:

– Тут трудно что-либо сказать, но как гласит пословица: «У монаха нет своих сыновей, зато много почтительных детей»! Я согласился называть его своим сыном только потому, что он умен и внушает симпатию. Если он больше не желает считать меня отцом, я не стану возражать.

С этими словами он развернул записку.

– Этот Цзя Юнь дьявольски хитер, – сказала между тем Си-жэнь. – То он является, то прячется! Ясно, что у него недобрые намерения!

Бао-юй, вскрывая записку, не обратил внимания на слова Си-жэнь. Сначала он нахмурился, потом усмехнулся, покачал головой, и на лице его появилось недовольное выражение. Как только Бао-юй окончил читать, Си-жэнь, наблюдавшая за ним, спросила, в чем дело.

Бао-юй ничего не ответил и разорвал письмо на клочки.

Си-жэнь не стала допытываться и только спросила, будет ли он сегодня еще заниматься.

– Мне прямо смешно, что этот мальчишка Цзя Юнь мог оказаться таким наглецом! – заметил Бао-юй.

Си-жэнь осторожно повторила вопрос:

– Скажи мне, в конце концов, в чем дело?

– Что ты спрашиваешь! – ответил Бао-юй. – Давай лучше есть, а потом будем спать. У меня что-то тревожно на душе.

Он велел девочке-служанке зажечь лампу и сжег на ней клочки, оставшиеся от записки.

Вскоре служанки накрыли на стол, и расстроенный Бао-юй сел ужинать. Аппетита у него не было, и лишь благодаря уговорам Си-жэнь он немного поел, а затем печальный лег спать и даже заплакал.

Си-жэнь и Шэ-юэ не понимали, что его так огорчило.

– Почему он расстроился? – недоумевала Шэ-юэ. – Наверное, этот Цзя Юнь виноват! Не пойму, в чем дело! Бао-юй, получив эту глупую записку, будто с ума сошел – то плачет, то смеется. Если он и дальше будет безумствовать – не вытерпишь!

Шэ-юэ совершенно расстроилась. Глядя на нее, Си-жэнь едва удержалась от смеха.

– Дорогая сестрица, – стала уговаривать она Шэ-юэ, – не серди его! Он достаточно расстроен, а ты так себя ведешь! Тебя же не касается то, что было написано в записке.

– Глупости! – вспыхнула Шэ-юэ. – Разве ты знаешь, какая пакость могла быть в этом письме? Что ты меня сюда приплетаешь? Уж если на то пошло, то я уверена, что в записке было нечто касающееся тебя!

Не успела Си-жэнь ответить, как Бао-юй, лежавший на кровати, усмехнулся, встал и крикнул:

– Не шумите, дайте спать! Завтра мне нужно рано вставать.

Он снова лег и вскоре уснул. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующее утро Бао-юй встал, умылся, причесался и отправился в школу. Едва выйдя за ворота, он что-то вспомнил, велел Бэй-мину подождать его, а сам бросился в дом.

– Где сестра Шэ-юэ?

– Ты зачем вернулся? – отозвалась Шэ-юэ, выбегая навстречу.

– Если Цзя Юнь снова придет, скажи ему, пусть ведет себя приличнее, – сказал Бао-юй, – не то я пожалуюсь бабушке и отцу.

Шэ-юэ пообещала. Бао-юй снова ушел, но тут увидел запыхавшегося Цзя Юня. Заметив выходившего из ворот Бао-юя, он подбежал к нему, торопливо справился о здоровье и сказал:

– Поздравляю вас с великой радостью, дядюшка!

Бао-юй подумал, что он снова говорит о том, что было написано в письме, и воскликнул:

– Нахал! Чего явился меня тревожить?!

– Если вы мне не верите, дядюшка, можете сами убедиться, – отвечал Цзя Юнь. – Люди уже пришли, они стоят у ворот.

Бао-юй рассердился.

– Ты о чем? – спросил он.

В это время за воротами послышался шум. В душу Бао-юя закралось подозрение.

– Слышите, дядюшка? – сказал Цзя Юнь. – Теперь верите?

В это время раздался громкий голос:

– Вы что, порядка не знаете? Разве здесь место устраивать галдеж?

– Ведь старого господина повысили в чине! – отвечал другой голос. – Кто может запретить нам вслух выражать радость?! В других домах люди мечтали бы поздравить своих господ по такому поводу, да не могут!

Только теперь Бао-юй понял, что его отец повышен в чине до лан-чжуна и люди пришли поздравить его. Конечно, Бао-юй сильно обрадовался.

Но едва он собрался идти дальше, как Цзя Юнь догнал его и спросил:

– Ну как, рады вы? А вот когда настанет день вашей свадьбы, радость будет еще большая.

Лицо Бао-юя залилось густой краской стыда.

– Тьфу! Бессовестный! – плюнул он. – Скройся с глаз моих!

– Что это значит? – спросил смутившийся Цзя Юнь. – Я думал, что вы не…

– Что «не»? – перебил Бао-юй.

Цзя Юнь не осмеливался продолжать. Бао-юй оставил его и торопливо отправился в школу. Там его встретил Дай-жу и с улыбкой сказал:

– Я только что слышал, что твой отец повышен в чине! Зачем же ты пришел?

– Я решил повидаться с вами, а потом пойду к батюшке, – отвечал Бао-юй.

– Незачем было приходить, – произнес Цзя Дай-жу, – можешь идти, я на день отпускаю тебя. Только смотри не балуйся! Ты уже взрослый, и хотя почти самостоятелен, учиться у своих старших братьев тебе все-таки нужно!

Бао-юй поддакнул и удалился. Когда он подходил ко вторым воротам, навстречу ему вышел Ли Гуй.

– Вы уже пришли, второй господин? – промолвил он. – А я собирался идти за вами в школу!

– Кто тебя послал? – спросил Бао-юй.

– Старая госпожа, – ответил слуга. – Она посылала за вами людей в сад, но барышни сказали, что вы в школе. Тогда старая госпожа распорядилась, чтобы я попросил учителя дать вам несколько дней отдыха. Я слышал, что дома будут принимать поздравления по поводу такого торжественного случая и, кроме того, устраиваются театральные представления. Вот я и шел за вами, второй господин!

Они миновали вторые ворота и вошли во двор. Бао-юй увидел, что лица всех служанок сияют от улыбок.

– Что это вы так поздно? – спросили его служанки. – Скорее поздравьте старую госпожу с радостным событием!

Бао-юй вошел в дом и увидел Дай-юй, сидевшую слева от матушки Цзя, и Сян-юнь, сидевшую справа от нее. Перед матушкой Цзя стояли госпожа Син, госпожа Ван, Тань-чунь, Си-чунь, Ли Вань, Фын-цзе, Ли Вэнь, Ли Ци и Син Сю-янь. Не было только Бао-чай, Бао-цинь и Ин-чунь.

Бао-юй от радости едва мог говорить, он поспешно поздравил матушку Цзя, затем госпожу Син и госпожу Ван, после этого поздоровался с сестрами и наконец с улыбкой спросил Дай-юй:

– Ты уже поправилась, сестрица?

– Поправилась, – еле заметно улыбаясь, ответила Дай-юй. – А как ты себя чувствуешь? Я слышала, тебе нездоровилось.

– Да, было такое, – произнес Бао-юй. – Недавно ночью у меня вдруг заболело сердце, но потом все прошло, и я отправился в школу, даже не имея возможности навестить тебя.

Дай-юй, не ожидая, пока он окончит фразу, повернулась к Тань-чунь и о чем-то заговорила с ней.

– Глядя на вас, не скажешь, что вы целые дни проводите вместе! – заметив это, засмеялась Фын-цзе. – Вы, словно гости, обмениваетесь вежливыми выражениями! Право же, вы в точности напоминаете друзей, которые «оказывают друг другу уважение, как хозяин гостю»!

Все рассмеялись. Краска стыда залила лицо Дай-юй, ей неудобно было что-либо ответить, но и молчать было нельзя.

– Что вы понимаете! – после некоторой паузы воскликнула она.

Все еще громче рассмеялись.

Фын-цзе поняла, что сболтнула лишнее. Она хотела перевести разговор на другую тему, но тут Бао-юй неожиданно сказал Дай-юй:

– Сестрица, представь, какой наглец этот Цзя Юнь…

Сказал – и сразу осекся.

Раздался новый взрыв смеха.

– Чего ж ты умолк? – спросили юношу.

Дай-юй не могла догадаться, что он хотел сказать, и стала насмехаться над ним вместе со всеми. Бао-юю нечем было отвечать на насмешки, и он, улыбаясь, произнес:

– Я слышал, кто-то собирается прислать к нам труппу актеров. Не знаете, когда они приедут?

Все, глядя на него в упор, продолжали смеяться.

– Раз ты слышал, ты нам и скажи, – попросила его Фын-цзе. – Чего у нас спрашиваешь?

– Я сбегаю еще раз и расспрошу, – заявил Бао-юй.

– Не бегай! – остановила его матушка Цзя. – Увидят люди, которые пришли с поздравлениями, и будут над тобой смеяться. У твоего отца сегодня великая радость, и если ты будешь бегать сломя голову, он может рассердиться.

– Слушаюсь, – ответил Бао-юй и степенно вышел.

А матушка Цзя спросила у Фын-цзе:

– Кто говорил, что пришлют труппу?

– Второй дядя сказал, что послезавтра счастливый день и он пришлет труппу только что обученных актеров, чтобы устроить чествование старой госпожи, господина и госпожи, – отвечала Фын-цзе. – И кроме того, день не только счастливый, но и праздничный для нас! Послезавтра…

Она умолкла и поглядела на Дай-юй. Та улыбнулась.

– И правда! – воскликнула госпожа Ван. – Ведь послезавтра день рождения моей племянницы!

Матушка Цзя на некоторое время задумалась, но потом улыбнулась:

– Совсем я состарилась, обо всем забываю, все путаю. Спасибо моему «советнику» Фын-цзе! Очень кстати, что получилось такое совпадение. Неплохо будет, если семья дяди Фын-цзе устроит праздник для всех, а семья дяди Дай-юй устроит день рождения для нее!

– Уж если бабушка что-нибудь скажет, получается складно, как в книге! – признали все. – Неудивительно, что судьба даровала вам великое счастье!

В это время в комнату вошел Бао-юй. Он слышал последние слова матушки Цзя и чуть не запрыгал от радости.

Затем все остались у матушки Цзя обедать. Как было шумно и весело за столом, мы рассказывать не будем.

После обеда Цзя Чжэн возвратился из дворца, куда ездил благодарить за милость, пошел поклониться в храм предков, а затем явился к матушке Цзя. Он даже не стал садиться и сразу вышел к гостям.

Во дворец Жунго непрерывной чередой приходили родственники, стояли шум и суета, у ворот сгрудились кони и экипажи, в доме толпились знатные сановники. Поистине:

Пчелы и бабочки весело вьются,

если цветы расцветают;

Неба и моря под полной луною

кажутся шире просторы.

Так прошло два дня, и наступило время церемонии поздравлений. В этот день с утра Ван Цзы-тэн и его родственники прислали труппу актеров. Перед гостиной матушки Цзя соорудили сцену.

Мужчины, одетые в парадные одежды, прислуживали снаружи у входа. Для родственников, явившихся с поздравлениями, было накрыто более десяти столов с угощениями и вином. Поскольку ставилась новая интересная пьеса и матушка Цзя хотела ее посмотреть – для нее поставили стеклянную ширму, чтобы отделить женскую половину от мужской, а за ширмой тоже накрыли столы.

За главным столом восседала тетушка Сюэ с госпожой Ван и Бао-цинь, за столом напротив заняли места госпожа Син и Сю-янь с матушкой Цзя. Два стола оставались свободными, и матушка Цзя приказала поскорее позвать девушек.

Вскоре Фын-цзе и с нею целая толпа служанок привели Дай-юй. Одетая в новое платье, прелестная и грациозная, словно Чан Э, спустившаяся в мир смертных, Дай-юй со смущенной улыбкой предстала перед собравшимися. Сян-юнь, Ли Вэнь и Ли Ци предложили ей занять почетное место, но Дай-юй ни за что не соглашалась.

– Садись, садись, сегодня можно, – махнула ей рукой матушка Цзя.

– Разве сегодня у барышни Линь Дай-юй тоже радостный день? – спросила тетушка Сюэ, вставая.

– Да, сегодня у нее день рождения, – улыбнулась в ответ матушка Цзя.

– Ай-я! Как же я забыла! – воскликнула тетушка Сюэ и, приблизившись к Дай-юй, промолвила: – Прости меня за мою рассеянность! Как только вернусь домой, пришлю Бао-цинь пожелать тебе долголетия.

– Что вы, что вы! – воскликнула смущенная Дай-юй.

Наконец все уселись.

Оглядевшись по сторонам, Дай-юй заметила отсутствие Бао-чай и спросила тетушку Сюэ:

– Как чувствует себя сестра Бао-чай? Почему она не пришла?

– Ей, конечно, следовало бы прийти, но она вынуждена была остаться, так как за домом некому присматривать, – ответила тетушка Сюэ.

– Ведь у вас теперь есть невестка, тетушка, – робко заметила Дай-юй. – Почему же именно сестре Бао-чай вы поручили присматривать за домом? Очевидно, она боится, что здесь очень шумно, и не захотела прийти? Я сильно скучаю по ней.

– Спасибо тебе, что ты так о ней беспокоишься, – произнесла тетушка Сюэ. – Она тоже часто обо всех вас вспоминает. В ближайшее время я пришлю ее навестить тебя и сестер!

Пока они разговаривали, девочки-служанки наполнили вином их кубки, поднесли закуски. Потом начался спектакль.

Первые два акта были поздравительными. Когда же начался третий акт, на сцене появились золотой юноша и яшмовая девушка[29]; первый размахивал флагом, вторая – драгоценным бунчуком. Они ввели под руки актрису, исполняющую роль молодой женщины, на которой было одеяние из перьев всех цветов радуги, а на голове черная повязка. Она пропела несколько фраз и скрылась. Никто не знал, что это значит. Но тут послышался голос, который возвестил:

– Это акт «Ушедшая в потусторонний мир» из новой пьесы «Дворец Жуй-чжу». Чан Э, роль которой исполняет молодая девушка, снизошла в мир людей и должна была выйти замуж за обыкновенного человека, но, к счастью, богиня Гуань-инь помешала этому, и девушка покинула мир, не успев выйти замуж. В этом акте изображено, как она удалилась на луну; ведь вы слышали арию, в которой поется:

Живя меж людьми, я твердила одно:

мне виды земные так милы, —

Не зная, как быстро с осенней луной и цветами весны

расстаться найду в себе силы.

Ведь я свой Холодный просторный дворец на луне

навеки едва не забыла.

Четвертый акт назывался «Есть отруби», а пятый – «Бодисарма со своими учениками переходит реку». Во время этого акта на сцене появились призрачный город и башни, и представление сделалось шумным.

Когда веселье было в самом разгаре, из дома Сюэ прибежала запыхавшаяся служанка и сказала Сюэ Кэ:

– Второй господин, идите скорее домой! Я сейчас позову нашу госпожу! У нас несчастье!

– Что случилось? – встревожился Сюэ Кэ.

– Дома вам все расскажут! – отвечала служанка.

Не успев даже попрощаться, Сюэ Кэ бросился домой. А тетушка Сюэ страшно перепугалась, лицо ее стало землистого цвета, она поспешно распрощалась и вместе с Бао-цинь села в коляску и уехала. Среди присутствующих возникло замешательство.

– Нужно послать людей следом за нею, пусть разузнают, что там произошло, – сказала матушка Цзя. – Ведь это и нас может касаться!

– Совершенно верно, – поддакнули ей все.

Не будем больше рассказывать, как во дворце Жунго продолжалось представление, а последуем за тетушкой Сюэ.

Возвратившись домой, она увидела у ворот служителей ямыня, а с ними нескольких приказчиков из их лавки.

– Госпожа вернулась! – закричали при ее появлении приказчики. – Она придумает, что делать!

Увидев почтенную пожилую женщину, сопровождаемую целой толпой слуг и служанок, служители ямыня поняли, что это и есть мать Сюэ Паня. Они оробели, встали навытяжку и пропустили тетушку Сюэ в дом.

Войдя в гостиную, тетушка Сюэ вдруг услышала вопли и поняла, что это плачет Цзинь-гуй.

В это же время появилась Бао-чай. На лице ее видны были следы слез. Увидев мать, девушка воскликнула:

– Мама, вы уже все знаете, не волнуйтесь! Сейчас необходимо действовать!

Вместе с Бао-чай тетушка Сюэ прошла во внутреннюю комнату. Узнав дорогой от служанки, что произошло несчастье с ее сыном, она дрожала всем телом от страха.

– Ну с кем же он?.. – сквозь рыдания спрашивала она.

– Не расспрашивайте о подробностях, госпожа, – отвечали ей домашние. – Кого бы он ни убил, он должен понести наказание. Прежде всего сейчас нужно подумать, что предпринять.

– О чем еще думать! – сквозь слезы воскликнула тетушка Сюэ из внутренней комнаты.

– Прежде всего необходимо собрать денег, – советовали слуги. – Потом второй господин Сюэ Кэ заберет эти деньги, поедет повидаться со старшим господином Сюэ Панем, поговорит с ним, затем навестит чиновника, от которого зависит ход дела, и упросит его, чтобы он смягчил вину господина Сюэ Паня. После этого надо попросить господ из семьи Цзя, чтобы они заступились за нас перед высшим начальством. Что касается тех служителей из ямыня, которые стоят у ворот, то им нужно дать немного денег и отпустить, а мы тем временем займемся делами!

– Прежде всего надо найти пострадавших и дать им денег на похороны и, кроме того, щедро их вознаградить, – сказала тетушка Сюэ. – Если они не подадут в суд, дело можно будет замять.

– Нет, мама! – возразила Бао-чай, стоявшая в дверях. – В таких делах нужно давать поменьше денег. Слуги правы.

– И зачем только я родилась на свет?! – запричитала тетушка Сюэ. – Хоть бы мне умереть вместе с ним, чтобы всему сразу настал конец!

Взволнованная Бао-чай принялась утешать ее, а сама откинула дверную занавеску и крикнула слугам:

– Сейчас же поезжайте со вторым господином Сюэ Кэ и постарайтесь все уладить!

Девочки-служанки под руки снова увели тетушку Сюэ во внутренние покои. Сюэ Кэ собрался уходить.

– Если будут какие-либо новости, немедленно сообщай нам через слуг, – попросила его Бао-чай. – Не обязательно всякий раз самому ездить домой!

Сюэ Кэ удалился, а Бао-чай снова вернулась к матери и стала ее утешать.

Между тем Цзинь-гуй, воспользовавшись моментом, обрушилась на Цю-лин:

– Вы тут все время хвастались, что когда-то убили человека, все вам с рук сошло, и вы даже имели возможность уехать в столицу! Этими разговорами о безнаказанности вы и подтолкнули его на убийство! Вечно бахвалитесь, что у вас есть деньги, сила, влиятельные родственники, но сейчас я вижу, что все вы трясетесь от страха. Если старший господин Сюэ Пань не вернется, вы разбредетесь кто куда, а мне придется страдать за всех.

Она вновь разразилась рыданиями.

Тетушка Сюэ слышала ее слова и от гнева едва не лишилась рассудка, а Бао-чай от волнения не знала, что делать. Но в это время появилась девочка-служанка госпожи Ван, которая пришла узнать, что случилось.

Бао-чай считала, что уже принадлежит к семье Цзя, и поэтому можно ничего не скрывать от служанки.

– Пока еще не выяснено, что случилось, – проговорила она. – Известно только, что мой брат кого-то убил и начальник уезда его арестовал. Какое предъявят ему обвинение, пока говорить рано. Второй господин Сюэ Кэ поехал разузнавать. Как только нам станет что-нибудь известно, мы сообщим вашей госпоже! Передай своей госпоже благодарность за внимание. Может быть, нам придется обратиться к ней за помощью!

Служанка удалилась.

Тетушка Сюэ и Бао-чай были настолько растеряны, что не знали, чем заняться.

Через два дня вернулся слуга, уезжавший вместе с Сюэ Кэ, и привез письмо, которое девочка-служанка немедленно передала Бао-чай.

Вскрыв письмо, Бао-чай прочла:

«Мой старший брат не совершал преднамеренного убийства. Сегодня утром я от своего имени подал прошение, но ответа пока нет. Показания, которые до этого давал старший брат, свидетельствуют не в его пользу. После того как будет получен ответ на мое прошение, снова состоится заседание суда, и если брату удастся изменить показания, он может остаться в живых. Поскорее пришлите пятьсот лян серебра на текущие расходы! Пусть матушка ни о чем не беспокоится! О подробностях расспросите слугу».

Прочитав сначала письмо сама, Бао-чай затем вслух прочитала его тетушке Сюэ.

Утирая слезы, катившиеся по щекам, тетушка Сюэ сказала:

– Судя по письму, неизвестно, присудят его к смерти или он останется в живых!

– Мама, не убивайтесь, – заметила Бао-чай. – Расспросим слугу, а потом уж будем думать, что делать.

С этими словами она послала девочку-служанку за слугой, который приехал от Сюэ Кэ. Когда тот явился, тетушка Сюэ спросила его:

– Расскажи мне подробно, что случилось с Сюэ Панем!

– Вечером накануне отъезда старший господин Сюэ Пань сказал второму господину такое, что напугал меня до полусмерти… – начал слуга.

Если вы не знаете, что рассказал слуга, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят шестая, рассказывающая о том, как почтенный чиновник, получив взятку, изменил содержание судебного постановления и как непорочная дева, затаившая в себе нежные чувства, объясняла правила игры на цине

Выслушав письмо Сюэ Кэ, тетушка Сюэ велела позвать слугу и спросила его:

– Тебе известно, каким образом старший господин убил человека?

– Подробностей я не знаю, – отвечал слуга. – В день отъезда старший господин говорил второму господину…

Оглядевшись вокруг и убедившись, что поблизости никого нет, он продолжал:

– Старший господин сказал, что после того, как дома начались скандалы, ему все опротивело и он решил отправиться на юг за товарами. Он должен был договориться с одним торговцем поехать вместе. Тот торговец живет примерно в двухстах ли южнее нашего города, и старший господин отправился к нему. По пути ему повстречался знакомый актер Цзян Юй-хань, который вместе с другими актерами приехал в тот же город. Старший господин вместе с ним зашел в трактир выпить вина и закусить. Трактирный слуга искоса поглядывал на Цзян Юй-ханя, и это рассердило старшего господина. Затем Цзян Юй-хань уехал, а на второй день старший господин разыскал нужного ему человека и пригласил его в тот же трактир. Захмелев, старший господин велел трактирному слуге заменить вино, но тот замешкался, и старший господин, вспомнив о случившемся накануне, начал его бранить. Слуга стал огрызаться; тогда старший господин, выйдя из себя, замахнулся на него чашкой. Но тот оказался не из робкого десятка и подставил голову, крикнув господину, чтобы тот бил. Старший господин хватил слугу чашкой прямо по голове, хлынула кровь, и слуга упал. Некоторое время он продолжал браниться, но потом умолк.

– Почему же никто не удержал старшего господина?! – воскликнула тетушка Сюэ.

– Без приказания старшего господина я не посмел вмешиваться, – отвечал слуга.

– Ладно, иди, – сказала тетушка Сюэ.

Слуга поклонился и вышел.

Тетушка Сюэ отправилась к госпоже Ван и попросила ее переговорить с Цзя Чжэном. Цзя Чжэн подробно расспросил об обстоятельствах дела, но ничего определенного не обещал. Он сказал лишь, что нужно подождать ответа на прошение Сюэ Кэ и в зависимости от ответа принимать меры.

Тетушка Сюэ тем временем отвесила в лавке серебро, вручила слуге и велела немедленно доставить его Сюэ Кэ.

Через три дня от Сюэ Кэ прибыло письмо. Приняв его, тетушка Сюэ тотчас же послала девочку-служанку за Бао-чай, чтобы та прочитала его вслух.

В письме говорилось:

«Получив деньги, я раздал их служителям ямыня.

Мой старший брат находится под стражей, но страданий ему терпеть не приходится, поэтому прошу вас не беспокоиться.

Здешние люди хитры и подлы, родственники убитого и свидетели ни с чем не хотят соглашаться, и даже друг моего брата, которого тот приглашал в трактир, действует заодно с ними.

Мы с Ли Сяном живем в незнакомом месте, среди чужих людей, но, к счастью, нам повстречался добрый человек, который дал полезный совет, когда мы пообещали ему немного денег. Необходимо, сказал он, связаться с тем самым У Ляном, с которым мой старший брат пил вино, попросить его взять брата на поруки и уладить все дело, а за это посулить ему денег. Если тот не согласится, нужно заявить, что Чжан Саня убил он, У Лян, а всю вину свалил на человека, приехавшего из чужих краев. Если он испугается такого оборота дела, все окончится благополучно.

Следуя этому совету, я разыскал У Ляна, и он согласился. Он подкупил родственников покойного и свидетелей и написал новое прошение. На прежнее прошение я сегодня получил ответ. Это прошение привожу полностью для вашего сведения».

После этого Бао-чай стала читать:

«Сие прошение подает такой-то.

Обращаюсь по делу старшего брата, несправедливо обвиненного.

Мой старший брат Сюэ Пань, уроженец Нанкина, временно проживающий в Сицзине, такого-то числа, месяца и года отправился из вышеупомянутого места жительства на юг по торговым делам. Не минуло и нескольких дней после его отъезда, как слуга вернулся домой с письмом, в котором говорилось, будто мой старший брат учинил убийство. Я прибыл на место происшествия и здесь узнал, что брат случайно убил некоего Чжан Саня.

Я побывал в тюрьме, где находится мой брат, и тот слезно умолял меня о помощи, уверяя, что никогда не был знаком с семьей Чжан и не питал к ней вражды.

Случайно получилось так, что когда мой старший брат потребовал у трактирного слуги, чтобы тот заменил вино, слуга замешкался, и брат, придя в великий гнев, выплеснул вино из своей чашки на пол. Чашка выскользнула у него из рук, упала на голову Чжан Саня, который в это время нагнулся, чтобы поднять что-то с полу, и убила оного насмерть.

Удостоившись великой милости предстать пред глазами начальства для допроса, мой брат, убоявшись пыток, признал себя виновным в убийстве, совершенном во время драки.

К счастью, будучи гуманным и великодушным и зная, что брат мой обвинен несправедливо, Вы не вынесли ему поспешного приговора.

Ныне мой старший брат пребывает под стражей, и я, подавая сие прошение, нарушаю закон. Только чувство любви к брату заставляет меня идти на это, пренебрегая опасностью для самого себя.

Почтительно кланяясь и умоляя о милосердии, прошу Вас снова допросить брата и свидетелей и проявить милость, дабы наша семья, испытав на себе Вашу высочайшую гуманность, была вечно и беспредельно счастлива!

В чем и обращаются к Вам в сем прошении».

Далее следовало решение по делу:

«Тело убитого освидетельствовано, улики не вызывают никаких сомнений. Пытки по отношению к арестованному не применялись. Он сам признался, что во время драки совершил смертоубийство, о чем его собственные показания имеются в деле. Вы прибыли издалека и не присутствовали при убийстве, как же вы можете по выдуманным показаниям обжаловать наше решение?!

В соответствии с законами вас следовало бы наказать. Но, помня о ваших братских чувствах, прощаю вас. Прошение отклоняется…»

Дослушав до этого места, тетушка Сюэ воскликнула:

– Разве это не означает, что спасти его невозможно?! Как же быть?

– Мы не дочитали, – заметила Бао-чай, – там есть продолжение.

Она прочла:

– «Есть еще кое-что более важное, что вы можете узнать у моего посланца».

Тетушка Сюэ позвала посланного и стала его расспрашивать.

– В том уезде давно знают, что ваша семья состоятельна, – начал рассказывать тот, – нам сейчас надо добиться покровительства в столице, а начальнику уезда сделать большие подарки, тогда дело могут пересмотреть и вынести более мягкий приговор. Только вы, госпожа, должны действовать сейчас же, ибо если станете медлить, старший господин Сюэ Пань может пострадать.

Тетушка Сюэ отпустила слугу, а сама же отправилась во дворец Жунго, рассказала обо всем случившемся госпоже Ван и просила ее еще раз поговорить с Цзя Чжэном.

Цзя Чжэн согласился только попросить кого-либо походатайствовать перед начальником уезда, но о деньгах и подарках не хотел слышать. Понимая, что от Цзя Чжэна толку не добиться, тетушка Сюэ обратилась к Фын-цзе и Цзя Ляню. Истратив несколько тысяч лян серебра, она наконец подкупила начальника уезда, и Сюэ Кэ получил возможность действовать успешнее.

Через некоторое время начальник уезда устроил суд, на который вызвал свидетелей и родственников убитого.

Из тюрьмы привели Сюэ Паня. Чиновник, ведавший всеми судейскими делами, проверил по списку имена пришедших… Затем начальник уезда велел старосте стодворки сличить прежние показания свидетелей с нынешними, а затем стал допрашивать мать убитого – Чжан Ван и дядю убитого – Чжан Эра.

Чжан Ван рассказывала:

– Мой муж Чжан Да все время жил в деревне и умер восемнадцать лет назад. Старший и второй сын тоже умерли, остался у меня младший сын – его звали Чжан Сань. В нынешнем году ему исполнилось двадцать три года, и он еще не был женат. Поскольку наша семья бедна и у нас не было средств к существованию, мой сын поступил слугой в трактир семьи Ли. В тот день, когда было совершено преступление, из лавки к нам прибежал человек, который сообщил: «Ваш сын убит…» О мой господин, я чуть не умерла от горя! Побежала в трактир. Гляжу, мой сын лежит на полу, из его разбитой головы течет кровь, и сам он еле дышит. Я бросилась к нему и стала спрашивать, кто его ударил, но он ничего не мог ответить и вскоре скончался. Не помня себя я вцепилась в этого выродка, совершившего убийство!..

Служители ямыня прикрикнули на женщину, чтобы она осторожнее выражалась. Чжан Ван ударила челом и продолжала:

– Умоляю вас, светлейший господин, не оставьте преступника безнаказанным! Ведь он убил моего единственного сына!

Начальник уезда приказал увести ее, а сам стал расспрашивать слугу из трактира, принадлежавшего семье Ли:

– Чжан Сань был у вас в лавке в работниках?

– Не в работниках, а в половых, – отвечал тот.

– В тот день, когда совершилось убийство, ты показывал, что Чжан Саня убил Сюэ Пань чашкой, – продолжал начальник уезда. – Ты сам видел?

– Я в это время был за прилавком, – отвечал Ли Эр, – и только слышал, что кто-то в комнате для гостей требует вина, а потом раздался крик: «Беда, он убит!» Я побежал туда и увидел Чжан Саня. Он лежал на полу и не мог произнести ни слова. Тогда я бросился к старосте стодворки и известил мать пострадавшего. Как все произошло, я совсем не знаю, почтеннейший господин, поэтому прошу вас допросить тех, кто находился в комнате для гостей.

– На следствии ты утверждал, что все видел собственными глазами! – закричал начальник уезда. – А сейчас говоришь, что ничего не знаешь!

– Я от страха говорил всякие глупости, – отвечал Ли Эр.

Служители ямыня крикнули, чтобы он не болтал лишнего. Затем начальник вызвал У Ляна:

– Ты пил вино вместе с обвиняемым? Каким образом Сюэ Пань ударил пострадавшего? Говори правду!

– В тот день я находился дома, и господин Сюэ Пань пригласил меня выпить вина, – стал рассказывать У Лян. – Ему показалось, что вино нехорошее, и он потребовал, чтобы Чжан Сань заменил его, но тот не соглашался. Тогда господин Сюэ Пань рассердился и выплеснул ему в лицо чашку вина, однако чашка выскользнула из его рук и угодила Чжан Саню по голове. Все это я видел собственными глазами.

– Ерунда! – вскричал начальник уезда. – На месте преступления Сюэ Пань признался, что убил Чжан Саня чашкой нарочно. А ты говоришь, что видел все своими собственными глазами! Почему ты сейчас говоришь не так, как раньше?.. Всыпать ему!..

Служители ямыня схватили У Ляна и собрались бить.

– Сюэ Пань на самом деле не дрался с Чжан Санем! – вскричал У Лян. – У него чашка выскользнула из рук и ударила по голове Чжан Саня. Проявите милость, почтенный господин, спросите у самого Сюэ Паня, правду ли я говорю!

Начальник уезда велел подвести Сюэ Паня и спросил:

– Чем была вызвана твоя вражда к Чжан Саню? Как он был убит? Говори правду!

– Будьте милосердны, почтенный господин! – взмолился Сюэ Пань. – Я не собирался бить Чжан Саня, а просто выплеснул вино на пол, так как он не хотел заменить его. От неосторожного движения чашка выскользнула из моих рук и ударила его по голове. Я бросился к нему, чтобы остановить кровь, но мне это не удалось, и через некоторое время он умер от потери крови. В тот момент, убоявшись, что вы прикажете меня бить, почтенный господин, я признался, будто умышленно убил его. Прошу вас, почтенный господин, будьте снисходительны!

– Дурак же ты! – закричал начальник уезда. – Прежде ты говорил, что рассердился на него, так как он не хотел заменить тебе вино, и несколько раз его ударил, а теперь утверждаешь, будто по неловкости чашка выскользнула у тебя из рук!

Лицо начальника уезда приняло сердитое выражение, он стал угрожать Сюэ Паню, что его будут бить и пытать. Однако Сюэ Пань продолжал упорно твердить одно и то же.

Тогда начальник уезда приказал следователю огласить описание ран убитого, составленное при обследовании трупа на месте преступления.

– При обследовании трупа убитого Чжан Саня на теле никаких ран не было обнаружено, – доложил следователь. – Только на темени оказалась рана длиною в один цунь и семь фэней и глубиною в пять фэней, нанесенная массивной фарфоровой чашкой. Вследствие хрупкости кость на темени дала трещину в три фэня шириной. Такие ранения происходят в результате резкого удара.

Начальник уезда знал, что в эти описания его подчиненные внесли изменения, поэтому он прекратил допрос и велел свидетелям подписать новые показания.

– Высокочтимый начальник! – вдруг завопила Чжан Ван. – В тот день я слышала, что на теле моего сына было обнаружено еще несколько ран! Почему сейчас говорят, что их не было?

– Эта женщина болтает вздор! – вскричал начальник уезда. – Вот у меня подробная бумага с результатами обследования трупа! Видишь? – С этими словами он вызвал дядю убитого – Чжан Эра – и спросил его: – Помнишь, сколько ран было на теле твоего племянника?

– Одна рана на голове, – отвечал Чжан Эр.

– Подойди-ка сюда! – сказал начальник уезда, обращаясь к Чжан Ван, и велел писарю показать ей акт обследования тела, а старосте стодворки и дяде убитого приказал разъяснить ей содержание бумаги. Так как обвиняемый и свидетели утверждали, что убийство произошло не в результате драки, начальник уезда велел всем подписать свои показания, а обвиняемого заключить в тюрьму вплоть до получения указаний высшего начальства. Всем присутствующим он приказал удалиться из зала суда.

Чжан Ван продолжала голосить, и начальник уезда велел служителям выгнать ее.

– Зачем зря оговаривать человека, если он нанес рану Чжан Саню случайно? – пытался уговаривать женщину Чжан Эр. – Господин начальник уезда уже вынес решение, к чему затевать скандал?!

Когда Сюэ Кэ, находившийся в это время снаружи, узнал о результатах судебного разбирательства, он сильно обрадовался и послал человека домой сообщить, что, как только решение по делу будет утверждено, Сюэ Пань сможет откупиться от наказания. А он, Сюэ Кэ, пока будет жить здесь и ждать новостей.

В это время Сюэ Кэ увидел, что люди на улице собираются группами по двое, по трое и перешептываются:

– Умерла какая-то Гуй-фэй, по этому поводу государь на три дня отменил всякие аудиенции.

Город, в котором находился Сюэ Кэ, был расположен неподалеку от императорских усыпальниц, поэтому начальник уезда всецело занялся распоряжениями насчет приведения в порядок дорог. Решив, что заниматься делом Сюэ Паня начальнику уезда сейчас будет недосуг и, стало быть, жить здесь не имеет смысла, Сюэ Кэ отправился в тюрьму и сказал Сюэ Паню:

– Не беспокойся и ожидай решения! Я съезжу на несколько дней домой и тотчас возвращусь!

Сюэ Пань больше всего волновался, что мать из-за него будет переживать, поэтому он велел передать ей:

– Со мной ничего не случится. Нужно только не жалеть денег, сделать несколько подношений начальнику уезда, и я смогу вернуться домой.

Оставив Сюэ Паня на попечении Ли Сяна, Сюэ Кэ отправился домой и, встретившись с тетушкой Сюэ, подробно рассказал ей, как начальник уезда, оказавшись в плену личной выгоды, вынес определение, что убийство было непреднамеренным.

– Придется дать еще денег родственникам убитого, – заключил Сюэ Кэ, – да потратить кое-что, чтобы брат откупился от наказания.

Тетушка Сюэ немного успокоилась и сказала:

– А мы тут как раз надеялись, что ты приедешь и займешься домашними делами. Прежде всего следует пойти во дворец Жунго и поблагодарить их за помощь. Кроме того, в связи с кончиной Чжоу Гуй-фэй почти все члены рода Цзя ежедневно ездят ко двору; мне нужно было переехать к ним, чтобы присматривать за их домом, но до сих пор я не могла этого сделать, так как у нас самих дома почти никого нет. Твой приезд весьма кстати.

– Когда я был в отъезде, мне говорили, будто умерла Цзя Гуй-фэй. Только поэтому я и поспешил домой. Мне показалось странным, как это наша государыня ни с того ни с сего вдруг умерла.

– В прошлом году она болела, но потом поправилась, – заметила тетушка Сюэ, – и я не слышала, чтобы в последнее время она опять болела! Правда, старой госпоже из дворца Жунго несколько дней назад было не по себе – стоило ей закрыть глаза, как ей все время мерещилась Юань-чунь, и все были этим крайне обеспокоены. Но когда стали разузнавать, оказалось, что ничего с Юань-чунь не случилось. А третьего дня старая госпожа вдруг говорит: «Как это могла Юань-чунь одна приехать к нам?..» Все подумали, что старая госпожа бредит, и не придали ее словам значения. А она снова говорит: «Вы мне не верите, а Юань-чунь собственными устами мне сказала: „О, как быстро минута расцвета прошла! Вы должны бы себя оградить поскорей от житейского зла!“ – «Конечно, человек при приближении к смерти всегда вспоминает о прошлом и задумывается о будущем», – говорили все друг другу. А на следующее утро в доме поднялся переполох, все стали перешептываться, будто наша государыня серьезно больна и получено распоряжение женщинам прибыть во дворец навестить ее. Все бросились собираться, но не успели выйти за порог дома, как стало известно, что скончалась Чжоу Гуй-фэй. Разве тебе не кажется странным, что слухи, о которых ты говоришь, совпали с тем, что у нас происходило?

– Да что говорить о слухах! – вмешалась в разговор Бао-чай, – если даже во дворце Жунго, услышав слово «государыня», все были сбиты с толку, страшно переполошились и успокоились только тогда, когда выяснилось, что умерла другая Гуй-фэй. В последнее время из дворца Жунго приходили молодые и старые служанки, и все они утверждали, будто им давно было известно, что умрет не наша государыня. Я их спросила: «Откуда вам это известно?» Они отвечали: «Как-то раз из провинции приехал гадатель, предсказания которого отличались исключительной точностью. Старая госпожа велела написать гороскоп Юань-чунь, положить его между гороскопами служанок и отправить ему. Гадатель заявил: «Мне кажется, что время рождения барышни, которая явилась на свет в первый день первого месяца, указано неправильно. Если же все так, как вы говорите, то барышня эта настолько знатна, что не может жить в вашем доме». Старый господин, а с ним и все остальные ответили: «Правильно или неправильно, сделайте предсказание в соответствии с гороскопом». Тогда гадатель продолжал: «Из циклических знаков „цзя“ и „шэнь“, означающих год ее рождения, и „бин“ и „инь“, означающих месяц рождения, три знака символизируют „утерю чинов и разорение семьи“. Только знак „шэнь“ истолковывается как „достижение высокого положения вдали от дома“; это значит, что барышня недолго проживет в семье и пользы от нее для родных большой не будет. Что касается дня рождения, то он падает на циклические знаки „и“ и „мао“, а это означает, что в начале весны дерево пышно расцветает и становится краше и краше с каждым днем. Она будет напоминать дерево, которое чем больше обтесывают и полируют, тем изящнее из него получается вещь. Первый циклический знак „син“, означающий час ее рождения, относится к стихии „золота“, что предвещает знатность, а второй знак „сы“ предсказывает, что высокого положения добьется лишь тот, кто окажется вдали от дома. Такое сочетание знаков истолковывается как „взлет к небу на крылатом коне“». Потом гадатель говорил еще что-то в таком роде: «В один прекрасный день барышне улыбнется счастье, она станет знатной. Небо и луна будут покровительствовать ей, и она удостоится милости стать обитательницей перечных покоев. Если гороскоп этой барышни действительно правилен, не миновать ей быть государыней…» Не значит ли это, что гадатель предсказал все точно? Мы еще помним, как он говорил: «Жаль, что слава и процветание ее будут недолговечны! Год, в обозначении которого встретится знак „инь“, и месяц, одним из знаков которого будет „мао“, грозят ей гибелью, ибо к тому времени она станет подобной „куску дерева, которое ажурная резьба лишила прочности“». Видимо, все забыли это предсказание и зря беспокоились. Мне случайно припомнились слова гадателя, и я хочу спросить старшую госпожу Ли Вань: разве в обозначение нынешнего года входит циклический знак «инь», а в обозначение нынешнего месяца – знак «мао»?

Едва Бао-чай кончила говорить, как вмешался Сюэ Кэ:

– Зачем касаться чужих дел? Если нашелся такой чудесный предсказатель, то мне хочется узнать, какая злая звезда принесла моему старшему брату такое несчастье? Дай мне скорее гороскоп Сюэ Паня, я отнесу его гадателю, и пусть он мне скажет, грозит ли моему брату опасность.

– Этот гадатель приезжал из какой-то другой провинции, – заметила Бао-чай. – Я даже не знаю, в столице ли он сейчас.

Бао-чай стала помогать тетушке Сюэ, которая собиралась ехать во дворец Жунго.

Когда тетушка Сюэ прибыла во дворец, Ли Вань, Тань-чунь и другие спросили ее:

– Как дела вашего сына?

– Ожидаем указаний высших инстанций, – отвечала тетушка Сюэ, – по всей видимости, до казни не дойдет!

После такого известия все немного успокоились. Тань-чунь обратилась к тетушке Сюэ:

– Вчера вечером госпожа говорила, что в прошлый раз, когда у нас из дому все разъехались, дом оставляли на ваше попечение, но сейчас, когда у вас самих заботы, просить вас об этом даже неудобно. В связи с этим она очень обеспокоена.

– Мне хотелось бы вам помочь, – призналась тетушка Сюэ. – Но что поделаешь! Сюэ Пань попал в передрягу, Сюэ Кэ ездит, хлопочет о нем, дома только одна Бао-чай, а наша невестка не разбирается в житейских делах. Поэтому я не могла никуда отлучиться. Ныне начальник уезда, который арестовал Сюэ Паня, занят приготовлениями к похоронам Чжоу Гуй-фэй и не может вести судебных дел. Вследствие этого Сюэ Кэ вернулся домой, и я получила возможность навестить вас.

– Тетушка, я буду счастлива, если вы поживете у меня несколько дней, – сказала Ли Вань.

– Мне тоже хотелось бы пожить здесь, – кивнула тетушка Сюэ. – Только Бао-чай одной дома будет слишком тоскливо.

– Если вы беспокоитесь о Бао-чай, почему не взяли ее сюда? – спросила Си-чунь.

– Неудобно, – ответила тетушка Сюэ. – Ведь раньше она жила здесь.

– Ничего ты не понимаешь, – вмешалась Ли Вань. – Как она может прийти к нам, если у них в доме такое несчастье?!

Си-чунь приняла слова Ли Вань всерьез и больше ни о чем не спрашивала.

Пока они разговаривали, появилась матушка Цзя, возвратившаяся из дворца. Увидев тетушку Сюэ и справившись о ее здоровье, она поинтересовалась, как дела Сюэ Паня. Тетушка Сюэ подробно ей ответила.

Бао-юй, стоявший рядом, слыша, как тетушка Сюэ упомянула о Цзян Юй-хане, не решился расспросить о нем и только подумал:

«Если он возвратился в столицу, почему не навестил меня?..»

Заметив отсутствие Бао-чай, он глубоко задумался. В эта время пришла Дай-юй справиться о здоровье, и Бао-юй, который только что с грустью вспоминал о Бао-чай, сразу повеселел и вместе с другими сестрами остался ужинать у матушки Цзя.

Когда все разошлись, тетушка Сюэ, согласившаяся пожить немного у матушки Цзя, расположилась в ее флигеле.

Возвратившись к себе, Бао-юй переоделся и вдруг вспомнил о поясе, который когда-то подарил ему Цзян Юй-хань.

– У тебя сохранился тот красный пояс, который я когда-то тебе дал? – спросил он у Си-жэнь.

– Сохранился, – ответила Си-жэнь. – Что это ты вдруг вспомнил о нем?

– Просто так!

– Ты слышал, как старший господин Сюэ Пань связался с негодяями и дошел до того, что совершил убийство? – спросила Си-жэнь. – Зачем ты вспомнил об этом поясе? Чем зря думать о разных глупостях и беспокоиться, лучше занимайся своими книгами!

– Я и не беспокоюсь, – возразил Бао-юй, – мне случайно вспомнился этот пояс. Мне все равно, есть он или пропал. Я задал тебе всего один вопрос, а ты наговорила мне невесть чего!

– Я тебе ничего плохого не сказала, – отвечала Си-жэнь. – Человек, который читает книги и разбирается в правилах поведения, должен знать, что следует неустанно совершенствоваться. И тогда, если к нему придет любимый друг, он только будет радоваться этому и относиться к нему с еще большим уважением.

Слова Си-жэнь о любимом друге взволновали Бао-юя.

– Плохо получилось! – воскликнул он. – Только что я ходил к бабушке, но у нее было столько людей, что мне не удалось поговорить с сестрицей Дай-юй. Она держалась так, словно не замечала меня, и когда все стали расходиться, ушла первая. Сейчас она, конечно, дома, и я на минутку сбегаю к ней.

С этими словами он направился к двери.

– Поскорее возвращайся! – крикнула ему вслед Си-жэнь. – Я подала тебе мысль о друге, а ты и обрадовался!

Бао-юй ничего не ответил и, опустив голову, зашагал к «павильону реки Сяосян». Придя к Дай-юй, он увидел, что она, склонившись над столом, читает.

– Что это ты так рано вернулась домой, сестрица? – с улыбкой спросил он, приблизившись к девушке.

– Ты на меня не обращал внимания, что же мне оставалось делать? – тоже улыбнулась Дай-юй.

– Все так шумели, что я не мог вставить слова, – ответил Бао-юй. – Только поэтому я не разговаривал с тобой.

Бао-юй всматривался в книгу, стараясь угадать, что читает Дай-юй, но не мог найти ни одного знакомого иероглифа. Один знак был похож на «гортензию», другой напоминал слово «безбрежный»; потом следовал знак «большой», а рядом с ним знак «девять» с крючком, причем между ними был вставлен знак «пять»; была там также комбинация из знаков «пять» и «шесть» в сочетании со знаком «дерево», а под ними еще один знак «пять».

Глядя на эти странные значки, Бао-юй удивился и задумался.

– За последнее время ты сделала огромные успехи, сестрица, – наконец заметил он. – Даже книги по магии выучилась читать!

Дай-юй прыснула со смеху:

– Хорош ученый! Никогда не видел нот для циня!

– Я не видел нот?! – вскричал Бао-юй. – А почему здесь нет ни одного знакомого иероглифа? Тебе разве эти знаки известны?

– Если б не были известны, разве я стала бы читать? – возразила Дай-юй.

– Не верю, – произнес Бао-юй, – я никогда не слышал, что ты умеешь играть на цине. У нас в кабинете висит несколько циней, и когда в позапрошлом году к нам приехал один музыкант, которого звали как-то вроде Цзи Хао-гу, мой отец попросил его что-нибудь сыграть. Гость снял со стены цинь, повертел его и сказал, что он никуда не годится. Затем добавил: «Если вам так хочется послушать меня, почтенный господин, я как-нибудь приеду к вам со своим цинем и исполню вашу просьбу». Видимо, он решил, что мой батюшка не разбирается в музыке, и поэтому больше не приехал. Но почему ты вдруг вздумала скрывать свои способности?

– А когда это я играла на цине? – воскликнула Дай-юй. – Просто я почувствовала себя немного лучше и взялась пересматривать книги. На полке я увидела ноты для циня и заинтересовалась. Объяснения к правилам и приемам игры на цине, приведенные в начале книги, оказались понятными. Проводя время за игрой на цине, древние успокаивали душу и воспитывали характер. Когда я была в Янчжоу, мне приходилось брать уроки музыки, и я даже училась играть, но потом все забросила и позабыла. Верно говорится: «Если три дня не играешь, пальцы теряют гибкость». Недавно мне попались ноты, но текстов песен при них не было, а указаны были только их названия, поэтому я поняла музыку лишь после того, как разыскала слова этих песен. Однако научиться хорошо исполнять песни – очень трудно. В книге говорится: Ши Куан[30] игрой на цине мог вызывать ветер и гром, драконов и фениксов. Мудрейший Кун-цзы учился играть на цине у Ши Сяна[31], и как только тот приступал к игре, Кун-цзы убеждался, что в музыкальном искусстве его учитель равен Вэнь-вану. Когда искусный музыкант встречает человека, способного понять музыку его души…

В это мгновение ресницы Дай-юй дрогнули, и она опустила голову.

– Милая сестрица, то, что ты рассказываешь, очень интересно! – воскликнул обрадовавшийся Бао-юй. – Однако иероглифы, которые я только что видел, для меня непонятны, объясни мне хотя бы несколько из них!

– Особенно объяснять тут нечего, тебе с одного слова все станет ясным, – заявила Дай-юй.

– Я все-таки глуп. Объясни мне, что значит иероглиф «большой» с крючком и знак «пять» между ними, – попросил Бао-юй.

– Ну ладно, смотри, – засмеялась Дай-юй. – Иероглиф «большой» со знаком «девять» означает, что во время игры на цине большой палец следует положить на девятый лад. Знак «пять» с крючком означает, что правой рукой нужно ударить по пятой струне; таким образом, это не иероглифы, а условные значки для обозначения определенного музыкального тона. Все очень легко! Что касается слов «протяжно», «мягко», «свободно», «плавно», «бодро», «весело», то они означают не что иное, как темп игры.

– Милая сестрица, если ты так хорошо знаешь правила игры на цине, почему бы тебе не научить нас играть? – спросил Бао-юй.

– Игрой на цине нельзя злоупотреблять, – отвечала Дай-юй. – Древние прибегали к этому занятию лишь в тех случаях, когда успокаивали душу и подавляли низкие инстинкты. Если кто-нибудь хотел играть на цине, он избирал тихую комнату во внутренних покоях, уходил в лес, скрывался в горах либо удалялся на берег реки. Древние играли на цине лишь в те моменты, когда кругом царил покой, когда ветер был свеж и луна светла; играя, они погружались в волны благовоний, их не тревожили посторонние мысли, кровь и дух их пребывали в равновесии, и тогда своею душою они сливались с божествами и проникали в сущность самого «дао». Вот почему древние говорили: «Трудно встретить того, кто понимал бы музыку души твоей». И они играли в одиночестве под свежим ветром и ясной луной, среди голубых сосен и причудливых скал, среди диких обезьян и старых аистов, ибо считали, что только в этом случае цинь не будет оскорблен. Помимо того требовалось искусное владение инструментом. Если хочешь играть на цине, у тебя должны быть в порядке одежда и головной убор, ты должен носить либо плащ из перьев аиста, либо широкий халат, чтобы выглядеть так же, как наши предки, – тогда ты будешь достоин держать в руках этот божественный инструмент. Вымой руки, воскури благовония, присядь на тахту, положи цинь на столик так, чтобы его пятый лад находился как раз против твоего сердца, и начинай играть обеими руками – только тогда твое тело и душа придут в гармонию. Ты должен играть торжественно или бодро, в зависимости от настроения…

– Я хотел учиться ради развлечения, – выслушав ее, сказал Бао-юй. – Но если соблюдать все, что ты советуешь, учиться действительно будет трудно!..

В это время вошла Цзы-цзюань и, увидев Бао-юя, с улыбкой спросила:

– Что это сегодня так воодушевило второго господина Бао-юя?

– Сестрица просвещает меня в моем невежестве! – воскликнул Бао-юй. – Чем больше я ее слушаю, тем больше хочется слушать.

– Я не об этом, – возразила Цзы-цзюань. – Скажите лучше, что вас воодушевило прийти сюда сегодня? Почему вы не приходили раньше?

– Я слышал, что сестрица больна, – отвечал Бао-юй, – и не хотел ее беспокоить. Кроме того, я сейчас хожу в школу, и мы немного отдалились друг от друга.

– Барышня только что поправилась, – прервала его Цзы-цзюань. – Пожалуйста, не слишком утруждайте ее своим присутствием.

– А я так ее заслушался, что даже не подумал, что она устала! – воскликнул Бао-юй.

– Для меня эта беседа – развлечение, и я вовсе не устала, – проговорила Дай-юй. – Только опасаюсь, что из моих объяснений тебе не все понятно.

– Так или иначе, постепенно я все пойму! – заверил ее Бао-юй. Он встал и произнес: – В самом деле, сестрица, тебе нужно отдохнуть! Завтра я расскажу о нашем разговоре Тань-чунь и Си-чунь и пришлю их к тебе учиться музыке, а сам буду вас слушать.

– Избрал себе самое легкое, – засмеялась Дай-юй. – Если все научатся играть, а ты не будешь понимать музыки, разве ты сможешь понять звучание…

Договорив до этого места, она вдруг вспомнила о своих чувствах к Бао-юю и умолкла.

– Только бы вы научились играть на цине, – с улыбкой произнес Бао-юй, – и я с удовольствием буду вас слушать. Не обращайте внимания, если я окажусь «быком»[32].

Дай-юй покраснела и улыбнулась, Цзы-цзюань и Сюэ-янь рассмеялись. Бао-юй собрался уходить, но в это время вошли Цю-вэнь и другая служанка, державшая в руках горшок с орхидеей.

– Госпоже прислали в подарок четыре горшка с орхидеями, – сказала Цю-вэнь, – но, так как ей некогда заниматься цветами, она велела один цветок отнести второму господину Бао-юю, а другой – барышне Линь.

Дай-юй оглядела цветок и увидела два бутона на одной веточке – сердце ее так и дрогнуло. Она не знала, счастливое это предзнаменование или печальное, и погрузилась в размышления. Бао-юй, все мысли которого были заняты цинем, вдруг сказал ей:

– Сестрица, тебе подарили орхидею, почему бы тебе не сочинить песню на мотив «Гляжу на орхидею»?

Дай-юй от этих слов стало не по себе. Проводив Бао-юя и вернувшись в комнату, она поглядела на цветок и подумала:

«Весной все растения покрываются цветами и пышными листьями, а я молода, но немощна, словно тростник или ива осенью! Если бы мои мечты сбылись, может быть, я постепенно поправилась бы! Как бы мне не уподобиться цветку, у которого в конце весны ветер и дождь срывают лепестки!»

При этой мысли слезы заструились у нее из глаз. Глядя на Дай-юй, Цзы-цзюань никак не могла догадаться, что случилось.

«Только что Бао-юй был здесь, – думала она, – и у барышни было хорошее настроение, а сейчас, взглянув на цветы, она расстроилась».

Как раз в то время, когда опечаленная Цзы-цзюань не знала, как развлечь свою барышню, явилась служанка от Бао-чай.

Если вы не знаете, в чем было дело, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят седьмая, прочитав которую можно узнать, как расстроенная печальными стихами и воспоминаниями о прошлом девушка играла на цине и как в молодую монахиню, предававшуюся созерцанию, вселился дух блуждающего огня

Дай-юй велела пригласить женщину, которую прислала Бао-чай. Та справилась о ее здоровье, а затем вручила Дай-юй письмо. Дай-юй предложила ей выпить чаю, а сама вскрыла письмо Бао-чай и принялась читать.

В письме говорилось:

«В день твоего рождения меня с тобой не было, так как у нас в доме много всяких неприятностей, да и мать моя уже стара и не может за всем углядеть. Грызня и брань у нас не прекращаются с утра до вечера; вдобавок на нас свалилось несчастье, от которого не скрыться, как от пронизывающего ветра или моросящего дождя. Ночами я ворочаюсь с боку на бок, и какие только печальные думы не одолевают меня! Ведь ты мыслишь так же, как я, разве ты можешь не сочувствовать мне?!

Я вспоминаю о том, как была создана наша „Бегония“, как осенью мы любовались хризантемами, ели крабов и как весело нам было в нашем обществе, и мне на память приходят строки из стихов:

Одна ты являешь презрение к миру,

но с кем же твой тайный союз?

Ты так же, как все, раскрываешь цветы,

но что ж запоздал твой цветок?

Никогда еще никто так горестно, как мы, не вздыхал о цветах, теряющих благоухание с наступлением холодов!

Пребывая в расстроенных чувствах и грустном настроении, я сочинила стихотворение из четырех разделов. Не подумай только, что в нем содержатся беспричинные стоны и безысходная печаль.

Скорблю, когда дни бесконечные года

промчатся один за другим,

И снова прозрачную осень встречаю.

Не вижу покоя от тяжких невзгод,

постигших всю нашу семью;

В разлуке и горе тоскую одна я.

В покоях своих

живет моя старая мать, —

Когда б ее грусть уничтожить могла я!

Но нет, не могу

рассеять я матери грусть,

И сердце тоскует страдая, страдая.

*

Ветра осеннего скорбь,

тучи, свинцом налитые;

Тихо иду по двору,

в инее листья сухие.

Что же мне делать, куда мне пойти?

Радости я растеряла былые.

Прошлые дни без конца вспоминая,

боль растравляю души я.

*

Когда б осетром мне укрыться в пучине

Иль аистом взвиться на крыши конек, —

Один защищен чешуей, как бронею,

Другой – в длинных перьях от шеи до ног!

В смятенье безбрежный простор вопрошаю,

что так бесконечно широк:

О неба высоты, о щедрые земли!

Души моей вечную боль

кто в мире постигнуть бы смог?

*

Тускло мерцает Небесный поток,

дышит прохладою он;

Ночь под косыми лучами луны,

яшмою мир напоен.

Грустное сердце горит и горит,

Скорбный из уст вырывается стон;

Стоны один за другим,

Каждый к далекой сестре обращен».

Грусть охватила Дай-юй, и она подумала:

«Эти стихи сестра Бао-чай не посылала никому, только мне одной – значит душа ее родственна моей душе, и она понимает меня».

Из этих размышлений ее вывел голос, послышавшийся из-за двери:

– Сестра Дай-юй дома?

– Кто там? – поспешно отозвалась Дай-юй, складывая письмо.

В этот момент в комнату уже входили Тань-чунь, Сян-юнь, Ли Вэнь и Ли Ци.

Девушки справились о здоровье Дай-юй. Сюэ-янь подала чай. Все выпили и принялись болтать.

Они вспомнили стихи о хризантеме, которые сочиняли в прошлом году, и Дай-юй сказала:

– Очень странно, что с тех пор, как сестра Бао-чай переехала домой, она приходила лишь два раза, а сейчас даже по делам избегает приходить! Интересно, что будет дальше.

– Почему бы ей не прийти, – улыбнулась Тань-чунь. – Она непременно придет. Все дело в том, что жена ее уважаемого старшего брата оказалась слишком строптивой, тетушка Сюэ в годах, да вдобавок случилась эта неприятность с Сюэ Панем, так что Бао-чай приходится присматривать за всем домом. Разве сейчас у нее есть столько свободного времени, как раньше?!

В это время за окном зашумел ветер, и сорванные с деревьев листья ударили о бумагу, которой было заклеено окно. А через мгновение в комнату проник какой-то необыкновенный аромат.

– Откуда это благоухание? – удивились девушки. – Этот запах что-то напоминает.

– Мне кажется, так пахнет корица, – отвечала Дай-юй.

– Сестра Линь Дай-юй никак не может отвыкнуть от мысли, что живет не на юге, – улыбнулась Тань-чунь. – Ну разве осенью, в девятом месяце, могут благоухать коричные цветы?

– Напрасно ты так говоришь! – возразила Дай-юй. – Я вовсе не утверждала определенно, что это корица, а только сказала, что мне кажется!

– Третья сестра, ты бы лучше помолчала, – заметила Сян-юнь. – Разве ты не помнишь выражения: «На десять ли струят ароматы лотосы, всю осень благоухает корица»? Сейчас на юге как раз расцветает поздняя корица, только ты ее не видела. Вот поедешь на юг и все узнаешь.

– Зачем это я поеду на юг? – с улыбкой произнесла Тань-чунь. – То, о чем ты говоришь, мне известно, так что можешь не хвастаться своими познаниями!

Ли Вэнь и Ли Ци смеялись, прикрывая рот рукой.

– Между прочим, сестрица, ты сказала не так, – заметила Дай-юй. – Пословица гласит: «Человек – это небожитель, странствующий по земле». Сегодня он может быть здесь, завтра – неизвестно где. Вот, например, я уроженка юга, а попала сюда!

– Сестра Линь поставила Тань-чунь в тупик! – засмеялась Сян-юнь, хлопая в ладоши. – Не одна сестрица Линь приезжая, мы тоже собрались из разных мест. Среди нас есть коренные северянки; есть такие, которые родились на юге, но выросли на севере, и такие, которые выросли на юге, но сейчас живут на севере. Если все собрались вместе, значит так предопределила судьба. Да и вообще каждому заранее предопределено, где жить!

Девушки закивали в знак согласия, а Тань-чунь только засмеялась.

Поболтав еще немного, все стали расходиться.

– Тебе едва стало лучше, – сказали девушки Дай-юй, которая вышла проводить, – иди в комнату, а то как бы не простудилась!

Дай-юй немного постояла у дверей, перебросилась с сестрами несколькими замечаниями, а когда те удалились, долго глядела им вслед.

Возвратившись в комнату, она подошла к окну и в задумчивости стала созерцать, как вечернее солнце клонится к закату и птицы улетают в горы.

Вспомнив, как Ши Сян-юнь завела речь о юге, Дай-юй подумала:

«Если бы были живы отец и мать, я и сейчас наслаждалась бы живописными пейзажами юга, весенними цветами и осенней луной, прекрасными реками и горами, „мостами Двадцати четырех“[33], памятниками времен Шести династий… К моим услугам было бы немало служанок, я могла бы делать все, что вздумается, и мне не нужно было бы оглядываться всякий раз, прежде чем что-либо сказать. В моем распоряжении были бы роскошные коляски, расписные лодки и богато обставленные покои. А я живу в чужом доме, и хотя мне здесь оказывают всяческие знаки внимания, приходится на каждом шагу остерегаться. Не знаю, какой грех я совершила в одной из своих прежних жизней, что обречена сейчас на одиночество и печаль! Поистине, словно обо мне сказал Ли Хоу-чжу[34]: „С утра до вечера слезами лицо умываю!“»

Душа Дай-юй унеслась в далекие края.

В это время подошла Цзы-цзюань и, заметив состояние Дай-юй, подумала, что ее барышня печальна потому, что сестры своими разговорами о юге затронули ее сокровенные мысли.

– Вы, наверное, устали, долго разговаривая с барышнями, – высказала предположение Цзы-цзюань. – Я приказала Сюэ-янь пойти на кухню и передать, чтобы для вас приготовили суп с капустой и добавили в него немного креветок и ростков бамбука. Как вы думаете, барышня?

– Хорошо, – ответила Дай-юй.

– Потом будет каша из цзяннаньского риса, – добавила Цзы-цзюань.

Дай-юй кивнула:

– Эту кашу вы сами сварите!

– Я тоже подумала, что лучше сварить ее самим, так как на кухне не совсем чисто, – согласилась Цзы-цзюань. – Я велела Сюэ-янь поговорить с тетушкой Лю, чтобы суп был приготовлен чисто. Тетушка Лю обещала, что сначала все приготовит сама, потом отнесет к себе домой, и там ее дочь У-эр сварит.

– Я вовсе боюсь не того, что они не смогут чисто приготовить, – сказала Дай-юй. – Просто когда я была больна, мы ничего не готовили, все брали у других, и неудобно снова заставлять людей возиться с этими супами и кашами.

Глаза ее покраснели.

– Ах, барышня, вы слишком мнительны, – заметила Цзы-цзюань. – Ведь вы внучка старой госпожи и ее любимица. Кто же из служанок станет выражать недовольство, если все они сами стремятся снискать ваше расположение?!

Дай-юй сказала:

– Ты только что упомянула об У-эр. Не подруга ли это Фан-гуань, которая прислуживала второму господину Бао-юю?

– Она самая.

– Ты слыхала, что ее предполагают назначить служанкой?

– Конечно, слыхала, – ответила Цзы-цзюань. – Сначала она болела, потом поправилась, и ее собирались отправить жить в сад, но, так как случилась неприятность с Цин-вэнь и другими служанками, ее назначение задержалось.

– Мне кажется, что это скромная и приличная девочка, – заметила Дай-юй.

Пока они разговаривали, женщина-служанка принесла суп.

– Тетушка Лю велела передать барышне, – сказала она вышедшей ей навстречу Сюэ-янь, – что этот суп приготовила У-эр. Она не посмела готовить его на кухне, ибо там не совсем чисто, и это могло бы вызвать недовольство барышни.

Сюэ-янь кивнула, взяла у нее суп и направилась в комнату. Дай-юй, слышавшая разговор служанок, велела Сюэ-янь попросить женщину, чтобы она поблагодарила тетушку Лю за хлопоты.

Сюэ-янь снова вышла, передала женщине слова Дай-юй, и женщина ушла.

Между тем Сюэ-янь поставила на стол чашку, из которой обычно ела. Дай-юй положила рядом палочки и спросила:

– Барышня, не хотите ли маринованной капусты с пряностями, конопляным маслом и уксусом, той самой, которую нам привезли с юга?

– Ладно, – отозвалась Дай-юй, – только не клади слишком много!

Сюэ-янь положила ей каши. Дай-юй съела полчашки, запила двумя глотками супа и отодвинула чашку. Две служанки убрали посуду, вытерли стол и вынесли его из комнаты, заменив маленьким столиком, которым обычно пользовалась Дай-юй.

Дай-юй прополоскала рот, вымыла руки и обратилась к Цзы-цзюань:

– Благовоний в курильницу ты добавляла?

– Сейчас добавлю, – ответила та.

– Кашу и суп можете съесть, – продолжала Дай-юй, – приготовлены они аккуратно и вкусно. Благовоний я добавлю сама.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь кивнули и отправились в прихожую.

Дай-юй добавила благовоний в курильницу, присела к столу и собралась читать, но в это время по саду с запада на восток промчался вихрь, деревья зашумели. Вслед за тем забренчали железные лошадки под стрехой.

В комнату вошла Сюэ-янь, которая поела первой.

– С каждым днем становится холоднее, – сказала ей Дай-юй. – Вчера я приказывала проветрить теплую одежду, вы исполнили мое приказание?

– Все проветрено.

– Принеси-ка мне что-нибудь потеплее, – попросила Дай-юй, – я накину на плечи.

Сюэ-янь принесла узел с одеждой и развязала его.

Перебирая содержимое узла, Дай-юй вдруг заметила небольшой сверточек, перевязанный шелковым платочком. Она развернула его. Внутри оказался старый платок, который подарил ей Бао-юй, когда она была больна; на нем еще сохранились написанные ею стихи и следы слез. Здесь же был изрезанный ножницами мешочек для благовоний, чехол для веера и шнурок с бахромой, на котором прежде Бао-юй носил свою чудодейственную яшму.

Как выяснилось, Цзы-цзюань во время проветривания вытащила эти вещи из сундука и, опасаясь, как бы они не затерялись, засунула их в узел.

Пока эти вещи не попадались Дай-юй на глаза, она о них не вспоминала, но, увидев их, она тут же забыла, что хотела одеться потеплее, а стала внимательно перечитывать написанные на платке стихи. Глаза ее увлажнились.

В этот момент вошла Цзы-цзюань. Она сразу обратила внимание на Сюэ-янь, которая с узлом стояла перед Дай-юй, на изрезанный мешочек для благовоний, лежавший на столике, на чехлы для веера, на шнурок с бахромой и на заплаканную Дай-юй.

Поистине:

Одни неудачи встречают того,

чье прошлое – цепь неудач;

Оставили новые слезы следы

на прежних просохших следах.

Цзы-цзюань сразу догадалась, что эти вещи, напоминавшие Дай-юй о прошлом, взволновали и расстроили ее. Понимая, что утешать девушку бесполезно, Цзы-цзюань только улыбнулась:

– Барышня, что вам вздумалось рассматривать эти вещи? Ведь все они остались от тех лет, когда вы и второй господин Бао-юй были еще детьми; то дружили, то ссорились, делали всякие глупости, над которыми теперь можно только смеяться. Если б вы тогда относились друг к другу с таким же уважением, как сейчас, разве стали бы вы ни с того ни с сего портить эти вещи?!

Цзы-цзюань произнесла эти слова исключительно для того, чтобы вывести Дай-юй из задумчивости, но против ее ожиданий они вызвали у девушки воспоминания о том, каким Бао-юй был, когда она приехала в этот дом, и из глаз ее покатились слезы, словно жемчужины с разорвавшейся нитки.

– Оденьтесь потеплее, барышня, – сказала Цзы-цзюань, – ведь Сюэ-янь ждет.

Дай-юй бросила платок. Цзы-цзюань подхватила его, завернула в него мешочек для благовоний и остальные вещи и поспешила убрать.

Дай-юй надела меховую шубку и, задумчивая, вышла в прихожую. Обернувшись, она увидела на столике стихотворения, присланные Бао-чай, снова взяла их, дважды перечитала и со вздохом произнесла:

– Положение у нас разное, но мы обе страдаем. Я тоже сочиню стихотворение из четырех разделов, переложу на музыку, чтобы можно было петь под аккомпанемент циня, а завтра пошлю ей в ответ.

Она велела Сюэ-янь перенести из прихожей к ней в комнату письменные принадлежности, обмакнула кисть и написала четыре раздела. Затем она открыла тетрадь с нотами для циня, выбрала два мотива: «С сожалением гляжу на орхидею» и «Думаю о мудреце», привела в соответствие с ними ритм и рифмы своих стихов и вновь переписала их, чтобы отослать Бао-чай. После этого она приказала Сюэ-янь вынуть из ящика маленький цинь, привезенный из дому, настроила его и попробовала исполнить свое творение.

Надо сказать, что Дай-юй была исключительно одаренной девушкой. Еще на юге она немного училась играть, и хотя давно не прикасалась к циню, едва взяв в руки инструмент, она быстро освоилась с ним. Пока она играла, наступил вечер, и она велела Цзы-цзюань готовиться ко сну. Но об этом мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Бао-юе. Встав в этот день рано утром, он быстро умылся и причесался и уже собирался в сопровождении Бэй-мина отправиться в школу, как прибежал мальчик-слуга и радостно воскликнул:

– Второй господин, вам повезло! Господина учителя сегодня нет в школе, и всех отпустили с занятий!

– В самом деле? – усомнился Бао-юй.

– Если не верите, глядите – разве это не третий господин Цзя Хуань и ваш племянник Цзя Лань идут из школы?

Бао-юй пригляделся – действительно, Цзя Хуань и Цзя Лань в сопровождении мальчиков-слуг приближались к нему, о чем-то весело разговаривая. Но, увидев Бао-юя, они остановились.

– Почему вы возвращаетесь? – спросил Бао-юй.

– Сегодня господин учитель занят, – отвечал Цзя Хуань. – Он сказал, что на сегодня отпускает нас, но завтра все должны прийти на занятия.

Лишь после этого Бао-юй поверил и вернулся. Прежде всего он доложил об этом Цзя Чжэну и матушке Цзя, а затем пришел во «двор Наслаждения розами».

– Ты почему вернулся? – спросила его удивленная Си-жэнь. Бао-юй обо всем ей рассказал, посидел немного дома, а затем вышел из дому.

– Куда ты так торопишься? – крикнула ему вслед Си-жэнь. – Раз тебя отпустили, отдохни!

– Ты права, – отозвался Бао-юй, замедлив шаг. – Но из школы отпустили только на один день, и я хочу погулять. Когда еще представится такой случай?! Ты должна понять меня!

– Ну иди, – улыбнулась Си-жэнь, которую разжалобил тон Бао-юя.

Пока они разговаривали, служанки принесли завтрак, и Бао-юю волей-неволей пришлось задержаться. Он наскоро проглотил пищу, прополоскал рот, а затем вскочил и стремглав побежал к Дай-юй. Подойдя к воротам, он увидел во дворе Сюэ-янь, сушившую на ветру платок.

– Барышня уже поела? – спросил Бао-юй.

– Рано утром, когда встала, выпила полчашки отвара, да и то без аппетита, – отвечала Сюэ-янь. – Сейчас она прилегла отдохнуть. Пошли бы вы пока куда-нибудь, а потом придете.

Бао-юй повернулся и зашагал обратно. Идти ему было абсолютно некуда, но вдруг он вспомнил, что уже несколько дней не видался с Си-чунь, поэтому он побрел по направлению к «террасе Ветра в зарослях осоки».

Едва он подошел к окну комнаты Си-чунь, как почувствовал царившую там тишину и решил, что Си-чунь тоже спит, а поэтому входить неудобно. Он уже собрался уйти, но в доме послышался какой-то шум. Бао-юй остановился и внимательно прислушался. Вскоре что-то щелкнуло, потом послышался голос:

– Тебе следовало сделать другой ход!

Бао-юй догадался, что в комнате играют в облавные шашки, однако впопыхах не разобрал, кому принадлежит голос.

– А что здесь такого? – тотчас же явственно донесся голос Си-чунь. – Ты идешь так, а я в ответ сделаю такой ход.

– Если ты пойдешь вот так, я отвечу тебе таким же ходом и замкну кольцо.

– А если я пойду так? – вновь послышался первый голос.

– Ох! – раздался возглас Си-чунь. – Вот какой ход был у тебя в запасе! А я даже не приняла мер предосторожности!

Второй голос показался Бао-юю очень знакомым, но только он не был похож на голос ни одной из его сестер. Решив, что в комнате Си-чунь не может быть никого постороннего, Бао-юй потихоньку отодвинул дверную занавеску и вошел. Перед ним оказался не кто иной, как «человек, стоящий вне порога» – монахиня Мяо-юй из «кумирни Бирюзовой решетки». Юноша не осмелился отвлечь Мяо-юй, а она, всецело поглощенная игрой, не замечала его. Бао-юй молча стоял в стороне и наблюдал за игрой.

– Тебе разве не нужны мои шашки, что стоят в этом углу? – наклонив голову, вдруг спросила Мяо-юй у Си-чунь.

– Почему ж не нужны? – промолвила Си-чунь. – Но только чего мне торопиться? Им все равно никуда отсюда не уйти!

– Не хвастайся, – отвечала Мяо-юй, – сначала посмотри внимательнее!

– Сейчас мой ход, – заметила Си-чунь, – сделаю его, а потом посмотрю, как пойдешь ты.

Тогда Мяо-юй беззвучно рассмеялась, подняла шашку и поставила ее у края доски, закрыв в углу все шашки Си-чунь.

– Это называется «срезать на ходу подметки», – заметила она.

Не успела Си-чунь ответить, как Бао-юй невольно расхохотался, да так громко, что девушки испуганно вздрогнули.

– Ну как это называется? – первая придя в себя, возмутилась Си-чунь. – Вошел и даже не предупредил! Разве можно так пугать людей? Ты давно здесь?

– Порядочно, – отвечал Бао-юй, – с того момента, как вы боролись из-за какого-то угла.

С этими словами он почтительно приветствовал Мяо-юй, а затем с улыбкой произнес:

– Уважаемая Мяо-юй почти никогда не выходит за ворота своего святого храма. Как могло случиться, что я встретил ее здесь?

Мяо-юй покраснела, ничего не ответила и, опустив голову, стала внимательно смотреть на шашечную доску. Поняв, что он сказал лишнее, Бао-юй смущенно улыбнулся:

– Конечно, человека, который ушел в монастырь, нельзя сравнивать с нами, мирянами. Прежде всего, у монахинь душа обретает успокоение. А поскольку душа обретает успокоение, совершенствуются умственные способности и рождается мудрость…

Не успел Бао-юй договорить до конца, как Мяо-юй подняла голову, бросила на него взгляд, затем снова потупилась, и румянец на ее лице еще больше сгустился. Заметив, что она умышленно не замечает его, Бао-юй в растерянности сел рядом.

Си-чунь предложила сыграть еще партию, и Мяо-юй после длительной паузы произнесла:

– Ладно, давай!

С этими словами она встала, поправила на себе одежду, потом снова опустилась на свое место и как бы между прочим спросила у Бао-юя:

– Ты откуда пришел?

Бао-юю до этого хотелось, чтобы она заговорила с ним, тогда он бы ей все объяснил. Но теперь вопрос Мяо-юй насторожил его, и он подумал: «Может быть, она готовит мне ловушку»?

Он в смущении отвернулся и ничего не ответил. Мяо-юй засмеялась и стала разговаривать с Си-чунь.

– Тебе трудно ответить, брат мой? – спросила юношу Си-чунь. – Неужели тебе показался странным такой обычный вопрос «откуда ты пришел»? Разве из-за этого стоит смущаться в присутствии посторонних?

Услышав эти слова, Мяо-юй вспомнила о своем доме, сердце ее дрогнуло, и она почувствовала себя неудобно.

– Я уже долго здесь, – сказала она, вставая, – пора возвращаться в кумирню!

Си-чунь, прекрасно знавшая характер Мяо-юй, не стала ее удерживать и проводила до ворот.

– Я давно не была у тебя, – сказала ей на прощание Мяо-юй, – здесь дорога такая извилистая, что я могу заблудиться.

– А если я провожу? – промолвил Бао-юй.

– Не смею утруждать тебя, – отвечала Мяо-юй. – Но если хочешь, пожалуйста.

Попрощавшись с Си-чунь, они оба покинули «террасу Ветра в зарослях осоки» и, проходя по тропинке мимо «павильона реки Сяосян», вдруг услышали звуки циня…

– Кто это играет? – с недоумением спросила Мяо-юй.

– Наверное, сестрица Линь, – отвечал Бао-юй.

– Неужели она умеет? Почему я об этом не знала?

Тогда Бао-юй рассказал ей о недавней беседе с Дай-юй и в заключение попросил:

– Зайдем к ней, посмотрим!

– С древнейших времен цинь только слушают, но никогда не бывало такого, чтобы его смотрели, – усмехнулась Мяо-юй.

– Я всегда говорил, что я человек невежественный, – смущенно ответил Бао-юй.

Они приблизились к «павильону реки Сяосян», сели на камень и стали слушать чистую, проникновенную мелодию. Потом нежный голос запел:

Ветер все свищет и свищет,

осень уже пролетает;

Тысячи ли до родной стороны,

горько рыдаю одна я.

Вдаль я смотрю – где-то там

земли родные —

И, опершись на перила,

слезы на платье роняю.

Последовала пауза, а через некоторое время пение продолжалось:

Дальние, дальние горы,

лента речная длинна;

Окна мои озарив,

ясная светит луна.

Звезды мерцают в Небесной реке,

в долгой тоске я не ведаю сна;

В тонкой одежде я вся трепещу,

ветер, роса холодна.

Опять последовал перерыв, во время которого Мяо-юй сказала:

– Первая строфа на одну рифму, вторая строфа – на другую. Послушаем дальше.

В этот момент раздалось пение:

Только невзгоды тебя

в жизни все время встречали;

Я ж вижу только одно:

вечную тяжесть печали.

Наши сердца – и твое и мое —

могут забыть друг о друге едва ли, —

Так же и в древности люди

счастья в разлуке не знали.

– Вот и еще строфа, – промолвила Мяо-юй. – Какая глубокая печаль скрывается в ней!

– Я не разбираюсь в музыке, но эта мелодия вселила скорбь и в мою душу, – отозвался Бао-юй.

В этот момент снова зазвенели струны циня.

– Тон взят слишком высоко, – заметила Мяо-юй, – не гармонирует с прежним.

Вновь послышалось пение:

Жизнь человека как легкая пыль

в этой юдоли мирской.

Даже земля и высокое небо

тронуты нашей судьбой.

Тронуты нашей судьбой —

что ж тосковать без конца?

Разве сравнятся с луной в небесах

чистые наши сердца?

Мяо-юй от изумления изменилась в лице.

– Почему она перешла на другой тон?! От такой печальной мелодии могут расколоться даже камни! Это уж слишком!

– Что значит «слишком»? – спросил Бао-юй.

– А то, что она не проживет долго! – отвечала Мяо-юй.

В это время послышался жалобный звук – казалось, будто лопнула струна. Мяо-юй поспешно встала и направилась прочь.

– Что случилось? – окликнул ее Бао-юй.

– Потом сам поймешь, – послышался ответ, – сейчас не будем говорить об этом!

Бао-юй, полный уныния и сомнений, тоже встал и направился во «двор Наслаждения розами». Но об этом речи здесь не будет.

Когда Мяо-юй возвратилась в кумирню, ее встретила даосская монахиня, пропустила в ворота и заперла их. Мяо-юй прошла в келью и прочла сутру.

Она поужинала, воскурила благовония и отпустила монахинь. Опустив занавески и отгородившись ширмой, она села на молитвенный коврик, поджала под себя ноги и предалась созерцанию.

Просидев до третьей стражи, она вдруг услышала шум на крыше. Решив, что напали разбойники, испуганная Мяо-юй соскочила с коврика и выбежала на террасу. Вокруг не было ни души, только по небу плыли одинокие облака и ярко светила луна.

Было не очень холодно. Мяо-юй немного постояла, опершись о перила террасы, и вдруг услышала мяуканье кошек на крыше.

Сразу же ей вспомнились слова Бао-юя об успокоении души, сердце ее затрепетало, уши загорелись, но она тотчас овладела собой, ушла в келью и вновь опустилась на молитвенный коврик. Однако душа ее, которая никак не могла успокоиться, вдруг неудержимо рванулась куда-то; Мяо-юй почувствовала, как закачался под нею коврик, и ей почудилось, будто она находится вне кумирни. Потом появилась целая толпа знатных юношей, выражавших желание взять ее в жены; несколько свах подхватили ее, сопротивляющуюся, и потащили к коляске. Через мгновение налетели разбойники, схватили ее и, угрожая ножами и палками, потащили за собой. Она только громко рыдала и звала на помощь.

Разбуженные криками, даосские и буддийские монахини с факелами и светильниками прибежали и столпились возле нее, а Мяо-юй лежала, широко раскинув руки, с пеной на губах. Когда ее попытались привести в чувство, глаза ее выпучились, на щеках выступили пятна.

– Мне покровительствует бодисатва! Насильники, как вы смеете так обращаться со мной? – бранилась она.

Перепуганные монашки не знали, что делать.

– Очнитесь, это мы! – окликали они Мяо-юй.

– Я хочу домой! – кричала Мяо-юй. – Кто из вас отвезет меня домой?!

– Ведь вы живете здесь, – сказала ей старая даосская монахиня, – это и есть ваш дом!

Она велела буддийским монахиням помолиться богине Гуань-инь, а сама решила погадать. Вытащив гадальную бирку, она открыла соответствующее место в книге толкований и прочла, что странное поведение Мяо-юй явилось результатом встречи с духом зла в юго-западном углу.

– Да! – сказали тогда другие монахини. – В юго-западном углу «сада Роскошных зрелищ» никто никогда не жил. Конечно, там обитает дух зла.

Все бегали и суетились вокруг Мяо-юй.

Монахиня, которую Мяо-юй привезла с собой с юга и которая лично прислуживала ей, разумеется, была предана ей больше других и поэтому сидела на своем молитвенном коврике возле постели девушки, не отходя от нее ни на шаг.

Вдруг Мяо-юй повернула голову и спросила ее:

– Ты кто такая?

– Ведь это я, – отвечала монахиня.

– Ах, это ты! – произнесла Мяо-юй, внимательно приглядевшись, затем обняла монахиню и, прижавшись к ней, сквозь рыдания проговорила: – Ты моя мать, если ты не спасешь меня, я погибла!

Монахиня ласково гладила ее, стараясь успокоить. Старуха даоска налила ей чаю, и, выпив немного, Мяо-юй лишь перед рассветом уснула. Тогда монахиня послала за доктором.

Монахини пытались определить причину болезни Мяо-юй. Одни говорили, что у нее нервное расстройство от чрезмерных забот, другие утверждали, что у нее горячка, некоторые доказывали, что это наваждение, иные считали, что она простудилась. Единого мнения не было.

Когда явился доктор, первым его вопросом было:

– Она предается созерцанию?

– Всегда, – ответила ему одна из старых даосских монахинь.

– Она заболела вчера вечером? – снова спросил доктор.

– Да.

– Значит, в нее вселился дух блуждающего огня, – заключил доктор.

– Это опасно? – с беспокойством стали спрашивать монахини.

– К счастью, она предавалась созерцанию не очень долго, – сказал доктор, – злой дух не успел в нее глубоко проникнуть, и ее можно еще спасти.

Он прописал жаропонижающее лекарство, Мяо-юй приняла его и постепенно успокоилась.

Между тем слухи об этом происшествии распространились за пределами дворца Жунго, и, конечно, нашлись любители посплетничать.

– Разве в таком молодом возрасте она может вести монашескую жизнь? – говорил кое-кто. – У нее привлекательная внешность и странный характер! Интересно, кому попадет этот лакомый кусочек!

Прошло несколько дней. Хотя Мяо-юй понемногу оправилась от болезни, душа и мысли ее еще не пришли в равновесие и по-прежнему оставались запутанными и неясными.

Однажды, когда Си-чунь сидела у себя в комнате, вошла Цай-пинь и спросила:

– Вы слыхали, что случилось с настоятельницей Мяо-юй?

– А что? – удивилась Си-чунь.

– Вчера из разговора барышни Син Сю-янь со старшей госпожой Ли Вань я узнала, – стала рассказывать Цай-пинь, – что после того, как Мяо-юй играла с вами в шашки, она попала под наваждение и ночью кричала, будто ее хотят похитить разбойники. Она еще не совсем здорова. Ну скажите, барышня, не кажется все это вам странным?

Си-чунь ничего не ответила и про себя подумала:

«Хотя Мяо-юй непорочна, но нити, связывающие ее с нашим бренным миром, еще не оборваны. Жаль, что я родилась в семье, занимающей высокое положение, и не могу стать монахиней! Если б я была монахиней, разве я могла бы попасть под наваждение?! Я не думала бы ни о чем мирском, и ни одна нить не связывала бы меня с бренным миром».

При этой мысли она почувствовала, словно у нее стало светлее на душе, и тут же сочинила гату:

Великого мира

нам тайны постичь не дано.

Что ж в мире, скажи,

устойчивым можно назвать?

И если мы все

из вечной пришли пустоты,

Должны в пустоту

потом возвратиться опять.

После этого Си-чунь приказала девочке-служанке воскурить благовония. Посидев немного спокойно, она раскрыла книгу по шашкам и отыскала главы, написанные Кун Юном и Ван Цзи-синем[35]. Здесь перечислялись приемы игры, описывалось, как «листом лотоса завернуть краба», как «иволга сражается с зайцем», но Си-чунь это показалось неинтересным; раздел «тридцать шесть способов вырваться из угла» показался ей непонятным и запутанным, и только раздел «десять драконов убегают от коня» заинтересовал ее.

Но как раз в то время, когда Си-чунь размышляла над книгой, во дворе послышались шаги и кто-то позвал:

– Цай-пинь!

Если вы хотите узнать, кому принадлежал этот голос, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят восьмая, повествующая о том, как Бао-юй, на радость всей семьи, расхваливал сироту и как Цзя Чжэнь для поддержания порядка в доме отколотил дерзкого слугу

Итак, когда Си-чунь была увлечена чтением книги, она услышала, что во дворе кто-то зовет Цай-пинь, и ей показалось, что это голос Юань-ян.

Цай-пинь вышла и вскоре вернулась в дом в сопровождении Юань-ян, вместе с которой пришла девочка-служанка со свертком, завязанным в желтый платок.

– В будущем году старой госпоже исполняется восемьдесят один год, что соответствует «тайной девятке». По сему поводу будут заказаны молебны на девять дней и девять ночей, – сказала Юань-ян, – и дан обет переписать три тысячи шестьсот пятьдесят один раз сутру «Цзиньганцзин», для чего наняли переписчиков. Обычно «Цзиньганцзин» рассматривают как оболочку, а «Книгу сущности» считают основой, поэтому при переписке «Цзиньганцзина» в нее решено включить «Книгу сущности». Поскольку старая госпожа высоко ценит «Книгу сущности», да и бодисатва Гуань-инь является женщиной, необходимо, чтобы родственницы старой госпожи – невестки и внучки – переписали эту книгу триста шестьдесят пять раз. Так они проявят уважение к старой госпоже и сами очистятся от грехов. Кроме второй госпожи Фын-цзе, которая, кстати, все время занята, да и не умеет писать, остальные барышни грамотны, так что все должны переписывать понемногу. Если уж супруга старшего господина Цзя Чжэня на это согласилась, то о нас и говорить нечего.

– Другого я, может быть, и не могла бы сделать, – кивнув головой, отвечала Си-чунь, – но если нужно писать сутры, то я это исполню с большой охотой. Садись, выпей чаю!

Юань-ян положила на стол небольшой сверток и присела возле Си-чунь.

– А ты сама пишешь что-нибудь? – с улыбкой спросила ее Си-чунь.

– Шутите, барышня! – укоризненно произнесла Юань-ян. – В прежние годы я, правда, немного этим баловалась, но видели ли вы, чтобы в последнее время я держала в руках кисть?

– А нужно бы! Это было бы зачтено тебе в заслугу, – отвечала Си-чунь.

– У меня есть другое дело, – проговорила Юань-ян. – После того как я укладываю старую госпожу спать, я ежедневно читаю молитвы и после каждой молитвы откладываю по зернышку риса. Так продолжается уже больше трех лет. Зернышки я тщательно храню, и когда старая госпожа в день своего рождения будет заказывать молебствия, я этот рис сварю и поднесу Будде. Это будет свидетельствовать о моем почтении к старой госпоже.

– Если ты так сделаешь, старая госпожа, наверное, станет Гуань-инь, а ты уподобишься ее прислужнице Лун-нюй! – засмеялась Си-чунь.

– Разве я достойна такого счастья?.. – покачав головой, отвечала Юань-ян. – Я никогда не прислуживала никому, кроме старой госпожи, и не знаю, какими узами связала нас судьба в прежней жизни!

С этими словами она встала и собралась уходить, но предварительно велела девочке-служанке развернуть сверточек, вынула его содержимое и сказала:

– Здесь пачка тонкой белой бумаги, на которой нужно переписывать «Книгу сущности». А вот это будете воскуривать при переписке. – Она протянула Си-чунь немного тибетских благовоний.

Си-чунь кивнула головой, Юань-ян попрощалась и вышла. Служанка последовала за нею.

Вернувшись в комнаты матушки Цзя, она увидела, что старуха играет с Ли Вань в нарды. Юань-ян остановилась поодаль и стала наблюдать.

Ли Вань удачно бросила кости и сразу вытеснила несколько шашек матушки Цзя. Глядя на них, Юань-ян засмеялась, прикрыв рот рукой.

В этот момент в комнату вошел Бао-юй. В руках у него были две закрытых корзиночки, плетенных из бамбука, в которых сидело по нескольку цикад.

– Бабушка, – сказал он, – я слышал, вы не спите по ночам. Я принес вам цикад, чтобы вы немного развлеклись.

– Пользуешься тем, что отца нет дома, и опять балуешься! – засмеялась матушка Цзя.

– Я не балуюсь, – отвечал Бао-юй.

– Если не балуешься, почему не ходишь в школу? – спросила матушка Цзя. – Зачем ловишь насекомых?

– Я вовсе их не ловил, – стал оправдываться Бао-юй. – Недавно в школе учитель велел Цзя Хуаню и Цзя Ланю придумать параллельные фразы, но Цзя Хуань не мог ответить на фразу Цзя Ланя, и я ему потихоньку подсказал. Учителю фраза понравилась, и он похвалил Цзя Хуаня. Цзя Хуань в знак благодарности купил мне этих цикад. А я принес их вам, чтобы выразить свое уважение!

– Ведь Цзя Хуань занимается каждый день! – удивилась матушка Цзя. – И как он не мог придумать параллельную фразу? Дедушке Дай-жу следовало побить его, чтобы ему стыдно стало. Тебе и без того достаточно доставалось. Помнишь, как ты перепугался, когда отец был дома и заставлял тебя сочинять стихи? Зачем ты лез с подсказкой? Этот Цзя Хуань совсем бессовестный, воспользовался чужим трудом, а теперь хочет отделаться подарком. И как ему не стыдно! Такой маленький, а уже хитер! Представляю себе, каким он будет, когда вырастет!

Все присутствующие в комнате, слышавшие слова матушки Цзя, рассмеялись.

– А как Цзя Лань? – спросила матушка Цзя. – Он-то, надеюсь, смог придумать? Или для него Цзя Хуань что-либо придумал? Ведь Цзя Лань младше его, не так ли?

– Нет, Цзя Лань все придумал сам, – отвечал Бао-юй.

– Что-то не верится, – усомнилась матушка Цзя, – мне кажется, ты водишь меня за нос. Куда это годится?! Ведь ты старший и должен выделяться среди них, как верблюд среди стада баранов. Ты и сочинения уже умеешь писать.

– В самом деле придумал он, – старался Бао-юй убедить матушку Цзя, – учитель похвалил его и даже сказал, что он сделает карьеру. Если не верите, позовите Цзя Ланя и проверьте его знания сами! Тогда убедитесь!

– Если ты говоришь правду, я очень рада, – отвечала матушка Цзя. – Я только опасаюсь, что ты врешь. Если мальчик сам выполнил задания, он действительно может добиться успехов в жизни. – Поглядев на Ли Вань, она вспомнила Цзя Чжу и с грустью сказала: – Ты не опозорила памяти своего покойного мужа, сумела воспитать сына! Теперь у тебя будет опора в жизни и…

Договорив до этого слова, она не могла удержаться от слез.

Сердце Ли Вань дрогнуло, но, желая утешить матушку Цзя, она улыбнулась:

– Все это благодаря вашим заботам, бабушка! Если Цзя Лань оправдает ваши надежды, мы будем бесконечно счастливы. Вам следует радоваться, а вы скорбите! – И, обратившись затем к Бао-юю, продолжала: – А вы, дядя Бао-юй, в другой раз не хвалите так Цзя Ланя, а то можете испортить его – он ведь еще ребенок, ничего не смыслит! Разве он поймет, почему вы любите и жалеете его? Если вы будете часто говорить об его успехах, он зазнается и перестанет стараться!

– Ли Вань права, – сказала Бао-юю матушка Цзя. – Цзя Лань еще мал, хвалить его особенно не нужно, но и относиться чересчур строго к нему не следует. У ребенка смелости мало, и если его слишком понуждать, он может заболеть, и все наши старания пойдут насмарку.

На глаза Ли Вань навернулись слезы, но она поспешила смахнуть их.

В этот момент Цзя Хуань и Цзя Лань пришли справиться о здоровье матушки Цзя. Цзя Лань поклонился своей матери, а затем встал возле матушки Цзя, готовый в случае надобности ей услужить.

– Я только что слышала от твоего дяди Бао-юя, что ты придумывал удачные парные фразы и учитель тебя похвалил, – сказала ему матушка Цзя. – Это правда?

Цзя Лань ничего не отвечал и только посмеивался.

– Ужин готов! – вдруг объявила Юань-ян. – Какие будут распоряжения, почтенная госпожа?

– Пригласите тетушку Сюэ, – приказала матушка Цзя.

Ху-по тотчас же послала одну из младших служанок в комнаты госпожи Ван за тетушкой Сюэ.

Между тем Бао-юй и Цзя Хуань ушли. Су-юнь с помощью девочки-служанки убрала со стола игру. Ли Вань по-прежнему стояла поблизости, собираясь прислуживать матушке Цзя за ужином; Цзя Лань находился возле нее.

– Садитесь, будете ужинать со мной, – пригласила их матушка Цзя. Ли Вань почтительно кивнула.

Вскоре стол был накрыт. Появилась девочка-служанка, посланная за тетушкой Сюэ, и доложила матушке Цзя:

– Наша госпожа велела сообщить вам, что тетушке Сюэ приходится заниматься делами дома и здесь, и она не имеет возможности часто навещать вас. Сегодня после ужина она сразу ушла домой.

Тогда матушка Цзя посадила возле себя Цзя Ланя, и все приступили к ужину. Но об этом мы рассказывать не будем.

После ужина матушка Цзя прилегла на кровать и завела беседу о разных пустяках. В это время вошла девочка-служанка и что-то прошептала на ухо Ху-по. Та подошла к матушке Цзя и доложила:

– Старший господин Цзя Чжэнь пришел справиться о вашем здоровье.

– Поблагодарите его за внимание и скажите, что поскольку он целый день был занят и устал, пусть идет отдыхать, – отвечала матушка Цзя.

Девочка передала слова матушки Цзя старухам служанкам, а те в свою очередь сообщили их Цзя Чжэню, после чего он удалился.

На следующее утро Цзя Чжэнь снова занялся делами. Слуги, дежурившие у ворот, один за другим являлись к нему и докладывали о неотложных делах. Потом появился мальчик-слуга, который сообщил:

– Староста из поместья прислал фрукты.

– Есть список присланного? – осведомился Цзя Чжэнь.

Мальчик протянул ему бумагу, в которой перечислялись свежие фрукты, а среди них попалось также несколько сортов овощей и дичи.

– Кто ведал раньше приемом подобных вещей? – спросил Цзя Чжэнь, пробежав список глазами.

– Чжоу Жуй, – поспешил сообщить привратник.

Цзя Чжэнь распорядился позвать Чжоу Жуя.

– Проверь, все ли есть, что указано в списке, и отправь в кладовые, я сниму копию со списка, чтобы потом еще раз проверить, – сказал он Чжоу Жую, а затем распорядился: – Передайте на кухню, чтобы там дополнительно приготовили несколько блюд и хорошенько угостили людей, которые привезли фрукты. Кроме того, пусть дадут им денег, как это у нас полагается по правилам.

Чжоу Жуй почтительно поддакнул и удалился.

Распорядившись, чтобы привезенные фрукты вместе со списком отвезли во двор к Фын-цзе, он через некоторое время возвратился и спросил Цзя Чжэня:

– Господин, вы проверяли количество только что привезенных фруктов?

– Откуда у меня на это время? Я отдал список тебе, проверил бы сам!

– Я все проверил, – отвечал Чжоу Жуй. – Никаких недостач и излишков нет. Раз вы, господин, оставили себе копию списка, надо было позвать людей, которые привезли фрукты, и допросить их, не ошибся ли я в чем.

– Что ты болтаешь! – произнес Цзя Чжэнь. – Подумаешь, какая важность – фрукты! Я же не подозреваю тебя в воровстве!

В это время подошел Бао Эр и почтительно поклонился Цзя Чжэню.

– Старший господин, прошу вас, дайте мне какое-нибудь дело вне дворца!

– Это почему? – удивился Цзя Чжэнь.

– Мне здесь не дают сказать ни слова, – отвечал Бао Эр.

– А зачем тебе говорить?

– В таком случае зачем мне одному оберегать ваше добро? – возразил Бао Эр.

– Я здесь ведаю арендной платой и доходами с поместий, – вмешался Чжоу Жуй, – через мои руки ежегодно проходит много денег, и господа мне никогда не сделали ни одного замечания! Стоит ли затевать разговор из-за мелочей? Если послушать Бао Эра, выходит, что все доходы, получаемые от господских земель, мы разворовали!

– Видимо, Бао Эр просто устраивает склоки. Пусть он уходит, – произнес Цзя Чжэнь и крикнул: – Убирайся отсюда! – А затем сказал Чжоу Жую: – Твоих объяснений мне тоже не требуется – занимайся своими делами!

Чжоу Жуй и Бао Эр ушли.

Цзя Чжэнь прилег отдохнуть в кабинете, но вдруг услышал шум, доносившийся от ворот, и послал людей разузнать, что там происходит.

– Бао Эр дерется с приемным сыном Чжоу Жуя, – через некоторое время сообщили ему посланные.

– Кто этот приемный сын Чжоу Жуя? – осведомился Цзя Чжэнь.

– Его зовут Хэ Сань, – сообщил привратник. – Он от нечего делать вечно сидит у ворот, задирает всех прохожих, пьянствует и скандалит. Как только он узнал, что Бао Эр поругался с Чжоу Жуем, он сразу полез в драку.

– Безобразие! – возмутился Цзя Чжэнь. – Ну-ка, свяжите Бао Эра, и – как бишь его – Хэ Саня! А где Чжоу Жуй?

– Когда началась драка, он сбежал, – доложил привратник.

– Приведите его ко мне! – распорядился Цзя Чжэнь. – Не хватало еще таких безобразий!

Слуги поддакнули.

Во время этого скандала вернулся домой Цзя Лянь. Цзя Чжэнь рассказал ему о случившемся.

– Да что это такое! – возмутился Цзя Лянь и тоже послал людей за Чжоу Жуем.

Видя, что скрыться все равно не удастся, Чжоу Жуй пришел, и Цзя Чжэнь велел связать его.

– То, что вы оба здесь недавно болтали, совершенно не имеет значения, – обрушился на него Цзя Лянь, – старший господин был прав, что вас одернул! Почему после этого произошла драка? Вам самим драться непростительно, а ты еще втянул в драку какого-то мерзавца Хэ Саня! Вместо того чтобы разнять дерущихся, ты сбежал!

Он несколько раз пнул Чжоу Жуя ногой.

– Бить одного Чжоу Жуя ни к чему, – остановил его Цзя Чжэнь и крикнул, чтобы Бао Эру и Хэ Саню дали по пятидесяти плетей и выгнали. Затем он принялся советоваться с Цзя Лянем по наиболее важным делам.

Относительно случившегося слуги за глаза высказывали всевозможные мнения: одни говорили, что Цзя Чжэнь поступил так круто, чтобы замазать свои грешки; другие утверждали, что он не умеет улаживать споры между слугами, а третьи считали, что он вообще нехороший человек.

– Разве второй господин Цзя Лянь взял сюда Бао Эра не потому, что в свое время он помогал ему улаживать неприятности, возникшие из-за сестер Ю? – говорили слуги. – Если Бао Эра обвинили, что он не справляется со своими делами, так это только потому, что его жена не сумела угодить господину Цзя Ляню.

Надо сказать, что людей во дворце Жунго было много, все они в большей или меньшей мере любили посплетничать, поэтому слухи ходили всякие, даже самые невероятные.

Но об этом мы сейчас рассказывать не будем, а обратимся к Цзя Чжэну. После того как он получил высокую должность в ведомстве работ, многие в доме разбогатели. Прослышав об этом, Цзя Юнь решил тоже кое-что урвать. Сговорившись с несколькими подрядчиками и обусловив себе часть прибыли, он накупил всевозможных вышивок и отправился к Фын-цзе просить покровительства.

Фын-цзе была дома. Незадолго перед этим к ней пришла девочка-служанка и доложила:

– Старший господин Цзя Чжэнь и второй господин Цзя Лянь страшно рассердились из-за драки, которая произошла у ворот.

Фын-цзе не знала, в чем дело. Она хотела послать служанок разузнать подробности, но в это время явился сам Цзя Лянь и все ей рассказал.

– Дело пустяковое, – проговорила Фын-цзе, – но безобразия такие следует пресекать сразу. Наша семья процветает, и все же слуги осмеливаются устраивать драки! А когда управление хозяйством перейдет в руки младшего поколения, станет совершенно невозможно держать их в узде! В позапрошлом году я сама видела, как Цзяо Да во дворце Нинго, напившись до потери сознания, лежал под крыльцом и ругал всех – и господ и слуг. Какие бы у него ни были заслуги – он всего лишь слуга и должен держаться поскромнее. Старшая госпожа – супруга Цзя Чжэня, не в упрек ей будь сказано, слабохарактерна и распустила своих слуг. А тут еще появился Бао Эр! Я слышала, что и ты и твой старший брат Цзя Чжэнь пользовались его услугами! Зачем же вы велели побить его?!

Слова эти укололи Цзя Ляня в самое сердце, но он постарался отделаться шуткой, сослался на дела и поспешил удалиться.

Вскоре вошла Сяо-хун и доложила:

– Второй господин Цзя Юнь просит разрешения повидать вас!

«Зачем он явился»? – мелькнуло в голове у Фын-цзе, но она сказала:

– Пусть войдет!

Сяо-хун вышла и, глядя на Цзя Юня, улыбнулась. Цзя Юнь приблизился к ней и спросил:

– Вы доложили обо мне, барышня?

– Видимо, вы очень заняты, второй господин! – краснея, произнесла девушка. – Почему вы не приходите?

– Дел у меня особенных нет, просто я не осмеливался вас тревожить, – отвечал Цзя Юнь. – В тот год, когда вы были служанкой Бао-юя, я с вами…

– В тот год я получила от вас платочек, – прервала его Сяо-хун, которая боялась, что кто-либо услышит их разговор. – А вы получили другой платочек от меня взамен?

Эти слова заставили Цзя Юня просиять от радости, но только он собрался заговорить, девочка-служанка позвала его, и он направился в дом. Сяо-хун шла рядом с ним, плечо к плечу.

Цзя Юнь шепнул ей:

– Когда я пойду обратно, проводи меня, я расскажу тебе кое-что интересное!

Сяо-хун снова покраснела и пристально поглядела на Цзя Юня.

Когда они приблизились к дверям, Сяо-хун вошла первая, а через некоторое время появилась вновь и, откинув дверную занавеску, сделала юноше знак войти.

– Госпожа просит вас, второй господин Цзя Юнь! – нарочито громко сказала она.

Цзя Юнь улыбнулся и следом за нею вошел в дом. Справившись о здоровье Фын-цзе, он передал ей поклон от своей матери. Фын-цзе тоже справилась о здоровье его матери, а затем осведомилась:

– Ты зачем пришел?

– Я давно пользовался вашими милостями, тетушка, но еще не отблагодарил за них, – отвечал Цзя Юнь. – Я постоянно помню об этом и чувствую себя неудобно. Мне хотелось выразить вам благодарность, но я боялся, чтоб вы не подумали, будто я делаю вам подарки из корыстных целей. Ныне, когда наступает праздник девятого числа девятого месяца, я приготовил кое-какие подарки для вас. Я знаю, что все эти вещи у вас есть, тетушка! Я хочу поднести их вам лишь из чувства уважения. Самое страшное для меня, если вы не примете их!

– Ладно, садись и выкладывай, что у тебя есть! – прервала его Фын-цзе.

Цзя Юнь поклонился ей, сел и положил подарки на стоящий перед ним столик.

– Ты ведь не живешь в излишней роскоши, – упрекнула его Фын-цзе. – К чему было тратить деньги на подарки?! Мне они совсем не нужны. Говори прямо, зачем пришел?

– Просто так, – отвечал Цзя Юнь, – мне неудобно, что до сих пор я не мог отблагодарить вас за милость и доброту.

Он снова улыбнулся.

– Нет, тут что-то не так! – воскликнула Фын-цзе. – Я знаю, что денег у тебя нет – почему ж ты вдруг стал расходоваться на меня? Если хочешь, чтоб я приняла твои подарки, выложи все начистоту! Если скроешь от меня истинную цель прихода, я ничего от тебя не приму.

– Что вы, что вы! Да разве я осмелюсь что-либо от вас скрывать! – произнес растерявшийся Цзя Юнь, вставая. – Несколько дней назад я узнал, что господин Цзя Чжэн назначен главным распорядителем работ на императорском кладбище, а у меня есть несколько друзей, которые знакомы с подобными работами и были бы очень полезны господину. Поэтому мне хотелось бы, чтоб вы ему напомнили о них. Если им удастся получить один-два подряда, я не забуду ваших милостей! Что касается меня, то я всегда к вашим услугам. Что бы вы мне ни поручили, я приложу все усилия, чтобы вам угодить!

– В других делах я еще могла бы что-то устроить, – произнесла в ответ Фын-цзе, – а в служебных – ничем помочь не могу. Наиболее важные дела подобного рода решают старшие начальники в ямыне, а более мелкие – их подчиненные и всякие письмоводители. Людям посторонним добиться здесь чего-либо очень трудно. Наши близкие родственники и те устроились всего лишь помощниками к господину Цзя Чжэну. Если бы ко мне с подобной просьбой пришел даже твой второй брат Бао-юй, я и ему ничем не могла бы помочь. Что поручить тебе, я тоже не знаю. В доме у нас дела такие сложные, что даже сам старший господин Цзя Чжэнь с ними не в состоянии управиться. А ты еще молод – разве ты сможешь держать в руках наших слуг?! К тому же дела, которые поручили нашему господину по служебной линии, уже почти все закончены, остались только мелочи да хлопоты. Ты сам найди себе дело и заработай на чашку риса! Я говорю тебе сущую правду, пойди и подумай, и ты сам все поймешь. Твои дружеские чувства по отношению ко мне я ценю, но подарки, которые ты принес, забери обратно и возврати людям, которые тебе их дали.

В это время в комнату вошли няньки и мамки, которые привели Цяо-цзе.

На девочке было яркое цветастое платье, в руках она держала игрушки. Увидев Фын-цзе, она подбежала к ней и принялась неумолчно болтать.

– Это моя сестрица? – улыбаясь, спросил Цзя Юнь, вставая и приближаясь к девочке. – Хочешь, я подарю тебе красивую вещицу?

Однако Цяо-цзе неожиданно заплакала. Смущенный Цзя Юнь вынужден был ретироваться.

– Не бойся, крошка! – подбодрила дочку Фын-цзе и подхватила ее на руки. – Это твой старший брат Цзя Юнь. Почему ты его испугалась?

– Какая хорошенькая моя сестрица! – воскликнул Цзя Юнь. – Видимо, ее ждет большое счастье!

Цяо-цзе повернула голову, посмотрела на Цзя Юня и опять расплакалась. Так повторялось несколько раз. Цзя Юнь почувствовал себя неудобно, встал и собрался уходить.

– Забери с собой свои вещи! – напомнила ему Фын-цзе.

– Неужели вы не примете от меня эту мелочь, тетушка? – настаивал на своем Цзя Юнь.

– Если ты не заберешь, я велю все отнести тебе домой! – решительно заявила Фын-цзе. – И не нужно было ничего подобного делать! Ты нам не чужой. Если у меня будет что-нибудь подходящее, я немедленно позову тебя. Но пока я ничем не могу тебе помочь. И дело здесь вовсе не в подарках.

Решительность Фын-цзе привела Цзя Юня в замешательство. Робея от смущения, он произнес:

– В таком случае, тетушка, позвольте мне поднести вам что-нибудь такое, что вам пригодится!

Фын-цзе позвала Сяо-хун:

– Возьми эти вещи и проведи господина Цзя Юня!

Цзя Юнь, следуя за Сяо-хун к выходу, думал:

«Когда говорили, что вторая госпожа Фын-цзе строга, я не верил, но сейчас убедился в этом. Поистине, она непреклонна, и не найдешь ни малейшей зацепки, чтобы поколебать ее! Неудивительно, что у нее нет сыновей! А маленькая Цяо-цзе еще более странная, чем ее мать! Взглянув на меня, она заревела и перепугалась, словно увидела своего врага, с которым встречалась в прежней жизни! Не повезло мне, только зря день потерял!»

Подавленное состояние Цзя Юня подействовало и на Сяо-хун. Неожиданно Цзя Юнь взял у нее из рук узел с вещами, развязал его, выбрал две вещи и протянул ей.

– Не нужно, что вы! – запротестовала девушка. – А если вторая госпожа Фын-цзе узнает!

– Бери, бери! – убеждал ее Цзя Юнь. – Чего боишься? Как она может узнать? Если не возьмешь, значит причинишь мне смертельную обиду.

– Зачем мне ваши вещи? Ну какую они имеют для меня ценность? – промолвила девушка, краснея, но тем не менее приняла их.

– Дело не в ценности! – улыбнулся Цзя Юнь. – Просто мне хочется сделать тебе подарок.

Переговариваясь, они дошли до вторых ворот. Цзя Юнь вынул из узла оставшиеся вещи и сунул себе за пазуху. Сяо-хун стала торопить его.

– Идите скорее! Если будет у вас какое-либо дело, приходите ко мне – я сейчас прислуживаю во дворе второй госпожи, близка к ней и могу вам помочь.

– Вторая госпожа очень строга, – отвечал ей Цзя Юнь, – поэтому я не решаюсь приходить сюда слишком часто! Но ты-то, конечно, поняла, что я тебе хочу сказать? Если у меня будет свободное время, встретимся и поговорим обо всем подробнее.

– Ладно, идите! – сказала Сяо-хун. – Можете приходить ко второй госпоже сколько угодно. Зачем отдаляться от нее?

– Хорошо, понял! – отвечал Цзя Юнь.

С этими словами он вышел со двора. Взволнованная Сяо-хун долго смотрела ему вслед и повернула обратно, лишь когда юноша скрылся из виду.

Между тем Фын-цзе приказала подавать ужин и спросила служанок:

– Рис готов?

Девочки-служанки побежали узнавать и, вернувшись через некоторое время, доложили:

– Готов.

– Принесите две тарелочки маринованных овощей, которые прислали с юга, – распорядилась Фын-цзе.

Цю-тун передала ее приказание девочкам-служанкам.

В это время в комнату вошла Пин-эр.

– Я совсем забыла! – воскликнула она. – Сегодня в полдень, когда вы были у старой госпожи, приходила монахиня из «монастыря Шуйюэ» с просьбой прислать им два кувшина маринованных овощей и денег за несколько месяцев вперед, потому что настоятельница нездорова. Я спросила у монахини: «Что с настоятельницей?» Она ответила: «Настоятельница уже четыре-пять дней болеет. Еще до своей болезни она постоянно напоминала буддийским и даосским послушницам, которые живут у нас в монастыре, чтобы они гасили светильники, когда она ложится спать. Но те не слушали ее. В тот вечер, когда она заболела, во время третьей стражи, она заметила, что светильник у послушниц еще горит, и крикнула, чтобы его погасили. Послушницы уже уснули, и никто ей не ответил. Тогда ей пришлось встать с кана и погасить светильник самой. Когда она вернулась, то увидела на кане каких-то мужчину и женщину. Она окликнула их: „Кто вы?“ – но тут же почувствовала, что на шею ей упала петля. Она стала звать на помощь; когда ее услышали и прибежали с зажженными светильниками, она лежала на полу с пеной у рта. К счастью, нам удалось привести ее в чувство! Сейчас она не может ничего есть, поэтому велела пойти к вам и попросить маринованных овощей». Поскольку в то время вас не было дома, госпожа, я не дала монахине овощей и только сказала ей: «Моя госпожа у старших господ, как только она вернется, я ее попрошу!» Услышав разговор о маринованных овощах, я вспомнила о ее просьбе. Если б вы не завели о них речь, я бы совсем забыла!

Фын-цзе на некоторое время задумалась, затем спросила:

– Неужели у нас мало маринованных овощей? Пусть отнесут. А что касается денег на содержание монахинь, то через несколько дней их привезет им Цзя Цинь.

Вошла Сяо-хун.

– Второй господин Цзя Лянь прислал человека передать вам, что сегодня вечером он занят и не сможет вернуться домой, – сообщила она.

– Хорошо, – отозвалась Фын-цзе.

Вскоре во двор вбежала запыхавшаяся девочка-служанка. Пин-эр и несколько других служанок окружили ее и долго о чем-то с нею оживленно разговаривали.

– Вы о чем там бубните? – не выдержав, спросила их Фын-цзе.

– Девочка очень труслива, – отвечала ей Пин-эр. – Говорит о каких-то привидениях.

Фын-цзе позвала девочку и спросила:

– Ты видела привидения?

– Я только что ходила во внутренний двор сказать людям, чтобы принесли угля, – отвечала служанка. – Подойдя к пустому дому, я в одной из комнат услышала шум. Сначала я подумала, что это кошка или крыса, но потом услышала стоны. Я испугалась и бросилась бежать.

– Что ты мелешь! – проворчала Фын-цзе. – Я не люблю, когда рассказывают о всяких духах и бесах! Никогда не поверю таким россказням. Убирайся отсюда!

Девочка вышла. Фын-цзе приказала Цай-мин помочь ей проверить расходные счета за день.

Эта проверка затянулась до второй стражи; потом все немного поболтали, Фын-цзе отправила служанок спать и сама легла. Время приближалось к третьей страже, но она не могла уснуть. Вдруг ей показалось, что волосы у нее на голове подымаются дыбом. Она вздрогнула и стала звать Пин-эр и Цю-тун, но те не понимали, в чем дело.

Цю-тун прежде недолюбливала Фын-цзе и нисколько не жалела ее. История с Ю Эр-цзе еще более усугубила эту неприязнь. Но поскольку Фын-цзе старалась задобрить Цю-тун, девушка стала держаться без прежней враждебности. Однако чувства ее были лишь показными, не такими, как у Пин-эр, которая искренне любила Фын-цзе.

Видя, что Фын-цзе нездоровится, Цю-тун налила ей чаю.

Выпив глоток, Фын-цзе сказала:

– Спасибо! Пусть со мной останется Пин-эр.

Цю-тун, которая во что бы то ни стало хотела услужить Фын-цзе, предложила ей:

– Если вы не можете уснуть, госпожа, мы вдвоем по очереди будем сидеть около вас!

Фын-цзе незаметно уснула. Когда Пин-эр и Цю-тун услышали, как где-то вдали пропел петух, они тоже легли. Но не успели уснуть, как рассвело, и им пришлось встать, чтобы помогать Фын-цзе одеваться.

После случая, происшедшего ночью, Фын-цзе не покидало чувство беспокойства, но она крепилась, не желая показывать свою слабость.

– Барышня Пин-эр дома? – вдруг послышался со двора голос служанки.

Пин-эр отозвалась. Девочка-служанка откинула дверную занавеску и вошла – это оказалась служанка госпожи Ван, которую та послала за Цзя Лянем.

– К господину Цзя Чжэну пришел человек по важному делу, – сообщила она. – Но господин уехал, и госпожа велела позвать второго господина.

Фын-цзе вздрогнула от испуга.

Если вы хотите узнать, в чем дело, прочтите следующую главу.

Глава восемьдесят девятая, в которой повествуется о том, как случайно попавшаяся на глаза вещь напомнила знатному юноше об умершей служанке и он написал о ней стихи и как страдающая излишней мнительностью чернобровая девушка отказалась прикасаться к пище

Итак, когда Фын-цзе, которую не покидало чувство беспокойства, встала с постели, она услышала слова девочки-служанки о том, что вызывают Цзя Ляня. Испуганно вздрогнув, Фын-цзе спросила:

– По служебному делу?

– Точно не знаю, – отвечала служанка. – Только что приходил слуга, который дежурит у вторых ворот, и сообщил, что за господином Цзя Чжэном прислали по какому-то важному служебному делу, но его нет дома, поэтому госпожа велит позвать второго господина Цзя Ляня.

Поняв, что дело касается ведомства работ, Фын-цзе немного успокоилась.

– Передай госпоже, – проговорила она, – что второй господин вчера вечером уехал. Пусть обратятся к старшему господину Цзя Чжэню.

Служанка кивнула.

Вскоре к посланному вышел Цзя Чжэнь. Он выяснил, в чем дело, и отправился с докладом к госпоже Ван:

– Из ведомства сообщают, что вчера смотритель защитных береговых сооружений прислал донесение о том, что в Хэнани прорвало дамбу и затопило несколько округов и уездов. Кроме того, требуются деньги на ремонт городских стен. Начальник ведомства занят другими делами, поэтому он прислал за господином Цзя Чжэном.

Сказав это, он удалился. А через некоторое время вернулся домой Цзя Чжэн, и ему все подробно передали.

Начиная с этого дня и вплоть до наступления зимы Цзя Чжэн не имел ни одной свободной минуты и целые дни проводил в ямыне. Пользуясь его отсутствием, Бао-юй стал менее усердно заниматься, но, опасаясь, как бы отец не узнал об этом, ежедневно посещал школу и даже реже навещал Дай-юй.

Приближалась середина десятого месяца. Однажды Бао-юй встал, как обычно, рано и собрался в школу. В этот день резко похолодало, и Си-жэнь приготовила для него теплую одежду.

– Похолодало, – сказала она Бао-юю, – оденься потеплее!

Она принесла узел с одеждой, выбрала из него теплый халат и отдала юноше. Кроме того, она завязала в узел плащ и велела девочке-служанке передать его Бэй-мину со словами:

– Держи это на случай, если второму господину понадобится переодеться.

Бэй-мин взял у девочки узел, и они с Бао-юем отправились в школу.

Выполнив свое задание, Бао-юй вдруг услышал, как зашелестела бумага в окне.

– Опять погода переменилась, – произнес Цзя Дай-жу.

Распахнув форточку, он увидел в северо-западной части неба клубящиеся черные тучи, которые медленно плыли в юго-восточном направлении.

– Второй господин! – окликнул Бао-юя вошедший в комнату Бэй-мин. – Стало холодно, наденьте плащ.

Бао-юй кивнул, и Бэй-мин подал ему плащ. Если бы Бао-юй не взглянул на плащ, все сошло бы благополучно, но беда в том, что он случайно бросил на него взгляд – и сразу пришел в замешательство. Все ученики с удивлением уставились на него.

Оказалось, что Бэй-мин подал ему тот самый плащ из павлиньего пуха, который когда-то чинила Цин-вэнь.

– Зачем ты взял этот плащ? – спросил Бао-юй слугу. – Кто тебе его дал?

– Ваши служанки, – отвечал Бэй-мин.

– Мне не холодно, – решительно заявил Бао-юй. – Спрячь его.

Цзя Дай-жу подумал, что Бао-юю жалко дорогую одежду, и мысленно оценил бережливость юноши.

– Надевайте, надевайте, второй господин! – настаивал Бэй-мин. – Простудитесь, я буду виноват! Пожалейте хоть меня!..

Бао-юй вынужден был накинуть на себя плащ и с задумчивым видом склонился над раскрытой книгой. Дай-жу показалось, что юноша углубился в чтение, и он перестал обращать на него внимание.

К вечеру, когда учеников отпустили с занятий, Бао-юй подошел к Дай-жу и, сославшись на недомогание, попросил у него разрешения на следующий день не являться в школу.

Дай-жу, который был уже пожилым человеком, занимался с детьми лишь ради развлечения, да и часто болел, был только рад, когда кто-нибудь из учеников не приходил на занятия – меньше было хлопот. К тому же он знал, что Цзя Чжэн сейчас чрезвычайно занят, а матушка Цзя любит и балует Бао-юя, поэтому он, нисколько не задумываясь, без возражений отпустил юношу.

Возвратившись домой, Бао-юй первым долгом повидался с матушкой Цзя и госпожой Ван, повторил им то, что перед этим сказал учителю, и те, конечно, поверили ему. Затем он немного посидел с ними и ушел к себе в сад. С Си-жэнь и другими служанками, которые встретили его, он не стал шутить и смеяться, как прежде, а как был, в одежде, прилег на кан.

– Ужин готов, – сказала Си-жэнь. – Ты будешь есть сейчас или немного погодя?

– Я не буду ужинать, я себя плохо чувствую, – отозвался Бао-юй. – Ешь сама!

– Пусть так, но переодеться нужно, – заметила Си-жэнь. – Разве можно мять такие дорогие вещи?

– И переодеваться не буду, – заявил Бао-юй.

– К вещам надо относиться бережно, – не унималась Си-жэнь. – Посмотри, какая на этом плаще тонкая вышивка! Нельзя же ее портить!

Слова Си-жэнь укололи Бао-юя в самое сердце, и он тяжело вздохнул.

– В таком случае убери плащ подальше! Я его больше надевать не стану!

С этими словами он поднялся с кана и сбросил с себя плащ. Си-жэнь подошла, чтобы взять у него плащ, но он уже сам аккуратно сложил его.

– Что это вы сегодня так проворны, второй господин? – насмешливо спросила Си-жэнь.

– В этот платок завязать? – не отвечая на ее вопрос, спросил Бао-юй.

Шэ-юэ поспешно подала Бао-юю платок, предоставляя ему возможность самому завязать его, подмигнула Си-жэнь и беззвучно рассмеялась. Бао-юй не обратил на нее никакого внимания и, удрученный, сел. Но вдруг раздался бой часов, он встрепенулся и поглядел на часы – стрелки указывали половину шестого.

Девочка-служанка зажгла лампу.

– Если не хочешь ужинать, выпей хоть полчашки рисового отвара, – предложила Си-жэнь, – зачем голодать?! Если ты не поешь, а будешь только раздражаться, нам же доставишь лишние хлопоты.

Бао-юй замотал головой:

– Я не голоден. К чему есть через силу!

– Ну тогда пораньше ложись спать, – предложила Си-жэнь.

Вместе с Шэ-юэ она постелила ему постель, и Бао-юй лег. Всю ночь он ворочался с боку на бок и лишь перед самым рассветом уснул. Но вскоре снова проснулся. Си-жэнь и Шэ-юэ тоже встали.

– Почти до пятой стражи я слышала, как ты ворочался, – сказала Си-жэнь, – я не осмелилась тревожить тебя расспросами. Потом я сама уснула и не знаю, спал ли ты.

– Немного поспал, – отвечал Бао-юй, – не понимаю, почему я так рано проснулся!

– Тебе нездоровится? – спросила Си-жэнь.

– Нет, ничего. Только неспокойно на душе.

– В школу пойдешь?

– Меня освободили на один день от занятий, – рассказал Бао-юй. – Хочу сегодня погулять в саду, немного рассеяться, но только боюсь, что будет холодно. Вели девочкам убрать свободную комнату, поставить там курильницу и положить бумагу, тушь, кисть и тушечницу, я там позанимаюсь, и пусть никто меня не тревожит.

– Кто же осмелится тебя тревожить, если ты будешь заниматься! – вмешалась в разговор Шэ-юэ.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Си-жэнь. – И позанимаешься, и успокоишься, да и простуды тебе нечего опасаться. А как у тебя аппетит? Может быть, тебе чего-либо хочется поесть? Скажи мне, и я передам на кухню, чтобы приготовили.

– Мне все равно, не создавай хлопоты из-за пустяков, – ответил Бао-юй. – Пусть для аромата поставят немного фруктов в мою комнату.

– А в какой комнате ты будешь заниматься? – полюбопытствовала Си-жэнь. – Все свободные комнаты не убраны, кроме той, в которой жила Цин-вэнь; после ее смерти туда никто не заходил, поэтому там сравнительно чисто. Но только эта комната холодная.

– Ничего, – сказал Бао-юй. – Пусть принесут туда жаровню.

– Хорошо, – ответила Си-жэнь.

Вошла девочка-служанка с подносом, на котором стояла чашка и лежали палочки из слоновой кости.

– Здесь все, что просила барышня Хуа Си-жэнь, – сказала девочка, передавая поднос Шэ-юэ, – это прислала старуха из кухни.

Шэ-юэ приняла поднос и взглянула на него. Там стояла чашка супа из ласточкиных гнезд.

– Это ты заказывала, сестра? – спросила она Си-жэнь.

– Вчера с вечера второй господин ничего не ел и всю ночь ворочался в постели, поэтому я побоялась, что сегодня с утра он будет чувствовать слабость, и заказала для него этот суп, – ответила Си-жэнь.

Затем она велела девочкам накрывать на стол. Шэ-юэ уговорила Бао-юя немного поесть. После еды он прополоскал рот, но тут появилась Цю-вэнь и сказала:

– Комната подготовлена! Как только разойдется дым от жаровни, второй господин может идти туда!

Бао-юй только кивнул головой, поглощенный своими думами.

– Кисть и тушечница стоят там, где вы приказали, – объявила девочка-служанка, входя в комнату.

– Хорошо, – отозвался Бао-юй.

– Завтрак принесли, – известила другая служанка. – Где вы будете есть, второй господин?

– Чего вы мне надоедаете? Ну несите сюда!

Девочка вышла, и вскоре завтрак принесли.

Обращаясь к Шэ-юэ и Си-жэнь, Бао-юй сказал:

– У меня очень тоскливо на душе, нет желания есть одному. Составьте мне компанию, – может быть, это прибавит мне аппетита.

– Мы недостойны есть с тобой, – возразила Шэ-юэ. – То, что ты зовешь нас, – просто твой каприз.

– Ничего здесь особенного нет, – заметила Си-жэнь. – Мы уже не раз ели и пили вместе с ним. Если это действительно придаст ему аппетит, к чему считаться с обычаями?!

Они направились к столу. Бао-юй занял место в середине, а Си-жэнь и Шэ-юэ уселись по обе стороны от него.

После еды девочки-служанки подали чай для полоскания рта.

Держа в руках чашку, Бао-юй сидел молча, словно о чем-то задумавшись, но потом вдруг спросил:

– Все убрали в комнате, о которой я говорил?

– Вам только что об этом сказали, – ответила Шэ-юэ, – к чему спрашивать второй раз?

Бао-юй посидел еще немного, а потом удалился в приготовленную для него комнату. Тут он воскурил благовония, расставил на столе фрукты, а затем велел служанкам выйти и запер дверь.

Си-жэнь и другие служанки снаружи хранили тишину.

Вернувшись к столу, Бао-юй взял лист розовой бумаги, произнес молитву и, подняв кисть, написал:

«Владелец „двора Наслаждения розами“ воскуривает благовония и подносит ароматный чай в надежде, что душа сестры Цин-вэнь снизойдет и насладится жертвами».

После этого он написал стихи:

Из всех, кто был рядом со мною,

Одна ты умела

забот обо мне не забыть.

Кто мог бы подумать, что ветер и ливень

поднимутся вдруг на равнине

И тотчас под бурею жизнь оборвется,

как будто непрочная нить!

Кто мог бы словами

страданья мои облегчить!

Река, на восток убегая,

Вовеки не станет

на запад бегущей рекой.

Травы не найти, воскрешающей образ, —

твой образ уже угасает;

И мне на лазурную тучку похожий

наряд лишь мерещится твой, —

И это все время

меня наполняет тоской.

Окончив писать, он зажег в курильнице благовонную свечу и сжег на ней бумагу со стихами. Дождавшись, когда свеча догорела, юноша отпер дверь и вышел из комнаты.

– Ты почему так быстро? – спросила его Си-жэнь. – Тебе и там скучно стало?

Бао-юй лукаво усмехнулся:

– У меня на душе было беспокойно и хотелось побыть наедине. Сейчас моя грусть прошла, и я хочу прогуляться.

Он вышел из дому и зашагал по саду. Дойдя до «павильона реки Сяосян», он вошел во двор и громко спросил:

– Сестрица Дай-юй дома?

– Кто это? – послышался в ответ голос Цзы-цзюань. Она откинула дверную занавеску, выглянула наружу и, увидев Бао-юя, с улыбкой сказала: – Это вы, второй господин? Барышня дома!.. Пожалуйста, пройдите…

Бао-юй последовал за Цзы-цзюань во внутреннюю комнату, где находилась Дай-юй.

– Скорее проси второго господина! – послышался голос Дай-юй.

Бао-юй подошел к двери комнаты Дай-юй и увидел по обе стороны ее написанную на полосах бумаги параллельную надпись, которая гласила:

За зеленым окном

ярко светит луна предо мной;

На страницах истории

нет образца для меня.

Бао-юй переступил порог и с улыбкой спросил Дай-юй:

– Что ты делаешь, сестрица?

Дай-юй подошла к нему:

– Посиди! Я только что переписывала сутру, мне осталось только две строчки. Подожди – я закончу, а потом поговорим.

Она приказала Сюэ-янь налить Бао-юю чаю.

– Не беспокойся, пиши, – махнул ей рукой Бао-юй.

В это время взгляд его упал на висевшую на стене полосу шелка, на которой была изображена Чан Э с прислужницей; возле них была изображена дева-небожительница с прислужницей, которая держала в руках что-то похожее на узел с одеждой; обеих окружали клубящиеся облака.

Эта картина, нарисованная в подражание Ли Лун-мяню[36], называлась «Соперничество в стужу», и надпись к ней была сделана смешанным каллиграфическим почерком.

– Сестрица, ты, наверное, недавно повесила эту картину? – спросил Бао-юй.

– Да. Мои служанки вчера убирали комнаты, я вспомнила об этой картине, велела разыскать ее и повесить.

– А какой у нее сюжет? – поинтересовался Бао-юй. – Ты не знаешь его происхождения?

– Ты сам его прекрасно знаешь! – засмеялась Дай-юй. – А еще у меня спрашиваешь!

– Я забыл, сестрица, – промолвил Бао-юй. – Напомни мне, если не трудно!

– Неужели ты не помнишь изречения: «Цин-нюй и Су-э не боятся стужи, среди холодного лунного света и сверкающего инея они соперничают в красоте друг с другом»?

– Вот оно что! – воскликнул Бао-юй. – Оригинальный сюжет! И повесила ты картину как раз к сезону!

Он приблизился к картине и начал внимательно приглядываться к ней.

Между тем Сюэ-янь заварила чай и подала Бао-юю. Тот взял чашку и стал пить.

Дай-юй, окончив писать, сказала Бао-юю:

– Прости, что я была к тебе невнимательна…

– К чему церемонии, сестрица! – прервал ее Бао-юй.

И вдруг он обратил внимание, что Дай-юй в своей теплой шубке и надетой поверх нее белой безрукавке, подбитой мехом горностая, в расшитой цветами парчовой юбке, какую когда-то носила Ян Гуй-фэй, с пышными волосами, заколотыми лишь одной золотой шпилькой, выглядит необыкновенно прекрасной.

Поистине:

Одиноко поднявшийся яшмовый ясень,

что стоит, овеваемый ветром;

Незаметно всплывающий лотос душистый,

что цветы под росой раскрывает.

– Сестрица, ты эти дни играла на цине? – спросил вдруг Бао-юй.

– Нет, – отвечала девушка. – Приходилось все время писать, и руки совсем одеревенели. Где уж тут играть?!

– Не беда, – успокоил ее Бао-юй. – Я считаю, что, хотя цинь благородный инструмент, в нем мало привлекательного. Я никогда не слышал, чтобы игра на цине принесла кому-нибудь богатство и долголетие, зато она всякому приносит печаль и горестные думы. Кроме того, чтобы играть на цине, необходимо запоминать ноты, а это требует траты душевных сил. У тебя же, сестрица, слабое здоровье, и было бы лучше, если б ты избегала лишних хлопот.

Дай-юй рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Это тот самый цинь, о котором ты говорила? – спросил Бао-юй, указывая пальцем на стену. – Почему он такой короткий?

– Он вовсе не короткий, – с улыбкой возразила Дай-юй. – Я немного училась играть на нем в детстве. Его сделали специально для меня, ибо с большим я не могла управиться. Он сделан не из сухого тунга, из которого изготовляют подобные музыкальные инструменты, но собран настолько искусно, что дает удивительно приятный звук. Ты погляди: этот цинь старинный, и лак на нем покрыт тоненькими трещинками, которых так много, как волосков в бычьем хвосте. Одним словом, пожаловаться на инструмент нельзя.

– Ты какие-нибудь стихи сочинила, сестрица? – спросил Бао-юй.

– С тех пор как было создано поэтическое общество, я мало занимаюсь стихами, – отвечала Дай-юй.

– Не обманывай, – засмеялся Бао-юй. – Недавно я слышал, как ты подбирала музыку к стихотворению, где были слова:

…что ж тосковать без конца!

Разве сравнятся с луной в небесах

чистые наши сердца?

Мне эта мелодия показалась необыкновенно чистой и звучной. Ну что, было такое?

– Как ты мог услышать? – удивилась Дай-юй.

– Я направлялся домой с «террасы Ветра в зарослях осоки» и проходил мимо, – стал рассказывать Бао-юй. – Услышав звуки прекрасной мелодии, я не захотел тебя прерывать, немного послушал и удалился. Но я хочу спросить тебя: почему мелодия, такая ровная и спокойная в начале песни, стала слишком заунывной к концу?

– Мелодия всегда зависит от настроения, – объяснила Дай-юй. – Меняется настроение, меняется и мелодия; здесь нет твердо установленных правил.

– Вот как! – произнес Бао-юй. – Жаль, что я не разбираюсь в музыке! Выходит, я слушал напрасно!

– По музыке мало кто умеет определить состояние души играющего, – улыбнулась Дай-юй. – Да и в древности таких людей почти не встречалось.

Бао-юй прикусил язык, чувствуя, что сказал лишнее; он боялся огорчить Дай-юй и сидел молча. Ему хотелось многое сказать девушке, но он был не в состоянии произнести ни слова. Дай-юй задумалась над своими словами, которые вырвались помимо ее воли; ей показалось, что она слишком холодно отнеслась к Бао-юю, и она тоже молчала.

Бао-юй решил, что она может подумать, будто все, что он говорил, было сказано умышленно, поэтому он встал и с улыбкой промолвил:

– Ладно, сестрица, я пойду! Я хочу навестить третью сестру Тань-чунь.

– Справься от моего имени о ее здоровье, – попросила девушка.

Бао-юй обещал исполнить ее просьбу и вышел.

Проводив его до дверей, Дай-юй вернулась в комнату, про себя думая:

«Бао-юй в разговорах со мной чего-то недоговаривает; то в его словах сквозит горячее участие, то от них веет холодом! Не пойму, в чем дело!»

Размышления ее были прерваны появлением Цзы-цзюань.

– Барышня, вы больше не собираетесь писать сутры? – спросила она. – Убрать кисть и тушечницу?

– Убери, – ответила Дай-юй, прошла во внутренние покои и прилегла на кровать, продолжая думать.

– Барышня, может, выпьете чашечку чаю? – вновь послышался голос Цзы-цзюань.

– Не хочу. Дай мне полежать и занимайся своими делами!

Цзы-цзюань вышла в прихожую и вдруг заметила, что Сюэ-янь сидит там, погруженная в задумчивость.

– Наверное, тебя тоже тревожат какие-то сокровенные мысли? – громко спросила ее Цзы-цзюань.

– Не шуми, сестра, – ответила Сюэ-янь, вздрогнув от неожиданности. – Я сегодня кое-что слышала, хочу рассказать тебе. Но только смотри, никому!

С этими словами она поджала губы и показала на двери, ведущие во внутренние покои, а затем качнула головой, делая Цзы-цзюань знак выйти.

На террасе Сюэ-янь тихо сказала:

– Бао-юя помолвили! Ты слышала об этом, сестра?

– Что ты! – вздрогнула Цзы-цзюань. – Не может быть!

– Как не может быть! – вспыхнула Сюэ-янь. – Всем, кроме нас, об этом известно!

– Где ты об этом слышала?

– Мне сказала Ши-шу. Она утверждает, что нашли девушку в семье богатого правителя какой-то области. Говорят, невеста и собой хороша, и обладает незаурядными способностями.

В этот момент из комнаты послышался кашель. Опасаясь, как бы Дай-юй не вышла случайно и не услышала их разговор, Цзы-цзюань поспешно дернула Сюэ-янь за рукав, делая ей знак молчать, а сама заглянула в дверь. В комнате было тихо, и девушка вновь обернулась к подруге.

– Как же это Ши-шу тебе рассказала? – спросила она.

– Неужели ты не помнишь, что позавчера наша барышня посылала меня к третьей барышне Тань-чунь поблагодарить ее за внимание? – удивилась Сюэ-янь. – Но третьей барышни дома не оказалось, была только одна Ши-шу. Мы с ней разговорились. Случайно я упомянула, что второй господин Бао-юй слишком избалован, а она неожиданно и говорит мне: «Да, второй господин только и умеет играть да дурачиться! Он совсем не похож на взрослого. Его уже помолвили, а он до сих пор так глуп!» Я спросила, состоялось ли обручение. Она ответила утвердительно и при этом рассказала, что сватом выступал какой-то господин Ван, родственник господ из восточного дворца Нинго, а поэтому не стали наводить никаких справок о невесте и обо всем сговорились сразу.

«Странно!» – подумала Цзы-цзюань, опустив голову, а затем спросила:

– Почему дома никто об этом не говорит?

– Ши-шу утверждает, что таков наказ старой госпожи, – отвечала Сюэ-янь. – Она запретила вести об этом разговоры, ибо боится, что, если узнает Бао-юй, он начнет вытворять всякие глупости. Ши-шу также предупредила меня, чтобы я молчала. Если до кого-нибудь дойдет, будет ясно, что проболталась я.

Затем она снова сделала жест по направлению к двери, ведущей во внутренние покои, и продолжала:

– Поэтому я в присутствии барышни ничего не говорила. Но раз ты стала меня расспрашивать, мне не хотелось обманывать тебя.

– Барышня вернулась! Наливайте чай! – вдруг прокричал попугай в клетке.

Девушки испуганно обернулись и выругались.

Возвратясь в комнату, они увидели Дай-юй, которая, тяжело дыша, сидела на стуле. Цзы-цзюань стала болтать с девушкой, чтобы развлечь ее, но Дай-юй оборвала ее:

– Где вы были? Никого не дозовешься!

Она подошла к кану, легла и велела опустить полог. Цзы-цзюань и Сюэ-янь поспешили исполнить ее приказание и вышли из комнаты, объятые сомнениями, не подслушала ли Дай-юй их разговор.

Случилось так, что Дай-юй, сидевшая в задумчивости, случайно уловила разговор служанок и, хотя не все из него поняла, испытывала ощущение, будто ее неожиданно швырнули в бушующее море. Размышляя над словами девушек, она решила, что сбывается вещий сон, который ей недавно приснился, и, как говорится, тысяча печалей и десять тысяч терзаний обрушились на ее сердце. Подумав немного, она пришла к выводу, что лучше поскорее умереть, чтобы не видеть крушения своей мечты. Она снова вспомнила, что у нее нет родителей, и решила отныне стараться подрывать свое здоровье, чтобы через год или через полгода навсегда освободиться от бремени земного существования.

Приняв такое решение, она легла и притворилась спящей, но не надела на себя теплую одежду и не стала укрываться одеялом. Цзы-цзюань и Сюэ-янь несколько раз заходили в комнату узнать, не нужно ли ей чего-нибудь, однако Дай-юй лежала неподвижно, и служанкам было неудобно тревожить ее. Таким образом, в этот вечер Дай-юй не ужинала.

Когда наступило время зажигать лампы, Цзы-цзюань заглянула за полог, под которым лежала Дай-юй. Увидев, что теплое ватное одеяло лежит скомканным в ногах Дай-юй, она осторожно укрыла ее, опасаясь, как бы барышня не простудилась. Дай-юй не шевельнулась, но, как только Цзы-цзюань отошла, мгновенно сбросила с себя одеяло.

Цзы-цзюань между тем допытывалась у Сюэ-янь:

– Ты точно уверена, что все, о чем ты мне рассказывала, правда?

– Еще бы! – отвечала Сюэ-янь.

– А от кого узнала Ши-шу?

– От Сяо-хун.

– Боюсь, что барышня слышала наш разговор, – покачала головой Цзы-цзюань. – Смотри, какое у нее настроение! Лучше молчать об этом деле.

Поговорив еще немного, девушки собрались спать. Цзы-цзюань прежде зашла в комнату Дай-юй, но увидела, что та снова сбросила с себя одеяло, и снова потихоньку укрыла ее. О том, как прошла ночь, рассказывать не будем.

На следующее утро Дай-юй проснулась рано, но не стала никого звать и, совершенно подавленная, сидела на постели.

Когда Цзы-цзюань увидела, что ее барышня уже не спит, она встревожилась:

– Что это вы так рано проснулись?

– Легла рано и встала рано, – коротко ответила Дай-юй.

Цзы-цзюань разбудила Сюэ-янь, и они вместе стали помогать Дай-юй умываться и причесываться.

Сидя перед зеркалом, Дай-юй машинально гляделась в него, но вдруг жемчужины слез покатились по ее щекам и омочили платочек.

Поистине:

Ты рядом лежишь, похудевшая тень,

в весенней реке отражаясь;

О тень, ты должна бы меня пожалеть,

а я пожалею тебя!

Цзы-цзюань, стоявшая рядом, даже не осмелилась утешать барышню, опасаясь, как бы не вывести ее из себя пустой болтовней. Через некоторое время Дай-юй привела себя в порядок, но слезы на ее глазах так и не высохли.

Посидев немного неподвижно, она приказала Цзы-цзюань:

– Зажги тибетские благовония!

– Барышня, вы почти не спали нынешнюю ночь! – удивилась Цзы-Цзюань. – Зачем вам благовония? Неужели снова собираетесь переписывать сутру?

Дай-юй кивнула.

– Вы проснулись слишком рано, – возразила Цзы-цзюань, – если будете писать, можете переутомиться.

– Ничего! – ответила Дай-юй. – Чем раньше я все перепишу, тем лучше! Мне хочется немного рассеять тоску. Если вы когда-нибудь увидите что-нибудь написанное мною, вспоминайте обо мне!

Слезы покатились из ее глаз. Цзы-цзюань совершенно растерялась и не только не делала попыток утешить ее, но и сама расплакалась.

Дай-юй, приняв решение, стала нарочно губить свое здоровье. Она не прикасалась к чаю и пище и постепенно слабела.

Иногда Бао-юй, возвратившись из школы, забегал навестить ее, но Дай-юй, которая многое хотела высказать ему, молчала, понимая, что они уже взрослые и не могут вести себя так же свободно, как в детстве, поэтому она скрывала теснившиеся в ее груди чувства. Бао-юю хотелось утешить ее ласковыми словами, но он боялся рассердить Дай-юй, ибо это могло усилить недуг девушки.

Таким образом, при встречах молодые люди лишь утешали друг друга и обменивались ничего не значащими словами. Поистине, «желая сблизиться, они отдалялись друг от друга».

Матушка Цзя и госпожа Ван любили и жалели Дай-юй, но их внимание к девушке ограничивалось лишь тем, что они приглашали к ней врачей. Разве они могли знать, что творится у нее на душе?! Цзы-цзюань хотя и знала причину болезни барышни, но не смела никому рассказать об этом. Дай-юй между тем таяла с каждым днем.

Через полмесяца Дай-юй совершенно истощилась, теперь она с трудом могла есть даже рисовый отвар. Когда кто-либо разговаривал в ее присутствии, ей казалось, что речь идет о свадьбе Бао-юя; если приходили люди со «двора Наслаждения розами», ей чудилось, что все они озабочены приготовлениями к свадьбе.

Иногда ее навещала тетушка Сюэ, но Бао-чай ни разу не показывалась, и это еще больше усиливало подозрения Дай-юй. Она предпочитала никого не видеть, отказывалась от лекарств, одна мысль владела ею – скорее умереть. Во сне ей часто казалось, что кого-то называют второй госпожой, и наконец все это превратилось в зловещую тень, которая постоянно преследовала ее.

Наступил день, когда она совершенно отказалась прикасаться к пище и в беспамятстве лежала на постели, ожидая смерти.

Если вас интересует дальнейшая судьба Дай-юй, прочтите следующую главу.

Глава девяностая, в которой речь пойдет о том, как бедной девушке, потерявшей кофту, пришлось терпеть недовольство служанок и как молодой человек, получивший в подарок фрукты, терялся в догадках

После того как Дай-юй приняла решение погубить себя, она стала постепенно слабеть и наконец в один прекрасный день совершенно отказалась прикасаться к пище.

Вначале матушка Цзя и другие навещали ее, и она иногда произносила несколько слов, но в последние дни она предпочитала молчать. Временами на душе ее становилось смутно, временами было чисто и ясно.

Матушка Цзя понимала, что эта странная болезнь не могла возникнуть без причины, и дважды пыталась допрашивать Цзы-цзюань и Сюэ-янь. Но служанки не осмеливались рассказать ей правду.

Цзы-цзюань очень хотелось узнать у Ши-шу последние новости о свадьбе Бао-юя, но при встрече с подругой она не решалась заговорить об этом из опасения, как бы вся история не получила широкой огласки, ибо если б Дай-юй узнала о ней, это ускорило бы ее смерть.

Сюэ-янь, которая разгласила тайну, что повлекло за собой столь серьезные последствия, теперь раскаивалась и досадовала, что у нее нет сотни ртов, чтобы заявить всем одновременно: «Я ничего никому не рассказывала!..» Поэтому, естественно, она хранила упорное молчание.

В тот день, когда Дай-юй совершенно отказалась от пищи, Цзы-цзюань решила, что больше нет никакой надежды на выздоровление барышни. Она поплакала украдкой и потихоньку сказала Сюэ-янь:

– Ты присматривай за барышней, а я пойду и сообщу обо всем старой госпоже, госпоже Ван и второй госпоже Фын-цзе. Барышня еще никогда не была в таком тяжелом состоянии, как сегодня.

Сюэ-янь кивнула, и Цзы-цзюань ушла.

Сидя подле Дай-юй, Сюэ-янь заметила, что та лишилась сознания. Ничего подобного Сюэ-янь прежде не видывала, так как была еще молоденькой неопытной девочкой. Она решила, что Дай-юй умерла, и сердце ее сжалось от боли и страха; она сердилась на Цзы-цзюань, которая до сих пор не возвращалась.

Снаружи послышались шаги. Девочке показалось, что это Цзы-цзюань. Страх ее понемногу прошел, она подбежала к двери, ведущей из внутренней комнаты в прихожую, откинула дверную занавеску и стала ждать. Через мгновение зашуршала занавеска на наружной двери, и в прихожую вошла Ши-шу.

Ее послала Тань-чунь навестить Дай-юй. Увидев Сюэ-янь, девушка спросила:

– Как чувствует себя барышня?

Сюэ-янь сделала ей знак войти. Ши-шу поняла, что Цзы-цзюань нет дома, и внимательно поглядела на Дай-юй. Девушка еле дышала, и Ши-шу затрепетала от страха.

– Где сестра Цзы-цзюань? – взволнованно спросила она.

– Ушла к старой госпоже, – отвечала Сюэ-янь.

Полагая, что Дай-юй ничего не слышит и пользуясь отсутствием Цзы-цзюань, Сюэ-янь потихоньку тронула Ши-шу за руку и спросила:

– Это правда, что какой-то господин Ван сватал второго господина Бао-юя, как ты мне рассказывала?

– А как же не правда?!

– На какое время назначен сговор?

– Какой сговор? – удивилась Ши-шу. – Я тогда рассказала тебе только то, что слышала от Сяо-хун. Потом я ходила ко второй госпоже Фын-цзе и услышала, как она говорила сестре Пин-эр: «Это всё друзья предлагали, чтобы снискать расположение господина Цзя Чжэна и добиться его покровительства. Я уж не говорю, что старшая госпожа отрицательно отозвалась о семье невесты, но даже если б она и хотела устроить этот брак и заявила бы, что девушка хорошая, кто стал бы считаться с ее мнением?! Кроме того, старая госпожа давно присмотрела для Бао-юя невесту из девушек, живущих у нас в саду. Разве старшая госпожа могла об этом знать?! Старая госпожа лишь для приличия решила спросить ее мнение после разговора с господином Цзя Чжэном, и только». Затем госпожа Фын-цзе добавила: «Старая госпожа решила просватать Бао-юя по своему усмотрению; пусть кто угодно приходит его сватать – бесполезно».

– Что ты говоришь? – воскликнула Сюэ-янь, забыв обо всякой осторожности. – Выходит, наша барышня напрасно решила себя погубить!

– С чего ты это взяла? – удивилась Ши-шу.

– Ничего ты не знаешь! – воскликнула Сюэ-янь. – Недавно я обо всем рассказала Цзы-цзюань, а барышня услышала, вот и дошла до такого состояния.

– Тише! – зашикала на нее Ши-шу. – Как бы барышня сейчас не услышала!

– Она без сознания! – уверила ее Сюэ-янь. – Можешь сама убедиться! Да и жить-то ей осталось не больше двух дней!

В это время отодвинулась дверная занавеска и вошла Цзы-цзюань.

– Безобразие! – возмутилась она. – Неужели вы не могли найти другого места для разговоров?! Лучше уж прямо убейте ее!

– Я не верю, чтобы эти разговоры могли так сильно подействовать на барышню! – воскликнула Ши-шу.

– Дорогая сестра, не сердись на меня! – произнесла Цзы-цзюань. – Что ты понимаешь? Если б ты что-либо понимала, то не стала бы болтать!

Неожиданно закашляла Дай-юй. Цзы-цзюань поспешно бросилась к кану, а Ши-шу и Сюэ-янь сразу умолкли.

Цзы-цзюань наклонилась над Дай-юй и тихо спросила:

– Барышня, может быть, хотите воды?

Дай-юй кивнула. Сюэ-янь поспешно налила полчашки воды и подала Цзы-цзюань. Ши-шу тоже подошла к кану. Цзы-цзюань сделала ей знак, чтобы она не говорила ни слова, и Ши-шу, собиравшаяся было заговорить, прикусила язык.

Дай-юй снова кашлянула.

Воспользовавшись тем, что она очнулась, Цзы-цзюань окликнула ее:

– Барышня, выпейте воды!

Дай-юй еле заметно кивнула и сделала усилие, чтобы поднять голову, но не могла. Тогда Цзы-цзюань забралась на кан, на коленях подползла к Дай-юй, взяла чашку с водой, попробовала ее, а затем подняла голову Дай-юй и поднесла к ее губам чашку. Девушка отпила глоток.

Когда Цзы-цзюань хотела отнять у нее чашку, Дай-юй сделала протестующий жест. Она выпила еще глоток, а затем, переведя дух, легла.

Через некоторое время она открыла глаза и спросила:

– Кто тут только что разговаривал? Ши-шу?

– Да, – ответила Цзы-цзюань.

Ши-шу, успевшая отойти, приблизилась к Дай-юй и справилась о ее здоровье.

Дай-юй широко раскрыла глаза, поглядела на нее и несколько раз кивнула. Потом перевела дух и попросила:

– Когда вернешься домой, от моего имени справься о здоровье своей барышни!

Ши-шу подумала, что Дай-юй хочет, чтобы ее оставили в покое, и потихоньку вышла.

Дай-юй, несмотря на тяжелое состояние, все сознавала. Почти весь разговор Ши-шу и Сюэ-янь она слышала с самого начала и лишь делала вид, будто ничего не понимает, так как у нее не хватало сил, чтобы как-то отвечать. Из разговора служанок она поняла, что Бао-юя действительно хотели просватать, но ничего из этого не получилось. Вдобавок Ши-шу привела слова Фын-цзе, что старая госпожа решила сама устроить свадьбу и выбрала невесту среди девушек, живущих в саду. Кто же эта девушка, если не она, Дай-юй? Словно мрак, который сгустившись до предела, порождает свет, так и у Дай-юй при мысли об этом на душе сделалось легче и светлее; она выпила два глотка воды и даже намеревалась подробнее расспросить обо всем Ши-шу. Но в это время явились матушка Цзя, госпожа Ван, Ли Вань и Фын-цзе, которых Цзы-цзюань предупредила о тяжелом состоянии Дай-юй.

Клубок сомнений в душе Дай-юй был уже распутан, и она перестала думать о смерти. Она была еще слаба и телесно и духовно, но, сделав над собой усилие, ответила на вопросы пришедших.

Фын-цзе подозвала Цзы-цзюань:

– С барышней не так плохо, как ты расписывала! Что это значит? Почему ты вздумала пугать нас?

– Ей было очень плохо! – оправдывалась Цзы-цзюань. – Только поэтому я и осмелилась побеспокоить вас. Меня тоже удивляет, что, пока я пришла, ее самочувствие заметно улучшилось!

– Не брани ее, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Фын-цзе. – Что она понимает? Показалось ей, что Дай-юй плохо, она и доложила нам. От нее это только и требуется. Очень хорошо, что она так старательна!

Поговорили еще немного и, матушка Цзя ушла, решив, что положение не так серьезно.

Поистине:

Уничтожить страдания сердца больного

может только лекарство для сердца;

Колокольчик у тигра отвяжет лишь тот,

кто его привязать ухитрился.

О том, как с этих пор Дай-юй стала постепенно поправляться, рассказывать не будем. Сейчас речь пойдет о Сюэ-янь и Цзы-цзюань, которые, глядя на свою барышню, то и дело благодарили Будду.

– Амитофо! Она поправляется! – говорила Сюэ-янь своей подруге. – Но мне кажется, что заболела она странно и выздоравливает странно.

– Заболела-то она не странно, но вот выздоровление действительно странное! – отвечала Цзы-цзюань. – По-моему, судьба нашей барышни связана с судьбой Бао-юя. Говорят же люди: «Чтобы устроить свадьбу, требуется много хлопот», зато «Брачные узы, предначертанные судьбой, не разорвать». Судя по всему, желание людей совпало с волей Неба, и Небо предназначило их друг для друга… Помнишь, я когда-то сказала Бао-юю, что барышня Линь Дай-юй хочет уехать на юг? Он от волнения чуть не умер, и в доме был такой переполох. И вот сейчас одного неосторожного слова оказалось достаточным, чтобы довести барышню почти до смерти! Недаром говорят: «Судьба связывает людей за пятьсот лет до их рождения».

Девушки засмеялись. Затем Сюэ-янь сказала:

– Счастье, что она поправилась! Отныне мы больше не будем заводить подобных разговоров! Если Бао-юй даже женится на другой и я увижу это собственными глазами, все равно я не произнесу ни слова!

– Так, пожалуй, будет лучше, – согласилась Цзы-цзюань.

Но не только Цзы-цзюань и Сюэ-янь, остальные служанки, прослышав о странной болезни Дай-юй и о ее не менее странном выздоровлении, собирались по две, по три и на все лады обсуждали происшедшее.

Прошло немного времени, разговоры эти стали известны Фын-цзе, госпоже Ван и госпоже Син, и они были этим очень встревожены. Матушка Цзя тоже догадывалась, в чем дело.

Однажды госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе от нечего делать пришли к матушке Цзя поболтать. Разговор, естественно, зашел о болезни Дай-юй.

– Я как раз хотела об этом с вами поговорить, – подхватила матушка Цзя. – Бао-юй и Дай-юй с самого детства росли вместе, и я считала, что это естественно, так как они дети! Потом мне часто приходилось слышать, что Дай-юй то заболевает, то вдруг выздоравливает, и я постепенно убедилась, что причиной этому ее влечение к Бао-юю. Я думаю, что, если они и дальше будут вместе, это может привести к печальным последствиям. Как вы на это смотрите?

Госпожа Ван на некоторое время задумалась, но потом кивнула головой и произнесла:

– Барышня Линь Дай-юй себе на уме. Что же касается Бао-юя, то он глуп и не умеет скрывать своих чувств. Он ничем не отличается от ребенка. Если кого-нибудь из них переселить из сада, разве это не будет значить, что мы откроем свои намерения? Еще в древности говорилось: «Когда юноша становится взрослым, ему нужно жениться; когда девушка становится взрослой, ей нужно выйти замуж». Может быть, их следовало бы поженить!

– Хотя упрямство Дай-юй является ее достоинством, – нахмурилась матушка Цзя, – я считаю, что именно поэтому она не пара для Бао-юя. К тому же она слишком слаба здоровьем и не проживет долго. Для Бао-юя больше всего подходит Бао-чай.

– Так думаете не только вы, почтенная госпожа, но и мы все, – отозвалась госпожа Ван. – Только мне кажется, что и барышню Линь Дай-юй нужно за кого-либо просватать. Можно ли поручиться, что у такой взрослой девушки не вспыхнули сокровенные чувства?! Может статься, эти чувства обращены к Бао-юю, и, если она узнает, что Бао-юй помолвлен с Бао-чай, получится неприятность.

– Конечно, – согласилась матушка Цзя. – Мы сначала женим Бао-юя, а потом выдадим замуж ее. Заботиться прежде всего надо о своих детях, а потом о чужих. К тому же Дай-юй на два года моложе Бао-юя. Разумеется, нельзя допускать, чтобы она узнала о свадьбе Бао-юя.

– Вы слышали? – сказала служанкам Фын-цзе. – Ни слова о том, что второго господина Бао-юя собираются женить! Если проговоритесь, берегите свою шкуру!

– Девочка моя, – сказала ей матушка Цзя, – с тех пор как ты стала болеть, ты не очень обращаешь внимание на то, что происходит в саду. А я советовала бы тебе быть повнимательнее! Я имею в виду не только нынешний случай, а вообще все безобразия, как, например, в позапрошлом году, когда прислуга пьянствовала и играла в азартные игры! Старайся держать людей построже! Я же вижу, что они во всем беспрекословно подчиняются тебе.

Фын-цзе поддакнула. Потом все еще немного поболтали и разошлись.

С тех пор Фын-цзе стала часто появляться в саду. Однажды в «саду Роскошных зрелищ», неподалеку от «острова Водяных каштанов», она увидела старуху, которая что-то бубнила себе под нос.

Фын-цзе неслышно приблизилась к ней. Старуха заметила ее, когда она была уже совсем рядом, вытянулась и поспешила поклониться.

– Ты о чем бормочешь? – спросила Фын-цзе.

– Госпожи приказали мне присматривать за цветами и фруктами, – отвечала старуха, – я делала это очень старательно, но пришла служанка барышни Син Сю-янь и обозвала меня воровкой!..

– Почему? – удивилась Фын-цзе.

– Вчера я взяла с собой мою Хэй-эр, чтобы она здесь поиграла, – стала объяснять старуха, – и случайно девочка забрела в дом, где живет барышня Син Сю-янь. Я велела Хэй-эр уйти оттуда. А сегодня утром я услышала от служанок, будто у барышни Син Сю-янь что-то пропало. Я спросила их, что пропало, а они стали обвинять меня в краже.

– Если они даже обвинили тебя, все равно не нужно сердиться, – проговорила Фын-цзе.

– Этот сад принадлежит господам, а не служанкам, – возразила старуха. – Как можно терпеть, чтобы эти девчонки называли нас ворами?! Не они нас послали присматривать за садом, а госпожи!

– Не ворчи! – вспылила Фын-цзе и плюнула ей в лицо. – Вы здесь присматриваете, и если у барышни пропала какая-нибудь вещь, с вас и следует спрашивать! Ишь разболталась! Позвать сюда жену Линь Чжи-сяо, пусть она прогонит эту старуху!

Девочка-служанка бросилась было исполнять приказание Фын-цзе, но в этот момент появилась Син Сю-янь и с улыбкой сказала:

– Не нужно! Ничего особенного не случилось. Да и дело прошлое.

– Не вмешивайся, барышня, – возразила Фын-цзе. – Как бы там ни было, нельзя позволять этим бабам распускать язык!

Глядя на взволнованную женщину, которая бросилась на колени, умоляя Фын-цзе о прощении, Син Сю-янь решила пригласить Фын-цзе к себе, чтобы упросить ее простить женщину.

– Таких людей, как эта старуха, я давно знаю! – бушевала Фын-цзе. – Кроме меня, они не признают никого!

Син Сю-янь упрашивала ее успокоиться и даже заявила, что во всем виновата ее собственная служанка.

– Ладно! – бросила Фын-цзе старухе. – Ради барышни Син я прощаю тебя.

Лишь после этого женщина поднялась с колен и низко поклонилась Фын-цзе и Сю-янь.

– Что же ты все-таки потеряла? – спросила Фын-цзе у Син Сю-янь, когда старуха ушла.

– Ничего особенного – старую красную кофту, – отвечала Сю-янь. – Я велела своей служанке поискать, она не нашла, и ладно. Но девчонка настолько глупа, что имела неосторожность спросить об этом у старухи, а та обиделась. Служанку я отругала, так что все кончено и упоминать о таком пустяке не стоит.

Фын-цзе оглядела комнату, затем окинула Син Сю-янь пристальным взглядом: девушка была одета в сильно поношенный ватный халат, и Фын-цзе подумала, что в нем должно быть холодно. Одеяла, лежавшие на кане, были тонкими. Матушка Цзя подарила Син Сю-янь кое-какие вещи, девушка ими не пользовалась, и все они, аккуратно сложенные, лежали на столе.

Это заставило Фын-цзе проникнуться еще большим уважением к Сю-янь, и она сказала:

– Вообще-то, кофта – пустяки, но сейчас холодно, и в ней тебе было бы теплее. Почему ж ты не требуешь, чтобы служанки ее разыскали? Эти девчонки совершенно обнаглели!

Вскоре Фын-цзе отправилась дальше, а затем вернулась домой. Здесь она позвала Пин-эр, велела ей принести телогрейку, крытую ярко-красным заморским крепом, шубку, крытую дымчато-сосновым шелком, бирюзового цвета юбку, расшитую бисером, синюю курму, подбитую беличьим мехом, завернуть все это и отнести Син Сю-янь.

Несмотря на то что Фын-цзе быстро уняла старуху, которая ворчала на Син Сю-янь, на душе у девушки было неспокойно, и она думала:

«Здесь у меня так много сестер, но никого из них прислуга не осмеливается оговаривать, лишь меня, несчастную, все обижают. И зачем только это увидела Фын-цзе!»

Как раз в то время, когда она была погружена в печальные размышления и глотала слезы, вошла Фын-эр, которая принесла ей одежду в подарок от Фын-цзе. Син Сю-янь ни за что не хотела принять его.

– Госпожа наказывала передать вам, – говорила Фын-эр, – если одежда покажется вам старой, она через некоторое время пришлет новую.

– Поблагодари свою госпожу за доброту, – отвечала Сю-янь, – только скажи ей, что я не смею принять от нее столько вещей взамен одной утерянной кофты. Забери все обратно и поблагодари от меня госпожу! Мне достаточно ее внимания – оно дороже всяких подарков!

Она отдала Фын-эр узел с одеждой, и девушке не оставалось ничего иного, как уйти.

Через некоторое время Фын-эр явилась вместе с Пин-эр. Сю-янь выбежала им навстречу и предложила сесть, но Пин-эр сказала:

– Наша госпожа заявляет, что вы слишком нас чуждаетесь!

– Не чуждаюсь, а просто мне неудобно принимать подарки, – отвечала Син Сю-янь.

– Госпожа говорит, что если вы не примете эту одежду, значит вы недовольны ею или решили пренебречь вниманием госпожи. Она предупредила меня, что, если я принесу подарки обратно, она нас не простит.

Сю-янь покраснела и смущенно улыбнулась:

– Ну, если она так сказала, я не смею отказаться.

Затем она предложила девушкам чаю.

Когда Пин-эр и Фын-эр вышли от нее, им повстречалась старуха из семьи Сюэ, которая, завидев девушек, остановилась и поздоровалась.

– Ты куда? – спросила у нее Пин-эр.

– Наша госпожа послала меня справиться о здоровье всех почтенных госпож, их невесток и барышень, – отвечала старуха. – Только что я была у вашей госпожи и справлялась о вас, но госпожа сказала, что вы ушли в сад. Вы идете от барышни Син?

– Как ты догадалась? – удивилась Пин-эр.

– Я только что слышала, что ваша госпожа и вы совершили доброе дело, которое не может не вызвать у людей чувства признательности, – сказала женщина.

– Идем к нам, посидим, – улыбаясь, предложила ей Пин-эр.

– В другой раз, – отвечала женщина. – Сейчас у меня дела!

Старуха ушла, а Пин-эр возвратилась домой и рассказала Фын-цзе о разговоре с Сю-янь.

Но это не столь важно.

В доме тетушки Сюэ и так были неприятности из-за Цзинь-гуй, а тут еще вернулась из дворца Жунго служанка и рассказала, как тяжело живется Син Сю-янь. Тетушка Сюэ и Бао-чай не могли удержаться от слез.

– Барышне Сю-янь приходится сильно страдать, и все потому, что мы не можем взять ее к себе из-за истории со старшим братом, – сказала Бао-чай. – Спасибо еще, что сестра Фын-цзе так добра! Однако и мы должны быть внимательнее к барышне Сю-янь – ведь она принадлежит к нашей семье!

В это время вошел Сюэ Кэ.

– И с какими только людьми водился мой старший брат, – возмущенно проговорил он. – Ни одного порядочного человека! Все подлецы! Разве кто-нибудь из них беспокоится о Сюэ Пане?! Только и приходят разнюхать, как у Сюэ Паня дела и не удастся ли что-либо сорвать с него! Два дня я их сам выгонял, а отныне хочу приказать привратникам, чтобы они даже не докладывали, если кто-нибудь из этих негодяев явится!

– Наверное, опять Цзян Юй-хань и его друзья? – спросила тетушка Сюэ.

– Нет, Цзян Юй-хань не приходил, – отвечал Сюэ Кэ, – это другие…

Тетушка Сюэ расстроилась:

– Мне кажется, будто у меня нет сына. Если даже его помилуют, он для меня потерян. Ты приходишься мне только племянником, но я вижу, что ты умнее Сюэ Паня, и отныне всю жизнь буду полагаться на тебя. Но ты должен стремиться стать настоящим человеком. Кроме того, семья девушки, за которую тебя просватали, очень несостоятельна. Родители выдают дочь замуж лишь в надежде, что зять окажется дельным и способным и сумеет прокормить жену. Но если барышня Син окажется такой же дрянью…

С этими словами она указала пальцем в направлении комнат, где жила Цзинь-гуй, и продолжала:

– Ладно, не буду об этом говорить. Я уверена, что девочка Син скромна и честна, она стойко переносит все лишения, и богатство не ослепит ее. Я мечтаю, чтобы у нас все поскорее уладилось, и тогда мы могли бы отпраздновать твою свадьбу!

– Вам прежде всего следовало бы побеспокоиться о сестрице Бао-цинь, которая до сих пор не переехала в дом мужа, – возразил Сюэ Кэ. – Что касается меня, то это пустяки!

Поговорив еще немного с тетушкой, Сюэ Кэ возвратился в свою комнату, поужинал и стал думать о том, как тяжело живется Син Сю-янь в семье Цзя, какой она чувствует себя одинокой и обездоленной. Ему нравилась эта девушка, с которой он был давно знаком, – она была красива и обладала замечательным характером. Он чувствовал, что Сю-янь во многом похожа на него. Небо неодинаково относилось к людям: таких, как Цзинь-гуй, оно награждало богатством, зато наделяло несносным характером, а таких, как Син Сю-янь, заставляло терпеть страдания. «Видимо, Янь-ван решает человеческие судьбы по настроению», – думал Сюэ Кэ.

Его охватили печальные мысли, и он захотел сочинить стихотворение, чтобы выразить свою безысходную тоску. Сожалея, что у него нет на это времени, он лишь кое-как набросал четверостишие:

Мы – словно драконы на суше, мы сходны

с лишенным воды карасем, —

Мы в разных краях, но любовь сохраняем,

скучая, в разлуке живем.

Мы оба с тобою в грязи очутились, —

так тягостно это для нас!

Не знаю, как скоро на чистое место

мы снова с тобой попадем.

Окончив писать, он прочел свое сочинение и хотел наклеить на стену, но счел это неудобным и пробормотал:

– Не нужно, чтобы его видели, не то надо мной станут смеяться.

После этого он прочел стихотворение вслух и решительно воскликнул:

– А! Пусть! Наклею и сам иногда от скуки буду читать.

Но когда он еще раз перечитал написанное, стихи показались ему плохими, и он всунул листок между страницами книги.

«Я уже взрослый, – подумал он, – но на нашу семью обрушиваются несчастья, и я не знаю, когда же устроится моя жизнь. Ведь я заставляю страдать одинокую и беззащитную девушку!»

Его размышления были прерваны появлением Бао-чань. Толкнув ногой дверь, она вошла в комнату и, хихикая, поставила на стол короб. Сюэ Кэ поспешно вскочил и предложил девушке сесть.

– Я принесла вам фруктов и небольшой чайник вина, – сказала Бао-чань. – Моя госпожа посылает их вам, второй господин!

– Спасибо твоей госпоже за заботу! – улыбнулся Сюэ Кэ. – Зачем только она вас утруждает? Могла бы прислать это с какой-либо девочкой-служанкой.

– А, пустяки, – возразила Бао-чань. – Мы люди свои, к чему церемонии? Кроме того, история со старшим господином Сюэ Панем, право же, доставила вам немало хлопот. Моя госпожа давно хотела чем-нибудь вас отблагодарить, но только опасалась, как бы в этом не усмотрели чего-нибудь дурного. Вы же знаете, что у нас в доме все как будто живут в согласии, а в душе ненавидят друг друга. Конечно, послать немного угощений – пустяки, но это может вызвать всякие толки. Поэтому моя госпожа тайком от всех достала немного фруктов и чайник вина и велела мне самой отнести вам.

Бао-чань пристально поглядела на Сюэ Кэ и с улыбкой продолжала:

– Только никому об этом не рассказывайте, второй господин! Что касается нас, служанок, то мы люди маленькие – нам все равно, прислуживать старшему господину или вам.

Сюэ Кэ был от природы прямодушным и честным человеком; кроме того, он был молод и наивен, и его очень удивило, что Цзинь-гуй и Бао-чань решили проявить о нем такую заботу. На упоминание о Сюэ Пане рассеяло возникшее у него подозрение, и он произнес:

– Фрукты можете оставить, а вино унесите! Я редко пью и лишь иногда, когда меня заставляют, могу выпить кубок. Когда же повода нет, я к вину не прикасаюсь. Неужели вы с госпожой об этом не знаете?

– Если бы речь шла о чем-либо другом, я с вами согласилась бы, – отвечала Бао-чань, – но сейчас я не могу вам уступить. Вы же знаете характер моей госпожи! Если я принесу вино обратно, она не поверит, что вы не пьете, а скажет, что я не сумела вас уговорить.

Сюэ Кэ вынужден был оставить присланные угощения.

Подойдя к двери, Бао-чань повернулась и, лукаво улыбнувшись, указала пальцем в направлении внутренних покоев:

– Она еще сама, пожалуй, придет благодарить вас!..

Не понимая намека девушки, Сюэ Кэ смущенно ответил:

– Лучше вы поблагодарите за меня свою госпожу! Сейчас холодно, она может простудиться. Да и к чему все эти церемонии, ведь она мне приходится золовкой.

Бао-чань, хихикая, выскользнула за дверь.

Сюэ Кэ призадумался. Сначала он решил, что Цзинь-гуй действительно чувствует себя обязанной из-за всей этой истории с Сюэ Панем и поэтому, вполне естественно, прислала фрукты и вино, чтобы вознаградить его за беспокойство и хлопоты. Но намеки Бао-чань смутили его, и он стал догадываться, на что его толкают. Однако тут же попытался переубедить себя: «Ведь она жена моего брата, разве у нее могут возникнуть нечестные намерения? Может быть, Бао-чань лгала мне и сама задумала что-то нечестное? Но и с ее стороны это было бы нехорошо, так как она наложница моего брата…»

Затем мысли его неожиданно приняли совершенно иной оборот:

«У этой Цзинь-гуй есть недостаток – она совершенно не признает правил поведения, которых должна придерживаться женщина. Она предается наслаждениям, увлекается нарядами, строит из себя необыкновенную красавицу. Разве при таком положении в ее голове могут не появляться дурные мысли?! А может быть, она не поладила с сестрицей Бао-цинь и придумала этот коварный план, чтобы отомстить ей?»

Молодого человека охватила тревога. В этот момент под окном раздался смешок. Сюэ Кэ испуганно вздрогнул.

Если вы не знаете, кто засмеялся, прочтите следующую главу.

Глава девяносто первая, из которой читатель узнает о том, как Бао-чань, поощряя разврат, составила план обольщения молодого человека и как Бао-юй, очутившись в сетях сомнений, рассуждал об истинах буддийского учения

Итак, в то время, когда Сюэ Кэ пребывал в задумчивости, под окном раздался смешок. Молодой человек испуганно вздрогнул, и в голове его пронеслась мысль:

«Это Бао-чань или Цзинь-гуй. Не стану обращать внимания!»

Сюэ Кэ долго прислушивался, но вокруг стояла тишина.

Не решаясь прикоснуться к вину и фруктам, он запер дверь и собрался раздеваться, как вдруг еле слышно зашуршала бумага в окне. Бао-чань смутила душу Сюэ Кэ, сердце его неистово колотилось, и он не знал как быть. Он снова прислушался, но было тихо. Он решил, что все это ему показалось, и, овладев собой, присел возле лампы.

Взяв машинально один из фруктов, лежавших на тарелке, он стал вертеть его в руке, внимательно разглядывая. Случайно повернув голову, он вдруг заметил, что бумага в окне стала влажной. Он подошел к окну и приблизился лицом к раме. В этот момент снаружи кто-то шумно подул. Испуганный Сюэ Кэ отпрянул назад. Под окном захихикали. Сюэ Кэ поспешно задул лампу и лег в постель, затаив дыхание.

– Почему вы улеглись спать, не отведав вина и фруктов, второй господин? – послышался снаружи тихий голос.

Сюэ Кэ показалось, что это голос Бао-чань, и он ничего не ответил, притворившись спящим. Последовала пауза, и вновь раздался голос, в котором теперь уже чувствовалось раздражение:

– И откуда в Поднебесной берутся такие жалкие люди?!

Теперь Сюэ Кэ показалось, что голос принадлежит не Бао-чань, а Цзинь-гуй, и ему стало ясно, что они обе действуют заодно. Охваченный беспокойством, он долго ворочался на постели и уснул лишь к началу пятой стражи. Но едва рассвело, как послышался стук в дверь.

– Кто там? – спросил Сюэ Кэ.

Ответа не последовало.

Сюэ Кэ встал и открыл дверь. Перед ним оказалась Бао-чань, небрежно причесанная, в узкой, плотно облегающей талию кофте, подпоясанной зеленым поясом, в темно-красных узких штанах и в новых туфлях из красной материи с узорами.

Бао-чань нарочно не умылась и не причесалась и поспешила к Сюэ Кэ пораньше убрать посуду, пока никто не мог ее заметить.

Как только Сюэ Кэ увидел девушку, томную и так живописно наряженную, в душе его что-то дрогнуло, и он улыбнулся:

– Что это вы так рано встали?

Щеки Бао-чань залились румянцем, но она ничего не ответила, не торопясь собрала со стола фрукты, сложила их на блюдо и удалилась.

Поняв, что Бао-чань обижена на него за вчерашнее, Сюэ Кэ подумал:

«Ну и пусть! Если она рассердилась, то, значит, оставит свою затею и больше не будет мне надоедать!»

Немного успокоившись, он велел принести воды для умывания и решил денька два просидеть дома. Ему хотелось отдохнуть, и, кроме того, он боялся, что, если его увидит кто-либо из друзей Сюэ Паня, ему от них не отвязаться.

А дело было в том, что друзья Сюэ Паня, зная, что в доме у него сейчас никого нет и всеми делами ведает молодой и несведущий в делах Сюэ Кэ, решили извлечь для себя выгоду. Одни из них добивались, чтобы им давали какие-нибудь мелкие поручения, связанные с делом Сюэ Паня, другие составляли судебные бумаги, водили знакомство с письмоводителями из ямыня и изъявляли готовность подкупить их. Некоторые советовали Сюэ Кэ поживиться деньгами Сюэ Паня и даже прибегали к вымогательству, распуская всякие клеветнические слухи. Одним словом, они действовали всеми возможными способами.

Зная этих людей, Сюэ Кэ всячески старался избегать встречи с ними, но прямо отказать им не смел. Поэтому он считал лучшим скрываться дома и ждать, пока придет решение вышестоящих инстанций по делу Сюэ Паня. Однако об этом у нас речи не будет.

Между тем, послав Бао-чань отнести Сюэ Кэ вино и фрукты накануне вечером, Цзинь-гуй с нетерпением ждала, что из этого получится. Бао-чань вскоре вернулась и рассказала ей, как вел себя Сюэ Кэ.

Цзинь-гуй поняла, что затея оказалась напрасной, и, боясь, как бы Бао-чань не стала насмехаться над нею, мгновенно изменила тему разговора. Но в душе она не могла отказаться от Сюэ Кэ и, не зная, на что решиться, сидела расстроенная.

Бао-чань часто подумывала, что Сюэ Пань вряд ли возвратится домой. Ей самой надо было устраивать свою жизнь, но она побаивалась Цзинь-гуй и скрывала свои планы. Когда Цзинь-гуй приступила к осуществлению своего намерения, Бао-чань первая начала действовать, желая воспользоваться случаем, чтобы прибрать к рукам Сюэ Кэ; теперь ее не беспокоило, что Цзинь-гуй сможет помешать ей, и она сама подзадоривала свою госпожу. Приглядевшись к Сюэ Кэ, она убедилась, что прибрать его к рукам нелегко, и старалась действовать не слишком поспешно.

Наблюдая вечером через окно за Сюэ Кэ и заметив, что тот погасил лампу и улегся спать, Бао-чань разочаровалась и поспешила доложить обо всем Цзинь-гуй. Она хотела выяснить, что Цзинь-гуй предпримет дальше, чтобы потом уж составить собственный план действий.

Заметив, что Цзинь-гуй расстроилась и как будто не собирается больше ничего предпринимать, Бао-чань вынуждена была уйти ни с чем.

Она улеглась спать, но не могла уснуть! Ворочаясь с боку на бок, она долго думала и наконец нашла выход: завтра она встанет пораньше и пойдет к Сюэ Кэ за посудой, одевшись попикантнее, непричесанная и неумытая, чтобы выглядеть еще очаровательнее. Она решила показать Сюэ Кэ, что она сердится на него и абсолютно к нему равнодушна. Если Сюэ Кэ раскается во вчерашнем, значит он, как говорится, «повернет лодку к берегу» и наверняка попадется в ее руки.

Такой план составила Бао-чань.

Но когда она убедилась, что Сюэ Кэ ведет себя так же, как накануне вечером, и не поддается обольщению, она рассердилась по-настоящему. Она собрала со стола тарелки и вышла, умышленно оставив на столе чайник с вином, чтобы был предлог зайти снова.

Едва Бао-чань вернулась, как Цзинь-гуй спросила:

– Ты с кем-либо встречалась по пути?

– Нет.

– Второй господин тебя ни о чем не спрашивал?

– Нет.

Цзинь-гуй тоже всю ночь не спала, пытаясь что-нибудь придумать, и когда она выслушала Бао-чань, в голове ее пронеслась мысль:

«Я могла бы обмануть других, но как обмануть Бао-чань? Придется частично уступить ей Сюэ Кэ, тогда она не будет мешать! Тем более, что я к нему не могу ходить и придется прибегать к ее услугам. Поэтому лучше составить общий план действий».

– Ну как? – спросила она служанку. – Какое впечатление производит на тебя второй господин?

– Он напоминает дурака, – ответила Бао-чань.

– Ты начала оскорблять своих господ? – удивилась Цзинь-гуй.

– Он же обманул ваши ожидания, госпожа! – усмехнулась Бао-чань. – Это и дает мне право так о нем отзываться!

– Ну-ка, говори! – вспыхнула Цзинь-гуй. – Как это он обманул мои ожидания?

– Вы послали ему вкусные вещи, а он не стал их есть, – нашлась Бао-чань. – Разве это не значит, что он обманул ваши ожидания и оказался неблагодарным?!

Она бросила на Цзинь-гуй взгляд, полный лукавства.

– Не делай глупых намеков! – засмеялась Цзинь-гуй. – Я послала ему все эти угощения в знак благодарности, что он не жалеет трудов, чтобы выручить нашего господина. К твоим услугам я прибегала лишь для того, чтобы не возбудить подозрений и не вызвать толков. Не понимаю, что ты хочешь сказать своими словами.

– Не будьте слишком мнительны, госпожа! – воскликнула Бао-чань. – Я же принадлежу вам, разве могу я думать иначе, чем вы?! Однако в таком деле надо соблюдать тайну, чтобы не нарваться на неприятности.

Цзинь-гуй смутилась, и лицо ее залилось румянцем.

– Дрянная девчонка! Наверное, он тебе самой приглянулся и ты, прячась за мою спину, строишь собственные планы! Не так ли?

– Как вы могли так подумать! – воскликнула Бао-чань, притворяясь возмущенной. – Но я готова все от вас стерпеть. Если он вам нравится, я могу предложить план. Неужели вы не знаете пословицу: «Какая крыса откажется от куска масла»? Второго господина может только тревожить, как бы тайна не раскрылась и не произошел скандал. Мне кажется, что вам, госпожа, торопиться не следует, – нужно стараться быть все время поближе к нему и расставлять сети там, где он не ожидает. Второй господин приходится вам деверем, он не женат; если вы станете оказывать ему знаки внимания, это будет выглядеть вполне естественно, и через несколько дней у него появится желание отблагодарить вас. Тогда вы сможете приготовить угощение у себя в комнате, напоите его, в чем я вам помогу, и тогда он не убежит. Если же он откажется удовлетворить ваше желание, у вас будут все основания поднять шум и обвинить его, будто он заигрывал с вами. Разумеется, такого оборота дела он испугается, и мы сможем с ним делать что угодно. Ну а если он откажется, значит он не мужчина и жалеть не о чем. Как вы думаете, госпожа?

От этих слов скулы на лице Цзинь-гуй порозовели, она презрительно усмехнулась и выругалась:

– Ах ты дрянь! Видимо, на своем веку совратила немало мужчин! Недаром Сюэ Пань так прилип к тебе!

– Что вы, госпожа! – обиженно поджав губы, отвечала Бао-чань. – Я для вас стараюсь, а вы мне не верите!

С тех пор все помыслы Цзинь-гуй были направлены к тому, чтобы опутать Сюэ Кэ. У нее даже пропала охота скандалить, и в доме наступила тишина.

Придя за чайником, Бао-чань вела себя сдержанно и серьезно, и в душу Сюэ Кэ снова закралось сомнение, не ошибся ли он в этой девушке и в ее госпоже. Ведь если они против него ничего не замышляют, значит он оскорбил их в лучших намерениях! Возможно, что через некоторое время Сюэ Кэ стал бы раскаиваться и обвинять себя в том, что обидел девушек!

Прошло два дня, все было тихо и спокойно. Когда Сюэ Кэ встречался с Бао-чань, она проходила мимо него, скромно опустив голову. Но стоило ему встретиться с Цзинь-гуй, как ему казалось, что она пронизывает его взглядом таким жарким, как угли в горящей жаровне. Сюэ Кэ чувствовал себя неловко. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Бао-чай и ее мать изумляло то обстоятельство, что Цзинь-гуй ведет себя спокойно и крайне любезна со всеми.

Не скрывая радости, тетушка Сюэ думала:

«Несомненно, когда Сюэ Пань женился на этой девушке, на нее напало какое-то наваждение, и это испортило несколько лет жизни и нам и ей. Хорошо, что сейчас, когда с Сюэ Панем стряслось несчастье, у нас есть деньги и наши родственники Цзя помогают, так что есть надежда спасти его. Не подтверждает ли резкая перемена в характере жены, что и судьба Сюэ Паня скоро изменится?!»

Во всяком случае, тетушка Сюэ считала чудом, что Цзинь-гуй настолько изменилась. Однажды после обеда тетушка Сюэ в сопровождении служанки Тун-гуй, которая поддерживала ее под руку, отправилась навестить Цзинь-гуй.

Но едва они вошли к ней во двор, как услышали из комнаты Цзинь-гуй мужской голос.

– Госпожа, ваша матушка пришла к вам! – громко возвестила Тун-гуй, желая предупредить молодую женщину.

Тетушка Сюэ направилась ко входу в комнату и вдруг заметила, как кто-то спрятался за дверь. Тетушка Сюэ вздрогнула от неожиданности и попятилась назад.

– Входите, пожалуйста, матушка! – пригласила ее Цзинь-гуй. – Садитесь, тут посторонних нет. Это мой названый брат. Он живет в деревне и не привык бывать на людях. Он только сегодня приехал и не успел навестить вас и справиться о здоровье.

– Если это шурин моего сына, ему незачем прятаться! – заметила тетушка Сюэ.

Тогда Цзинь-гуй позвала молодого человека. Тот нерешительно вошел и поклонился тетушке Сюэ. Тетушка Сюэ справилась о его здоровье и пригласила сесть. Завязалась беседа.

– Когда вы приехали? – поинтересовалась тетушка Сюэ.

Молодой человек, которого звали Ся Сань, стал объяснять:

– Моя названая мать объявила меня своим сыном в позапрошлом месяце, так как у нее дома нет мужчин и некому присматривать за хозяйством. В столицу я приехал третьего дня и сегодня утром пришел навестить свою старшую сестру.

Внешностью молодой человек не вызывал никаких подозрений, и тетушка Сюэ, побеседовав с ним еще немного, встала и промолвила:

– Вы посидите, а мне нужно уходить! Поскольку твой брат у нас впервые, Цзинь-гуй, угости его!

Цзинь-гуй кивнула, и тетушка Сюэ вышла.

Как только свекровь скрылась, Цзинь-гуй сказала Ся Саню:

– Успокойся, ты мой брат и можешь оставаться здесь совершенно открыто, второму господину не к чему придраться! Мне хотелось бы попросить тебя кое-что купить, но смотри, чтобы никто не заметил!

– Давай деньги, и все будет в порядке, – отвечал Ся Сань. – Лишь бы деньги были, а я куплю все, что захочешь.

– Ладно, не хвастайся, – засмеялась Цзинь-гуй, – а то еще так купишь, что я же окажусь в глупом положении!

Пошутив с Ся Санем, Цзинь-гуй пригласила его отужинать вместе, а после ужина сказала ему, что он должен купить, сделала необходимое напутствие, и молодой человек ушел.

С этого дня Ся Сань почти каждый день появлялся в доме. Даже пожилые и опытные привратники, зная, что он приходится шурином господину Сюэ Паню, беспрепятственно пропускали его, не докладывая о его приходе госпожам.

С тех пор и начались в доме всякие происшествия, о которых мы расскажем позже.

Но вот в один прекрасный день пришло письмо от Сюэ Паня. Тетушка Сюэ позвала Бао-чай и велела ей читать.

«Находясь в уездной тюрьме, – писал Сюэ Пань, – я не испытываю никаких лишений, так что, матушка, можете обо мне не беспокоиться!

Вчера уездный письмоводитель сообщил мне, что приговор по моему делу уже утвержден в области, и я решил, что наши хлопоты не пропали даром. Разве я мог предполагать, что в округе, куда дальше поступило дело, отменят решение суда?!

К счастью, главный уездный письмоводитель оказался добрым, он составил ответную бумагу, опротестовав решение окружного суда. В ответ на это из округа пришло письмо с предостережением начальнику уезда.

Сейчас в окружных инстанциях заинтересовались моим делом и хотят переслать его высшему начальству. Если это сделают, дело для меня может принять худой оборот. По-видимому, все произошло потому, что вы не заручились поддержкой окружного начальства.

Матушка, как только получите это письмо, попросите кого-нибудь походатайствовать за меня перед начальником округа! И еще прошу брата Сюэ Кэ приехать поскорее! Иначе меня отправят в округ!.. Денег не жалейте! Прошу вас, не медлите!..»

Слушая письмо, тетушка Сюэ всплакнула. Бао-чай и Сюэ Кэ стали ее утешать:

– Не беспокойтесь, матушка! Все будет хорошо, если вы не станете медлить!..

Тетушка Сюэ, не зная, что предпринять, велела Сюэ Кэ снова ехать к Сюэ Паню. Она приказала собрать вещи, которые могут ему понадобиться, отвесить серебро и взять с собой одного из приказчиков.

Все засуетились. Бао-чай, опасаясь, что при сборах служанки могут что-либо недосмотреть, сама помогала им вплоть до четвертой стражи и лишь после этого легла отдыхать.

Как все дети из богатых семей, Бао-чай была изнежена и к напряжению не привыкла. Она потрудилась почти всю ночь, а утром у нее появился жар. Ин-эр поспешила сообщить об этом тетушке Сюэ.

Взволнованная тетушка Сюэ поспешила к дочери и увидела, что лицо Бао-чай пылает, вся она горит и не может произнести ни слова.

Тетушка Сюэ расплакалась. Бао-цинь, поддерживая ее под руку, принялась утешать. Цю-лин, находившаяся тут же, тоже заплакала. Глаза Бао-чай были сухими, нос ей заложило, как при насморке. Лишь после прихода врача, прописавшего лекарство, девушке стало чуть лучше. Тетушка Сюэ тоже немного успокоилась.

Узнав о том, что Бао-чай заболела, во дворцах Жунго и Нинго все переполошились: Фын-цзе прислала пилюли, госпожа Ван послала эликсир, потом матушка Цзя, госпожа Ван и госпожа Син стали через своих служанок справляться о ее здоровье, и их примеру последовала госпожа Ю. Но все это делалось втайне от Бао-юя.

Семь-восемь дней Бао-чай лечилась, но никакого улучшения не было заметно. Наконец она вспомнила о «пилюлях холодного аромата», приняла их трижды и поправилась.

Лишь тогда Бао-юй узнал о болезни Бао-чай, но, так как она уже выздоровела, он не пошел навестить ее.

Между тем Сюэ Кэ прислал письмо. Тетушка Сюэ повертела его в руках, но Бао-чай не позвала, опасаясь расстроить ее, и отправилась к госпоже Ван, чтобы попросить ее прочесть, а заодно рассказала ей о состоянии Бао-чай.

Когда тетушка Сюэ ушла, госпожа Ван попросила помощи у Цзя Чжэна.

– Если бы решение по этому делу зависело только от высшего начальства, было бы легче, а с низшим начальством дело иметь трудно, – сказал ей Цзя Чжэн, – без подкупа тут не обойдешься!

Затем госпожа Ван напомнила ему о Бао-чай.

– Девочка сильно страдает, – проговорила она. – Поскольку она теперь принадлежит к нашей семье, надо поскорее взять ее сюда; нельзя же допускать, чтобы она зря губила свое здоровье.

– Я тоже так думаю, – согласился Цзя Чжэн. – Но только сейчас они заняты хлопотами, времени ни у кого нет, да и приближается Новый год, и у всех много хозяйственных дел. Раз уж мы этой зимой устроили помолвку, весной можно будет совершить брачную церемонию. День церемонии мы определим точно, как только минует день рождения старой госпожи. Можешь известить об этом тетушку Сюэ!

Госпожа Ван кивнула головой.

На следующий день она, к удовольствию тетушки Сюэ, подробно передала ей весь свой разговор с Цзя Чжэном. После обеда они вместе отправились к матушке Цзя.

– Вы только сейчас пришли? – спросила тетушку Сюэ матушка Цзя.

– Я пришла еще вчера, но было уже поздно, и я не могла зайти к вам справиться о здоровье, – отвечала тетушка Сюэ.

Госпожа Ван повторила матушке Цзя свой разговор с Цзя Чжэном, состоявшийся накануне вечером. Матушка Цзя была чрезвычайно довольна.

В это время в комнату вошел Бао-юй.

– Ты поел? – спросила матушка Цзя.

– Я иду из школы, – ответил юноша. – Сейчас поем и опять пойду туда. Я просто забежал навестить вас, бабушка! Потом, я слышал, что к вам пришла тетушка, и мне хотелось справиться о ее здоровье… Сестра Бао-чай поправилась? – спросил он, обращаясь к тетушке Сюэ.

– Поправилась, – улыбнулась тетушка Сюэ.

При появлении Бао-юя все умолкли, и Бао-юй решил, что тетушка Сюэ относится к нему не так тепло и ласково, как прежде.

«Хотя она расстроена, – подумал он, – но все же незачем было при моем появлении прекращать разговор…»

Его охватили сомнения, он терялся во всевозможных догадках, но так как нужно было идти в школу, он удалился.

Вернувшись вечером домой, он прежде всего повидался со старшими, а затем отправился в «павильон реки Сяосян».

Откинув дверную занавеску, он вошел в дом и увидел Цзы-цзюань. Во внутренних комнатах никого не было.

– А где барышня? – спросил он.

– Ушла к госпоже, – ответила Цзы-цзюань. – Узнав, что пришла тетушка Сюэ, она захотела повидать ее и справиться о здоровье. Вы разве там не были, второй господин?

– Я только что оттуда, но твоей барышни там не видел, – ответил удивленный Бао-юй.

– Неужели ее там нет?

– Нет, – подтвердил Бао-юй. – Куда же она ушла?

– Не понимаю, – пожала плечами Цзы-цзюань.

Бао-юй собрался уходить, но в этот момент заметил Дай-юй, которая в сопровождении Сюэ-янь медленными шагами приближалась к дому.

– Сестрица вернулась! – обрадовался Бао-юй и вместе с нею возвратился в комнату.

Дай-юй прошла во внутренние покои и пригласила Бао-юя сесть. Цзы-цзюань взяла у нее плащ, и после этого она опустилась на стул.

– Ты был у бабушки? – спросила она. – Видел там тетушку Сюэ?

– Видел, – ответил Бао-юй.

– Тетушка говорила обо мне?

– Не только о тебе не говорила, но даже меня встретила не так радушно, как раньше. Я спросил ее, как чувствует себя сестра Бао-чай, она только засмеялась и ничего не ответила. Может быть, она обижена, что я не навещаю ее.

– А раньше ты навещал? – улыбнулась Дай-юй.

– Я не знал, что она больна, – оправдывался Бао-юй. – Мне стало известно об этом только два дня назад, но пойти я не успел.

– Значит, так и есть! – воскликнула Дай-юй.

– Сказать по правде, – добавил Бао-юй, – я и не мог пойти, так как бабушка, матушка и батюшка запретили мне ходить туда. Если бы можно было пользоваться маленькой садовой калиткой, как прежде, мне ничего не стоило бы навещать ее хоть десять раз на день, но сейчас эта калитка заперта и приходится ходить через главные ворота, у всех на виду, а это не совсем удобно.

– Но откуда ей знать, что ты не приходишь именно по этой причине? – поинтересовалась Дай-юй.

– Сестра Бао-чай всегда меня понимала лучше других, – заметил юноша.

– Не делай необоснованных выводов, – предостерегла его Дай-юй. – Если уж говорить о сестре Бао-чай, то она совсем тебя не понимает, да и больна-то была вовсе не тетушка, а она. Вспомни, как было весело, когда мы собирались у нас в саду, писали стихи, пили вино и любовались цветами! Как же она может не сердиться на тебя сейчас, когда они живут отдельно, в семье у них всякие неприятности, сама она заболела, а ты ведешь себя по отношению к ней будто посторонний?

– Неужели Бао-чай перестанет со мной дружить? – воскликнул огорченный Бао-юй.

– Этого я не знаю, – ответила Дай-юй. – Я просто делаю заключение на основании фактов.

Бао-юй был расстроен ее словами и задумался. Дай-юй заметила его состояние и перестала обращать на него внимание. Она велела подбросить благовоний в курильницу, раскрыла книгу и углубилась в чтение.

– И зачем только родился на свет такой человек, как я! – воскликнул Бао-юй, вскочив с места и с досады топнув ногой. – Если б я исчез из мира, воздух стал бы только чище!

– Собственно говоря, когда появляется на свет один человек, появляется и другой, – возразила Дай-юй. – А вместе с людьми приходят бесчисленные тревоги, страхи, ложь, грезы, появляются всякие препятствия. Все то, что я тебе только что сказала, было не более как шуткой. Но интересно, почему ты, увидев тетушку Сюэ холодной и неласковой, решил, что дело в сестре Бао-чай? Ведь тетушка приходила по делу Сюэ Паня, и само собой разумеется, что на душе у нее неспокойно. Время ли ей было разводить с тобой церемонии? Просто тебе пришла на ум глупая мысль, и ты сам же впал в заблуждение.

Бао-юя сразу будто осенило, и он воскликнул:

– Верно, верно! Ты намного умнее меня, сестрица! Неудивительно, что в детстве, как только я начинал сердиться, стоило тебе изречь непреложную истину, как я терялся и не знал, что отвечать! Даже если б я был огромной статуей Будды, отлитой из золота, ты бы одним своим словом могла сломить меня, как травинку…

– Я хочу кое о чем тебя спросить, – воспользовавшись тем, что он завел речь о Будде, промолвила Дай-юй. – Интересно, что ты ответишь?

Бао-юй скрестил ноги, сложил руки, закрыл глаза и, надув губы, произнес:

– Что ж! Просвещай меня!

– Что ты будешь делать, если сестра Бао-чай захочет по-прежнему дружить с тобой? Что ты станешь делать, если сестра Бао-чай не захочет дружить с тобой? Как бы ты поступил, если б сестра Бао-чай отказалась от твоей дружбы? Что бы ты предпринял, если б сестра Бао-чай сейчас с тобой дружила, а впоследствии разорвала узы дружбы? Как бы ты себя чувствовал, если бы ты хотел дружить с нею, а она относилась бы к тебе с неприязнью? Что бы ты сделал, если б тебе не хотелось дружить с ней, а она старалась бы дружить с тобой?

Дай-юй выпалила всю эту тираду одним духом.

Бао-юй долго думал, но неожиданно расхохотался:

– Пусть будет хоть три тысячи озер со стоячей водой, мне достаточно одного ковша, чтобы напиться.

– А если тебе попадется проточная вода, как ты поступишь? – вновь спросила Дай-юй.

– Я не стану черпать ее, пусть течет сама собой, а черпак остается сам собой, – возразил Бао-юй.

– А как быть, если эта вода вдруг остановится и жемчужина утонет в ней?

– Рассуждения о святой истине у нас превратились в пустую болтовню; не уподобляйся куропатке, которая кричит в лучах весеннего солнца, – ответил Бао-юй.

– Первая заповедь буддистов гласит: «Не занимайся словоблудием»! – продолжала Дай-юй.

– Святая правда, – заключил Бао-юй.

Дай-юй опустила голову и умолкла. В это время на крыше несколько раз каркнула ворона, взмыла в воздух и улетела в юго-восточном направлении.

– Что это, к счастью или к беде? – в задумчивости произнес Бао-юй.

Дай-юй ответила стихами:

Бывают у нас

благие и злые дела,

Но знать мы о них

не можем из пения птиц.

В это время вошла Цю-вэнь:

– Второй господин, идите скорее домой! Ваш батюшка присылал человека узнать, вернулись ли вы из школы! Сестра Си-жэнь ответила, что вернулись, так что торопитесь!

Испуганный Бао-юй вскочил и бросился из комнаты. Дай-юй не осмелилась его удерживать.

Кого интересует, что было дальше, пусть прочтет следующую главу.

Глава девяносто вторая, рассказывающая о том, как Цяо-цзе выражала восхищение, слушая жизнеописания знаменитых женщин, и как Цзя Чжэн, забавляясь жемчужиной, рассуждал о возвышениях и падениях

Встревоженный Бао-юй, выйдя из «павильона реки Сяосян», спросил у Цю-вэнь:

– Зачем меня звал батюшка?

– Он вовсе не звал, – призналась Цю-вэнь. – Я вас обманула, ибо боялась, что, если скажу, что вас зовет сестра Си-жэнь, вы не пойдете!

Бао-юй тотчас же успокоился и произнес:

– Если я понадобился вам, так это еще ладно! Но зачем было пугать меня?

Вскоре они возвратились во «двор Наслаждения розами».

– Где ты так долго пропадал? – спросила Си-жэнь, едва завидев Бао-юя.

– У барышни Линь Дай-юй. Мы с ней беседовали о сестре Бао-чай, и я немного засиделся.

– О чем же вы говорили? – поинтересовалась Си-жэнь.

Бао-юй рассказал ей, как они разговаривали в духе буддийских классиков.

– Нечего вам делать! – улыбнулась Си-жэнь – Я понимаю, если б вы рассуждали о хозяйственных делах или о стихах! Что заставило вас завести речь именно об этом? Ты же не монах!

– Ничего ты не понимаешь! – засмеялся Бао-юй. – У нас, как и в буддийском учении, есть свои сокровенные тайны, и посторонним в них не проникнуть!

– Постигая эти тайны, вы переворачиваете наизнанку истину и нас ставите в дурацкое положение! – засмеялась Си-жэнь.

– Когда я был ребенком и она была мала, – объяснил Бао-юй, – стоило мне сказать что-нибудь необдуманное, как она начинала сердиться. А сейчас я стал осторожнее, и она не сердится. Да и в последнее время мы с нею почти не встречаемся, ибо я занят учебой, а она сюда не приходит. Вот между нами и родилось отчуждение, и мы не можем говорить прямо о том, что думаем.

– Так и нужно, – сказала Си-жэнь. – Раз вы стали взрослыми, разве можно вести себя так, как в детстве?

– Я все это понимаю, – кивнул Бао-юй. – И не стоит говорить об этом!.. Я хотел тебя спросить, присылала ли старая госпожа сюда свою служанку и говорила ли она о чем-нибудь?

– Нет, ни о чем не говорила, – отвечала Си-жэнь.

– Ну конечно, бабушка забыла! – воскликнул Бао-юй. – Разве завтра не первое число одиннадцатого месяца? В этот день бабушка имела обыкновение отмечать «первый день наступления морозов», любила посидеть в компании, выпить вина, посмеяться! По этому поводу я и отпросился на день из школы! А теперь я не знаю, идти завтра в школу или нет. Если идти – выходит, я напрасно отпрашивался, если не пойти, батюшка может узнать и скажет, что я отлыниваю от занятий!

– По-моему, следует пойти! – высказала свое мнение Си-жэнь, – иначе успехов в учебе ты не сделаешь. Тебе следовало бы постараться, а потом думать об отдыхе. Вчера госпожа Ли Вань говорила, что Цзя Лань очень хорошо учится – приходя из школы, читает книги, пишет сочинения и ложится спать только во время четвертой стражи, а то и позже. А ты ведь старше его и приходишься ему дядей. Если ты не постараешься успешнее учиться, бабушка будет недовольна. Лучше вставай завтра пораньше и иди в школу!

– Дни такие холодные, пусть он побудет дома. Ведь он отпросился, и если завтра явится в школу, разве это не вызовет разговоров?! – вмешалась Шэ-юэ. – Надо было совсем не отпрашиваться. Ведь всем станет ясно, что он получил отпуск, обманув учителя! Лучше пусть он денек отдохнет. Если старая госпожа даже забыла о дне наступления морозов, мы сами сможем отметить его, немного пошумим и повеселимся!

– Если мы что-либо затеем, второй господин не уйдет! – воскликнула Си-жэнь.

– Вот хорошо, и я лишний денек повеселюсь! – отвечала Шэ-юэ. – Мне с тобой не сравниться – я не домогаюсь получать дополнительно два ляна серебра в месяц!

– Ах ты дрянь! – вскричала Си-жэнь. – Тебе говорят серьезно, а ты мелешь вздор!..

– Никакого вздора, – возразила Шэ-юэ, – все в твоих интересах.

– Что в моих интересах? – удивилась Си-жэнь.

– Если второй господин пойдет в школу, ты опять начнешь ворчать и не дождешься его прихода, – сказала Шэ-юэ, – а когда он придет, у вас начнутся всякие шутки и смешки. А сейчас ты еще отнекиваешься, говоришь, будто ни при чем! Зачем? Ведь я все вижу!

Си-жэнь только собиралась выругать ее, как вошла девочка-служанка матушки Цзя и сказала:

– Старая госпожа велела второму господину завтра не ходить в школу. Она уже пригласила тетушку Сюэ и только беспокоится, что барышни, разъехавшиеся по домам, не успеют приехать. Барышни Ши Сян-юнь, Син Сю-янь, Ли Вэнь и Ли Ци получили приглашение на завтрашний праздник, который старая госпожа называет как-то вроде «наступление морозов»…

– Вот, вот! Этого я и ждал! – обрадовался Бао-юй, не дослушав до конца. – Бабушка сейчас в великолепном настроении! Я не иду в школу и буду делать что мне вздумается.

Си-жэнь ничего не ответила, и девочка ушла.

Надо сказать, что Бао-юй последнее время занимался с усердием и очень мечтал хоть один день провести беззаботно и повеселиться. Услышав, что на праздник придет тетушка Сюэ, он решил, что и Бао-чай будет с нею, и очень обрадовался.

– Иду спать, завтра нужно встать пораньше! – воскликнул он.

За ночь не произошло ничего, о чем стоило бы упоминать. А на следующее утро Бао-юй первым долгом побежал справиться о здоровье матушки Цзя, госпожи Ван и Цзя Чжэна. Цзя Чжэну он сообщил, что бабушка разрешила ему не ходить в школу, Цзя Чжэн не стал возражать.

Выйдя неторопливыми шагами из комнаты отца, Бао-юй почувствовал себя на свободе и стремглав бросился вновь к дому матушки Цзя. Там еще никого не было, кроме маленькой Цяо-цзе, которую привела кормилица, сопровождаемая толпой девочек-служанок, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя.

– Мама прислала меня справиться о вашем здоровье и занять вас разговором, – говорила Цяо-цзе матушке Цзя. – Она скоро придет к вам!

– Милая девочка! – улыбнулась матушка Цзя. – Я сегодня встала рано и все ждала, что кто-либо придет, но пришел только твой второй дядя Бао-юй.

– Барышня, справьтесь о здоровье дяди, – напомнила девочке ее нянька.

Цяо-цзе справилась о здоровье Бао-юя.

– Как ты себя чувствуешь, девочка? – в свою очередь осведомился Бао-юй.

– Вчера вечером мама сказала, что собирается с вами поговорить, – произнесла Цяо-цзе.

– О чем же? – удивился Бао-юй.

– Я несколько лет училась грамоте у тети Ли Вань, – сказала девочка, – но мама не знает, чему я научилась. Я сказала ей: «Я все знаю. Если хочешь, я тебе покажу». Но мама мне не поверила, сказала, что я ничего не знаю, потому что целыми днями играю с детьми! А мне кажется, что знание иероглифов – пустяки, так как я свободно читаю «Книгу дочернего благочестия». Мама опять мне не поверила и решила пригласить вас, когда у вас будет свободное время, чтобы вы проверили мои знания.

– Милое дитя, – услышав слова девочки, промолвила матушка Цзя. – Твоя мама неграмотна и только поэтому говорит, что ты не знаешь иероглифов. Позови завтра своего второго дядю, чтобы он в ее присутствии проверил твои знания. Тогда она поверит.

– Сколько иероглифов ты выучила? – осведомился Бао-юй.

– Более трех тысяч, – отвечала Цяо-цзе, – и прочла «Книгу дочернего благочестия». Полмесяца назад я начала читать «Жизнеописание знаменитых женщин».

– А ты все там понимаешь? – поинтересовался Бао-юй. – Если что-нибудь непонятно, я могу объяснить.

– Раз ты приходишься ей дядей, ты и должен это делать, – одобрила матушка Цзя.

– О любимой супруге Вэнь-вана ты, конечно, все знаешь, – начал Бао-юй. – Но известно ли тебе, что Цзян-хоу, которая распустила волосы и, невзирая на грозящую ей казнь, пыталась образумить своего мужа, а также У Янь, установившая порядок в государстве, – были самыми знаменитыми среди всех княгинь?!

– Да, конечно! – согласилась Цяо-цзе.

– Если говорить о женщинах, прославившихся своими талантами, то прежде всего следует упомянуть о Цао Да-гу, Бань Цзе-юй, Цай Вэнь-цзи и Се Дао-юнь.

– А каких женщин можно считать мудрыми и добродетельными? – спросила Цяо-цзе.

– Хотя бы Мын Гуан, которая одевалась в холщовую юбку и закалывала себе волосы шпильками из терновника, – ответил Бао-юй, – или мать Бао Сюаня, которая носила воду в простом глиняном кувшине, или мать Тао Каня, отрезавшую себе волосы, чтобы удержать гостя. Этих женщин не сломила даже нищета, и их смело можно назвать мудрыми и добродетельными.

Цяо-цзе обрадовалась и закивала головой.

– Но были и другие женщины, которым приходилось терпеть много страданий, – рассказывал Бао-юй. – Это прежде всего Лэ Чан, которая носила при себе половинку разбитого зеркала, Су Хуэй, сочинявшая стихи, которые можно читать во все стороны с одинаковым смыслом. Сюда же можно причислить женщин, которые отличались исключительным почтением к родителям, как My Лань, и Цао Э, бросившуюся в реку, когда утонул ее отец. Одним словом, всех перечислить трудно.

Цяо-цзе сидела молча, будто о чем-то думала.

Бао-юй, увлекшись, продолжал рассказывать, как госпожа Цао отрезала себе нос ножом, поклявшись не выходить замуж и хранить верность погибшему мужу, и Цяо-цзе, слушая своего дядю, преисполнилась уважением к этой мужественной женщине.

Опасаясь, что девочке неприятно слушать подобные рассказы, Бао-юй перевел разговор на другую тему:

– Или вот знаменитые красавицы Ван Цян, Си Ши, Фань Су, или Сяо Мань, Цзян Сян, Вэнь-цзюнь, Хун Фу, ведь все они…

Бао-юй не успел договорить до конца, как матушка Цзя, заметив, что Цяо-цзе умолкла, прервала Бао-юя:

– Хватит, замолчи! Ты и так наговорил слишком много! Разве она все запомнит!

– Я кое-что читала из того, что рассказывает второй дядя, – произнесла Цяо-цзе, – но кое-что для меня ново. После объяснений мне стало намного понятней даже то, что уже знакомо…

– Разумеется, иероглифы, которыми написаны эти сочинения, ты знаешь, – сказал Бао-юй, – проверять тебя незачем!

– Я слышала от мамы, что наша Сяо-хун была когда-то вашей служанкой, – сказала вдруг Цяо-цзе. – Потом мама взяла ее от вас, а новую служанку вам до сих пор не дали. Мама собирается послать вместо нее какую-то Лю У-эр, но не знает, угодит ли она вам.

– Так сказала твоя мама? – радостно воскликнул Бао-юй. – Если она хочет прислать мне служанку, пусть присылает. Но почему ей вздумалось спрашивать меня? – И, обращаясь затем к матушке Цзя, он промолвил: – Смотрю я на Цяо-цзе, и мне кажется, что она умнее и грамотнее своей матери.

– Неплохо, что она грамотна, – улыбнулась матушка Цзя, – но лучше бы ей заниматься рукоделием и другой женской работой.

– Этому я учусь у няни Лю, – поспешила вставить Цяо-цзе. – Я не умею вышивать в совершенстве все эти кресты и цветы, но кое-чему научилась.

– Конечно, в жизни таких людей, как мы, рукоделие не играет особой роли, – заметила матушка Цзя, – однако нужно овладеть этим искусством на случай, если мы попадем в затруднительное положение!

– Да, да! – поддакнула Цяо-цзе и хотела попросить Бао-юя, чтобы он продолжил ей толкование «Книги дочернего благочестия», но неожиданно заметила, что Бао-юй задумался, и не стала тревожить его.

Как вы думаете, о чем думал Бао-юй? Он был опечален, почему до сих пор не приходила У-эр во «двор Наслаждения розами». А дело было в том, что сначала девочка болела, потом госпожа Ван прогнала Цин-вэнь и приказала не посылать к Бао-юю никого, кто был бы похож на Цин-вэнь; Бао-юй вспомнил, как встретился с У-эр и ее матерью в доме У Гуя, куда они принесли вещи Цин-вэнь, и тогда У-эр показалась ему особенно привлекательной. А сейчас, когда Фын-цзе хотела прислать ему эту девочку вместо Сяо-хун, он был вне себя от радости.

Между тем матушка Цзя никак не могла дождаться своих гостей и послала за ними девочку-служанку. Вскоре после ее возвращения пришла Ли Вань со своей младшей сестрой, Тань-чунь, Си-чунь, Сян-юнь и Дай-юй. Девушки по очереди справились о здоровье матушки Цзя, а затем поздоровались со всеми.

Но тетушки Сюэ до сих пор не было, и матушка Цзя, потеряв терпение, послала за нею еще раз.

Вскоре тетушка Сюэ явилась. Бао-юй подбежал к ней и справился о здоровье, но тут заметил, что ее сопровождает только Бао-цинь – Бао-чай и Син Сю-янь отсутствовали.

– Почему не пришла сестра Бао-чай? – спросила Дай-юй.

Тетушка Сюэ солгала, что ее дочь нездорова. Что касается Син Сю-янь, то она не пришла потому, что знала, что здесь находится тетушка Сюэ, ее будущая свекровь.

Отсутствие Бао-чай опечалило Бао-юя, но, поскольку возле него была Дай-юй, он быстро успокоился.

Вскоре пришли госпожа Син и госпожа Ван.

Когда Фын-цзе узнала, что старшие женщины опередили ее, ей было неудобно явиться с опозданием, и она прислала Пин-эр извиниться перед матушкой Цзя.

– Моя госпожа только что собиралась к вам, – сказала Пин-эр, – но неожиданно почувствовала себя плохо, поэтому придет некоторое время спустя.

– Если она нездорова, пусть отдыхает, – разрешила матушка Цзя. – Кстати, уже пора садиться за стол!

Девочки-служанки тотчас же убрали жаровню подальше от матушки Цзя, поставили перед нею два столика, и все уселись. Покончив с едой, все расположились вокруг жаровни и занялись болтовней. Но об этом рассказывать не стоит.

Почему же Фын-цзе отсутствовала?

Дело в том, что ей неудобно было приходить после госпожи Син и госпожи Ван, и кроме того, ее неожиданно задержала жена Ван-эра, которая сообщила:

– От барышни Ин-чунь пришла служанка, которой барышня велела справиться о вашем здоровье; она говорит, что не пойдет к старшим госпожам, а пришла только к вам.

Фын-цзе задумалась, не зная, в чем дело; она велела позвать к себе служанку Ин-чунь и спросила ее:

– Как чувствует себя твоя барышня в новой семье? Хорошо?

– Какое там хорошо! – воскликнула служанка. – Меня вовсе не барышня к вам послала; сказать по правде, я пришла передать вам просьбу матери Сы-ци.

– Ведь Сы-ци больше не живет здесь. О чем может просить меня ее мать? – удивилась Фын-цзе.

– Уйдя от вас, Сы-ци все время плакала, – стала рассказывать женщина. – Но вдруг в один прекрасный день приехал ее двоюродный брат. Увидев его, мать Сы-ци рассердилась, стала бранить его, что он погубил ее дочь, и даже хотела его поколотить. Тот малый ни в чем не осмелился ей перечить. Сы-ци случайно услышала слова матери, вышла и сказала ей: «Меня прогнали из-за него! Мне очень жаль, что он оказался таким бессовестным и сбежал! Но сейчас, когда он вернулся, лучше задушите меня, но не бейте его!» – «Бесстыжая девчонка! – обрушилась на нее мать. – Что ты затеяла?» Сы-ци ответила: «Каждая девушка должна выйти замуж. Пусть я совершила грех, но я буду принадлежать только ему и больше ни за кого замуж не пойду! Досадно, что он такой трус. „Если провинился, сам и отвечай!“ Зачем он убежал? Если б он не явился, я бы всю жизнь не вышла замуж! Если вы просватаете меня за другого, я покончу с собой! Спросите его, мама, зачем он приехал. Если он не изменил обещанию, которое дал мне, то разрешите попрощаться с вами, мама, и можете считать, что я для вас умерла. Куда бы он ни пошел, я всегда буду с ним, даже если нам придется жить подаянием». Мать Сы-ци рассердилась и заплакала: «Да как ты смеешь?! Ведь ты моя дочь! Если я не захочу отдать тебя ему, что ты сделаешь?» Однако Сы-ци оказалась упрямой. Услышав, что мать отказывает ей, она с силой стукнулась головой о стену, так что череп треснул, потекла кровь, и вскоре она скончалась! Мать обезумела от гнева и стала требовать возмещения за жизнь дочери с молодого человека. Но тот держался как-то странно. «Матушка, не волнуйтесь, – спокойно сказал он. – За то время, что я отсутствовал, мне удалось разбогатеть. Я приехал сюда только ради вашей дочери, и намерения мои были искренними. Если не верите, поглядите!» С этими словами он вытащил из-за пазухи коробочку с головными украшениями, сделанными из золота и жемчуга. Как только мать Сы-ци увидела дорогие вещи, которые обычно дарят к свадьбе, она смягчилась и спросила: «Почему ж ты не сказал сразу?» – «Многие девушки ветрены и легкомысленны, – отвечал ей племянник. – Если б Сы-ци узнала, что я богат, я бы думал, что она зарится на мои деньги. Теперь я понимаю, что таких, как Сы-ци, трудно найти! Свои драгоценности я отдаю вам, а сам распоряжусь насчет похорон». Мать Сы-ци, приняв драгоценные вещи, забыла о дочери и предоставила племяннику делать все, что ему угодно. А племянник велел принести два гроба! Увидав это, мать Сы-ци перепугалась: «Зачем тебе два гроба?» Племянник с улыбкой ответил: «Ведь два человека в один гроб не улягутся». Он говорил очень спокойно, и мать Сы-ци решила, что он от горя сошел с ума. А молодой человек, положив Сы-ци в гроб, незаметно вытащил нож и перерезал себе горло! Тогда мать Сы-ци стала раскаиваться, что слишком жестоко поступила с дочерью, и громко разрыдалась. Соседи узнали обо всем и хотят донести властям. Мать Сы-ци обеспокоилась и послала меня просить у вас защиты, госпожа! Благодарить вас она придет сама.

– И почему так получается, что сумасбродным девчонкам всегда попадаются такие безумцы! – выслушав ее, воскликнула Фын-цзе. – Теперь понятно, почему Сы-ци держалась как ни в чем не бывало, когда у нее обнаружили вещь, при одном виде которой можно было с ума сойти от стыда! Кто бы мог подумать, что у нее такой пылкий характер?! Откровенно говоря, у меня нет времени заниматься этим делом, но твой рассказ вызвал у меня жалость. Скажи матери Сы-ци, что я поговорю со вторым господином, а затем пошлю Ван-эра, чтобы он все уладил.

Отослав женщину, Фын-цзе отправилась к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.

Как-то раз Цзя Чжэн играл в облавные шашки с Чжань Гуаном. Количество окруженных шашек у обоих было почти одинаково, и борьба шла лишь из-за одного угла.

В это время вошел мальчик-слуга, дежуривший у вторых ворот, и доложил:

– Вас желает видеть старший господин Фын Цзы-ин.

– Проси, – отвечал Цзя Чжэн.

Мальчик вышел, а Цзя Чжэн встал навстречу гостю. Фын Цзы-ин вошел в кабинет, опустился на стул и, поглядев на доску, сказал:

– Играйте, играйте! Я посмотрю, как пройдет партия!

– На мою игру и смотреть не стоит! – заметил Чжань Гуан.

– Не скромничайте, – сказал Фын Цзы-ин.

– У вас какое-нибудь дело ко мне? – осведомился Цзя Чжэн.

– Ничего особенного, – ответил Фын Цзы-ин. – Продолжайте играть, а я у вас поучусь.

– Господин Фын Цзы-ин наш друг, и если у него нет ко мне дела, давай закончим партию, а потом побеседуем с ним, – сказал Цзя Чжэн, обращаясь к Чжань Гуану. – Пусть господин Фын Цзы-ин посмотрит за нашей игрой!

– Вы на что-нибудь играете?

– Да, – отвечал Чжань Гуан.

– Если так, то подсказывать нельзя, – заметил Фын Цзы-ин.

– Подсказывайте, если хотите, – разрешил Цзя Чжэн. – Все равно он проиграл больше десяти лян серебра и ему не отыграться! Придется ему устраивать угощение!

– Не возражаю! – воскликнул Чжань Гуан.

– Как, почтенный друг, вы играете наравне с господином Чжань Гуаном? – спросил Фын Цзы-ин.

– Сначала мы играли наравне, и он проиграл, – отвечал шутливым тоном Цзя Чжэн, – я уступил ему две шашки, и он опять проиграл. При этом он еще несколько раз брал ходы обратно и сердился, если я не хотел отдавать.

– Ничего подобного не было, – возразил Чжань Гуан.

– Посмотрите и убедитесь сами, – предложил Цзя Чжэн гостю.

Продолжая шутить, они закончили игру. При подсчете очков оказалось, что окруженных шашек у Чжань Гуана было на семь штук больше, чем у Цзя Чжэна.

– Исход партии решила борьба за последний угол, – сказал Фын Цзы-ин.

– Простите меня, я заигрался, – извинился Цзя Чжэн, – давайте теперь поговорим!

– Я с вами давно не виделся и просто пришел вас навестить, – начал Фын Цзы-ин. – Кроме того, я хотел вам рассказать, что правитель провинции Гуанси прибыл на аудиенцию к государю и привез с собой четыре любопытных заморских вещи, которые могли бы служить отличными подарками… Это прежде всего – ширма из двадцати четырех створок, вырезанная из красного дерева; в каждую створку ее вставлены пластины из каменной селитры, а на них выгравированы реки и горы, люди и животные, башни и пагоды, цветы и птицы. На одной из створок изображено пятьдесят или шестьдесят девушек в придворных одеяниях, и называется эта картина «Весенний рассвет в Ханьском дворце». Брови, губы, глаза и носы, складки одежды у девушек вырезаны необычайно тонко и чисто. Фон и композиция картины – изумительны. Я думаю, что этой ширме место в главном зале вашего «сада Роскошных зрелищ». Есть также часы высотою в три чи с боем; по форме они представляют мальчика, который держит в руках циферблат и указывает время, причем через определенные промежутки внутри часов раздается музыка. Эти вещи громоздкие и тяжелые, и я их не принес. Другие две вещи легче, и они находятся при мне. Кстати, они самые интересные.

С этими словами он вынул из-под халата небольшую парчовую коробку, завернутую в белый шелк несколькими слоями, развернул ее и вытащил стеклянную коробочку, отделанную внутри золотом. На дне коробочки, оклеенном темно-красным крепом, лежала ослепительно сверкающая жемчужина величиной с орех.

– Говорят, что это так называемая «жемчужина-мать», – пояснил Фын Цзы-ин и попросил: – Дайте, пожалуйста, блюдо!

Чжань Гуан подал ему лаковый чайный поднос.

– Подойдет? – спросил он.

– Подойдет, – ответил Фын Цзы-ин.

Он вытащил из-за пазухи белый шелковый сверточек, высыпал на поднос несколько меленьких жемчужинок, положил туда «жемчужину-мать» и поставил поднос на столик. Жемчужинки быстро покатились по подносу и окружили большую жемчужину. Затем Фын Цзы-ин поднял с подноса большую жемчужину, но маленькие, словно приклеенные, держались на ней.

– Поразительно! – воскликнул Чжань Гуан.

– Такое бывает, – заметил Цзя Чжэн, – большую жемчужину потому и называют матерью, что маленькие стремятся к ней.

– Где шкатулка? – спросил Фын Цзы-ин у пришедшего с ним мальчика-слуги.

Мальчик тотчас же протянул ему узорчатую шкатулку из грушевого дерева.

Фын Цзы-ин открыл шкатулку. Внутри она была оклеена полосатой парчой, и лежала в ней стопочка тончайшего шелка цвета индиго.

– Что это? – не удержался от вопроса Чжань Гуан.

– Полог из шелка «цзяосяо», – ответил Фын Цзы-ин.

Стопочка шелка, которую он вынул из шкатулки, оказалась не более пяти вершков в длину, а в толщину не достигала и половины вершка.

Фын Цзы-ин начал раскладывать стопку слой за слоем, но, когда дошел до десятого слоя, места на столе не хватило.

– Видите, остается еще два слоя, – сказал он при этом, – чтобы развернуть полог до конца, надо пойти в высокую комнату, иначе не хватит места. Шелк, из которого соткан этот полог, выделывают драконы «цзяо». Этот полог можно поставить в знойную погоду в зале или в комнате; сквозь него не смогут пробраться ни комары, ни мухи, но зато под ним будет светло и прохладно.

– Не разворачивайте до конца, – попросил Цзя Чжэн, – потом трудно будет сложить!

Фын Цзы-ин и Чжань Гуан сложили полог и убрали его.

– За все четыре вещи просят не слишком дорого, – продолжал между тем Фын Цзы-ин, – всего двадцать тысяч лян серебра. Причем за «жемчужину-мать» – десять тысяч, за полог – пять тысяч и за ширму с картиной «Весенний рассвет в Ханьском дворце» вместе с часами – тоже пять тысяч.

– Разве я в состоянии покупать такие вещи?! – воскликнул Цзя Чжэн. – Да и зачем они мне?

– Неужели для них не найдется места во дворце? – покачал головой Фын Цзы-ин. – Вы же приходитесь родственником государю!

– Вещи, конечно, там подошли бы, – согласился Цзя Чжэн, – но где взять деньги, чтобы их купить? Ладно, я велю показать старой госпоже!

– Вот это правильно, – одобрил его решение Фын Цзы-ин.

Цзя Чжэн поручил слуге сказать Цзя Ляню, чтобы он отнес вещи к матушке Цзя и чтобы их просмотрели также госпожа Ван, госпожа Син и Фын-цзе.

Цзя Лянь поспешил исполнить его приказание. Показав женщинам полог и «жемчужину-мать», он добавил:

– Фын Цзы-ин имеет также ширму и часы с музыкой. За все вместе просят двадцать тысяч лян.

– Вещи, разумеется, хорошие, но где мы возьмем столько денег? – первая промолвила Фын-цзе. – Ведь мы не правители провинций, и подносить государю такие подарки, как они, не можем. Я уже несколько лет думаю о том, что нам следовало бы позаботиться о приобретении недвижимого имущества, например земель, доходы с которых шли бы на жертвоприношения предкам, и вообще всяких поместий. Только в этом случае нашим потомкам не будет угрожать полное разорение, если даже им встретятся трудности. А что касается этих вещей, то я считаю, что их покупать не стоит. Не знаю, как об этом думают бабушка, господа и госпожи. Если господину Цзя Чжэну желательно купить эти вещи, пусть покупает!

– Девочка рассуждает правильно, – одобрительно заметила матушка Цзя.

– В таком случае вернем вещи, – сказал Цзя Лянь. – Собственно говоря, господин Цзя Чжэн велел мне показать их вам только потому, что они могли бы послужить неплохими подарками для государя. Разве речь шла о том, чтобы купить их для нас?.. Бабушка еще не успела рта раскрыть, как ты наговорила целый короб! В тоску можешь вогнать.

С этими словами он собрал вещи и отнес их обратно к Цзя Чжэну.

– Старая госпожа не желает покупать, – сказал он Цзя Чжэну, а потом, обращаясь к Фын Цзы-ину, добавил: – В том, что вещи хороши, никто не сомневается, но только денег на их покупку у нас нет. Я постараюсь найти покупателя и дам вам знать.

Фын Цзы-ину пришлось убрать вещи. Посидев еще немного и поболтав о пустяках, он стал прощаться.

– Оставайтесь с нами ужинать, – пытался удержать его Цзя Чжэн.

– Спасибо, – ответил тот. – Извините, если я своим приходом вас побеспокоил!

– Да что вы! – воскликнул Цзя Чжэн.

Как раз в то время, когда происходил этот разговор, появился мальчик-слуга с известием:

– Пришел старший господин!

И в тот же момент на пороге появился Цзя Шэ. Все поздоровались с ним и обменялись обычными при встречах фразами. Затем были поданы вино и закуски. Когда выпили по четыре-пять кубков, разговор снова зашел о заморских вещах.

– Такие вещи очень трудно сбывать, – вздыхал Фын Цзы-ин. – Только люди с вашим положением в состоянии покупать их, а что касается остальных, то тут дело безнадежное.

– Не всегда, – произнес Цзя Чжэн.

– Мы сейчас живем не так, как прежде, – подтвердил Цзя Шэ, – наше богатство – одна видимость.

– А как себя чувствует старший господин Цзя Чжэнь? – осведомился Фын Цзы-ин. – Я недавно встретился с ним, говорили о домашних делах, и он жаловался, что вторая жена его сына намного хуже покойной госпожи Цинь. Из какой семьи вторая жена? Я его так и не спросил.

– Из здешней знатной семьи, – отвечал Цзя Чжэн, – это дочь господина Ху, бывшего правителя столичного округа.

– Господина Ху я прекрасно знаю, – сказал в ответ Фын Цзы-ин, – но детей в его семье воспитывают не так, как следовало бы. Впрочем, не беда – прежде всего нужно, чтобы сама девушка была хороша.

– Кстати, я слыхал, будто в государственном совете шел разговор о повышении Цзя Юй-цуня, – вставил Цзя Лянь.

– Было бы неплохо, – отозвался Цзя Чжэн. – Не знаю только, утвердят ли его.

– Надо полагать, что утвердят, – сказал Цзя Лянь.

– Кстати, я сегодня был в ведомстве чинов и тоже слышал об этом, – добавил Фын Цзы-ин. – Этот господин Цзя Юй-цунь приходится вам родственником?

– Да, – подтвердил Цзя Чжэн.

– Каким образом он сделал карьеру? – спросил Фын Цзы-ин.

– Это длинная история, – ответил Цзя Чжэн. – Он родился в округе Хучжоу, в Чжэцзяне, а затем переселился в Сучжоу, где ему не повезло. Некий Чжэнь Ши-инь, который был с ним в дружеских отношениях, неизменно помогал ему, благодаря чему Цзя Юй-цунь выдержал экзамен на ученую степень цзинь-ши, получил назначение на должность начальника уезда и взял себе в наложницы служанку из семьи Чжэнь, а затем сделал ее законной женой. Что касается Чжэнь Ши-иня, то он разорился и бесследно исчез. Затем Цзя Юй-цуня сняли с должности. В то время он еще не был знаком с нами. Линь Жу-хай, который был мужем моей сестры и занимал в то время должность сборщика соляного налога в Янчжоу, пригласил Юй-цуня на должность домашнего учителя для своей дочери Дай-юй, то есть для моей племянницы. Но потом Цзя Юй-цуню стало известно, что таких, как он, восстанавливают в должностях, и он собрался поехать в столицу. Как раз и моя племянница собиралась ехать к нам, и Линь Жу-хай поручил ему присматривать за девочкой в пути. Кроме того, у Цзя Юй-цуня было рекомендательное письмо ко мне, в котором содержалась просьба о покровительстве. Он показался мне человеком неплохим, и мы часто с ним встречались. Оказалось, что он во всех подробностях знал все наши дела во дворцах Жунго и Нинго со времен Дай-шаня и Дай-хуа. Это и сблизило нас. – Цзя Чжэн засмеялся, а затем продолжал: – Но последние годы показали, что Цзя Юй-цунь – большой проныра и сумел с должности начальника области пролезть в цензоры, а еще через несколько лет он стал шиланом в ведомстве чинов! Но этого мало – его перевели на должность начальника военного ведомства! После всего этого он в чем-то провинился, его понизили в звании на три ступени, но сейчас собираются повышать вновь!

– В жизни человека трудно предвидеть взлеты и падения, повышения и понижения по службе, – заметил Фын Цзы-ин.

– Все дела в Поднебесной совершаются по единым законам, – сказал Цзя Чжэн. – Взять хотя бы ваши жемчужины. Большая жемчужина подобна человеку, обладающему счастьем, – ведь от нее зависят все остальные жемчужины! Если бы вдруг той большой жемчужины не стало, вокруг кого собирались бы маленькие? Так и в жизни – если умирает глава семьи, дети, родственники и друзья разбредаются кто куда. Не успеешь оглянуться, как расцвет сменяется упадком. Все происходит так же внезапно, как рассеиваются весенние облака или опадают с деревьев осенние листья. Вот и подумайте, интересно ли быть чиновником! Я не говорю о Цзя Юй-цуне. Я хочу привести для сравнения семью Чжэнь, которая прежде занимала одинаковое с нами положение и имела одинаковые заслуги, титулы и звания. Мы всегда поддерживали с этой семьей тесные отношения. Несколько лет назад они приезжали в столицу и присылали к нам людей справляться о здоровье. Тогда они еще были богатыми и самостоятельными. Но потом они лишились имущества, и больше мы о них ничего не слышали. Не знаю, что с ними сейчас, и это меня очень беспокоит.

– Между прочим, о какой жемчужине идет речь? – спросил вдруг Цзя Шэ.

Цзя Чжэн и Фын Цзы-ин рассказали ему.

– И все же с нашей семьей не случится такого, как с семьей Чжэнь, – уверенно произнес Цзя Шэ.

– Вашей семье действительно бояться нечего, – заметил Фын Цзы-ин. – Прежде всего о вас сверху заботится Гуй-фэй; кроме того, у вас много родственников, да и в семье вашей, начиная от старой госпожи вплоть до молодых господ, никто не занимается обманом и вымогательствами.

– Обманщиков и вымогателей у нас нет, это верно, – согласился Цзя Чжэн, – но и талантливых и добродетельных тоже нет. Как можно, ничего не делая, жить за счет аренды и налогов?

– Не будем об этом говорить! – оборвал его Цзя Шэ. – Давайте лучше пить!

Все осушили по нескольку кубков вина, а затем принялись за еду.

В это время подошел слуга Фын Цзы-ина и шепнул что-то на ухо своему господину. Фын Цзы-ин поднялся и поспешно стал прощаться.

– Что ты ему сказал? – спросил Цзя Шэ у слуги.

– На улице снег, и к тому же стемнело. Уже ударили в доску[37], – отвечал слуга.

Когда Цзя Чжэн послал слуг посмотреть, что делается во дворе, снег лежал слоем толще одного вершка.

– Вы убрали вещи, которые только что мне показывали? – спросил Цзя Чжэн.

– Убрал, – ответил Фын Цзы-ин. – Если вы передумаете и захотите купить их, цену, конечно, можно будет уменьшить.

– Я учту, – ответил Цзя Чжэн.

– Хорошо, буду ждать, – сказал Фын Цзы-ин. – Во дворе холодно, так что не провожайте меня!

Цзя Шэ и Цзя Чжэн велели Цзя Ляню проводить Фын Цзы-ина.

Если вас интересует, что произошло дальше, прочтите главу девяносто третью.

Глава девяносто третья, прочитав которую можно узнать, как слуга из семьи Чжэнь нашел приют в семье Цзя и как были раскрыты грязные делишки в монастыре Шуйюэ

После того как ушел Фын Цзы-ин, Цзя Чжэн вызвал к себе привратника.

– Ты не знаешь, по какому поводу Линьаньский бо прислал мне сегодня приглашение? – спросил он.

– Я расспрашивал об этом, – отвечал привратник. – Приглашение не связано ни с каким семейным праздником. Просто во дворец Наньаньского вана приехала труппа артистов, очень знаменитая. Господину Линьаньскому бо труппа так понравилась, что он пригласил ее к себе на два дня и теперь созывает друзей посмотреть спектакли и повеселиться. Подарков вам, по всей вероятности, делать не нужно!

В это время к Цзя Чжэну подошел Цзя Шэ.

– Ты поедешь? – осведомился он у младшего брата.

– Разве можно не поехать, если господин бо так благосклонен ко мне и считает меня своим другом?! – произнес Цзя Чжэн.

Тут снова появился привратник и доложил Цзя Чжэну:

– Пришел письмоводитель из ямыня, он просит вас завтра непременно прибыть на службу, потому что сверху прислали особо важное дело.

– Хорошо, – отозвался Цзя Чжэн.

Затем явились два управляющих, ведавших сбором арендной платы в поместьях, справились о здоровье Цзя Чжэна и молча встали в сторонку.

– Вы из Хаоцзячжуана? – спросил их Цзя Чжэн.

Оба поддакнули. Цзя Чжэн поговорил немного с Цзя Шэ, и после этого тот собрался уходить. Слуги с зажженными фонарями проводили его.

Между тем Цзя Лянь позвал обоих управляющих и приказал им:

– Докладывайте!

– Продукты в счет арендной платы за десятый месяц я уже давно вам послал, – доложил первый управляющий, – и завтра они могли бы быть здесь, если б неожиданно возле самой столицы повозки не реквизировали и всю поклажу не свалили бы на землю. Я пытался доказывать, что повозки принадлежат не какому-нибудь торговцу, а в них везут продукты для вашей семьи, но меня не стали даже слушать. Тогда я велел возчикам трогаться дальше, но служители из ямыня поколотили возчиков и силой отобрали две повозки. Поэтому я поспешил вперед, чтобы сообщить вам о случившемся. Прошу вас, господин, пошлите людей в ямынь, чтобы они потребовали вернуть наше добро. И попросите наказать тех грубиянов, которые не уважают ни законов, ни самого Неба! С нами обошлись еще сносно, господин, а вот на купцов поистине жалко было смотреть. Все их товары без разбору свалили прямо на дорогу, повозки угнали, а возчиков, которые осмелились сопротивляться, избили в кровь!

– Безобразие! – возмутился Цзя Лянь.

Быстро набросав письмо, он отдал его одному из слуг и приказал:

– Немедленно поезжай в ямынь, который реквизировал повозки, и потребуй, чтобы нам все вернули. Если не будет хватать даже мелочи – берегись!.. Позвать сюда Чжоу Жуя!

Чжоу Жуя дома не оказалось, и вместо него хотели позвать Ван-эра. Но того тоже не нашли – он куда-то ушел еще в полдень и до сих пор не возвращался.

– Сволочи, ублюдки! – бесновался Цзя Лянь. – Когда нужно, ни одного не найти! Только и знают, что жрут, а от работы отлынивают! Сейчас же сыщите их где угодно! – крикнул он мальчикам-слугам.

С этими словами он ушел к себе в комнату и лег спать. Но об этом мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о том, что на следующий день Линьаньский бо снова прислал человека с приглашением.

– У меня дела в ямыне, – сказал Цзя Чжэн, обращаясь к Цзя Шэ. – Цзя Лянь тоже не сможет поехать, так как занят делом с реквизированными повозками. Придется поехать вам с Бао-юем.

– Ладно, – кивнул Цзя Шэ.

Цзя Чжэн послал слугу за сыном и, когда тот явился, сказал ему:

– Сегодня поедешь со старшим господином во дворец Линьаньского бо смотреть спектакль.

Обрадованный Бао-юй побежал переодеваться, а затем в сопровождении Бэй-мина, Сао-хуна и Чу-яо поспешил к Цзя Шэ. Они сели в коляску и отправились во дворец Линьаньского бо.

Привратник доложил об их прибытии и тотчас же принес ответ:

– Господин бо просит…

Цзя Шэ и Бао-юй вошли во двор и увидели множество гостей. Поклонившись Линьаньскому бо и поздоровавшись со всеми присутствующими, они заняли свои места.

Все принялись беседовать, шутить и смеяться, но тут появился хозяин труппы с дощечкой из слоновой кости и программой в руках и обратился к гостям:

– Почтительно прошу вас, господа, уделить внимание нашему представлению!

Выбор актов для постановки прежде всего был предоставлен почетным гостям. Когда очередь дошла до Цзя Шэ, он тоже назвал один акт. В этот момент хозяин труппы, обернувшись, увидел Бао-юя. Не обращая ни на кого внимания, он подошел к юноше и низко поклонился:

– Прошу вас, второй господин, назначьте два акта по своему усмотрению!

Бао-юй пристально поглядел на актера: лицо его было белым, словно припудренным, губы яркие, будто их подкрасили киноварью; вся фигура дышала свежестью, точно лотос, только что поднявшийся над водой, и казалась гибкой, как молодое дерево софора, качающееся на ветру.

Это был не кто иной, как Цзян Юй-хань.

Бао-юй уже слышал, что Цзян Юй-хань с труппой актеров приехал в столицу, но он не заходил к нему. Сейчас, когда они так неожиданно встретились и вокруг были люди, пуститься в расспросы казалось неудобным, и юноша только спросил:

– Ты когда приехал?

Цзян Юй-хань украдкой огляделся по сторонам и тихо спросил:

– Неужели вы не знаете, второй господин?

Бао-юй промолчал и поспешил выбрать один акт.

Цзян Юй-хань отошел, и тотчас же посыпались вопросы:

– Кто этот человек?

– Прежде он исполнял роли молодых героинь, – ответил кто-то, – но сейчас не желает выступать в этом амплуа, да и возрастом уже не подходит, поэтому он содержит актерскую труппу и исполняет роли молодых героев. Ему удалось скопить деньги и открыть на них две или три лавки. Но он не хочет оставить своего основного занятия и продолжает возглавлять труппу.

– Наверное, он женат?

– Нет! Он заявил, что, поскольку женитьба – дело всей жизни человека, он женится лишь на девушке, которую сочтет достойной себя независимо от того, богата она или бедна, благородного или низкого происхождения. Так до сих пор он ходит холостым.

«Не знаю, какая девушка выйдет за него, – подумал Бао-юй, – но можно ручаться, что она не обманется в своих надеждах».

В это время начался спектакль. То и дело высокие куньшаньские напевы сменялись ровными иянскими мелодиями, на сцене было шумно и оживленно.

Когда наступил полдень, для гостей накрыли столы, и все сели пить вино. Потом еще немного посмотрели спектакль, и Цзя Шэ собрался домой.

– Время раннее, – стал удерживать его Линьаньский бо. – Послушайте, как Ци-гуань исполнит свой коронный номер – акт «Обладание красивейшей гетерой».

Когда Бао-юй услышал это, ему очень захотелось, чтобы Цзя Шэ не уходил, и Цзя Шэ остался.

Действительно, Цзян Юй-хань, исполнявший Цинь Сяо-гуаня, неподражаемо прислуживал пьяной гетере, великолепно передавая чувство любви и жалости к ней. Особенно хороша была сцена, когда они вместе пели и пили вино и гетера трогательно заботилась о Цинь Сяо-гуане.

Взор Бао-юя был всецело прикован к Цинь Сяо-гуаню. Чистый голос Цзян Юй-ханя, его четкая дикция производили особенное впечатление на Бао-юя, и ему казалось, что душа его унеслась куда-то, подхваченная вихрем музыки и пения.

Как только акт окончился, Бао-юй понял, что по чувству, с которым играет Цзян Юй-хань, его нельзя сравнить ни с одним актером.

«В „Записках о музыке“ говорится, – вспомнил юноша, – „чувства, возникающие в груди, выражаются в звуках, а звуки, сливаясь в гармонию, образуют мелодию“. Поэтому, чтобы понимать музыку, нужно много учиться. Нужно прежде всего познать источник звуков и тонов. С помощью стихов можно лишь выразить в словах свои чувства, но эти чувства не способны проникнуть в душу, и поэтому нужно научиться понимать мелодию…»

Бао-юй сидел с рассеянным видом. Но вдруг он заметил, что Цзя Шэ встает и хозяин больше его не удерживает. Бао-юю ничего не оставалось, как попрощаться.

Когда они возвратились домой, Цзя Шэ отправился прямо к себе, а Бао-юй пошел навестить отца.

Цзя Чжэн только что вернулся из ямыня и расспрашивал Цзя Ляня, как дела с реквизированными повозками.

– Я посылал человека с письмом, – рассказывал ему Цзя Лянь, – но начальника уезда не оказалось дома. Служитель ямыня сказал нашему слуге: «Моему господину о подобном деле ничего не известно, он не отдавал приказа реквизировать повозки. Все это сделали негодяи, которые обманом вымогают деньги. Я немедленно распоряжусь, чтобы все разыскали и завтра же доставили вам. Если обнаружится хоть малейшая пропажа, можете доложить начальнику уезда, и пусть он меня накажет. Сейчас нашего начальника нет дома, но я прошу вас, если можно, устройте все так, чтобы он ничего не знал: так будет лучше».

– Кто же осмеливается творить подобные безобразия, не имея на то полномочия властей? – возмутился Цзя Чжэн.

– Все чиновники, которые служат вне столицы, поступают так, – заметил Цзя Лянь, – но я уверен, что завтра же нам все доставят.

Как только Цзя Лянь вышел, Бао-юй подошел к отцу. Цзя Чжэн задал ему несколько вопросов и отпустил, велев пойти повидаться с матушкой Цзя.

Так как накануне вечером Цзя Лянь не мог дозваться никого из нужных ему слуг, он приказал созвать их сейчас.

Отругав их хорошенько, Цзя Лянь приказал старшему управляющему Лай Да:

– Принеси списки, тщательно проверь, все ли слуги на месте, и объяви им, что тех, кто будет самовольно уходить и не являться по первому зову, выпорют и выгонят.

– Слушаюсь, слушаюсь, – несколько раз почтительно повторил Лай Да.

Затем он передал распоряжение Цзя Ляня слугам, и те приняли его к сведению.

Однажды у ворот дворца Жунго появился человек в синем халате, войлочной шляпе и рваных сандалиях и поздоровался со слугами. Слуги смерили его с ног до головы внимательным взглядом и спросили:

– Ты откуда?

– Слуга из семьи Чжэнь, – ответил человек. – Я принес письмо для господина Цзя Чжэна.

Услышав, что он из семьи Чжэнь, слуги предложили ему стул.

– Посидите, мы доложим господину!

Один из привратников поспешил к Цзя Чжэну и вручил ему письмо. Цзя Чжэн вскрыл его и стал читать.

«Раньше я пользовался вашей дружбой и расположением, – говорилось в письме, – а ныне лишь с почтением издалека взираю на вас, не имея возможности приблизиться и обратиться к вам с просьбой!

Вследствие моих ничтожных способностей я провинился по службе, совершив проступок, который невозможно искупить даже десятью тысячами смертей; к счастью, со мной обошлись милостиво и снисходительно и лишь сослали в пограничную область. А дом мой пребывает в запустении, люди и слуги мои рассеялись по разным местам, словно звезды по небу.

Мой раб и слуга Бао Юн, услугами которого я пользуюсь очень давно, хотя и не обладает выдающимися способностями, но человек искренний и честный. Если б вы дали ему приют у себя в доме и возможность заработать на пропитание, я был бы вам очень благодарен!

Более подробное письмо напишу в другой раз.

Засим низко вам кланяется ваш младший брат Чжэнь Ин-цзя».

Окончив читать, Цзя Чжэн усмехнулся.

– У нас и так много людей, а тут Чжэнь Ин-цзя рекомендует еще одного. И отказать неудобно. – Он приказал привратнику: – Позови этого человека ко мне! Нужно будет оставить его у нас и дать какое-нибудь дело.

Привратник вышел и вскоре явился к Цзя Чжэну в сопровождении Бао Юна.

– Мой господин шлет вам поклон, – сказал слуга, трижды низко кланяясь Цзя Чжэну. – И я, Бао Юн, тоже кланяюсь вам.

Цзя Чжэн в ответ осведомился, как себя чувствует господин Чжэнь, а затем стал приглядываться к Бао Юну.

Бао Юн был ростом более пяти чи, широкоплечий, с густыми бровями, из-под которых виднелись большие выпуклые глаза, с широким лбом и длинными усами. Вид у него был суровый и мрачный.

– Ты всю жизнь служил в семье Чжэнь или только последние годы? – спросил Цзя Чжэн.

– Всю жизнь, – ответил Бао Юн.

– Почему же сейчас ушел?

– Я не хотел уходить, но мой господин четырежды упрашивал меня. Он сказал, что если я не хочу уходить к чужим, то могу пойти к вам, ибо это почти все равно, как если б я служил у него в доме, – объяснил Бао Юн. – Только поэтому я и пришел.

– Твоему господину не следовало заниматься делами, которые довели его до нынешнего состояния, – укоризненно произнес Цзя Чжэн.

– Не мое дело судить о поступках господина, – проговорил Бао Юн. – Хочу только сказать, что наш господин был чересчур честным и относился к людям с открытой душой, и это кончилось плохо для него.

– Это хорошо, что он был честным, – одобрительно заметил Цзя Чжэн.

– Из-за чрезмерной честности его и невзлюбили, – сказал Бао Юн, – и как только представилась возможность, его и постарались ввергнуть в беду.

– В таком случае я верю, что Небо не отвернется от него! – произнес Цзя Чжэн.

Заметив, что Бао Юн собирается еще что-то сказать, он спросил его:

– Это правда, что в вашей семье молодого господина тоже зовут Бао-юй?

– Правда!

– Как он? Усерден? Стремится служить? – поинтересовался Цзя Чжэн.

– С нашим молодым господином произошла странная история, – стал рассказывать Бао Юн. – Характер у него такой же, как и у его отца. Он скромен и честен, но только с самого детства привык все время играть с сестрами. Отец и мать безжалостно колотили его за это, но он ничуть не переменился. В тот год, когда наша госпожа приезжала в столицу, он заболел и лежал почти при смерти, чем едва не свел своего отца с ума от волнения, и тот уже отдал распоряжение приготовить все необходимое на случай смерти сына. Но, к счастью, молодой господин неожиданно выздоровел и сразу же стал рассказывать, будто ему приснилось, что он проходит под какой-то аркой, где его встречает девушка и ведет его в какой-то зал, в котором стоит несколько шкафов с книгами. А после этого он попал в комнату, где увидел множество девушек; одни из них вдруг превратились в бесов, другие – в скелеты. Он перепугался, стал плакать, кричать, и отец понял, что мальчик приходит в себя. Тогда созвали докторов, стали его лечить, и он постепенно поправился. После этого отец разрешил ему играть с сестрами. Но характер мальчика круто изменился: он отказался от всяких игр и стал усердно заниматься. Если кто-нибудь пытался совращать его, все попытки неизменно оканчивались неудачей. Таким образом, он постепенно выучился и сейчас помогает отцу в хозяйственных делах.

– Ладно, иди, – после некоторого раздумья произнес Цзя Чжэн. – Как только представится случай, я поручу тебе какое-нибудь дело.

Бао Юн почтительно поклонился и вышел. Слуги проводили его. Но об этом речи не будет.

Однажды, встав рано утром, Цзя Чжэн собирался отправиться в ямынь, как вдруг услышал, что люди у ворот нарочито громко о чем-то переговариваются, словно хотят, чтобы он услыхал их разговор. Думая, что произошло нечто такое, о чем им неудобно докладывать, Цзя Чжэн подозвал привратника:

– О чем вы болтаете?

– Не осмелюсь вам сказать, – промолвил привратник.

– Почему? Что случилось?

– Сегодня утром я открыл ворота, – рассказал привратник, – и увидел, что на них наклеена бумажка, на которой написано много неприличных иероглифов.

– Глупости! – не вытерпел Цзя Чжэн. – Что там написано?

– Всякие грязные выдумки о монастыре Шуйюэ, – ответил привратник.

– Ну-ка, дайте мне посмотреть, – распорядился Цзя Чжэн.

– Я хотел сорвать эту бумажку, но она была крепко приклеена, – развел руками привратник. – Я велел переписать все, что на ней было написано, а потом бумажку соскоблили. Но только что Ли Дэ снял подобную же бумажку с других ворот и принес мне. Поверьте, я ничего не смею утаивать от вас!..

Он протянул Цзя Чжэну листок бумаги, на котором было написано:

Вот «Запад, ракушка – Трава и секира»[38],

еще – человек молодой.

Любил в монастырь Шуйюэ завернуть он

и встретить монахинь порой.

Один молодой человек обретался

средь многих девиц молодых;

Как будто с певичками он упивался

азартною шумной игрой.

Не раз по делам шел из вашего дома

туда непочтительный сын —

Какую же славу семейству Жунго

он создал в обители той!

Волна возмущения всколыхнулась в груди Цзя Чжэна, когда он окончил читать: голова у него закружилась, в глазах потемнело. Он велел привратникам и слугам никому не говорить о случившемся, а своих доверенных людей попросил тщательно осмотреть все стены дворцов Нинго и Жунго. Затем он вызвал Цзя Ляня и, как только тот явился, сказал ему:

– Ты проверял, как присматривают за буддийскими и даосскими монахинями, которые живут в «монастыре Шуйюэ»?

– Нет, – ответил ничего не подозревавший Цзя Лянь, – за ними присматривает Цзя Цинь.

– А в состоянии ли Цзя Цинь присмотреть за ними? – выкрикнул Цзя Чжэн.

– Не знаю, – нерешительно произнес Цзя Лянь, – но раз вы так говорите, видимо, он что-то натворил.

– Полюбуйся, – вскричал Цзя Чжэн, протягивая бумажку Цзя Ляню.

– Вот оно что! – воскликнул тот, пробежав глазами иероглифы.

Неожиданно вошел Цзя Жун и протянул Цзя Чжэну конверт, на котором значилось: «Второму господину из старших, совершенно секретно».

Цзя Чжэн вскрыл конверт, и в нем оказалась бумажка – точно такая же, какая была приклеена на воротах.

– Пусть Лай Да возьмет три или четыре коляски и немедленно привезет сюда всех монашек из «монастыря Шуйюэ»! – вышел из себя Цзя Чжэн. – Но только смотрите, им ни слова! Скажите, что их вызывают ко двору!

Получив приказание, Лай Да удалился.

Надо сказать, что в первое время, когда молодые буддийские и даосские монашки попали в «монастырь Шуйюэ», они находились под неусыпным надзором старой настоятельницы и все время занимались чтением молитв и сутр. Но после того как Юань-чунь навестила своих родных и монашки больше не требовались, они совершенно разленились. К тому же они повзрослели и стали кое-что понимать. Что касается Цзя Циня, то он вообще был человеком легкомысленным и питал слабость к женщинам. Сначала он решил соблазнить Фан-гуань, но, так как скоро убедился, что из его затеи ничего не выйдет, перенес свои помыслы на других монашек.

Среди послушниц он заметил двух: буддистку Цинь-сян и даосскую послушницу по имени Хао-сянь. Они обладали обворожительной внешностью, и Цзя Цинь стал вертеться около них, а в свободное время даже учил их музыке и пению.

И вот в середине десятого месяца, получив деньги на содержание монашек, Цзя Цинь решил повеселиться и, приехав в монастырь, нарочно затянул раздачу денег, а затем объявил:

– Сегодня из-за ваших денег я долго засиделся и обратно в город не успею. Придется ночевать здесь. Но сейчас холодно, как быть? Я привез вам немного фруктов и вина; может быть, повеселимся ночью? А?

Обрадованные послушницы накрыли столы и даже пригласили настоятельницу. Одна Фан-гуань не пришла.

Осушив несколько кубков вина, Цзя Цинь заявил, что хочет играть в застольный приказ.

– Мы не умеем! – закричала Цинь-сян. – Лучше давайте играть в цайцюань! Кто проиграет, будет пить штрафной кубок! Разве это не интереснее?

– Сейчас еще рано, едва миновал полдень, так что пить и шуметь непристойно, – заметила настоятельница. – Давайте лучше просто выпьем по нескольку кубков, а потом разойдемся. Кто захочет составить нам компанию, пусть приходит вечером, и тогда будем пить сколько угодно!

Неожиданно прибежала запыхавшаяся даосская монахиня:

– Скорее расходитесь! Господин Лай Да приехал!

Монашки быстро убрали столы и попросили Цзя Циня скрыться.

– Чего испугались, я же привез вам деньги! – закричал Цзя Цинь, который к этому времени уже успел хватить лишнего.

Не успел он окончить фразу, как на пороге появился Лай Да. При виде попойки его охватил гнев. Однако, помня наказ Цзя Чжэна не разглашать ничего, он сдержался, сделал вид, будто ничего не замечает, и только произнес:

– Как, и господин Цзя Цинь здесь?

– Что вам угодно, господин Лай Да? – спросил тот, выходя навстречу управляющему.

– Вот и хорошо, что вы здесь, – невозмутимо ответил Лай Да. – Велите скорее монашкам собираться и ехать в город – таков приказ из императорского дворца.

Не понимая, в чем дело, Цзя Цинь приступил к Лай Да с расспросами, но тот только промолвил:

– Некогда! Время позднее, надо спешить!

Монахини сели в повозки. Лай Да верхом двинулся впереди процессии. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

Цзя Чжэн, узнав о случившемся, рассердился необычайно. Он даже не поехал в ямынь, а сидел у себя в кабинете и беспрестанно вздыхал. Цзя Лянь стоял у дверей, не осмеливаясь ни войти, ни удалиться.

Неожиданно вошел привратник и сообщил:

– Сегодня ночью в ямыне должен был дежурить господин Чжан, но он заболел, и поэтому прислали за нашим господином.

Цзя Чжэн сидел удрученный, ожидая, когда же явится Цзя Цинь, за которым он послал Лай Да, поэтому известие о том, что он должен дежурить, еще больше расстроило его.

– Лай Да уехал сразу же после завтрака, – говорил ему Цзя Лянь. – Монастырь Шуйюэ находится в двадцати ли от города, так что, если он даже торопится, все равно в оба конца потребуется не меньше четырех часов. Вам нужно дежурить, господин, поезжайте спокойно! Как только Лай Да вернется, я велю взять монашек под стражу, а завтра, когда вы вернетесь, сделаете насчет них необходимые распоряжения. Если с ними приедет Цзя Цинь, мы пока не станем ему ничего объяснять.

Слова Цзя Ляня показались Цзя Чжэну вполне убедительными, и он отправился на службу.

После того как Цзя Чжэн ушел, Цзя Лянь направился домой. Он досадовал на Фын-цзе, которая когда-то посоветовала назначить Цзя Циня присматривать за монашками, и хотел сорвать на ней весь гнев, но она была больна, поэтому ему волей-неволей приходилось сдерживаться.

Между тем слуги передавали друг другу о том, какая бумага была наклеена на воротах. Слухи эти достигли ушей Пин-эр, а та поспешила сообщить Фын-цзе.

Фын-цзе накануне ночью стало нехорошо, сейчас она чувствовала себя совершенно разбитой; кроме того, она была обеспокоена тем, что произошло с Мяо-юй в «кумирне Железного порога». А когда она услышала, что на воротах кто-то наклеил бумажку, она испуганно вздрогнула и спросила:

– Что там такое было наклеено?

– Да ничего особенного! – ответила Пин-эр. – Что-то о монастыре Пампушек.

Фын-цзе, которая и без того испытывала тревогу, услышав, что дело касается монастыря Пампушек, пришла в ужас. Кровь бросилась ей в голову, сознание помутилось, она закашлялась и запрокинулась на подушку.

– Госпожа, почему вы так встревожились? Ведь речь идет о монашках из «монастыря Шуйюэ»!

Услышав, что Пин-эр говорит ей о «монастыре Шуйюэ», Фын-цзе немного пришла в себя.

– Ай! Ну и дура! – воскликнула она. – Объясни толком, какой же это монастырь? Пампушек или «Шуйюэ»?

– Сначала мне послышалось, будто говорили о монастыре Пампушек, – отвечала Пин-эр, – но потом, когда я точно разузнала, оказалось, что это «монастырь Шуйюэ». Когда вы меня спросили, я о чем-то думала и оговорилась.

– Да, да, это «монастырь Шуйюэ»!.. – поспешно согласилась Фын-цзе. – Какое я имею отношение к монастырю Пампушек? Когда-то я поручила Цзя Циню присматривать за «монастырем Шуйюэ»! Наверное, он присвоил себе часть денег, которые выдают монашкам.

– Я слышала, что речь идет не о деньгах, а о грязных делишках, – возразила Пин-эр.

– Меня это не касается, – оборвала ее Фын-цзе. – Куда ушел мой муж?

– Второй старший господин Цзя Чжэн очень рассержен, и господин Цзя Лянь не осмеливается от него уйти, – отвечала Пин-эр. – Когда я услышала, что дело приняло дурной оборот, я велела не поднимать шума. Не знаю, известно ли о случившемся госпожам. Я слышала, что господин Цзя Чжэн велел доставить сюда монашек. Я послала служанок разузнать, в чем дело. Вы больны, госпожа, и вам не стоит тревожиться из-за всяких глупостей!

Когда вошел Цзя Лянь, Фын-цзе собиралась обратиться к нему с расспросами, но, заметив гневное выражение на лице мужа, притворилась, будто ей ничего не известно.

Не успел еще Цзя Лянь поесть, как за ним прибежал Ван-эр.

– Вас зовут, второй господин, – сообщил он. – Возвратился Лай Да.

– Цзя Цинь приехал? – осведомился Цзя Лянь.

– Приехал.

– Пойди и передай Лай Да, что господин Цзя Чжэн уехал на дежурство, – распорядился Цзя Лянь. – Пусть всех монашек разместят в саду, а завтра господин повезет их ко двору. Цзя Циню передай, чтобы ожидал меня во внутреннем кабинете.

Ван-эр ушел.

Когда Цзя Цинь направлялся в кабинет, ему бросилось в глаза, что слуги о чем-то оживленно переговариваются. Ничто не говорило о том, что монашек собираются везти ко двору. Цзя Цинь попытался разузнать, зачем его вызвали, но ему не ответили ничего вразумительного.

Пока он терялся в догадках, из кабинета вышел Цзя Лянь. Цзя Цинь торопливо справился о его здоровье и спросил:

– Не скажете ли мне, зачем государыня так спешно требует монашек во дворец? Мы так спешили! Хорошо, что я как раз сегодня возил в монастырь деньги и не успел уехать, так что мы приехали вместе с Лай Да. Вам, наверное, что-либо известно, дядюшка?

– Что мне известно? – оборвал его Цзя Лянь. – Тебе должно быть известно больше, чем мне!

Цзя Цинь ничего не мог понять, но и продолжать расспросы не решился.

– Нечего сказать! Хорошими делами ты занимаешься! – с упреком проговорил Цзя Лянь. – Господин Цзя Чжэн вне себя от гнева!

– Я ничего плохого не сделал, – возразил изумленный Цзя Цинь. – Деньги я отвожу в монастырь каждый месяц, монашки тоже не забыли, как читать молитвы.

Поняв наконец, что Цзя Цинь ничего не подозревает, и помня, что они были друзьями в детстве, Цзя Лянь покачал головой и промолвил:

– Дурень ты! Бить тебя надо! Вот, погляди!

С этими словами он вытащил из-за голенища сапога сорванную с ворот бумажку и сунул Цзя Циню. Когда тот прочел ее, лицо его от страха позеленело.

– Кто это мог сделать? – воскликнул он. – Кто меня хочет погубить? Ведь я никому ничего дурного не сделал! Я бывал в монастыре только раз в месяц, чтобы передать деньги, и никогда не делал того, о чем здесь говорится. Если господин Цзя Чжэн вернется, будет допрашивать и бить меня, я умру, не вынеся такой несправедливой обиды! Если моя мать узнает, она убьет меня!

Он бросился на колени перед Цзя Лянем и стал умолять:

– Дорогой дядюшка! Спасите меня!

При этом он бился лбом о пол и слезы катились из его глаз.

«Цзя Чжэн более всего не любит подобных дел, и если он узнает, что все написанное на бумажке – правда, не миновать беды, – подумал Цзя Лянь. – А если вся эта история получит огласку?! Конечно, людям, наклеившим на стенах стишок, это придаст смелости. Отсюда возникнут и другие неприятности. Лучше воспользоваться моментом, пока господин на дежурстве, и посоветоваться с Лай Да. Если удастся замять дело, все кончится хорошо. Ведь свидетелей никаких нет».

Приняв наконец решение, Цзя Лянь сказал:

– Ты меня не обманывай! Думаешь, я не знаю о твоих проделках?! Если хочешь, чтобы дело кончилось хорошо, наберись решимости, и если господин Цзя Чжэн даже будет бить и допрашивать тебя, стисни зубы и тверди, что ничего подобного не было! Бессовестная тварь! Вставай!

Цзя Лянь приказал слугам позвать Лай Да и, когда тот явился, стал советоваться с ним, что предпринять.

– Господин Цзя Цинь устроил такое безобразие, что я не знаю, как это назвать, – сказал Лай Да. – Сегодня, когда я приехал в монастырь, они все там собрались вместе и пили вино. Все, что написано на бумажке, истинная правда!

– Слышишь, Цинь-эр! – крикнул Цзя Лянь, обращаясь к Цзя Циню. – Неужели Лай Да тоже клевещет на тебя?

Цзя Цинь промолчал и лишь густо покраснел.

Тогда Цзя Лянь тронул Лай Да за руку и промолвил:

– Ладно, не губи его! Скажи, что ты нашел Цзя Циня дома. А сейчас уведи его и считай, что со мной не встречался. Завтра попроси господина, чтобы он не допрашивал монашек. Лучше продадим их, и делу конец. Если же государыне вдруг потребуются монашки, можно будет купить других.

Лай Да подумал, что поднимать шум не имеет никакого смысла, ибо это не принесет господам ничего, кроме худой славы, и согласился.

– Иди вместе с господином Лай Да! – приказал Цзя Лянь, обращаясь к Цзя Циню. – Делай все так, как он тебе прикажет.

Цзя Цинь еще раз низко поклонился и вышел следом за Лай Да. А потом, когда они пришли в такое место, где никого не было, он еще раз поклонился в ноги Лай Да.

– Слишком уж непристойно вы ведете себя, молодой господин, – сказал ему Лай Да. – Не знаю, кого только вы обидели, что он поднял такую шумиху! Вспомните, с кем вы не в ладах!

Цзя Цинь немного подумал, но никак не мог припомнить, кто его враг. Удрученный, он поплелся следом за Лай Да.

Из главы девяносто четвертой вы можете узнать о дальнейших событиях.

Глава девяносто четвертая, в которой повествуется о том, как матушка Цзя устроила угощение и любовалась цветами и как утеря чудесной яшмы предвещала Бао-юю несчастья

После того как Лай Да в сопровождении Цзя Циня ушел от Цзя Ляня, за всю ночь ничего не произошло, о чем стоило бы упоминать, – все ждали лишь возвращения Цзя Чжэна.

Монахини, которым удалось возвратиться в «сад Роскошных зрелищ», были вне себя от радости, им хотелось обегать весь сад, прежде чем их увезут во дворец.

Но неожиданно для них Лай Да приказал старухам-служанкам дать им немного поесть и никуда не отпускать. Таким образом, девочки, ни о чем не подозревая, ждали утра. Служанкам, которые прислуживали в саду, было известно, что монашек собираются везти во дворец, но никто не знал точно, в чем дело.

На следующее утро, когда Цзя Чжэн должен был вернуться домой с дежурства, в ямынь прислали отчеты о расходах на ремонт городских стен, поступившие из двух провинций. Бумаги эти необходимо было проверить, поэтому Цзя Чжэн не смог сразу приехать, а прислал человека сообщить Цзя Ляню:

– Как только Лай Да привезет монашек, допросить всех и выяснить, в чем дело. Меня не ждать, принять самому необходимые меры!

Получив приказание, Цзя Лянь прежде всего обрадовался за Цзя Циня и подумал:

«Если сделать все по своему усмотрению, господин может что-либо заподозрить. Лучше посоветоваться с госпожой Ван, и если что-нибудь будет сделано даже не в угоду господину, я к этому не буду иметь отношения».

Подумав так, Цзя Лянь отправился к госпоже Ван и стал по порядку рассказывать ей о том, что произошло:

– Вчера второй старший господин Цзя Чжэн, увидев наклеенную на воротах бумажку, страшно рассердился. Он велел доставить сюда Цинь-эра, а также буддийских и даосских монахинь для расследования. Но поскольку у господина нет времени заниматься этим непристойным делом, он велел мне доложить вам и спросить, что делать. Вот я и пришел попросить у вас указаний, госпожа!

Госпожа Ван удивилась рассказу Цзя Ляня.

– Ну как это назвать?! – воскликнула она. – Цзя Циня нельзя считать членом нашего рода, если он ведет себя столь непристойно! Но и человек, наклеивший эту бумажку, порядочный негодяй. Разве можно открыто заявлять о подобных вещах! В самом деле Цзя Цинь виноват? Ты допрашивал его?

– Допрашивал, – отвечал Цзя Лянь. – Но подумайте сами, госпожа, разве он признается?! И все же я уверен, что он не посмеет сделать ничего подобного. Ведь он знает, что государыня в любой момент может потребовать девочек к себе, и если бы произошел скандал, ему же было бы плохо! Выяснить, что было и чего не было, конечно, нетрудно; но что вы предпримете, если все подтвердится?

– Где монашки? – спросила госпожа Ван.

– В саду, под присмотром, – ответил Цзя Лянь.

– Барышни об этом знают?

– Они знают, что монашек хотят везти ко двору.

– Вот и хорошо, – промолвила госпожа Ван. – Этих распутниц нельзя оставлять ни на минуту. Я давно говорила, что от них надо отделаться, но все возражали! Разве я не предвидела, что в конце концов случится неприятность?! Вели Лай Да тщательно расспросить девочек, есть ли у них семьи, да проверить их бумаги. У кого есть семьи, то пусть истратят несколько лян серебра на лодку, поручат надежному человеку отвезти их на родину и вернуть родителям. Если из-за двух-трех плохих девчонок мы лишим всех монашеского звания и возвратим к мирской жизни, мы совершим тяжелый грех. Если же мы передадим их казенным свахам даже без выкупа, те постараются на них заработать и продадут первому попавшемуся. Цзя Циню нужно сделать выговор и строго-настрого запретить являться сюда, кроме как на большие праздники, молитвы и жертвоприношения. Пусть впредь он будет внимательнее и не попадается под горячую руку господину Цзя Чжэну, не то не сносить ему головы. Передай в кладовые, чтобы не выдавали больше денег на монашек. Потом пошли человека в «монастырь Шуйюэ», чтобы он объявил повеление господина Цзя Чжэна: если кто-нибудь из наших господ явится туда не для сожжения жертвенных денег на могилах предков, а для другого дела, пусть никого не принимают. Если снова пойдут сплетни, мы выгоним и старых монахинь!

На каждое слово госпожи Цзя Лянь только поддакивал, а затем все ее приказания передал Лай Да.

– Так решила госпожа, – сказал он, – и ты должен исполнить все в точности! О выполнении доложишь мне, а я сообщу госпоже! Иди и выполняй! Когда вернется старый господин Цзя Чжэн, доложишь ему, как велела госпожа.

– Поистине святая наша госпожа! – воскликнула Лай Да. – Она еще заботится об этих тварях и даже посылает человека их сопровождать! Но раз она так великодушна, придется выбрать человека получше! Господину Цзя Циню вы сами объявите волю госпожи. А насчет того, кто наклеил бумажку, я выясню и разделаюсь с ним!

– Хорошо! – одобрительно кивнул Цзя Лянь.

Он тотчас же сделал выговор Цзя Циню, а Лай Да поторопился увезти монашек и поступил с ними так, как было приказано.

Вечером, когда Цзя Чжэн возвратился со службы, Цзя Лянь и Лай Да доложили ему о принятых мерах.

Цзя Чжэн, который всегда старался избегать лишних хлопот, выслушав их, только махнул рукой.

Но нашлись бесстыжие люди, которые, узнав о том, что из дома Цзя увезли монашек, стали строить всякие догадки. Вернулись ли эти девочки домой, никто сказать не мог, так как о них больше ничего не было слышно.

После того как Дай-юй постепенно поправилась, Цзы-цзюань почти нечего было делать в саду. Прослышав, что монашек требуют ко двору, но не догадываясь, по какому поводу, она отправилась в дом матушки Цзя разузнать. Здесь она встретила Юань-ян и принялась болтать с нею. Когда речь зашла о монашках, удивленная Юань-ян воскликнула:

– Я ничего об этом и не слышала! Придется спросить у второй госпожи Фын-цзе!

Во время этого разговора пришли две женщины из семьи Фу Ши, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя. Их приняла Юань-ян. Так как матушка Цзя спала, женщины поговорили немного с Юань-ян и ушли.

– Зачем присылали этих женщин? – поинтересовалась Цзы-цзюань. – От кого они?

– Надоели они нам! Все лезут со сватовством! – ответила Юань-ян. – У них в доме есть девушка, с которой они носятся, как с сокровищем, все время расхваливают ее нашей старой госпоже, говорят, что она необыкновенно красива, обладает замечательным характером, сдержанна, вежлива, искусная рукодельница, умеет писать и считать, почтительна к старшим и к родителям, добра со слугами и умеет ладить с ними… И всякий раз, когда приходят, начинают распространяться перед старой госпожой. Мне уже слушать их надоело! Сводницы паршивые! А нашей старой госпоже нравятся подобные речи, и Бао-юя словно подменили: обычно он терпеть не может старух, но эти не кажутся ему противными, – скажи, разве не странно?! Недавно еще эти старухи рассказывали, что к их барышне сватается уйма молодых людей, но их господин всем отказывает, мечтая выдать дочь замуж в семью, подобную нашей. Они так расхваливают свою барышню и льстят госпоже, что совершенно сбили ее с толку.

Цзы-цзюань на некоторое время задумалась, но затем, притворяясь равнодушной, сказала:

– Почему же старая госпожа не хочет взять эту барышню в жены Бао-юю, если она ей нравится?

Юань-ян только собралась объяснить, как из внутренних комнат послышался голос:

– Старая госпожа проснулась.

Юань-ян поспешила туда, а Цзы-цзюань направилась в сад, дорогой размышляя:

«Неужто в Поднебесной только и есть один Бао-юй?! Эта о нем мечтает, другая о нем думает! Да и моя барышня с ума по нему сходит! Гляжу я на нее, и мне кажется, что вся ее душа в Бао-юе. Разве не он причина ее неоднократных болезней?! Мы у себя в доме не можем разобраться, за кого его сватают, а тут еще одна напасть – какая-то барышня Фу! По-моему, сердце Бао-юя принадлежит моей барышне! Послушать же Юань-ян – выходит, что он готов полюбить первую попавшуюся. Если это на самом деле так, наша барышня напрасно о нем думает!»

Сначала мысли Цзы-цзюань касались только Дай-юй, но потом она задумалась и над своей судьбой и, не зная, что с ней будет, загрустила. Если попытаться убедить Дай-юй, что Бао-юй не заслуживает ее внимания, барышня может рассердиться; а глядеть, как Дай-юй мучается, ей тоже было тяжело.

Думая и так и этак, Цзы-цзюань не на шутку разволновалась и даже обругала себя:

«Зачем беспокоиться о других?! Даже если барышня Линь Дай-юй выйдет замуж за Бао-юя, характер у нее не изменится и мне легче не станет. А у Бао-юя характер неплохой, но глаза завидущие, а руки загребущие, он и меня не оставит в покое. Хочу уговорить других не беспокоиться понапрасну, а выходит, сама себе наживаю беспокойство! Лучше с сегодняшнего дня буду заботиться только о барышне, а все остальное меня не касается!»

При этой мысли на душе у девушки полегчало.

Возвратившись в «павильон реки Сяосян», она увидела Дай-юй, которая, сидя на кане, исправляла рукописи своих стихов.

При появлении Цзы-цзюань девушка подняла голову и спросила:

– Ты где была?

– Навещала подруг, – ответила Цзы-цзюань.

– К сестре Си-жэнь не заходила?

– А зачем мне к ней заходить?

«Почему я спросила ее об этом?» – подумала Дай-юй, раскаиваясь в своей неосторожности. Ей стало неудобно, и, скрывая смущение, она проворчала:

– Впрочем, меня это не касается! Налей лучше чаю!

Цзы-цзюань еле заметно усмехнулась и вышла наливать чай. В этот момент в саду послышался шум. Цзы-цзюань послала выяснить, что случилось.

Через некоторое время посланная ею служанка возвратилась и сообщила:

– Недавно во «дворе Наслаждения розами» засохло несколько райских яблонек, так как никто их не поливал. Но вчера Бао-юй вдруг обнаружил, что на ветвях их появились бутоны и они собираются цвести. Сначала никто этому не поверил, и на его слова не обратили внимания. Но сегодня яблоньки в самом деле расцвели, и все хотят посмотреть на такое чудо. Придут даже старая госпожа и госпожа Ван. Поэтому старшая госпожа Ли Вань послала всех служанок подметать сад.

Как только Дай-юй услышала, что старая госпожа собирается в сад, она переоделась и велела Сюэ-янь:

– Как только появится старая госпожа, немедленно сообщи мне!

Сюэ-янь вышла, но через мгновение вбежала снова:

– Старая госпожа и госпожа Ван уже пришли, идите скорее, барышня!..

Дай-юй погляделась в зеркало, поправила волосы и, опираясь на плечо Цзы-цзюань, поспешила во «двор Наслаждения розами». Матушка Цзя была уже там и сидела на тахте, на которой обычно спал Бао-юй.

– Как вы себя чувствуете, бабушка? – приблизившись к старухе, осведомилась Дай-юй.

После этого она справилась о здоровье госпожи Син, госпожи Ван и поздоровалась с Ли Вань, Тань-чунь, Си-чунь и Син Сю-янь.

Здесь не было только одной Фын-цзе, которая из-за болезни не смогла прийти.

Ши Сян-юнь, дядю которой недавно перевели на службу в столицу, тоже уехала домой; Сюэ Бао-цинь вместе со своей старшей сестрой жила дома; сестер Ли Вэнь и Ли Ци тетка Ли увезла к себе вследствие множества неприятностей, которые имели место в саду за последнее время. Поэтому людей пришло не очень много.

Собравшиеся пошутили, посмеялись, а затем стали рассуждать, почему не вовремя расцвели яблоньки.

– Яблонька должна цвести в третьем месяце, – говорила матушка Цзя. – Сейчас одиннадцатый месяц или даже можно считать – десятый, поскольку в нынешнем году сезон задержался; но погода теплая, почти весенняя, вот и цветы распускаются. Это случается.

– У старой госпожи большой жизненный опыт, и говорит она верно. Ничего удивительно здесь нет, – подтвердила госпожа Ван.

– А я слышала, что эти яблоньки почти год назад засохли, – заметила госпожа Син. – Почему же они расцвели вновь, да еще не вовремя? Непременно здесь что-то кроется!..

– Бабушка и госпожа, конечно, правы, – заметила Ли Вань. – Я хоть и глупа, а думаю, что эти цветы предвещают брату Бао-юю великое счастье.

Слушая весь этот разговор, Тань-чунь не промолвила ни слова, но про себя подумала:

«Нет, это дурное предзнаменование! Ведь „процветает тот, кто повинуется воле Неба, гибнет тот, кто восстает против нее“. Травы и деревья следуют этому закону, и если какое-нибудь растение расцветает не в положенное для него время, это сулит страшное бедствие».

Только одна Дай-юй, услышав о счастливом предзнаменовании, затрепетала от радости и промолвила:

– Я тоже знаю подобный случай. В некоей семье Тянь во дворе росло терновое дерево, и когда три брата рассорились и разделили имущество, оно засохло. Братья раскаялись в том, что совершили, вновь стали жить вместе, и дерево снова расцвело. Из этого ясно, что судьбы трав и деревьев связаны с судьбами людей. Вот сейчас, например, брат Бао-юй стал усердно учиться, мой дядя этому рад, и деревца снова расцвели.

– Девочка привела замечательный пример, – обрадовались матушка Цзя и госпожа Ван, выслушав Дай-юй.

Между тем Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Хуань и Цзя Лань тоже пришли, чтобы полюбоваться цветущей яблонькой.

– По-моему, эти деревца нужно срубить, – сразу же сказал Цзя Шэ. – Не иначе как здесь кроются проделки нечистой силы!

– Если смотреть на сверхъестественное как на естественное, то оно теряет свою сверхъестественность, – возразил Цзя Чжэн. – Пусть деревца цветут, незачем их рубить!

– Кто это вздумал говорить здесь глупости? – недовольным тоном произнесла матушка Цзя. – Какая может быть нечистая сила, если цветы сулят человеку радость?! Если это доброе предзнаменование и оно сбудется, будем радоваться все; если же предзнаменование дурное, в ответе буду я одна! Так что не мелите вздор!

Цзя Чжэн не осмелился больше произнести ни слова и, стараясь скрыть свое смущение, вышел вместе с Цзя Шэ.

Матушка Цзя, будучи в прекрасном настроении, велела передать на кухню, чтобы немедленно приготовили вино и закуски – она хотела любоваться цветами.

– Бао-юй, Хуань-эр, Лань-эр! – приказала она. – Каждый из вас должен сочинить по одному стихотворению в честь такого радостного события! Девочка Дай-юй только что поправилась, и ее утруждать не нужно. Но если она пожелает, пусть поправляет их.

Затем матушка Цзя обратилась к сидевшей напротив нее Ли Вань:

– А ты и все остальные будете пить со мной вино!..

– Слушаюсь, – ответила Ли Вань и укоризненно прошептала Тань-чунь: – Это все ты затеяла!..

– Почему я? – удивилась Тань-чунь. – Ведь нас же не заставили сочинять стихи!

– А не ты ли придумала создать поэтическое общество?! – напомнила Ли Вань. – Вот и приходится теперь воспевать яблоньки!

Все рассмеялись.

Вскоре накрыли столы, и все принялись за вино. Стараясь развеселить матушку Цзя, девушки говорили только о веселом.

Бао-юй подошел к бабушке, чтобы налить ей вина, и за это время сочинил четверостишие:

Какая причина, что яблонька наша

весною нежданно увяла?

Кто может сказать, почему она ныне

цветов распустила немало?

Она, видно, бабушке нашей желает

прожить еще долгие годы,

Коль, сливу она обогнав, распустилась,

чуть солнце теплей засияло.

Затем Цзя Хуань сочинил стихотворение, которое гласило:

Травы, деревья ростки выпускают,

если приходит весна;

Яблонька только про это забыла,

спутала время она.

Часто ли встретить случается людям

в мире у нас чудеса?

Наша семья ее цвет увидала

этой зимою одна.

Желая выразить матушке Цзя особое почтение, Цзя Лань написал сочиненное им стихотворение уставным почерком и преподнес ей. Матушка Цзя велела прочесть его стихотворение вслух. Ли Вань стала читать:

Их прелесть, прикрытая дымкою тонкой,

увяла в весенние дни, —

Но алые нежно, под инеем зимним,

под снегом раскрылись они.

Не надо злословить, что опыта мало

они в своей жизни скопили, —

К бокалу вина прибавляя нам радость,

они нас решили пленить.

Выслушав стихотворение до конца, матушка Цзя промолвила:

– Я не очень разбираюсь в стихах, но мне кажется, что Лань-эр сочинил хорошо, а Хуан-эр – плохо… А теперь давайте есть!

Бао-юй был очень доволен, что у матушки Цзя хорошее настроение, и подумал:

«Яблоньки засохли в тот год, когда умерла Цин-вэнь, а ныне снова расцвели. Для всех нас это счастливое предзнаменование, и только Цин-вэнь не может воскреснуть подобно цветам!»

Радость его сменилась скорбью, но тут он вспомнил, как Цяо-цзе говорила, что Фын-цзе обещала дать ему в служанки У-эр, и подумал: «А может быть, цветы распустились по случаю прихода этой девочки?..»

Он снова обрадовался и принялся шутить и смеяться.

Матушка Цзя еще довольно много времени провела в саду. Наконец она, опираясь на плечо Чжэнь-чжу, отправилась к себе. Госпожа Ван и все остальные последовали за нею.

Навстречу им попалась Пин-эр, которая со смехом проговорила:

– Моя госпожа узнала, что старая госпожа любуется цветами, но сама никак не могла прийти и послала меня прислуживать ей. Она велела передать Бао-юю два куска красного шелка, чтобы он украсил яблоньки. Пусть это расценивается как поздравление моей госпожи в связи с радостным событием.

Си-жэнь взяла у нее шелк и поднесла матушке Цзя.

– Как хорошо придумала Фын-цзе! – воскликнула матушка Цзя. – Оригинальное поздравление!

– Когда вернешься домой, от имени Бао-юя поблагодари свою госпожу, – сказала Си-жень, обращаясь к Пин-эр. – Если ее пожелание сбудется, мы все будем рады!

– Ай-я! – вдруг воскликнула матушка Цзя. – Подумайте только – Фын-цзе больна, но обо всем помнит, обо всем беспокоится! Ее подарок как раз кстати!

Наконец матушка Цзя удалилась, а Пин-эр сказала Си-жэнь:

– Моя госпожа считает странным, что цветы распустились в такое время. Она уверена, что это не к добру! Но, не желая, чтобы в доме тревожились, она просит тебя украсить яблоньки красным шелком, чтобы все думали, что их несвоевременное цветение предвещает радостное событие, и тогда всякие толки и пересуды прекратятся.

Си-жэнь кивнула, а затем проводила Пин-эр. Но это уже не столь важно.

Сейчас речь пойдет о Бао-юе. В это утро, одетый в меховую шубку, он отдыхал у себя дома. Когда ему сказали, что распустились цветы, он то и дело выбегал смотреть на них, радовался и восхищался, позабыв обо всех горестях и печалях. Узнав, что в сад идет матушка Цзя, он надел курму и поспешил ей навстречу.

Он одевался очень быстро и забыл надеть свою чудотворную яшму. После ухода матушки Цзя он переоделся в обычную одежду, и Си-жэнь, не видя у него на шее яшмы, удивленно спросила:

– А где яшма?

– Я не надевал ее. Переодеваясь, я положил ее на столик, – ответил Бао-юй, – на тот, что стоит на кане.

Си-жэнь поглядела, но яшмы на столике не оказалось. Она стала искать повсюду – нигде никакого следа. От страха она вся покрылась холодным потом.

– Не волнуйся, яшма никуда не могла деваться, – стал успокаивать ее Бао-юй. – Расспроси служанок!

Си-жэнь решила, что яшму из озорства спрятали Шэ-юэ или кто-то из других служанок.

– Вот дрянь! – стала ругать она Шэ-юэ. – Надо знать шуткам меру! Куда ты спрятала яшму? Если ты ее потеряешь, не жить нам на белом свете!

– Что ты! – сделавшись сразу серьезной, воскликнула Шэ-юэ. – Разве с такими вещами можно шутить?! Не говори глупостей! Ты, наверное, с ума сошла. Может, ты сама ее спрятала?

Си-жэнь поняла, что Шэ-юэ не шутит, и сказала:

– О всемогущий Будда!.. Господин мой, ну куда ты ее сунул?!

– Помню, что положил ее на столик, – ответил Бао-юй. – Поищите хорошенько!

Си-жэнь и Шэ-юэ снова бросились искать. Рассказывать о пропаже они никому не решались. Долго длилась суматоха. Служанки перевернули все сундуки и корзины, но ничего не могли найти и стали подозревать, что яшму унес кто-то из приходивших сюда.

– Кто ж не знает, что в этой яшме жизнь Бао-юя?! – недоумевая, вопрошала Си-жэнь. – Кто мог осмелиться ее унести?! Лучше никому об этом не говорить, а потихоньку навести справки. Если взяла какая-нибудь барышня ради шутки, надо попросить ее, чтобы она вернула, а если взяла служанка, потребовать вернуть ее, но только не докладывать господам, если даже придется дать взамен все, что угодно. Ведь пропажа яшмы – не шутка! Потерять ее страшнее, чем потерять самого Бао-юя!

Шэ-юэ и Цю-вэнь направились к выходу, но Си-жэнь догнала их и предупредила:

– Только не расспрашивайте у тех, кто здесь был! Они могут не знать о пропаже яшмы, и если им сказать, что яшма исчезла, они подумают, будто их подозревают в воровстве!

Девушки ушли. У кого бы они ни справлялись о яшме, все лишь пожимали плечами.

Удрученные служанки молча возвратились домой, недоуменно переглядываясь друг с другом. Бао-юй был страшно напуган.

Взволнованная Си-жэнь плакала без слез. Она уже не представляла себе, где еще искать яшму, но и докладывать об ее исчезновении не осмеливалась.

Все во «дворе Наслаждения розами» были объяты страхом. Люди, узнавшие о происшествии, стали сбегаться сюда со всего дворца.

Тань-чунь распорядилась немедленно запереть ворота сада и велела двум девочкам-служанкам под присмотром старухи снова тщательно обыскать каждый уголок.

– Кто найдет яшму, получит щедрую награду! – обещала она.

Никто из прислуги не хотел, чтобы его заподозрили в краже. Кроме того, услышав о награде, все, не жалея сил, искали яшму повсюду, вплоть до отхожих мест. Но все оказалось тщетным – яшма, словно оброненная иголка, исчезла бесследно.

– Дело нешуточное, – проговорила встревоженная Ли Вань. – Я бы предложила одну крайнюю меру, но, боюсь, что это не совсем удобно.

– Что именно? – наперебой спрашивали ее.

– Я думаю, что не следует быть щепетильным, раз дело приняло такой оборот, – произнесла Ли Вань. – В саду, кроме Бао-юя, живут одни женщины. Надо, чтобы барышни приказали своим служанкам раздеться и тщательно обыскали их. Если и тогда яшма не найдется, придется обыскать старух и служанок, выполняющих черную работу. Ну, что вы скажете?

– Ты права, – отозвались все. – Людей сейчас у нас много; трудно разобраться, что они собой представляют: как говорится, «рыбы смешались с драконами». Мы поступим, как ты предложила, и служанки только будут рады – ведь, если яшму у них не найдут, подозрение с них будет снято.

Одна Тань-чунь не произнесла ни слова. Но все служанки, желая снять с себя подозрение, охотно согласились на предложение Ли Вань.

– Обыскивайте первым долгом меня! – заявила Пин-эр.

Затем остальные служанки распахнули халаты, вывернули карманы, и Ли Вань все тщательно осмотрела.

– Сестра, неужели и ты научилась заниматься столь неприглядным делом! – воскликнула Тань-чунь, не в силах сдержать душившего ее возмущения. – Неужели ты думаешь, что тот, кто украл яшму, станет носить ее с собой?! Да и зачем девушкам красть ее? Ведь они знают, что яшму считают сокровищем лишь в пределах дворца, а за его пределами она ничего не стоит! Я уверена, что яшму украли со злым умыслом!

Все задумались. Вспомнив о том, что накануне Цзя Хуань бегал по комнатам, а сейчас куда-то исчез, все обратили на него свои подозрения, только никто не решался высказать свою мысль вслух.

– Сделать такую пакость мог только Цзя Хуань, – проговорила наконец Тань-чунь. – Нужно потихоньку позвать его сюда, уговорить, чтобы он отдал яшму, а затем хорошенько припугнуть, чтобы он об этом не болтал.

– Да, да! – закивали девушки.

– Это дело придется взять на себя Пин-эр, – сказала Ли-Вань, – только она может выполнить его успешно!

– Слушаюсь, – ответила Пин-эр и вышла.

Вскоре она явилась с Цзя Хуанем. Все держались так, будто ничего не случилось, велели заварить чаю и подать во внутреннюю комнату. Потом все вышли, предоставив Пин-эр возможность наедине поговорить с ним.

– Знаешь, исчезла яшма твоего старшего брата Бао-юя, – сообщила мальчику Пин-эр. – Ты, случайно, ее не видел?

Цзя Хуань побагровел, вытаращил глаза и возмущенно закричал:

– У него потерялась яшма, а я при чем? Зачем ты меня допрашиваешь? Или, может быть, подозреваешь меня в краже? Неужели я преступник и злодей?

Такой оборот дела обеспокоил Пин-эр, она не решилась продолжать расспросы и с легкой улыбкой сказала:

– Вы меня не поняли, третий господин! Барышни думали, что вы взяли яшму просто так, чтобы немного напугать их, поэтому я решила у вас спросить, не видели ли вы ее. Если видели, незачем заставлять служанок зря искать.

– Ведь Бао-юй все время носит яшму на шее, – возразил Цзя Хуань. – Где она, нужно спрашивать у него, – почему вам вздумалось допрашивать меня? Вы все ему потворствуете! Когда вы что-нибудь находите, у меня не спрашиваете, а стоит чему-либо потеряться – сразу ко мне!..

С этими словами он вскочил и бросился вон из комнаты, и никто не осмелился его задерживать.

– И всегда из-за этой дрянной яшмы одни неприятности! – воскликнул взволнованный Бао-юй. – Не нужна она мне, не подымайте из-за нее шума! Цзя Хуань ушел рассерженный, теперь расшумится на весь двор, и все будут знать о пропаже! И снова подымется скандал!

– Господин мой! – взмолилась Си-жэнь, заливаясь слезами. – Тебе кажется, что потеря яшмы – пустяк, но ведь если старшие об этом узнают, нам всем несдобровать!

Она вся содрогалась от рыданий.

Все еще сильнее разволновались, понимая, что всю эту историю скрыть не удастся. Оставалось лишь подумать, как рассказать о случившемся матушке Цзя.

– Незачем вам ломать голову, – решил вопрос Бао-юй, – скажите, что яшму я разбил, и делу конец.

– Эх, господин! Здорово вы придумали! – усмехнулась Пин-эр. – Ну а если спросят, почему вы ее разбили? Или вы думаете, что старшие господа и госпожа глупы?! А как быть, если потребуют показать осколки?

– В таком случае скажите, что я уходил из дому и потерял ее, – предложил Бао-юй.

«Конечно, так сказать можно было бы, – подумали девушки, – но в последнее время он в школу не ходил, да и из дому не отлучался».

– Третьего дня я ездил во дворец Линьаньского бо на спектакль, – вспомнил Бао-юй. – Вот и скажите, что я тогда потерял!

– Нет, так не пойдет, – возразила Тань-чунь. – Если ты потерял в тот день, могут спросить, почему сразу не доложили.

Пока они договаривались, каким образом лучше всего соврать, за дверью послышались вопли наложницы Чжао. Вскоре и она сама вбежала и запричитала:

– Если вы потеряли вещь, почему вы вздумали допрашивать моего сына тайком? Я привела его сюда, возьмите его и можете делать с ним что угодно! Убейте, четвертуйте, если он этого заслуживает! – Она подтолкнула Цзя Хуаня. – Разбойник! Признавайся сейчас же!

Цзя Хуань от волнения только плакал и кричал. Ли Вань хотела успокоить его, но тут вбежала девочка-служанка со словами:

– Госпожа пришла…

Си-жэнь не знала, куда деваться. Бао-юй выбежал встречать мать. Наложница Чжао сразу умолкла и вышла следом за ним.

Взволнованные лица собравшихся убедили госпожу Ван, что разговоры об утере яшмы – не пустая болтовня, и она спросила:

– Так яшма на самом деле пропала?

Никто в ответ не проронил ни слова.

Госпожа Ван опустилась на стул и подозвала Си-жэнь. Расстроенная девушка со слезами подбежала к ней и бросилась на колени.

– Встань, девочка! – ласково сказала госпожа Ван. – Не волнуйся, лучше прикажи еще раз хорошенько поискать!

– Матушка, Си-жэнь к этому делу непричастна, – вмешался Бао-юй, опасаясь, как бы девушка не рассказала правду. – Я позавчера ездил во дворец Линьаньского бо смотреть спектакль и, видимо, по дороге потерял яшму.

– Но почему ты сразу мне не сказал? – спросила госпожа Ван. – И почему в тот же день не начали поиски?

– Я побоялся рассказывать, – проговорил Бао-юй. – Я велел Бэй-мину и другим слугам, которые меня сопровождали, поискать яшму по дороге.

– Глупости! – прервала его госпожа Ван. – Разве Си-жэнь не помогала тебе, когда ты сегодня переодевался? Всякий раз, когда ты куда-нибудь ездишь, она по возвращении должна проверять, не потерял ли ты кошелька или платка! Ведь исчезла не какая-нибудь мелочь, а твоя яшма! Неужели Си-жэнь не заметила и не спросила у тебя, куда девалась яшма?

На это Бао-юй ничего не мог ответить.

Наложница Чжао ехидно усмехнулась и подхватила:

– Вот видите! Яшму где-то потеряли, а сваливают на Цзя Хуаня.

– Речь идет о важном деле, а ты лезешь со своими глупостями! – не выдержав, обрушилась на нее госпожа Ван.

Наложница Чжао умолкла.

Затем Ли Вань и Тань-чунь, ничего не скрывая, рассказали госпоже Ван все, что им было известно. Госпожа Ван сильно разволновалась, глаза ее увлажнились; она решила попросить матушку Цзя, чтобы та велела допросить служанок, которые прислуживали госпоже Син и приходили в сад.

Когда Фын-цзе узнала о пропаже яшмы и о том, что госпожа Ван сама занимается розысками, она решила, что оставаться в стороне неудобно, и, превозмогая слабость, встала с постели и отправилась в сад, опираясь на плечо Фын-эр. Она пришла в то время, когда госпожа Ван собиралась уходить.

– Здравствуйте, госпожа, – вежливо сказала она. – Как себя чувствуете?

Бао-юй и сестры поспешили к Фын-цзе и справились о ее здоровье.

– Значит, тебе известно о том, что произошло? – спросила ее госпожа Ван. – Не кажется ли тебе вся эта история странной? Яшма пропала на глазах, и ее не могут найти! Вот и подумай: может ли какая-нибудь из наших девочек, начиная со служанок старой госпожи и кончая твоей Пин-эр, совершить такую подлость? Я решила доложить обо всем старой госпоже, пусть она серьезно прикажет заняться поисками, иначе корень жизни Бао-юя окажется подрубленным!

– У нас в доме людей много, и все они разные, – робко возразила Фын-цзе. – Еще древние говорили: «Можно знать человека в лицо, но не знать его души». За какую из служанок можно поручиться, что она честная? Шум подняли такой, что о пропаже всем известно. Тот, кто украл яшму, понимает, что если вы его найдете, ему несдобровать, поэтому он постарается уничтожить яшму. Что мы тогда будем делать? Пусть я глупа, но все же считаю, что нам нужно объявить, будто эта яшма для Бао-юя не представляет особой ценности и он случайно куда-то ее забросил. Только служанок надо предупредить, чтобы они не проболтались старой госпоже. А после этого можно будет тайно послать людей на розыски, они найдут яшму и выявят вора. Как вы думаете, госпожа?

Госпожа Ван задумалась и после продолжительной паузы промолвила:

– В твоих словах есть доля правды. Но как обмануть отца Бао-юя?

Она позвала Цзя Хуаня и строго сказала ему:

– Потерялась яшма Бао-юя. Тебя спросили, не видал ли ты ее, – зачем ты расшумелся? Если тот, кто украл яшму, после твоих разговоров испугался и уничтожил ее, не жить тебе на этом свете!

– Я больше не буду! – захныкал перепуганный Цзя Хуань.

Наложница Чжао тоже присмирела и не осмелилась спорить.

А госпожа Ван между тем продолжала:

– Я уверена, что в саду есть места, которые еще не обыскали! Неужели яшма улетела? Смотрите, больше не болтайте! Поручаю Си-жэнь в три дня разыскать яшму! Если яшма не отыщется, придется сказать мужу, и тогда никому в доме не видать спокойной жизни!

Затем она подозвала к себе Фын-цзе и приказала ей вместе с нею идти к госпоже Син и посоветоваться, как отыскать яшму. Но об этом мы не рассказываем.

Между тем Ли Вань, посоветовавшись с барышнями, позвала служанок, присматривавших за садом, и велела им запереть на замок садовые ворота. Вызвав жену Линь Чжи-сяо, она рассказала ей о случившемся.

– Передай привратникам, – закончила она, – чтобы в течение трех дней из сада не выпускали никого. Пусть всех предупредят, что в саду потеряна вещь и никого не выпустят, пока она не найдется.

– Слушаюсь, – отвечала жена Линь Чжи-сяо, затем рассказала: – Недавно я тоже потеряла одну вещь, мой муж пошел к гадателю, которого звали как-то вроде Лю Железный рот. Он точно предсказал, где она находится. Когда мой муж вернулся домой и стал искать вещь, он нашел ее там, где было предсказано.

– Добрая тетушка Линь! – стала просить Си-жэнь, услышав ее рассказ. – Пусть ваш муж пойдет к гадателю и узнает насчет яшмы.

Жена Линь Чжи-сяо поддакнула, пообещав исполнить ее просьбу.

– А все же не стоит рассказывать гадателю о том, что у нас случилось, – заметила Син Сю-янь. – Почему бы не обратиться к Мяо-юй? Когда я жила на юге, я слышала, что она умеет гадать. В утерянной яшме заключается небесная тайна, и монахиня сможет ее раскрыть.

– Странно! – удивились девушки. – Мы ее давно знаем, но никогда не слышали, чтобы она умела предсказывать!

– Мне кажется, если Мяо-юй попросит кто-то другой, она не согласится гадать, – заметила Шэ-юэ, обращаясь к Син Сю-янь. – Барышня, попросите ее, и если вам удастся что-либо узнать, мы вовек будем вам признательны!

Она хотела ударить челом, но Син Сю-янь удержала ее. Дай-юй и остальные девушки тоже стали просить Сю-янь поскорее идти в «кумирню Бирюзовой решетки».

Между тем снова появилась жена Линь Чжи-сяо:

– Барышни, какое счастье! Мой муж только что был у гадателя, и тот сказал: «С этой яшмой Бао-юя разлучить невозможно, она непременно возвратится».

Девушки недоверчиво отнеслись к словам жены Линь Чжи-сяо, только Си-жэнь и Шэ-юэ были на седьмом небе от счастья.

– А на какой иероглиф гадали? – поинтересовалась Тань-чунь.

– Не знаю, иероглифов было много, а я ведь неграмотна, – отвечала жена Линь Чжи-сяо. – Помню только, что там был иероглиф вроде «наградить»? А гадатель, Лю Железный рот, – сразу заявил, что пропала какая-то вещь.

– Вот это гадатель! – воскликнула Ли Вань.

– Он еще говорил, что, поскольку в заданном иероглифе сверху есть знак «маленький», под ним – «рот», а дальше – «драгоценность», это значит, что пропал драгоценный камень, который можно положить в рот.

– Поистине гениален этот гадатель, словно дух небесный! – с восхищением воскликнули девушки. – Ну а дальше, что он сказал?

– Он говорил, что нижняя часть этого иероглифа «сокровище», – отвечала жена Линь Чжи-сяо, – и в измененном написании значит «видеть»! Вследствие этого верхняя часть знака может быть истолкована в значении «отдать под залог», то есть яшму следует искать в ломбарде. А если к иероглифу «наградить» добавить ключевой знак «человек», разве не получится иероглиф со значением «возместить»? Ясно, что за яшму надо заплатить, и она возвратится к хозяину.

– В таком случае будем искать яшму в ближайших ломбардах, – решили все. – Если их тщательно проверить, найдем непременно! А тогда уж нетрудно будет выяснить, кто эту вещь украл.

– Если мы найдем яшму, не нужно будет выяснять, кто ее украл, – заметила Ли Вань. – Тетушка Линь, покажи предсказание второй госпоже Фын-цзе, пусть она доложит госпоже Ван, чтобы та успокоилась.

Жена Линь Чжи-сяо поддакнула и удалилась.

Все немного успокоились и стали ожидать возвращения Син Сю-янь, но тут увидели за воротами Бэй-мина, который махал рукой, вызывая служанку. Одна из служанок выбежала к нему.

– Беги и сообщи второму господину Бао-юю, его матушке и бабушке величайшую радость! – закричал он, едва завидев девочку.

– В чем дело? Говори! – заторопила его служанка.

– Я скажу, а ты пойдешь доложишь! – хлопая в ладоши, засмеялся Бэй-мин. – И мы оба получим награду! Я узнал, где находится яшма второго господина Бао-юя!

Если вы хотите узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

Глава девяносто пятая, из которой читатель узнает о том, как действительно умерла Юань-чунь, о смерти которой прежде ходили ложные слухи, и как на самом деле сошел с ума Бао-юй, о безумии которого распространялись лишь сплетни

Итак, Бэй-мин сказал девочке-служанке, что ему известно местонахождение яшмы Бао-юя. Девочка со всех ног бросилась в дом сообщить эту новость.

Все стали торопить Бао-юя, чтобы он вышел к Бэй-мину и расспросил его, где яшма, а сами сгрудились на террасе, издали прислушиваясь к их разговору.

Бао-юй подбежал к воротам и спросил слугу:

– Где ты нашел яшму? Давай ее скорее!

– Я ее не принес, – пояснил Бэй-мин, – за нею нужно послать человека с поручительством.

– Говори, как ты ее нашел! – заволновался Бао-юй. – Я сейчас же кого-нибудь за ней пошлю.

– Когда я узнал, что господин Линь Чжи-сяо отправился к гадателю, я последовал за ним, – стал рассказывать Бэй-мин. – Услышав, что нужно искать яшму по ломбардам, я сразу же обежал несколько из них и повсюду расспрашивал о яшме, подробно описывая ее приметы. «Яшма у меня», – сказал мне один из хозяев ломбарда. «Так отдайте ее мне», – попросил я его. Но он потребовал у меня закладную расписку. Я спросил: «За сколько она заложена?» Он отвечает: «У меня две яшмы, одну заложили за триста монет, другую – за пятьсот. Первую принесли позавчера, вторую сегодня».

– Скорее бери деньги и принеси яшму! – оборвал его Бао-юй. – Посмотрим, моя ли это.

– Не слушайте его, второй господин! – Си-жэнь с досады даже плюнула. – Я еще в детстве от своего брата слышала, что есть люди, которые торгуют мелкими кусками яшмы, а если у них нет денег, то закладывают эту яшму в ломбард. Яшму, пожалуй, можно найти в любом ломбарде.

Сначала рассказ Бэй-мина удивил всех, но, поразмыслив над словами Си-жэнь, они рассмеялись.

– Позови скорее второго господина, – крикнули они, – пусть не слушает этого дурака! Яшма, о которой он говорит, совсем не та, что нам нужна.

Бао-юй тоже засмеялся, но тут заметил Син Сю-янь, которая возвращалась из «кумирни Бирюзовой решетки».

Дело в том, что незадолго перед этим девушка отправилась в кумирню и без всяких околичностей попросила Мяо-юй погадать.

– Я с вами, барышня, встречаюсь только потому, – холодно усмехнулась Мяо-юй, – что вам чужды мирские страсти и честолюбие. Как же вы могли, наслушавшись каких-то сплетен, тревожить меня? Тем более, что я даже не понимаю, что значит «погадать»!

С этими словами она отвернулась от девушки. Син Сю-янь уже стала раскаиваться, что поступила столь необдуманно.

«Я знала, что у нее такой характер!.. – думала она. – Но раз я обещала пойти к ней погадать, неудобно возвращаться ни с чем… Доказывать же ей, что она умеет гадать, нехорошо…»

Девушка стала уверять монахиню, что она обратилась к ней с подобной просьбой лишь потому, что от этого зависит судьба Си-жэнь и многих других. Заметив, что Мяо-юй заколебалась, она еще настойчивее стала умолять и несколько раз низко поклонилась.

– И зачем только беспокоиться о других! – вздохнула Мяо-юй. – С тех пор как я приехала в столицу, никому и в голову не приходило, что я умею гадать. А сейчас вы разгласили мою тайну, и не видать мне больше покоя.

– Я вынуждена была обратиться к вам, – оправдывалась Син Сю-янь. – Я сделала это только потому, что знала вашу доброту. Если и другие начнут тревожить вас своими просьбами, от вас всецело зависит, исполнять или не исполнять их. Кто посмеет вас принуждать?!

Мяо-юй улыбнулась и сделала старой даосской монахине знак воскурить благовония. Затем она вытащила из сундука блюдо с песком и подставку с гадательной палочкой, написала заклинания, велела Сю-янь прочесть молитву и совершить необходимые церемонии. После этого они встали по обе стороны блюда с песком и стали держать над ним за оба конца гадательную палочку. Вскоре палочка в их руках задрожала и начертила на песке ответ бессмертного, к которому они обращались:

Увы!

Пришла, не оставив следа,

Не видно слез никаких

Под этой высокой вершиной Цингэн

у сосен стволов вековых.

Захочешь ее отыскать —

Хребты, как стена, на пути.

В мой дом заходя, улыбнись – и увидишь,

как только успеешь войти.

Палочка остановилась.

– К какому бессмертному мы обращались? – спросила Сю-янь.

– К Гуай-сяню, – ответила Мяо-юй.

Сю-янь записала ответ бессмертного и попросила Мяо-юй растолковать его.

– Это невозможно, – решительно заявила Мяо-юй, – я сама не знаю, что все это значит. Скорее забирай предсказание и уходи, у вас ведь там есть умные люди.

И вот теперь, когда Сю-янь возвратилась во «двор Наслаждения розами», все бросились к ней с расспросами:

– Ну как? Ну что?..

Сю-янь не стала ни о чем рассказывать и только протянула Ли Вань листок с предсказанием. Девушки и Бао-юй прочли его. Все поняли предсказание следующим образом:

– «Найти яшму сразу не удастся, но пройдет некоторое время, и она отыщется». Однако где находится хребет Цингэн?

– Эти выражения иносказательны, в них кроется тайна бессмертных, – заметила Ли Вань. – Я не слышала, чтобы в нашем мире где-либо был хребет Цингэн… Возможно, что человек, укравший яшму, испугался, как бы его не поймали, и спрятал ее под какой-то скалой, на которой растет старая сосна. Непонятно, что значит «зайти в дом». К кому именно?

– Ты не знаешь, к какому бессмертному была обращена просьба? – спросила Дай-юй у Син Сю-янь.

– К Гуай-сяню. – ответила та.

– Если здесь имеется в виду «войти в обитель бессмертных», то это, пожалуй, трудно! – заметила Тань-чунь.

Взволнованная Си-жэнь снова бросилась искать яшму. Она заглядывала под каждый камень в саду, но пропавшей яшмы обнаружить не удалось. Когда она возвратилась домой, Бао-юй ни о чем ее не спрашивал – он только глуповато смеялся.

– Господин, ну вспомните, где вы могли потерять яшму! – упрашивала его Шэ-юэ. – Если вы нам расскажете, пусть нас наказывают как угодно, по крайней мере мы будем знать за что!

– Я же говорил, что потерял ее вне дома, – отвечал Бао-юй. – Вы тогда не поверили! Чего ж теперь спрашивать? Откуда я знаю?

– С самого утра подняли суматоху, а сейчас уже вечер, время – третья стража! – напомнили Ли Вань и Тань-чунь. – Пора расходиться, сестрица Линь Дай-юй едва держится на ногах от усталости. Да и всем остальным надо отдохнуть. Завтра снова займемся поисками.

Все разошлись. Бао-юй тоже лег спать. Только Си-жэнь и другие служанки уснуть не могли и всю ночь проливали слезы. Но об этом рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Дай-юй. Возвратившись к себе, она вдруг вспомнила разговоры о «золоте и яшме», и сейчас, когда яшма пропала, ее охватила радость.

«Право же, всем этим монахам и даосам совершенно нельзя верить, – думала она. – Если бы „золото и яшму“ связывала судьба, разве Бао-юй потерял бы свою яшму? А может быть, эта связь разрушилась из-за меня?..»

От этой мысли на душе ее стало спокойнее, она позабыла об усталости и переживаниях, которые пришлось испытать за этот день, и принялась читать книгу.

Цзы-цзюань, напротив, чувствовала себя разбитой и усталой и все время торопила Дай-юй поскорее ложиться спать.

Наконец Дай-юй легла и задумалась о райских яблоньках, не вовремя покрывшихся цветами:

«Этот кусок яшмы был во рту у Бао-юя, когда он появился из материнского чрева, так что появление ее в мире, а также исчезновение должны собой что-то знаменовать. Если цветы яблоньки предвещают счастье, то не должна была пропасть яшма. Наверное, яблоньки расцвели не к добру и Бао-юя ждет какое-то несчастье».

Таким образом, девушку вновь охватила печаль. Но потом у нее мелькнула мысль, что эти цветы и потеря яшмы могут принести счастье ей самой. И так до самой пятой стражи, то радуясь, то печалясь, она не могла сомкнуть глаз.

На следующий день госпожа Ван разослала людей по ломбардам на поиски яшмы. Фын-цзе, со своей стороны, тоже составила план розысков.

Так, в хлопотах, прошло несколько дней, но яшму не нашли. Счастье, что об этом не знали матушка Цзя и Цзя Чжэн.

Си-жэнь все эти дни трепетала от страха. Бао-юй пропустил несколько занятий в школе, он был задумчив, подавлен и безучастен ко всему. Госпожа Ван не придавала этому значения, так как полагала, что он расстроен из-за яшмы.

Как-то раз, когда госпожа Ван, погруженная в раздумье, сидела у себя в комнате, вошел Цзя Лянь и, справившись о ее здоровье, улыбнулся.

– Сегодня я узнал от человека, которого прислал Цзя Юй-цунь к господину Цзя Чжэну, что дядюшка Ван Цзы-тэн повышен в чине, о чем уже составлен высочайший указ, и ему послано спешное приказание, передающееся со скоростью триста ли в сутки, прибыть в столицу двадцатого числа первого месяца нового года. Сейчас, наверное, дядюшка мчится сюда днем и ночью. Об этом я и хотел сообщить вам, госпожа! Через полмесяца он будет здесь!

При этом известии радость охватила госпожу Ван. Она как раз только что думала, что у нее осталось мало родственников в столице, что семья тетушки Сюэ почти разорена, братья находятся на службе в разных провинциях и у нее нет никакой поддержки. И сейчас, услышав, что государь оказал милость ее брату и тот возвращается в столицу, она обрадовалась и подумала, что если будет процветать род Ван, то и Бао-юй не окажется лишенным опоры. Мысль об утере яшмы понемногу отошла у нее на задний план, и она с нетерпением стала ожидать приезда брата.

Но однажды к ней вошел Цзя Чжэн, на лице которого были видны следы слез, и прерывающимся от волнения голосом сказал:

– Передай старой госпоже, чтобы она немедленно ехала ко двору! Пусть не берет с собой служанок, ты сама будешь ей прислуживать дорогой! Наша государыня Юань-чунь внезапно заболела, об этом мне сообщил придворный евнух, который ждет сейчас у входа. Он утверждает, что у государыни тяжелое удушье и вылечить ее невозможно, о чем уже из лекарского приказа представлен доклад государю.

Госпожа Ван разразилась рыданиями.

– Сейчас не время плакать, – прервал ее Цзя Чжэн, – иди скорее к матушке! Но расскажи ей все, так чтобы не напугать ее.

Цзя Чжэн вышел и отдал распоряжение слугам быть наготове.

Госпожа Ван вытерла слезы и отправилась к матушке Цзя, которой она сообщила, что Юань-чунь больна и желает их видеть.

– Что это она вдруг опять заболела? – воскликнула матушка Цзя, помянув Будду. – В прошлый раз мы напугались, а потом узнали, что слухи ошибочные. Как бы мне хотелось, чтобы и сейчас наша тревога оказалась ложной!

Госпожа Ван, на все поддакивая матушке Цзя, торопила Юань-ян поскорее собирать для нее одежду и украшения.

После этого госпожа Ван вернулась к себе, торопливо переоделась и снова вышла, чтобы прислуживать матушке Цзя. Вскоре все было готово, и они вместе в большом паланкине отправились ко двору. Но об этом мы рассказывать не будем.

Когда Юань-чунь попала во «дворец Больших стилистов», она пользовалась благосклонностью императора и жила в довольстве и роскоши; постепенно она располнела, и ей стало трудно двигаться. Она чрезмерно уставала и, наконец, у нее появилась сильная одышка.

Еще два дня назад, во время пира, она прислуживала государю. Возвращаясь к себе, она простудилась, и болезнь обострилась. Последний приступ болезни был особенно тяжел, она с трудом дышала, конечности ее похолодели. Об этом доложили государю, и тот прислал к ней лекаря.

Но какое бы лекарство лекарь ни прописывал, Юань-чунь не могла его принимать. Пытались давать ей снадобья для очищения дыхательных путей, однако и они не оказывали действия. Тогда обеспокоенные придворные попросили государя сделать распоряжения насчет похорон. Поэтому государь и велел пригласить родственников из семьи Цзя.

Повинуясь высочайшему повелению, матушка Цзя и госпожа Ван прибыли во дворец. Юань-чунь уже не могла разговаривать: горло ее было забито скопившейся мокротой.

При виде матушки Цзя лицо Юань-чунь исказилось от страданий, но глаза оставались сухими. Матушка Цзя приблизилась к постели внучки, спросила, как она себя чувствует, и произнесла несколько успокоительных слов. Потом дворцовые прислужницы принесли визитную карточку Цзя Чжэна. Однако Юань-чунь ничего не видела, лицо ее все больше и больше бледнело.

Дворцовые евнухи доложили об этом императору и, полагая, что он пришлет придворных женщин проститься с умирающей, а стало быть, родственницам Юань-чунь неудобно здесь оставаться, попросили их подождать в приемной.

Матушке Цзя и госпоже Ван нелегко было отойти от Юань-чунь. Но придворный этикет нельзя было нарушать, и, сдерживая скорбь, они вышли, не осмеливаясь даже плакать.

У дворцовых ворот евнухи и чиновники ожидали известий. Вскоре вышел старший евнух и велел им поспешить в астрологический приказ. Матушка Цзя поняла, что дело плохо, но все еще не решалась двинуться с места. А через мгновение появился еще один евнух и сообщил:

– Государыня Цзя скончалась.

В этом году, обозначаемом циклическими знаками «цзя» и «инь», сезон «Наступления весны» начался в восемнадцатый день двенадцатого месяца. Юань-чунь умерла девятнадцатого числа, в день, когда совершался переход к году, в обозначение которого входил циклический знак «инь», и месяцу, обозначаемому знаком «мао». Таким образом, она прожила тридцать один год.

Матушке Цзя ничего не оставалось, как сдержать горе и возвратиться домой.

Здесь собрались Цзя Чжэн и другие родственники, которые уже знали о случившемся несчастье. Госпожа Син, Ли Вань, Фын-цзе, Бао-юй и другие встречали матушку Цзя в зале, выстроившись двумя рядами – одни у западной, другие у восточной стены. Когда матушка Цзя в сопровождении Цзя Чжэна и госпожи Ван вошла, все по очереди справились о их здоровье, а затем стали оплакивать умершую. Но об этом мы не рассказываем.

На следующий день все близкие и дальние родственники Гуй-фэй, имеющие титулы и звания, собрались во дворце, чтобы снова оплакать умершую.

Цзя Чжэн должен был выполнять похоронные церемонии как отец и как начальник ведомства работ, поэтому он ежедневно вынужден был являться к месту службы и отдавать распоряжения своим подчиненным. Таким образом, сейчас у него хлопот было вдвое больше, чем во время похорон одной из любимых жен императора – Чжоу Гуй-фэй. Так как у Юань-чунь не было детей, она получила лишь посмертный титул Мудрейшей и добродетельнейшей Гуй-фэй. Но об обычаях и порядках, существовавших при дворе, мы рассказывать не будем. Здесь только следует упомянуть, что мужчины и женщины из рода Цзя должны были ежедневно ездить ко двору, и таким образом, все постоянно были заняты. К счастью, в последнее время Фын-цзе чувствовала себя лучше и снова могла выходить из дому, чтобы присматривать за хозяйством. Ей же было поручено сделать все необходимые приготовления к приезду Ван Цзы-тэна.

Когда родной брат Фын-цзе, которого звали Ван Жэнь, узнал, что его дядя получил повышение и переведен на службу в столицу, он тоже приехал сюда со всей своей семьей. Фын-цзе радовалась, что съезжаются родные, она сразу забыла обо всех треволнениях и почувствовала себя бодрее.

Госпожа Ван, видя, что Фын-цзе снова взялась за домашние дела, перестала присматривать за хозяйством; к тому же вскоре должен был прибыть ее брат, и она ни о чем не беспокоилась.

Только один Бао-юй из всего дома был не у дел и совсем перестал посещать школу. Дай-жу, зная, что у них в семье произошло несчастье, не тревожил юношу, а Цзя Чжэну, занятому по горло, было недосуг следить за сыном.

Таким образом, у Бао-юя были все возможности целыми днями предаваться развлечениям, но он этим не воспользовался, так как после утери яшмы сделался вялым, ленивым и стал заговариваться. Когда по возвращении матушки Цзя из дворца его звали к ней справиться о здоровье, он машинально шел, если же не звали – сидел дома. Си-жэнь и другие служанки не осмеливались беспокоить его из опасения, что он рассердится. Когда его звали к столу, он ел, а не звали, он ни у кого ничего не требовал.

Си-жэнь казалось, что Бао-юй не похож на человека, чем-то расстроенного, а скорее напоминает больного. Улучив однажды момент, она прибежала в «павильон реки Сяосян» и сказала Цзы-цзюань:

– Второй господин Бао-юй в очень плохом состоянии. Хоть бы твоя барышня немного развлекла его!

Цзы-цзюань тотчас же доложила об этом Дай-юй, но та, полагая, что ее должны выдать замуж за Бао-юя, сочла неудобным являться ему на глаза и только подумала:

«Если бы он сам пришел ко мне, дело другое, но мне идти к нему невозможно».

И она отказалась навестить Бао-юя.

Тогда Си-жэнь отправилась к Тань-чунь и потихоньку рассказала ей о происходящем. Однако Тань-чунь, которую расстроили такие странные события, как несвоевременное появление цветов на яблоньках, потеря «драгоценной яшмы» и последовавшая за всем этим неожиданная смерть Юань-чунь, решила, что их семья вступила в полосу несчастий. Она была очень опечалена, и ей было не до Бао-юя. Кроме того, Бао-юй был мужчиной, навещать его слишком часто казалось неприличным, и сейчас, когда Бао-юй находился в подавленном состоянии и был безразличен к окружающему, она совсем перестала ходить к нему.

Бао-чай тоже знала о потере яшмы.

В тот день, когда тетушка Сюэ дала предварительное согласие на брак Бао-юя с ее дочерью, она рассказала об этом Бао-чай.

– Твоя тетя настоятельно убеждала меня, – говорила она дочери, – но я не дала окончательного согласия, а только сказала ей, что все решится тогда, когда возвратится домой твой старший брат. Ты-то сама как, согласна?

– Вы не правы, мама, – с серьезным видом возразила Бао-чай. – Судьбу дочери должны решать отец и мать. Поскольку мой отец умер, все зависит от вас. Если хотите, посоветуйтесь с моим братом. Но зачем вы спрашиваете моего согласия?

Тетушка Сюэ растрогалась и подумала, что, хотя дочь ее с детства баловали, она не утратила природной скромности и нравственной чистоты. С этих пор в разговорах с дочерью она перестала упоминать имя Бао-юя. А что касается Бао-чай, то она стала избегать не только имени «Бао-юй», но и слов «драгоценная яшма».

Узнав об исчезновении яшмы, Бао-чай в душе очень тревожилась, но расспрашивать и наводить справки о случившемся считала неприличным, поэтому она слушала только то, что говорили, делая вид, будто все это не имеет к ней никакого отношения.

Что же касается тетушки Сюэ, то она несколько раз посылала служанку разузнавать, что делается во дворце Жунго. Ей было известно о смерти Юань-чунь, но она лишь изредка бывала во дворце Жунго, так как была обеспокоена судьбой сына и с нетерпением ждала приезда Ван Цзы-тэна, который мог помочь ей избавить сына от наказания. Кроме того, она знала, что хотя в семье Цзя все заняты, Фын-цзе поправилась и присматривает за домом.

Си-жэнь сильно мучилась. Она старалась быть ласковой с Бао-юем, заботливо прислуживала ему, но он оставался равнодушным ко всему, и это очень расстраивало девушку.

Между тем гроб с телом Юань-чунь простоял в дворцовом храме несколько дней, после чего должны были состояться похороны, и матушка Цзя в сопровождении других родственников и родственниц уехала сопровождать гроб к месту похорон.

Бао-юй с каждым днем становился все более странным; жара у него не было, ничего не болело, но ел он без всякого аппетита, спал тревожным сном, а если ему с кем-либо приходилось разговаривать, молол всякий вздор.

Встревоженные Си-жэнь и Шэ-юэ несколько раз докладывали об этом Фын-цзе, и та, обеспокоившись, часто прибегала навещать Бао-юя.

Сначала домашние полагали, что Бао-юй расстроен вследствие утери яшмы, но, когда увидели, что он ко всему безразличен, стали приглашать врачей. Врачи прописывали ему всевозможные лекарства, он послушно принимал их, но ему не становилось лучше, напротив, болезнь только усиливалась. Пытались расспрашивать юношу, что у него болит, но он ничего не мог толком сказать.

После похорон Юань-чунь матушка Цзя, все время беспокоившаяся о Бао-юе, пришла в сад навестить его. С нею пришла и госпожа Ван.

Си-жэнь вывела к ним Бао-юя, чтобы он справился о здоровье.

Хотя все считали, что Бао-юй болен, он каждый день вставал, двигался и вел себя как обычно. И сейчас, когда его позвали, он вышел, справился о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван; единственно, что могло показаться странным, – это то, что Си-жэнь держала его под руку и все время подсказывала, что нужно делать.

– Дитя мое! – воскликнула матушка Цзя, завидев внука. – Я думала, что ты серьезно болен и пришла навестить тебя, а ты, оказывается, выглядишь так же, как и прежде! Теперь я буду чувствовать себя спокойнее!

Госпожа Ван, разумеется, тоже облегченно вздохнула. Бао-юй ничего не отвечал и только все время улыбался.

Матушка Цзя вошла во внутреннюю комнату и опустилась на стул. Она стала расспрашивать Бао-юя о том о сем, но на каждый ее вопрос он отвечал только то, что ему подсказывала Си-жэнь, совершенно не осмысливая своих слов. Он казался совсем дурачком.

Чем больше смотрела на внука матушка Цзя, тем большие сомнения охватывали ее, и наконец, не выдержав, она промолвила:

– Когда я вошла сюда, мне казалось, что он не болен. Но сейчас, приглядевшись, я вижу, что болезнь у него нелегкая, возможно даже, что это – душевное расстройство? Чем оно могло быть вызвано?

Госпожа Ван поняла, что скрыть больше ничего не удастся, и, поглядев на Си-жэнь, стоявшую с убитым видом, повторила рассказ Бао-юя, как он ездил к Линьаньскому бо смотреть спектакль и потерял яшму. Она старалась употреблять самые осторожные выражения, чтобы не взволновать матушку Цзя.

– Мы разослали людей на поиски, – закончила она. – Мы уже обращались к гадателям и предсказателям; все они говорят, что яшму нужно искать в ломбардах и она непременно найдется.

Матушка Цзя от волнения даже привстала, и из глаз ее потекли слезы.

– Как можно было утерять такую вещь! – воскликнула она. – И за чем вы только смотрите? Отец Бао-юя так не оставит это дело!

Госпожа Ван поняла, что матушка Цзя сердится, и велела Си-жэнь и другим служанкам встать перед нею на колени, а сама, опустив голову, упавшим голосом произнесла:

– Матушка, мы боялись докладывать вам об этом, так как вы взволновались бы, да и мой муж рассердился бы!..

– Ведь в этой яшме жизнь Бао-юя! – вскричала матушка Цзя и закашлялась. – Потеря яшмы и вызвала у него душевное расстройство! Вот несчастье-то! Об этой яшме знают все в городе, и если кто-то ее подобрал, разве он отдаст так просто? Пусть сейчас же позовут Цзя Чжэна, я хочу с ним говорить!

Госпожа Ван и Си-жэнь перепугались и стали умолять матушку Цзя:

– Почтенная госпожа, если вы в припадке гнева расскажете обо всем господину Цзя Чжэну, будет большая беда! Пока Бао-юй болеет, разрешите нам заняться розысками яшмы!

– Если уж вы так боитесь гнева Цзя Чжэна, так ведь я здесь – я вас защищу! – обещала матушка Цзя.

С этими словами она велела Си-жэнь послать служанку за Цзя Чжэном, но посланная вскоре вернулась и сообщила:

– Господин уехал с визитом.

– В таком случае обойдемся без него, – произнесла матушка Цзя. – Пусть ему передадут, чтобы он пока не наказывал служанок, а я велю Цзя Ляню написать объявления: «Всякий, кто найдет и доставит утерянную яшму, тут же получит десять тысяч лян серебра. Тот, кто знает, где находится утерянная яшма, и сообщит о ее местонахождении, получит пять тысяч лян серебра». И эти объявления я прикажу вывесить на видных местах по пути, где проезжал Бао-юй. Если яшму найдут, на деньги скупиться нечего! А я уверена, что она найдется. Но если мы будем искать лишь с помощью нескольких слуг, то и за целый век не сыщем!

Госпожа Ван не осмеливалась возражать. Матушка Цзя немедленно велела передать ее слова Цзя Ляню, чтобы тот безотлагательно выполнил приказание.

А матушка Цзя между тем приказывала служанкам:

– Все вещи, которыми пользуется Бао-юй, перенести ко мне! Си-жэнь и Шэ-юэ перейдут туда же! Остальные служанки останутся здесь присматривать за комнатами!

Бао-юй, слушая ее, ничего не говорил и только глупо смеялся.

Матушка Цзя взяла Бао-юя за руку и повела к себе. Си-жэнь и остальные служанки сопровождали их.

Здесь матушка Цзя распорядилась привести в порядок внутренние комнаты, где она собиралась поселить Бао-юя, а затем сказала госпоже Ван:

– Ты понимаешь, зачем я это сделала?.. В саду сейчас людей мало, а во «дворе Наслаждения розами» деревья то засыхают, то распускаются вновь, и это кажется мне чрезвычайно странным. Прежде яшма отгоняла всякие наваждения, а теперь злых духов ничто не сдерживает. Вот почему я и хочу, чтобы Бао-юй жил со мной. Несколько дней пусть он не выходит из дому. Врачи будут осматривать его здесь.

– Вы правы, почтенная госпожа, – согласилась с ней госпожа Ван. – Поскольку вам покровительствует судьба, с Бао-юем ничего дурного не случится, если он будет жить с вами.

– Да какая там судьба! – замахала руками матушка Цзя. – Просто у меня в комнатах чище и много священных книг, которые можно почитать для утверждения духа. Вот спросите Бао-юя, разве ему здесь плохо?

Услышав, что матушка Цзя обращается к нему, Бао-юй засмеялся. Си-жэнь подтолкнула его, чтобы он ответил, и лишь после этого юноша произнес, что неплохо.

Глядя на сына, госпожа Ван украдкой уронила слезу.

Понимая, что госпожа Ван взволнована, матушка Цзя сказала:

– Иди! Я здесь сама управлюсь. Вечером, когда вернется твой муж, ни о чем ему не рассказывай, пусть он не приходит сегодня ко мне!

Госпожа Ван ушла, а матушка Цзя велела подать успокаивающего и укрепляющего лекарства и приняла его в соответствии с предписанием врача. Но это уже не так интересно.

Между тем Цзя Чжэн, возвращаясь вечером домой, еще в коляске услышал, как кто-то говорит:

– Стоит пожелать, и можно легко разбогатеть!..

– Как это так? – отозвался другой голос.

– Я слышал, что во дворце Жунго потеряли какую-то яшму, – произнес первый голос. – Я видел объявление, в котором говорится, что всякий, кто найдет эту яшму, получит десять тысяч лян серебра. При этом указываются все приметы яшмы и ее форма. Тот, кто укажет, у кого она находится, получит пять тысяч лян серебра!

Цзя Чжэн не слышал всего разговора от слова до слова, но в душу его закралось подозрение, и как только он возвратился домой, он стал допрашивать привратников. А те, ничего не скрывая, сообщили ему:

– Нам, собственно, до сегодняшнего дня ничего не было известно. Но после полудня второй господин Цзя Лянь передал нам приказание старой госпожи расклеить объявления.

«Род наш, видимо, захиреет! – подумал Цзя Чжэн. – Такого сына судьба послала мне в наказание за мои грехи! Еще когда он родился, по всей улице пошли толки и сплетни, и лишь через десять лет они немного улеглись! А тут опять выплыла эта яшма, даже объявление о ней расклеили! Что за напасть!!»

Он поспешно вошел в дом и стал расспрашивать госпожу Ван.

Госпожа Ван подробно рассказала ему обо всем, что случилось. Узнав о решении старой госпожи, Цзя Чжэн не посмел перечить, только немного поворчал на госпожу Ван. Потом он вышел и велел сорвать все эти объявления тайком от старой госпожи. Но его распоряжение запоздало – чья-то рука успела сделать это раньше.

Через некоторое время к воротам дворца Жунго неожиданно явился какой-то незнакомец и сообщил, что принес утерянную яшму.

– Вот и хорошо! – обрадовались привратники. – Сейчас о тебе доложим! Давай яшму!

Незнакомец вытащил из-за пазухи объявление и показал привратникам:

– Это ваше объявление? Здесь сказано, что всякий, кто найдет яшму, получит десять тысяч лян серебра. Не смотрите на меня с таким презрением, господа, – как только я получу эти деньги, я стану богачом!

– Дай все-таки посмотреть, что ты принес, – попросил привратник, так как уверенность пришельца поколебала его, – тогда я с удовольствием о тебе доложу.

Сначала незнакомец заупрямился, но, понимая, что привратник по-своему прав, вытащил яшму и, показывая ее на своей ладони, спросил:

– Эта?..

Привратники никогда не бывали во дворце и знали об утерянной яшме только понаслышке. При виде яшмы, которую показал незнакомец, они заволновались и со всех ног бросились докладывать.

Цзя Чжэна и Цзя Шэ в этот день не было дома, поэтому слуги побежали к Цзя Ляню. Выслушав их, Цзя Лянь первым долгом осведомился, не фальшивая ли яшма.

– Яшму я видел собственными глазами, но только тот человек не дал мне ее в руки, – ответил привратник. – Он заявил, что хочет лично передать ее кому-нибудь из господ, чтобы получить обещанную награду.

Цзя Лянь, не помня себя от радости, поспешил к госпоже Ван, а та не замедлила сообщить новость матушке Цзя. Что же касается Си-жэнь, то она ликовала, бесконечно благодаря Будду.

Не желая нарушать обещания, сделанного в объявлении, матушка Цзя приказала:

– Пусть Цзя Лянь приведет человека в кабинет, возьмет у него яшму и принесет сюда! Деньги отдать немедленно!

Повинуясь ее приказанию, Цзя Лянь велел привести незнакомца, встретил его со всеми церемониями, с какими полагалось встречать почетного гостя, поблагодарил его и произнес:

– Если вы позволите мне показать эту яшму владельцу и он опознает ее, то можете не сомневаться, что награду вы получите сполна!

Пришельцу ничего не оставалось, как вытащить завязанный узелком красный шелковый платок и протянуть Цзя Ляню. Тот развернул его и увидел кусок прекрасной молочно-белой яшмы.

Прежде Цзя Лянь не обращал особого внимания на яшму Бао-юя, но сейчас, получив ее из рук незнакомца, принялся тщательно осматривать. Он долго вертел яшму в руках, присматривался к ней, и ему показалось, что на внешней стороне виднеются знаки, похожие на иероглифы «изгоняет наваждение». Будучи не в силах больше сдерживать свою радость, он велел слугам ожидать его, а сам со всех ног бросился к матушке Цзя и госпоже Ван, желая представить яшму на их опознание. Там уже собрались все домашние и с нетерпением ожидали. Как только Цзя Лянь появился в дверях, Фын-цзе выхватила у него яшму, взглянула на нее мельком, ибо не осмеливалась задерживать, и отдала прямо в руки матушки Цзя.

– Даже в такой мелочи ты не позволяешь мне услужить бабушке! – упрекнул ее тихо Цзя Лянь.

Матушка Цзя развернула платок и при первом взгляде на яшму увидела, что она немного потускнела. Ощупав яшму рукой, она велела принести очки, еще раз внимательно ее осмотрела, а затем промолвила:

– Странно! Яшма как будто та! Но почему она не так блестит?

Затем яшму осмотрела госпожа Ван, но так как она тоже не могла признать, настоящая ли эта яшма, то дала посмотреть ее Фын-цзе.

– Похожа-то похожа, но цвет совсем не тот, – осмотрев яшму, произнесла Фын-цзе. – Давайте покажем ее самому Бао-юю.

Си-жэнь, которая стояла рядом, тоже казалось, что это не та яшма, но она не осмеливалась высказываться, так как ей очень хотелось, чтобы яшма оказалась настоящей.

Приняв яшму из рук матушки Цзя, Фын-цзе вместе с Си-жэнь понесла ее к Бао-юю.

В это время Бао-юй проснулся.

– Твоя яшма нашлась! – крикнула ему Фын-цзе.

Глаза Бао-юя были затуманены сном, но все же он протянул руку к яшме. Однако тут же, не глядя, швырнул на пол.

– Вы меня обманываете! – воскликнул он, и на устах его появилась холодная усмешка.

– Странно! – воскликнула Фын-цзе, торопливо поднимая яшму с пола. – Как ты мог ее опознать не глядя?

Бао-юй только ухмыльнулся.

В этот момент в комнату вошла госпожа Ван – она все видела.

– Значит, и говорить не о чем! – решила она. – Он родился с яшмой во рту и лучше нас знает, какая она. Я уверена, что люди, увидев наше объявление, в котором описаны приметы яшмы, просто подделали ее.

Никто не мог возразить.

Цзя Лянь, находившийся в прихожей и услышавший слова госпожи Ван, отозвался:

– Если яшма не та, отдайте ее мне, я проучу этого мошенника! У нас такое несчастье, а он смеет нас морочить!!

– Лянь-эр! – прикрикнула матушка Цзя. – Отдай ему яшму и пусть убирается! Ведь он человек бедный и просто захотел заработать, когда узнал, что у нас произошла такая неприятность! Он и без того потратился, чтобы подделать яшму. Лучше вернуть ему яшму, дать несколько лян и сказать, что яшма не наша. Если мы этого человека накажем и другие узнают, то даже те, кто найдет настоящую яшму, будут опасаться идти к нам!

Цзя Лянь поклонился и вышел.

Человек, принесший яшму, все еще ждал в кабинете. Видя, что долгое время к нему никто не является, он забеспокоился. Но тут явился Цзя Лянь…

Что последовало за этим, можно узнать из следующей главы.

Глава девяносто шестая, в которой речь пойдет о том, как Фын-цзе придумала хитрый план, чтобы обмануть юношу, и как душу Дай-юй охватило отчаяние от случайно открытой тайны

Итак, мы рассказывали о том, как Цзя Лянь, схватив фальшивую яшму, разгневанный бросился к себе в кабинет. Человек, ожидавший его, сразу заметил, что вид Цзя Ляня не сулит ему ничего хорошего. Он обеспокоился и поспешно встал.

– Ну и смельчак! – злобно усмехнулся Цзя Лянь. – Я тебя проучу, негодяй! Ты понимаешь, кого ты вздумал обманывать?! Эй! Слуги!

Отозвалось несколько слуг.

– Свяжите его! – крикнул Цзя Лянь. – Как только вернется домой господин Цзя Чжэн, я ему доложу, и мы отправим этого мошенника в ямынь!

– Слушаемся! Сейчас несем веревки! – хором отвечали слуги, но сами не двинулись с места.

Человека, принесшего яшму, охватил страх. Он бросился перед Цзя Лянем на колени и, земно кланяясь ему, восклицал:

– Почтенный господин! Не гневайтесь на меня! Я очень беден, только это толкнуло меня на нечестный поступок. Яшму я подделал, но я ничего не смею за нее просить, пусть молодой господин примет ее от меня в подарок!

Он не переставал отбивать поклоны.

– Ну и наглец же ты! – выругался Цзя Лянь. – Не хватало у нас еще твоей дряни!

Но тут вошел Лай Да и с улыбкой сказал Цзя Ляню:

– Не гневайтесь, второй господин! Ведь это ничтожный человечек! Пощадите его, пусть он убирается на все четыре стороны!

– Безобразие! – кричал Цзя Лянь, и Лай Да поддакивал ему.

– Глупый пес! – кричали в унисон слуги. – Становись на колени, проси прощения у второго господина и господина Лай Да и убирайся отсюда! Или ты ждешь, чтобы тебе надавали пинков?!

Незнакомец еще раз поспешно поклонился и, обхватив голову руками, убежал, словно перепуганная крыса.

И с этого момента по улицам пошли гулять слухи:

– Оказывается, Цзя Бао-юй распознал «цзя баоюй»[39].

Между тем Цзя Чжэн возвратился домой после визитов. Праздник фонарей близился к концу, и никто не хотел сердить его, поэтому слуги не стали докладывать, что им пытались подсунуть фальшивую яшму. Во дворце Жунго по случаю праздника было устроено семейное пиршество, но так как недавно умерла Юань-чунь, да и Бао-юй был болен, все были печальны и подавлены, так что за время праздника не произошло ничего такого, что было бы достойно описания.

Наконец наступило семнадцатое число первого месяца. Госпожа Ван надеялась, что в этот день ее брат Ван Цзы-тэн прибудет в столицу. Но неожиданно вошла Фын-цзе и сообщила:

– Сегодня второй господин Цзя Лянь слышал разговоры, что наш старший господин Ван Цзы-тэн, торопясь в столицу, в дороге неожиданно заболел и умер. Вы знаете об этом, госпожа?

– Нет! Вчера вечером никто мне ничего не говорил, – отвечала встревоженная госпожа Ван. – Где Цзя Лянь слышал об этом?

– Второй господин говорит, что слышал эти разговоры в доме тайного советника господина Чжана, – ответила Фын-цзе.

Из глаз госпожи Ван хлынули слезы, но она тотчас же вытерла их и сказала:

– Пусть Цзя Лянь разузнает все точнее, а потом сообщит мне!

Фын-цзе вышла. Госпожа Ван украдкой стала ронять слезы, скорбя о смерти Юань-чунь и о внезапной кончине брата. Тревожило ее и состояние Бао-юя. Одно несчастье обрушивалось за другим, и на душе ее было очень тяжело.

А тут еще пришел Цзя Лянь и сообщил:

– Дядюшка Ван Цзы-тэн от чрезмерной спешки в пути сильно устал, потом он простудился. Прибыв в деревню Шилитунь, он послал за врачом. Но в этом захолустье хорошего врача не оказалось. Деревенский лекарь прописал не то, что следовало. Дядя принял лекарство и умер. Не знаю, при нем ли сейчас его семья, которая ехала за ним следом.

Еще бо́льшая скорбь охватила госпожу Ван. В сердце ее что-то защемило, и она почувствовала себя плохо. С помощью Цай-юнь она забралась на кан и велела Цзя Ляню сообщить Цзя Чжэну все, что он только что ей рассказывал.

– Немедленно собери все необходимые дорожные принадлежности, – наказал ему Цзя Чжэн, – поезжай туда и помоги с похоронами. Возвращайся поскорее, чтобы твоя жена не волновалась!

Цзя Лянь не осмеливался возражать, попрощался с Цзя Чжэном и отправился в путь.

Цзя Чжэн еще раньше узнал о смерти Ван Цзы-тэна и очень огорчился. Потом он узнал, что Бао-юй заболел и никакие лекарства ему не помогают, а тут еще от горя у госпожи Ван появились сердечные боли. Все это очень расстраивало Цзя Чжэна.

В тот год в столице производилась проверка служебной деятельности чиновников, и ведомство работ аттестовало Цзя Чжэна как одного из лучших, в связи с чем во втором месяце ведомство чинов вызвало его на аудиенцию к императору.

Зная, что Цзя Чжэн очень старателен и неподкупен, государь назначил его начальником по сбору хлебного налога в провинции Цзянси.

Цзя Чжэн поблагодарил государя за милость и доложил ему о дне, когда он собирается выехать к месту службы. Поздравлять Цзя Чжэна приходили многочисленные родственники и друзья, но Цзя Чжэн не имел желания принимать их, так как был расстроен, а задержаться на некоторое время с отъездом он не решался.

В тот момент, когда он пребывал в нерешительности, его позвала матушка Цзя. У нее была и госпожа Ван.

Когда Цзя Чжэн справился о здоровье матушки Цзя, она сказала:

– Ты скоро должен отправляться к месту службы, и я хочу тебе кое-что сказать. Не знаю только, слышал ты уже об этом или нет.

С этими словами матушка Цзя уронила слезу.

– Если вы хотите что-либо мне приказать – приказывайте! – проговорил Цзя Чжэн, подымаясь с места. – Разве я посмею с пренебрежением отнестись к вашему повелению?!

– Мне уже восемьдесят один год! – прерывающимся голосом произнесла матушка Цзя. – Тебе предстоит занять должность в провинции и придется уехать. В отставку ты выйти не можешь, сославшись на старость родителей, так как твой старший брат остается дома. Сейчас, когда мы расстанемся с тобой, для меня самым дорогим из всех родных будет Бао-юй. Я больше всех люблю его, но он тяжело болен. Вчера я велела жене Лай Шэна сходить к гадателю и погадать о дальнейшей судьбе Бао-юя. Гадатель заявил, что для Бао-юя необходимо взять в жены девушку, судьба которой входит в сферу влияния стихии металла; только это вызовет у Бао-юя прилив радости, и он поправится. Иначе ни за что ручаться нельзя. Я знаю, что ты не веришь предсказаниям, но все же позвала тебя, чтобы посоветоваться. Кстати, и жена твоя здесь. Хотите вы, чтобы Бао-юй поправился? Или предоставим все на волю судьбы?

– Матушка, когда я был молодым, вы очень любили меня, так неужели я могу не любить своего сына?! – взволнованно произнес Цзя Чжэн. – Я не доволен Бао-юем только за его нерадение в учебе, ибо мне досадно, что я не могу «железо превратить в сталь». Ваше намерение женить его, матушка, вполне правомерно! Разве я так же, как и вы, не желаю ему счастья?! Однако Бао-юй болен, и меня это очень беспокоит. Я ничего не осмеливаюсь сказать, так как вы не разрешаете мне видеться с сыном. Мне очень хотелось бы посмотреть самому, что за болезнь у Бао-юя.

Госпожа Ван, неотступно следившая за выражением лица Цзя Чжэна, вдруг заметила, что на глаза его вот-вот навернутся слезы, и она поняла, как тяжело у него на душе. Она не выдержала и сделала знак Си-жэнь привести Бао-юя.

Вскоре Бао-юй пришел. Си-жэнь подвела его к отцу и велела справиться о здоровье. Бао-юй машинально совершил приветственную церемонию.

Осунувшееся лицо, потускневшие глаза и безумный вид сына произвели на Цзя Чжэна потрясающее впечатление. Он сделал знак поскорее увести юношу, а сам подумал:

«Мне уже около шестидесяти, меня назначают на должность в далекую провинцию. Когда я смогу вернуться домой? Если с мальчиком что-нибудь случится, я на старости лет останусь без прямых потомков – мой внук Цзя Лань в счет не идет, так как его отделяет от меня целое поколение; кроме того, старая госпожа больше всего на свете любит Бао-юя, и если с ним случится несчастье, я буду считать себя виновным».

Скользнув взглядом по заплаканному лицу госпожи Ван, он еще больше обеспокоился, ибо здоровье жены за последнее время значительно пошатнулось.

– Матушка, – произнес он вставая, – у вас огромный жизненный опыт, и если вы хотите устроить счастье своего внука, разве я посмею вам в чем-либо перечить?! Как вы скажете, так и будет. Я только не знаю, договорились ли с тетушкой Сюэ!

– Тетушка Сюэ уже дала согласие, – поспешно ответила госпожа Ван. – Но мы не решаемся торопиться со свадьбой исключительно из-за неприятности с Сюэ Панем.

– Да, это главное затруднение, – согласился Цзя Чжэн. – Как девушка может выходить замуж, если ее старший брат находится в тюрьме? Кроме того, хотя со смертью Гуй-фэй заключать браки не воспрещается, но Гуй-фэй приходилась Бао-юю старшей сестрой, поэтому он должен в течение девяти месяцев носить по ней траур, и, следовательно, жениться ему в это время нельзя. Затем, день моего отъезда близок, – если б мы даже захотели устроить свадьбу, мы просто не успеем. А затягивать отъезд я не могу!..

«Он прав, – подумала матушка Цзя. – Но если ждать, пока отпадут все эти препятствия, Цзя Чжэн уедет. А если болезнь Бао-юя будет все время усиливаться? Нет, придется поступиться этикетом».

– Если ты согласен на эту свадьбу, – сказала она сыну, – то я берусь все устроить сама. Мы с твоей женой сейчас поедем к тетушке Сюэ и обо всем договоримся. Что касается Сюэ Паня, то мы попросим Сюэ Кэ поехать к нему и рассказать, что от этой свадьбы зависит жизнь Бао-юя, и я уверена, что он возражать не станет. Конечно, свадьбу во время траура устраивать нехорошо, да и Бао-юя женить сейчас нельзя, так как он болен. Поэтому устроим брачную церемонию только для виду, чтобы вызвать у Бао-юя прилив радости, который вывел бы его из состояния безразличия. Для обеих наших семей этот брак желателен, детей наших судьба связала посредством «золота и яшмы», так что тут гадать по гороскопам не нужно – просто следует выбрать счастливый день и отправить в дом невесты подарки, соответствующие положению нашей семьи. Затем выберем день для брачной церемонии и совершим ее по-домашнему, без шума. Невесту доставим в дом в паланкине с восьмью носильщиками, перед которым слуги понесут двенадцать пар фонарей. В доме, по обычаю, существующему на юге, молодые совершат поклоны Небу и Земле, затем сядут под пологом, и мы осыплем их зерном. Бао-чай – умная девушка, и за нее можно не тревожиться. На Си-жэнь тоже можно положиться. Если же еще кто-нибудь сможет удерживать Бао-юя от глупостей – тем лучше. Что касается Си-жэнь, то она сумеет поладить с Бао-чай. Потом и тетушка Сюэ рассказывала, что один монах по «золотому замку» Бао-чай сделал предсказание, что она непременно должна выйти замуж за обладателя яшмы. Как знать, может быть, приезд Бао-чай к нам и означает, что «золотой замок» нашел себе яшму? Тут определенного ничего сказать нельзя. Но разве не будет счастьем для всех нас, если Бао-юй станет поправляться?! А пока нужно убрать и соответствующим образом обставить комнаты. Эти комнаты ты сам уберешь. Никаких родственников и друзей приглашать не будем, пиршество тоже устраивать незачем – все это сделаем, когда минует траур по Гуй-фэй и Бао-юй поправится. Если мы будем действовать так, то вполне успеем управиться. Да и ты, зная, что сын твой стал супругом, сможешь уехать со спокойной душой.

Цзя Чжэн остался не очень доволен решением матушки Цзя, но волю ее нарушить не посмел и, сделав над собой усилие, с улыбкой произнес:

– Вы замечательно все обдумали, матушка! Нужно строго-настрого запретить прислуге болтать о свадьбе. Меня только беспокоит одно – вдруг тетушка Сюэ будет против! Но если она согласится, то лучше всего сделать так, как вы предлагаете, матушка!

– С тетушкой я все улажу сама, – оборвала его матушка Цзя, – ты можешь идти!

Цзя Чжэн вышел, испытывая смутное беспокойство. Но перед отъездом у него своих хлопот было немало: нужно было получить грамоту в ведомстве да принимать родных и друзей, которые приходили к нему с просьбами устроить своих близких. Все заботы по подготовке к свадьбе Бао-юя по совету матушки Цзя он предоставил госпоже Ван и Фын-цзе. Единственное, что он сделал, это выбрал большой дом из двадцати комнат, находившийся неподалеку от личных покоев госпожи Ван, позади «Зала процветания и счастья», куда, по его мнению, лучше всего было поместить Бао-юя и его жену после свадьбы. В остальные дела он не вмешивался.

Матушка Цзя, принимая какое-нибудь решение, приказывала сначала довести его до сведения Цзя Чжэна, но тот только поддакивал ей, даже не вдумываясь в то, что ему говорят.

Однако об этом речь пойдет ниже.

После того как Бао-юй повидался с отцом, Си-жэнь под руку увела его во внутренние покои и усадила на кан. Поскольку Цзя Чжэн находился еще у матушки Цзя во внешних покоях, никто не осмеливался разговаривать с Бао-юем, и он погрузился в полудремоту.

Из разговора, который происходил между Цзя Чжэном и матушкой Цзя, он не услышал ни слова. Зато Си-жэнь и другие служанки подслушали все от начала до конца. Правда, они и раньше слышали о предстоящей свадьбе Бао-юя, хоть и из чужих уст. Они подозревали, что это правда, так как Бао-чай совершенно перестала появляться у них, но твердой уверенности ни у кого не было; только теперь, когда они собственными ушами слышали весь разговор, их сомнения рассеялись и они обрадовались.

«Поистине, старая госпожа сделала замечательный выбор! – подумала Си-жэнь. – Бао-юй и Бао-чай – подходящая пара. И мне повезло! Если она придет к нам в дом, мне станет легче. Но у него в мыслях одна барышня Линь Дай-юй. Счастье, что он не слышал этого разговора, не то опять учинил бы скандал!»

При этой мысли радость ее обратилась в скорбь, и она продолжала размышлять, но уже о другом:

«Как же все-таки быть? Разве старая госпожа, принимая такое решение, знала о сокровенных чувствах, которые связывают Бао-юя с Дай-юй? Она думает, что Бао-юй обрадуется, когда узнает, что его женят, и поправится! Но что, если чувства его к Дай-юй остались прежними?! Недаром при первой встрече с Дай-юй он хотел разбить свою яшму. Потом, однажды летом, когда мы с ним повстречались в саду, он принял меня за Дай-юй и стал говорить о своей любви. А как он плакал и убивался, когда Цзы-цзюань в шутку сказала ему, будто Дай-юй уезжает… Сказать ему, что его женят на барышне Бао-чай и ему придется навеки отказаться от Дай-юй, можно лишь в том случае, если он окончательно лишился разума. Но если он хоть что-то соображает, это не только не доставит ему радости, но, напротив, может ускорить его смерть! Придется поговорить об этом с госпожой. Разве я не буду считать себя виновной, если из-за этого пострадают сразу три человека?»

Как только Цзя Чжэн ушел, Си-жэнь велела Цю-вэнь присматривать за Бао-юем, а сама отправилась к госпоже Ван и попросила ее пройти во внутренние покои, намереваясь с нею поговорить. Матушка Цзя видела Си-жэнь и подумала, что Бао-юю что-либо понадобилось, поэтому не придала приходу девушки особого значения – она была занята мыслями о том, какие подарки послать невесте и как устроить свадебный обряд.

Пройдя во внутреннюю комнату, Си-жэнь бросилась перед госпожой Ван на колени и заплакала. Не понимая, в чем дело, госпожа Ван взволнованно спросила:

– Что это значит? Скажи мне, может быть, тебя кто-то обидел?

– Я не должна была разговаривать с вами об этом, но иного выхода нет! – воскликнула Си-жэнь.

– Рассказывай, – ласково подбодрила ее госпожа Ван. – Только не торопись!

– То, что старая госпожа и вы решили женить Бао-юя на барышне Бао-чай, очень хорошо, – начала Си-жэнь. – Но только присмотритесь, госпожа, к кому Бао-юй относится лучше – к барышне Бао-чай или к барышне Линь Дай-юй.

– Конечно, к Дай-юй, – отвечала госпожа Ван. – Ведь он с нею дружит с самого детства!

– Я совсем не это имею в виду, – возразила Си-жэнь и, описав во всех подробностях отношение Бао-юя к Дай-юй, добавила: – Вы, госпожа, собственными глазами видели все, о чем я вам сообщила, и только о разговоре Бао-юя со мною летом в саду я никому не рассказывала.

– Я и сама давно кое-что замечаю, – проговорила госпожа Ван, дотронувшись до руки Си-жэнь. – Все, что ты мне поведала, еще больше убедило меня в правильности моих предположений. Но ведь он, наверное, слышал, что сегодня говорил его отец. Ты не заметила, какое это произвело на него впечатление?

– Дело в том, – отвечала Си-жэнь, – что, когда с Бао-юем разговаривают, он только улыбается. В остальное время он дремлет, поэтому вашего разговора он не слышал.

– Как же быть?! – нерешительно произнесла госпожа Ван.

– Я всего-навсего ваша рабыня, госпожа, – сказала Си-жэнь, – я обязана рассказать вам все, что знаю, а вам уж следует доложить старой госпоже и попросить ее, чтобы она нашла какой-то выход из положения.

– Ладно, иди, – махнула рукой госпожа Ван. – Сейчас в комнате у старой госпожи полно людей, и об этом говорить неудобно. Как-нибудь в свободную минуту я расскажу ей обо всем, и мы что-либо придумаем.

С этими словами она вышла из комнаты и отправилась к матушке Цзя.

Матушка Цзя в это время разговаривала с Фын-цзе. При появлении госпожи Ван она сразу умолкла, затем, обращаясь к пришедшей, спросила:

– О чем тебе с такими предосторожностями рассказывала Си-жэнь?

Воспользовавшись тем, что ей задали вопрос, госпожа Ван не преминула рассказать матушке Цзя все, что ей было известно о чувствах Бао-юя к Дай-юй. Матушка Цзя внимательно выслушала ее и стала размышлять.

– Все остальное пустяки, с Дай-юй особенно считаться нечего, – произнесла матушка Цзя, – но вот если у Бао-юя действительно такие чувства к ней, могут возникнуть затруднения.

– А по-моему, никаких особых затруднений здесь быть не может! – прервала ее Фын-цзе. – Я уже кое-что придумала, но только не знаю, согласится ли на мое предложение тетушка.

– Если у тебя есть какой-либо план, расскажи старой госпоже, – поспешно вмешалась госпожа Ван, – а потом посоветуемся вместе!

– По-моему, здесь нужно сначала «забросить удочку»! – сказала Фын-цзе.

– Что это значит? – удивилась матушка Цзя.

– А то, что нужно распустить слух, будто отец решил женить Бао-юя на барышне Линь Дай-юй. Посмотрим, как он к этому отнесется. Если он останется равнодушным, значит беспокоиться нечего. Если же он обрадуется, то нам не миновать больших хлопот!

– Допустим, он обрадуется, – вставила госпожа Ван. – Что тогда?

Фын-цзе наклонилась к уху госпожи Ван и что-то прошептала ей.

– Да, да, – одобрительно кивала госпожа Ван. – Неплохо!

– Вы все шепчетесь! – шутливо пригрозила матушка Цзя. – Хоть бы мне сказали, что собираетесь делать!

Опасаясь, что матушка Цзя не поймет, если говорить намеками, а если сказать открыто, могут услышать, Фын-цзе наклонилась к уху матушки Цзя. Сначала матушка Цзя ничего не поняла, но когда Фын-цзе разъяснила ей свой замысел, она расплылась в улыбке.

– План, конечно, хороший, однако девочка Бао-чай будет страдать! А если все станет известно, как почувствует себя Дай-юй?

– Мы скажем только Бао-юю, – успокоила ее Фын-цзе. – Всем остальным строго-настрого запретим говорить об этом.

В это время вошла девочка-служанка и сообщила:

– Вернулся второй господин Цзя Лянь!

Опасаясь, что матушка Цзя начнет расспрашивать его и узнает о смерти Ван Цзы-тэна, госпожа Ван незаметно сделала знак Фын-цзе. Та поспешила навстречу мужу и предупредила его, чтобы он ничего не рассказывал бабушке. Они вместе прошли в комнату госпожи Ван и стали ждать ее. Вскоре госпожа Ван пришла и сразу заметила, что у Фын-цзе глаза покраснели от слез.

Цзя Лянь приблизился к госпоже Ван и справился о здоровье. Затем он рассказал ей, как ездил в Шилитунь, чтобы распорядиться насчет похорон Ван Цзы-тэна, и в заключение добавил:

– Есть высочайшее повеление о пожаловании покойному посмертного титула Ученейшего и Прилежнейшего гуна. Членам семьи покойного приказано сопровождать гроб с телом к месту погребения, а чиновникам из учреждений, находящимся в пути следования гроба, оказывать им содействие. Еще вчера они тронулись в путь на юг. Жена вашего брата велела передать вам поклон. Она сказала, что сложились неблагоприятные обстоятельства, и она не может приехать в столицу излить вам свою душу. Кроме того, она слышала, что мой шурин Ван Жэнь собирается в столицу; если она встретит его по пути, непременно велит ему побывать у вас, и он вам все расскажет.

Незачем описывать, какова была скорбь госпожи Ван. Фын-цзе всячески утешала ее.

– Отдохните немного, госпожа! – говорила она. – Я приду к вам вечером, и мы посоветуемся, как быть с Бао-юем!

Она оставила госпожу Ван и вместе с Цзя Лянем возвратилась домой. Здесь она рассказала мужу о предстоящей свадьбе Бао-юя и попросила его послать людей, чтобы они занялись уборкой необходимых для этого помещений.

Но об этом мы расскажем ниже.

Однажды после завтрака Дай-юй в сопровождении Цзы-цзюань отправилась навестить матушку Цзя. Ей хотелось справиться о здоровье бабушки и, кроме того, – рассеять скуку.

Выйдя из «павильона реки Сяосян», она вдруг вспомнила, что забыла дома платочек. Велев Цзы-цзюань возвратиться за платочком, она медленно пошла вперед.

Добравшись до «моста Струящихся ароматов», она свернула за горку, где когда-то вместе с Бао-юем хоронила опавшие лепестки цветов, и неожиданно услышала чьи-то рыдания.

Девушка остановилась. Но как она ни прислушивалась, ей не удалось различить, чей это голос, да и слова были непонятны. Дай-юй охватило любопытство, и она неслышными шагами стала приближаться к тому месту, откуда доносился плач. Неожиданно она увидела девочку-служанку с большими глазами, над которыми нависли густые брови.

Дай-юй подумала, что какую-то служанку из дворца Жунго собираются выдавать замуж против желания и она пришла сюда излить свою душу.

«Какими чувствами может обладать эта дурочка! – удивилась Дай-юй, как только увидела девочку, и ей стало смешно. – Конечно, это простая служанка для черной работы, и, видимо, кто-то из старших служанок дал ей нагоняй…»

Дай-юй внимательно оглядела девочку, но так и не могла определить, чья она. Девочка в свою очередь, завидев Дай-юй, перестала плакать, быстро вскочила и принялась вытирать на лице слезы.

– Ты чего убиваешься? – спросила Дай-юй.

– Барышня Линь! – воскликнула девочка, едва снова не разразившись слезами. – Посудите сами! Они разговаривали, я не знала, в чем дело, и сказала не то, что следовало, и моя старшая сестра за это поколотила меня!

Дай-юй сначала не поняла, о чем она говорит, и не удержалась от того, чтобы спросить:

– Кто твоя сестра?

– Чжэнь-чжу, служанка старой госпожи, – отвечала девочка.

Только теперь Дай-юй поняла, что эта девочка из комнат матушки Цзя.

– Как тебя зовут?

– Сестрица Дурочка.

– За что же тебя поколотила сестра? – поинтересовалась Дай-юй, не скрывая улыбки. – Что ты такое сказала?

– Что?! – воскликнула девочка. – Я просто упомянула о том, что наш второй господин Бао-юй женится на барышне Бао-чай.

Для Дай-юй эти слова прозвучали словно удар грома, в голове у нее все перепуталось. Однако, сделав над собой усилие, она взяла себя в руки и, стараясь казаться спокойной, промолвила:

– Идем со мной!

Девочка последовала за Дай-юй в угол сада, где Дай-юй вместе с Бао-юем хоронили опавшие лепестки цветов; здесь никого не было, и Дай-юй, отбросив всякую осторожность, в упор спросила:

– Если второй господин даже женится на барышне Бао-чай, какое до этого дело твоей сестре и почему она вздумала тебя колотить?

– Господин Цзя Чжэн скоро должен уехать, наша старая госпожа, госпожа Ван и вторая госпожа Фын-цзе решили, не откладывая, договориться с тетушкой Сюэ и взять барышню Бао-чай к себе, – принялась объяснять сестрица Дурочка. – Этим они хотят вызвать прилив какой-то радости у второго господина Бао-юя, да и… – Тут она умолкла, глупо захихикала и наконец добавила: – Как только свадьба состоится, они намереваются просватать барышню Линь…

Дай-юй была ошеломлена. А сестрица Дурочка продолжала трещать без умолку:

– Я даже не знала, что они запретили всем служанкам болтать об этом, чтобы не смущать барышню Бао-чай. Однажды я взяла да и сказала Си-жэнь, служанке второго господина Бао-юя: «У нас совсем интересно получается: барышню звали Бао, теперь будут звать второй госпожой Бао, и супруга ее зовут второй господин Бао!..» Барышня Линь, скажите мне, разве этими словами я могла обидеть Чжэнь-чжу?.. Она же подскочила ко мне, надавала пощечин и закричала, что я говорю глупости, не уважаю приказания старших и что меня следовало бы выгнать из дому!.. Разве я знала, что господа запретили об этом говорить?! Никто из служанок мне об этом не сказал, а она меня сразу бить!..

Слезы снова навернулись на глаза девочки.

Самые противоречивые чувства смешались в душе Дай-юй, и ей трудно было разобрать, какое из них преобладает, точно так же, как трудно сразу определить, какой вкус имеет смесь масла, острого соевого соуса, сахара и уксуса. Постояв немного в растерянности, она дрожащим голосом сказала:

– Не говори глупостей. Если ты будешь молоть всякий вздор и кто-нибудь услышит, не миновать тебе побоев. Иди!..

С этими словами она круто повернулась, собираясь направиться в «павильон реки Сяосян». Ей казалось, что на плечи ей взвалили груз в тысячу цзиней; ноги ее сделались слабыми, словно были из ваты, и она еле двигалась. Она шла очень долго и никак не могла добраться до «моста Струящихся ароматов».

Слабость в ногах не позволяла идти быстро, да и она сбилась с дороги и пошла окружным путем, что увеличивало расстояние на два полета стрелы. Добравшись наконец до «моста Струящихся ароматов», она, сама не понимая, куда идет, свернула в сторону и побрела вдоль плотины.

Между тем Цзы-цзюань успела сбегать за платочком, но, когда возвратилась на то место, где оставила Дай-юй, той уже там не было. Она бросилась искать барышню и вскоре заметила Дай-юй, которая брела, шатаясь, словно пьяная; лицо ее было белее снега, а остекленевшие глаза блуждали, словно у безумной. Впереди нее, быстро удаляясь, шла какая-то девочка-служанка, но из-за большого расстояния Цзы-цзюань не могла опознать ее.

Тревога и волнение охватили Цзы-цзюань. Она подбежала к Дай-юй и торопливо спросила:

– Барышня, почему вы возвращаетесь? Ведь вы хотели пойти к старой госпоже!

– Я решила пойти к Бао-юю, – машинально отвечала Дай-юй. – Мне нужно кое о чем его спросить.

Цзы-цзюань никак не могла понять, что произошло. Ей пришлось взять девушку под руку и вести ее к дому матушки Цзя.

Подойдя к дверям дома матушки Цзя, Дай-юй словно очнулась от кошмарного сна, повернула голову и, увидав рядом с собой Цзы-цзюань, спросила:

– Ты зачем сюда пришла?..

– Принесла вам платочек, – ответила Цзы-цзюань. – Я вас увидела еще возле моста, догнала и спросила, куда вы идете, но вы не обратили даже на меня внимания.

– А я-то думала: как ты сюда попала? – проговорила Дай-юй. – Я решила, что ты пришла навестить Бао-юя!

Видя необычайную рассеянность Дай-юй, Цзы-цзюань догадалась, что служанка, которую она заметила с барышней возле моста, что-то ей наболтала. Она ни о чем не расспрашивала барышню и только кивала толовой.

Больше всего Цзы-цзюань боялась, как бы Дай-юй не встретилась сейчас с Бао-юем. Он уже давно лишился рассудка, и Цзы-цзюань казалось, что Дай-юй тоже помешалась. «Если они увидят друг друга, – думала она, – может произойти нечто ужасное».

И все же Цзы-цзюань не осмеливалась ослушаться своей барышни и, взяв ее под руку, повела в дом.

Но с Дай-юй словно произошло чудо. Когда они подходили к дверям и Цзы-цзюань хотела отодвинуть дверную занавеску, Дай-юй неожиданно почувствовала прилив силы, оттолкнула руку служанки, сама откинула занавеску и вошла.

В комнате царила мертвая тишина. Матушка Цзя спала, а ее служанки, воспользовавшись этим, не преминули скрыться: одни убежали играть, другие решили подремать, третьи сидели в прихожей и, погрузившись в полудремоту, ожидали, пока старая госпожа проснется.

Си-жэнь, первая услышав шорох занавески, вышла из внутренней комнаты.

– Садитесь, барышня! – поспешно предложила она, увидев Дай-юй.

– Второй господин Бао-юй дома? – осведомилась Дай-юй.

Не зная, в чем дело, Си-жэнь только собиралась отвечать, как вдруг заметила, что Цзы-цзюань, стоявшая за спиной Дай-юй, делает ей знак молчать.

Си-жэнь ничего не понимала, но все же предпочла молчать. Тогда Дай-юй, не обращая на нее внимания, направилась во внутреннюю комнату. И здесь она увидела Бао-юя. При ее появлении он не встал с кана, не предложил ей сесть, а только смотрел на нее вытаращенными глазами и глупо хихикал.

Дай-юй, не ожидая приглашения, опустилась на стул и, вперив в лицо Бао-юя пристальный взгляд, тоже засмеялась.

Они не поздоровались друг с другом, не обмолвились ни словом, не обменялись любезностями… Нет! Просто они глядели друг другу в лицо и бессмысленно улыбались…

Си-жэнь растерялась, не зная, что делать.

– Бао-юй, почему ты заболел? – вдруг услышала она голос Дай-юй.

– Из-за барышни Линь Дай-юй, – послышался ответ.

Си-жэнь и Цзы-цзюань побледнели от страха и сделали попытку отвлечь их от разговора. Однако Бао-юй и Дай-юй по-прежнему глядели друг на друга и смеялись.

Си-жэнь догадалась, что на душе у Дай-юй точно такая же сумятица, как у Бао-юя, поэтому, улучив момент, она шепнула Цзы-цзюань:

– Твоя барышня только что поправилась, и ей нужно отдыхать. Я позову сестру Цю-вэнь, чтобы она помогла тебе отвести ее. Цю-вэнь! – повернув голову, позвала она. – Вы с сестрой Цзы-цзюань сейчас проводите барышню Линь домой. Только смотри, не болтай глупостей!..

Цю-вэнь молча подошла к Дай-юй, и они вместе с Цзы-цзюань взяли ее под руки. Дай-юй покорно встала со стула, еще раз бросила пристальный взгляд в сторону Бао-юя, усмехнулась и кивнула головой.

– Барышня, идемте домой, – стала торопить ее Цзы-цзюань.

– Да, конечно! – согласилась Дай-юй. – Для меня как раз настало время уходить.

Она повернулась и направилась к двери. Цзы-цзюань и Цю-вэнь не только не приходилось поддерживать ее под руки, но они едва поспевали за нею, ибо Дай-юй не шла, а скорее летела.

Выйдя со двора, Дай-юй пошла напрямик. Цзы-цзюань догнала ее, взяла за руку и промолвила:

– Барышня, нам не туда…

Дай-юй засмеялась и свернула за своей служанкой в сторону «павильона реки Сяосян».

Когда они находились неподалеку от ворот, Цзы-цзюань, облегченно вздохнув, воскликнула:

– Амитофо! Наконец мы дома!

Но едва она успела произнести эту фразу, как Дай-юй наклонилась вперед, охнула, и изо рта ее хлынула кровь.

Если вы не знаете о дальнейшей судьбе Дай-юй, прочтите следующую главу.

Глава девяносто седьмая, из которой читатель узнает о том, как Линь Дай-юй, отказавшись от несбыточных мечтаний, сожгла рукописи стихов и как Сюэ Бао-чай после брачной церемонии переехала в дом мужа

Итак, когда Дай-юй приблизилась к воротам «павильона реки Сяосян», от неожиданного восклицания Цзы-цзюань внутри у нее словно что-то оборвалось, в голове помутилось, изо рта хлынула кровь. К счастью, Цзы-цзюань и Цю-вэнь успели подхватить ее под руки, иначе она бы упала.

Цю-вэнь вскоре ушла. Цзы-цзюань и Сюэ-янь стали хлопотать вокруг Дай-юй и вскоре заметили, что девушка приходит в себя.

– Вы о чем плачете? – спросила Дай-юй у Цзы-цзюань.

Слова Дай-юй, доказывавшие, что она в здравом уме и полном сознании, немного успокоили Цзы-цзюань, и она отвечала:

– По пути от старой госпожи домой вам вдруг стало плохо, мы за вас испугались, вот и плачем!

– Неужто вы думаете, что я так сразу и умру! – усмехнулась Дай-юй, но в тот же момент у нее захватило дыхание.

Дай-юй давно опасалась, что Бао-юй женится на Бао-чай, и когда она узнала о предстоящей свадьбе, гнев и волнение охватили ее, и рассудок ее помутился. Но как только изо рта девушки хлынула кровь, ей стало легче. Она не помнила ни слова из того, что ей рассказала сестрица Дурочка, и только сейчас, когда она увидела плачущую Цзы-цзюань, в памяти ее смутно всплыли слова девочки.

Но теперь она уже не скорбела и не убивалась, а, наоборот, хотела поскорее умереть.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь продолжали заботливо ухаживать за своей барышней. Они не решались никому рассказывать о болезни Дай-юй, так как боялись, что если позвать Фын-цзе, она снова скажет, что они поднимают шум из-за пустяков.

Между тем Цю-вэнь возвратилась к себе. Матушка Цзя как раз проснулась после полуденного сна и, заметив беспокойство на лице служанки, спросила:

– В чем дело?

Перепуганная Цю-вэнь без утайки рассказала ей обо всем, что произошло.

– Вот беда-то! – переполошилась матушка Цзя.

Служанки тоже переполошились, позвали госпожу Ван и Фын-цзе, и матушка Цзя передала им рассказ Цю-вэнь.

– Кто же проговорился? – недоумевала Фын-цзе. – Ведь я всем строго-настрого наказывала молчать! Вот и возникло затруднение, о котором я говорила!

– Не стоит придавать этому слишком большого значения, – проговорила матушка Цзя. – Сначала надо пойти посмотреть, что с девочкой.

Сопровождаемая госпожой Ван и Фын-цзе, она отправилась к Дай-юй. Первое, что им бросилось в глаза, когда они вошли в комнату Дай-юй, было белое как мел лицо девушки, которая еле дышала. Неожиданно Дай-юй закашлялась, служанка подставила ей плевательницу, и Дай-юй выплюнула сгусток крови. Всех охватило смятение.

Дай-юй приоткрыла глаза и, увидев матушку Цзя, прерывающимся голосом проговорила:

– Бабушка! Зря вы любили меня! Я не оправдала ваших надежд!

Слова эти словно перевернули всю душу матушки Цзя.

– Милое дитя, – сдавленным голосом произнесла она, – постарайся скорее выздороветь! Все будет хорошо!

Дай-юй еле заметно улыбнулась и вновь закрыла глаза. Неслышно вошла девочка-служанка и сообщила Фын-цзе:

– Пришел доктор.

Женщины и девушки поспешили скрыться. Доктор Ван в сопровождении Цзя Ляня вошел в комнату, исследовал пульс больной и заявил:

– Ничего особенного нет. Какое-то сильное расстройство подействовало на печень, и печень не может принимать крови, вследствие чего у больной плохое самочувствие. Ей необходимо принять кровоостанавливающее лекарство, тогда можно будет надеяться на выздоровление.

Доктор Ван в сопровождении Цзя Ляня вышел, чтобы написать рецепт.

Матушка Цзя, на которую состояние Дай-юй произвело тяжелое впечатление, вышла из комнаты вместе с Фын-цзе и другими и потихоньку, чтобы никто не слышал, сказала им:

– Мне кажется, девочку вылечить не удастся! Только не подумайте, что я хочу своими словами накликать на нее несчастье! Придется приготовить все необходимое на случай похорон! Если она поправится, у нас будет меньше хлопот. Ведь в ближайшее время у нас их и так будет немало. Одна свадьба чего стоит!

Фын-цзе кивнула.

Затем матушка Цзя стала расспрашивать Цзы-цзюань, кто рассказал обо всем Дай-юй.

– Дети с малых лет росли вместе, – печально вздохнула матушка Цзя, – так что немудрено, что они привязаны друг к другу. Я очень любила Дай-юй, потому что думала, что она взрослая, приобрела жизненный опыт и понимает, какая судьба ей уготована. Если у нее другие взгляды на женскую долю, нечего ее жалеть! Напрасно я расточала на нее свою любовь! Меня очень обеспокоил ваш рассказ.

Затем она возвратилась к себе, позвала Си-жэнь и стала расспрашивать ее. Си-жэнь рассказала о нынешнем состоянии Дай-юй, повторила все, что незадолго перед этим рассказывала госпоже Ван о взаимоотношениях Бао-юя и Дай-юй.

– Я только сейчас ее видела, она не совсем помешалась, – сказала матушка Цзя. – То, о чем ты рассказала, у меня не укладывается в голове! Мы в нашей семье не считаемся с сердечными болезнями! Я истрачу сколько угодно денег, лишь бы вылечить Дай-юй! Но если причина ее болезни кроется в другом, я даже не стану ее жалеть!

– О сестрице Линь можете не беспокоиться, бабушка, – заверила ее Фын-цзе, – за ней будут присматривать доктор и Цзя Лянь. Сейчас самое главное – договориться окончательно с тетушкой. Сегодня утром мне сообщили, что покои для новобрачных уже обставлены. Бабушка, вам с госпожой Ван нужно было бы пойти к тетушке Сюэ окончательно обо всем договориться. Меня только беспокоит, что сестра Бао-чай дома и при ней вести подобные разговоры неудобно. Может быть, пригласить тетушку сюда? Так было бы проще.

– Ты права, – одобрительно заметили матушка Цзя и госпожа Ван. – Но сегодня уже поздно, а завтра непременно пригласим ее.

Затем матушка Цзя села ужинать, а Фын-цзе и госпожа Ван ушли к себе. Но это уже не так интересно.

На следующий день после завтрака Фын-цзе, желая испытать Бао-юя, вошла к нему в комнату и прямо заявила:

– Второй господин, тебе предстоит большая радость! Тебя хотят женить! Отец назначил счастливый день для свадьбы!

Бао-юй только глядел на Фын-цзе широко раскрытыми глазами, улыбался и еле заметно кивал головой.

– Он решил взять тебе в жены сестрицу Линь Дай-юй, – продолжала Фын-цзе. – Ну как, доволен?

Бао-юй громко расхохотался, и, глядя на него, Фын-цзе не могла понять, в здравом он уме или помешан. Поэтому она повторила:

– Твой батюшка сказал, что возьмет тебе в жены сестрицу Линь Дай-юй, но только в том случае, если ты поправишься. А если ты и дальше будешь таким же глупым, он вообще тебя не женит.

– Глуп не я, а ты! – с серьезным видом заявил Бао-юй и, поднявшись, добавил: – Я пойду навещу сестрицу Дай-юй, нужно ее успокоить!

– Сестрице Дай-юй уже обо всем известно, – поспешно сказала Фын-цзе, удерживая его за руку. – Ведь ей предстоит стать твоей женой, поэтому она смущается и встречаться с тобой ей неудобно.

– А когда меня женят, увидимся мы с нею хоть раз? – спросил Бао-юй.

Фын-цзе стало смешно, но вопрос Бао-юя встревожил ее, и она озабоченно подумала:

«Си-жэнь не ошиблась. При упоминании имени сестрицы Линь в его речах проскальзывает здравый смысл, хотя он по-прежнему мелет всякий вздор. Если он действительно в здравом уме и увидит, что его женили не на барышне Линь Дай-юй, он взбесится, как затравленный тигр, и тогда его не унять!»

Однако Фын-цзе быстро овладела собой и сказала:

– Если ты будешь благоразумным, то увидитесь! А если будешь безумствовать, она не пустит тебя на глаза.

– У меня только одно сердце, и я давно отдал его сестрице Линь Дай-юй, – сказал юноша. – Если она придет ко мне, она принесет его и снова вложит в мою грудь.

Выслушав слова Бао-юя, показавшиеся ей бессмысленными, Фын-цзе вышла из комнаты и отправилась к матушке Цзя. Когда она повторила ей, что говорил Бао-юй, матушка Цзя тоже засмеялась, но вместе с тем ей стало больно.

– Я все понимаю, – сказала она. – Не нужно обращать на него внимания. Пусть Си-жэнь его успокоит!

Вскоре пришла госпожа Ван. Они вместе отправились к тетушке Сюэ. Сначала для приличия справились о ее делах, потом сказали, что давно ее не видели и пришли навестить.

Растроганная тетушка Сюэ во всех подробностях рассказала, как обстоят дела с Сюэ Панем.

Потом все выпили чаю. Тетушка Сюэ хотела было послать служанку за Бао-чай, но Фын-цзе удержала ее:

– Не нужно!.. Бао-чай ничего не должна знать. Старая госпожа просто хотела навестить вас, и, кроме того, ей нужно кое о чем с вами посоветоваться. Вот она и приглашает вас к себе…

– Да, да, – закивала головой тетушка Сюэ.

Затем все поболтали о пустяках и разошлись.

Вечером тетушка Сюэ пришла к матушке Цзя, поклонилась ей, а затем отправилась навестить госпожу Ван. Здесь речь зашла о Ван Цзы-тэне, и все, конечно, всплакнули.

– Я только что была у старой госпожи, – сказала между тем тетушка Сюэ. – Бао-юй выходил ко мне справляться о здоровье, и я не заметила ничего особенного, кроме того, что он похудел. Почему вы говорите, что он плох?

– Это просто бабушка волнуется, на самом деле ничего страшного нет, – поспешила вставить Фын-цзе. – Нынче наш господин Цзя Чжэн собирается ехать к новому месту службы, и старая госпожа не знает, через сколько лет он вернется. Старая госпожа думает, что ему будет спокойнее, если он будет знать, что Бао-юй женат, и, кроме того, она надеется, что женитьба на Бао-чай доставит Бао-юю прилив радости, а ее «золотой замок» поможет ему избавиться от наваждений, и он выздоровеет.

Тетушка Сюэ хотела того же самого, но, боясь, как бы не вызвать недовольство Бао-чай, сказала:

– Это хорошо, но только сначала надо все обсудить и взвесить.

Тогда госпожа Ван рассказала тетушке Сюэ все, как ей советовала Фын-цзе, и при этом добавила:

– Сейчас никакого приданого не надо, так как мы понимаем, что мужчин у вас в доме нет. Но пусть Сюэ Кэ сообщит Сюэ Паню, что Бао-чай выходит замуж, и пообещает ему, что мы постараемся как-нибудь его выручить.

Затем госпожа Ван, ничего не упоминая о чувствах, тревоживших Бао-юя, сказала:

– Чем раньше мы поженим наших детей, тем меньше беспокойств придется нам испытывать!

Пока происходил этот разговор, матушка Цзя прислала Юань-ян разузнать новости.

Хотя тетушка Сюэ боялась расстроить Бао-чай, но иного выхода не было, и она на все только поддакивала и соглашалась.

Вернувшись домой, Юань-ян доложила матушке Цзя обо всем, что услышала, и матушка Цзя, довольная таким оборотом дела, попросила Юань-ян передать тетушке Сюэ и Бао-чай, чтобы они ни о чем не тревожились. Тетушка Сюэ была очень растрогана вниманием матушки Цзя.

Потом было условлено, что Фын-цзе и ее супруг будут выступать сватами.

Когда все разошлись, госпожа Ван проговорила с сестрой до полуночи.

На следующий день тетушка Сюэ возвратилась домой и пересказала Бао-чай все, о чем они говорили.

– Я уже дала согласие, – заключила она.

Бао-чай сначала опустила голову и не сказала в ответ ни слова, но потом глаза ее увлажнились.

Тетушка Сюэ утешила дочь несколькими ласковыми словами и объяснила ей, в чем дело. Бао-чай ушла к себе, но Бао-цинь, не желая оставлять сестру в одиночестве, последовала за нею.

После этого тетушка Сюэ рассказала обо всем Сюэ Кэ и наказала ему:

– Завтра с утра отправляйся в путь! Прежде всего разузнай о решении высших судебных инстанций и потом передай ему нашу главную домашнюю новость. Только не задерживайся и поскорее возвращайся!

Четыре дня отсутствовал Сюэ Кэ, а когда вернулся, сообщил тетушке Сюэ:

– Проступок моего старшего брата окончательно определен высшими инстанциями как непреднамеренное убийство, так что нам скоро будет прислано извещение, чтобы мы приготовили деньги, если желаем откупить брата от наказания. Что же касается сестры Бао-чай, то мой старший брат сказал: «Мама поступила совершенно правильно. Чем быстрее все будет сделано, тем меньшими окажутся затраты. Пусть она не ждет меня и поступает так, как сочтет нужным».

Это известие обрадовало тетушку Сюэ: она уверовала, что Сюэ Пань вернется домой, и ей стало спокойнее от сознания, что Бао-чай будет пристроена.

Правда, она чувствовала, что Бао-чай не очень довольна предстоящим браком, но все же подумала:

«Девушка должна повиноваться воле родителей, тем более что я уже дала согласие».

Затем тетушка Сюэ приказала Сюэ Кэ:

– Напиши сейчас же гороскоп Бао-чай, отнеси второму господину Цзя Ляню и спроси у него, на какой день назначена свадьба, чтобы мы могли хорошенько подготовиться. Друзей и родственников беспокоить не будем, тем более друзей Сюэ Паня – ведь ты сам говорил, что все они негодяи. Из близких родственников у нас только семьи Цзя и Ван. Но семья Цзя – это семья жениха, а из семьи Ван сейчас никого нет в столице. Семью Ши нам тоже незачем извещать, поскольку во время помолвки барышни Ши Сян-юнь они нас не приглашали. Нужно пригласить только Чжан Дэ-хуэя и поручить ему распоряжаться свадебной церемонией. Он человек пожилой, имеет опыт и прекрасно разбирается в житейских делах.

Сюэ Кэ выслушал указания тетушки Сюэ, затем велел переписать гороскоп Бао-чай и отнести во дворец Жунго.

На следующий день явился Цзя Лянь. Прежде всего справившись о здоровье тетушки Сюэ, он сказал:

– Завтра самый счастливый день, и я пришел сообщить вам, что свадебный обряд состоится завтра. Только прошу вас, тетушка, ни за что не взыщите!

С этими словами он преподнес тетушке Сюэ письменное извещение о свадьбе. Тетушка Сюэ ответила ему несколькими вежливыми фразами и кивнула головой. Цзя Лянь поспешил откланяться и, возвратившись домой, рассказал о своем визите Цзя Чжэну.

– Расскажи обо всем старой госпоже! – приказал ему Цзя Чжэн. – Поскольку мы не приглашаем родственников и друзей, надо всю церемонию устроить тихо, без шума. Подарки, которые для этого понадобятся, пусть подберет старая госпожа, о них мне докладывать незачем!

Цзя Лянь почтительно поддакнул и отправился к матушке Цзя.

Между тем госпожа Ван приказала Фын-цзе приготовить свадебные подарки и показать их матушке Цзя. Кроме того, она распорядилась предупредить Бао-юя, чтобы он готовился к свадьбе.

– Странно! – захихикал Бао-юй. – Сначала отсюда посылают вещи в сад, потом оттуда сюда… Свои же посылают, а потом свои же и принимают! Непонятно, к чему все это?

Услышав его слова, матушка Цзя и госпожа Ван не могли скрыть радости.

– Все уверяют, что он глуп! – говорили они. – Если бы он был глуп, разве он мог бы рассуждать так логично?

Насилу сдерживая улыбку, Юань-ян стала показывать матушке Цзя вещь за вещью, называя при этом их названия.

– Вот это золотые ожерелья, – говорила она, – их всего восемьдесят штук. Здесь сорок кусков шелка, вытканного драконами, и сто двадцать кусков шелка и атласа разных цветов. Потом сто двадцать штук одежды для четырех сезонов года и деньги на вино и угощение.

Просмотрев по очереди все вещи, матушка Цзя одобрительно кивнула и сказала Фын-цзе:

– Пойди и расскажи тетушке Сюэ, что это не пустая церемония! Как только вернется домой Сюэ Пань, мы отпразднуем свадьбу по всем правилам. А сейчас пусть нашьют для Бао-чай платьев. Одеяла для новобрачных мы сделаем сами.

Поддакнув ей, Фын-цзе вышла и велела Цзя Ляню пойти к тетушке Сюэ. Когда Цзя Лянь ушел, она позвала Чжоу Жуя и Ван-эра и сказала им:

– Через главные ворота не ходите! Все отнесите через боковую калитку, которая была открыта прежде. Я пойду с вами. Эта калитка далеко от «павильона реки Сяосян», и если даже кто-нибудь оттуда увидит, прикажем, чтобы ничего не болтали.

Жена Чжоу Жуя и другие служанки поддакнули ей, взяли подарки и вышли.

Надо сказать, что Бао-юй решил, что его действительно женят на Дай-юй, и, конечно, обрадовался. Он сразу оживился, только в речах его по-прежнему чувствовалось безумие.

Служанки и слуги, которые носили показывать ему подарки, ни словом не обмолвились, от кого эти подарки и кому предназначаются, хотя это им было прекрасно известно. Они боялись Фын-цзе, которая строго-настрого запретила упоминать об этом.

А сейчас речь пойдет о Дай-юй. Хотя она все время принимала лекарства, состояние ее не улучшалось.

Цзы-цзюань, стараясь утешить ее, говорила:

– Раз уж дело приняло такой оборот, я не могу молчать. Ведь мы, барышня, знаем ваши сокровенные мечты! Но вы не волнуйтесь, ничего не случится. Вспомните о состоянии Бао-юя: разве можно его женить, если он так болен?! Не слушайте сплетен, барышня, успокойтесь, поберегите себя!..

В ответ на эти слова Дай-юй только беззвучно смеялась и по-прежнему кашляла кровью.

Глядя на жалкий вид девушки, Цзы-цзюань понимала, что Дай-юй находится при последнем издыхании и утешать ее бесполезно, поэтому она только каждый день ходила докладывать матушке Цзя о состоянии девушки; Юань-ян, которой казалось, что любовь матушки Цзя к внучке охладела, ни о чем не рассказывала старухе. Да и мысли матушки Цзя были всецело заняты Бао-юем и Бао-чай, и, не слыша никаких вестей о Дай-юй, она почти не вспоминала о девушке. Она лишь приглашала к ней врача, и этим ее заботы исчерпывались.

Дай-юй за время своей болезни привыкла, чтобы ее постоянно посещали, поэтому она была удивлена, что никто не приходит. Одна Цзы-цзюань хлопотала возле нее, несмотря на всю безнадежность ее положения.

– Сестра, – проговорила однажды Дай-юй, собрав последние силы и обращаясь к Цзы-цзюань, – ты была самой близкой моей подругой! Хотя ты служишь мне по повелению старой госпожи всего несколько лет, я отношусь к тебе как к родной…

При этих словах у Дай-юй перехватило дыхание, у Цзы-цзюань тоже подступил комок к горлу, она зарыдала, не в силах произнести ни слова.

Через некоторое время Дай-юй прерывающимся голосом сказала:

– Сестрица Цзы-цзюань! То, что я лежу, мне пользы не приносит. Подними меня – я хочу посидеть!

– Барышня, ведь вы раздеты, – отвечала девушка. – Вы можете простудиться.

Дай-юй закрыла глаза и сделала усилие, чтобы подняться. Цзы-цзюань и Сюэ-янь помогли ей и подложили под бока подушки, сами же наготове встали по сторонам.

Но разве могла Дай-юй сидеть самостоятельно?! Она сразу почувствовала боль в нижней части тела и вцепилась в подушки, затем вдруг подозвала к себе Сюэ-янь и проговорила:

– Моя тетрадь…

Дыхание ее снова сделалось прерывистым, она задыхалась.

Сюэ-янь догадалась, что Дай-юй имеет в виду рукописи стихов, которые недавно исправляла. Быстро разыскав тетрадь, она подала ее барышне. Дай-юй еле заметно кивнула, затем подняла глаза и взглядом указала на ящик. Сюэ-янь не поняла, что ей нужно, и Дай-юй рассердилась. Глаза ее от гнева расширились, она закашлялась, и ее стало рвать кровью.

Сюэ-янь побежала и принесла воды, Дай-юй прополоскала рот и сплюнула в таз, Цзы-цзюань платочком осторожно вытерла ей губы. Дай-юй взяла у нее платочек и снова указала в направлении ящика. Ей опять стало тяжело дышать, и она закрыла глаза.

– Полежите спокойно, барышня, – сказала ей Цзы-цзюань.

Дай-юй покачала головой. Цзы-цзюань подумала, что она просит платок, велела Сюэ-янь открыть ящик и достать. Та подала белый шелковый платок, однако Дай-юй оттолкнула его и, собравшись с силами, проговорила:

– На котором написаны иероглифы!..

Только теперь Цзы-цзюань поняла, что она просит тот самый старый головной платок, на котором были тушью написаны стихи, и приказала Сюэ-янь немедленно разыскать его и подать Дай-юй.

– Отдохните, барышня, – опять стала уговаривать она Дай-юй. – Зачем вы изнуряете себя? Стихи посмотрите, когда поправитесь!

Не обращая на нее внимания, Дай-юй взяла платок и хотела разорвать его, однако у нее не хватило сил.

Цзы-цзюань догадывалась, что она сердится на Бао-юя, но побоялась заводить о нем речь.

– Эх, барышня, опять расстроились! – только и произнесла она.

Дай-юй опустила голову, сунула платок в рукав и велела зажечь лампу. Сюэ-янь поспешила выполнить приказание. Дай-юй внимательно посмотрела на лампу, потом немного посидела с закрытыми глазами, чтобы отдышаться и успокоиться, и наконец вымолвила:

– Разожгите жаровню…

Цзы-цзюань решила, что ей холодно, и стала просить:

– Вы бы лучше легли, барышня, а я вас потеплее укрою. А то уголь будет дымить, и вы почувствуете себя еще хуже.

Дай-юй покачала головой. Сюэ-янь разожгла угли в жаровне и поставила ее на пол. Однако Дай-юй потребовала, чтобы жаровню перенесли на кан. Сюэ-янь исполнила ее требование и поставила жаровню на столик, стоявший на кане.

Дай-юй сделала попытку передвинуться поближе к жаровне, Цзы-цзюань помогла ей. Тогда Дай-юй вытащила из рукава платок и, решительно кивнув головой, бросила его на пылающие уголья. Цзы-цзюань испуганно вздрогнула, хотела спасти платок, но руки отказывались ей повиноваться.

Сюэ-янь в это время в комнате не было – она вышла за подставкой для жаровни.

– Барышня! – с упреком произнесла Цзы-цзюань. – Ну как это называется?

Дай-юй, сделав вид, будто ничего не слышит, взяла тетрадь со стихами, посмотрела на нее и тоже хотела бросить в огонь. Цзы-цзюань испуганно бросилась к девушке, собираясь отнять тетрадь, но Дай-юй оттолкнула ее руку, Цзы-цзюань еще раз попыталась удержать барышню, но безуспешно, и ее охватила растерянность.

В этот момент на пороге появилась Сюэ-янь с подставкой для жаровни. Заметив, что Дай-юй что-то бросает в огонь, девушка стремглав бросилась к жаровне. Обжигая себе руки, она вытащила из огня наполовину спаленную тетрадь.

Дай-юй закрыла глаза, словно выражая желание, чтобы Цзы-цзюань убиралась прочь. Тогда Цзы-цзюань крикнула Сюэ-янь, чтобы та помогла ей уложить Дай-юй. Сердце ее бешено колотилось, она хотела позвать кого-нибудь на помощь, но не решалась тревожить людей, так как время было позднее. Однако не звать никого тоже было рискованно, ибо, случись несчастье, ей же самой и другим служанкам пришлось бы отвечать. Таким образом, всю ночь девушки провели в тревоге.

На следующее утро Дай-юй чувствовала себя еще слабее. После завтрака приступы кашля у нее возобновились, опять появилась тошнота, и ей стало хуже. Цзы-цзюань отправилась сообщить обо всем матушке Цзя, оставив Сюэ-янь присматривать за Дай-юй.

Но когда Цзы-цзюань пришла в дом матушки Цзя, там все словно вымерло; она не встретила никого, кроме нескольких престарелых мамок да девочек-служанок для черной работы, которых оставили присматривать за комнатами.

– А где старая госпожа? – спросила у них Цзы-цзюань.

– Не знаем, – ответили ей.

Цзы-цзюань удивилась и решила пройти в комнаты Бао-юя. Однако там тоже никого не оказалось.

Она стала расспрашивать служанок, но те тоже ответили, что ничего не знают. Тут только Цзы-цзюань догадалась, в чем дело.

«Как можно быть такими равнодушными и безжалостными?» – с горечью подумала она.

Потом ей припомнилось, что за последние несколько дней никто не навещал Дай-юй. Она очень расстроилась и, удрученная, вышла.

«Надо бы пойти к Бао-юю узнать, как он себя чувствует, – подумала она. – Но как он будет себя вести, если увидит меня?! Когда-то я над ним подшутила, и он так разволновался, что заболел! Что же будет сейчас? Да, у всех мужчин Поднебесной сердца холодны, как лед. Просто возмутительно!..»

Занятая этими мыслями, Цзы-цзюань брела наугад, пока не очутилась у «двора Наслаждения розами». Ворота были заперты, во дворе было безлюдно, и девушка вдруг вспомнила:

– Ведь Бао-юй женится, и для него, разумеется, приготовили новые покои!.. Но где они находятся?..

Вдруг она увидела Мо-юя, мальчика-слугу Бао-юя. Цзы-цзюань окликнула его.

– Ты зачем пришла, сестрица? – завидев девушку, спросил Мо-юй.

– Я слышала, что второй господин Бао-юй женится, и пришла посмотреть на его свадьбу, – отвечала Цзы-цзюань. – Кто бы мог подумать, что она будет не здесь! Мне даже неизвестно, когда состоится брачная церемония!

– Я тебе скажу, но только смотри не рассказывай сестре Сюэ-янь! – шепнул ей Мо-юй. – Господа не велели даже вам об этом рассказывать! Брачная церемония состоится сегодня вечером. Господин Цзя Чжэн велел второму господину Цзя Ляню приготовить для этого отдельный дом… Может быть, у тебя есть ко мне дело, сестра?

– Нет, ничего, – отвечала Цзы-цзюань. – Иди!

Мо-юй убежал.

Цзы-цзюань глядела ему вслед бессмысленно вытаращенными глазами, но потом вдруг вспомнила о Дай-юй, лежавшей при смерти, и залилась слезами.

– Бао-юй, – процедила она сквозь зубы, – она скоро умрет и не будет служить тебе живым упреком! Но ведь я жива, как ты будешь смотреть мне в глаза?

Судорожно всхлипывая, она побежала домой. Подходя к «павильону реки Сяосян», она увидела двух девочек-служанок, которые украдкой выглядывали из-за ворот.

– Вот сестра Цзы-цзюань! – закричала одна из служанок.

Цзы-цзюань поняла, что с Дай-юй неладно. Она сделала девочкам знак не шуметь и потихоньку вошла в дом.

Щеки у Дай-юй пылали, словно в лихорадке. Цзы-цзюань почувствовала, что с барышней плохо, и велела позвать няньку Дай-юй – тетку Ван. Как только та явилась и увидела свою воспитанницу, сразу залилась слезами.

Цзы-цзюань думала, что на няню Ван можно положиться, но, когда она убедилась, что та беспомощна, девушка совсем растерялась. Но вдруг она вспомнила еще об одной женщине и немедленно послала служанку за ней. Вы догадываетесь, о ком идет речь? Конечно, о Ли Вань! Цзы-цзюань знала, что Ли Вань живет затворницей и, вероятно, не будет присутствовать на свадьбе Бао-юя, так как там шумно; кроме того, в саду распоряжалась Ли Вань, поэтому Цзы-цзюань и послала за ней.

Когда пришла служанка, Ли Вань выправляла стихи, недавно написанные Цзя Ланем.

– Старшая госпожа, барышне Линь нехорошо! – доложила ей служанка. – Там все плачут!

Ли Вань вздрогнула от испуга и, ни о чем не спрашивая, поспешила к Дай-юй. Су-юнь и Би-юэ побежали следом за нею.

Обливаясь слезами, Ли Вань думала:

«Когда сестры жили вместе, Дай-юй выделялась среди них красотой и талантами. Только Су Э и Цин-нюй могли соперничать с нею! И вот сейчас, в таком молодом возрасте, она должна стать „обитательницей Бэймана“[40]. Как назло, эта Фын-цзе пустилась на обман – вздумала „украсть балку и подменить колонну“. Теперь ей неудобно прийти в „павильон реки Сяосян“ и хоть как-нибудь утешить девочку! Бедная Дай-юй, как мне ее жаль!»

Объятая печальными мыслями, она дошла до ворот «павильона реки Сяосян». Внутри царила тишина, и Ли Вань забеспокоилась:

– Наверное, Дай-юй умерла и ее уже оплакали. Но приготовили ли для нее саван и погребальные украшения?..

Она торопливыми шагами направилась в комнату. У внутренних дверей ее увидела девочка-служанка и закричала:

– Старшая госпожа пришла!..

Из комнаты выбежала Цзы-цзюань и столкнулась с Ли Вань.

– Ну как? – спросила Ли Вань.

Цзы-цзюань собралась ответить, но горло ей сдавило, и она не могла издать ни звука; из глаз ее, словно жемчужины с разорвавшейся нитки, покатились крупные слезы, и она лишь молча показала рукой на Дай-юй.

Вид Цзы-цзюань поверг Ли Вань в смятение, душу ее охватила скорбь, и она молча приблизилась к постели. Дай-юй была так слаба, что не могла говорить. Ли Вань дважды тихо позвала ее. Дай-юй приоткрыла глаза и, словно узнав Ли Вань, зашевелила губами. Видно было, что она еще дышит, но на глазах ее не появилось ни одной слезинки, с уст не слетело ни звука.

Ли Вань обернулась и, не увидев Цзы-цзюань, спросила Сюэ-янь, где она.

– В прихожей, – отвечала Сюэ-янь.

Ли Вань вышла туда и увидела, что Цзы-цзюань с закрытыми глазами ничком лежит на постели и рыдает. Слезы, ручьями льющиеся из ее глаз, образовали на шелковом одеяле мокрое пятно.

Ли Вань окликнула девушку. Она открыла глаза и медленно приподнялась.

– Глупышка! – ласково сказала Ли Вань. – Разве сейчас время плакать?! Почему до сих пор не приготовили саван для барышни и не переодели ее? Неужели можно допустить, чтобы она ушла из нашего мира такой же голой, как явилась сюда?

Цзы-цзюань еще сильнее разрыдалась. Ли Вань, еле сдерживая волнение, хлопала Цзы-цзюань по плечу и, вытирая слезы, утешала ее:

– Милое дитя! Своими слезами ты меня еще больше расстраиваешь! Скорее собери барышне необходимые вещи! Только бы не опоздать!

В это время кто-то стремительно вбежал в комнату. От неожиданности Ли Вань вздрогнула, но, когда пришла в себя, увидела, что это Пин-эр. Оглядев всех, девушка не на шутку перепугалась.

– Ты зачем здесь? – спросила ее Ли Вань. – Почему не с госпожами?

Между тем на пороге появилась жена Линь Чжи-сяо.

– Моя госпожа очень беспокоится о барышне Линь Дай-юй, – промолвила Пин-эр, – и велела мне присмотреть за нею. Но раз уж вы здесь, моя госпожа может спокойно заниматься своими делами.

Ли Вань кивнула.

– Я тоже хочу взглянуть на барышню Линь, – сказала затем Пин-эр и прошла во внутреннюю комнату. Как только она увидела Дай-юй, из глаз ее полились слезы.

Ли Вань, оставшаяся в прихожей, говорила жене Линь Чжи-сяо:

– Ты пришла как раз кстати! Прикажи экономкам, чтобы они приготовили все необходимое для похорон барышни Линь Дай-юй! Когда все будет готово, доложите мне, а к госпожам ходить незачем!

Жена Линь Чжи-сяо поддакнула ей, нерешительно топчась на месте.

– Хочешь что-то сказать? – спросила ее Ли Вань.

Женщина немного помялась и наконец произнесла:

– Только что вторая госпожа Фын-цзе разговаривала со старой госпожой, и они решили, что на некоторое время им понадобится барышня Цзы-цзюань.

– Тетушка Линь! – вскричала Цзы-цзюань, не давая Ли Вань произнести ни слова. – Прошу вас, оставьте нас в покое!.. Когда умрет барышня, мы, разумеется, перейдем в ваше подчинение, и тогда все, что нужно…

Договорив до этого места, она смутилась и умолкла…

– А сейчас мы захлопотались с барышней, – через некоторое время добавила Цзы-цзюань, как бы извиняясь. – Она еще жива и все время зовет меня…

– В самом деле! Видимо, в прежней жизни барышня Линь была самой судьбой связана с этой девочкой. Она ни на минуту не расстается с ней, – подтвердила Ли Вань. – А вот к Сюэ-янь барышня равнодушна, хотя и привезла ее с собой.

Если возражение Цзы-цзюань не подействовало на жену Линь Чжи-сяо, то слова Ли Вань поставили ее в тупик, и она не знала, что ответить. Видя, что Цзы-цзюань рыдает, как настоящая плакальщица на похоронах, она только усмехнулась и промолвила:

– Болтовню барышни Цзы-цзюань, конечно, можно не принимать всерьез, но как я доложу старой госпоже о том, что сказали вы? Да и как заикнуться об этом второй госпоже Фын-цзе?

Из внутренней комнаты между тем, вытирая слезы, вышла Пин-эр и, услышав последние слова жены Линь Чжи-сяо, спросила:

– О чем вы боитесь заикнуться второй госпоже?

Когда жена Линь Чжи-сяо рассказала ей, в чем дело, Пин-эр, опустив голову, задумалась и вдруг предложила:

– В таком случае можно послать барышню Сюэ-янь.

– Думаешь, она подойдет? – усомнилась Ли Вань.

Пин-эр наклонилась к уху Ли Вань и прошептала несколько слов. Ли Вань кивнула и вслух произнесла:

– Впрочем, действительно все равно, пусть идет Сюэ-янь.

– Да разве может подойти барышня Сюэ-янь? – удивленно спросила жена Линь Чжи-сяо, оборачиваясь к Пин-эр.

– Конечно, подойдет. Она или Цзы-цзюань – одно и то же, – спокойно возразила Пин-эр.

– В таком случае велите ей сейчас же идти со мной, – сказала жена Линь Чжи-сяо. – Мне нужно доложить об этой замене старой госпоже и второй госпоже Фын-цзе… Поскольку все это придумали старшая госпожа Ли Вань и вы, барышня, надеюсь, вы объясните второй госпоже, что я здесь ни при чем.

– Нечего сказать! – воскликнула Ли Вань. – Ты человек пожилой, а боишься взять на себя ответственность за такой пустяк!

– Дело не в том, что я боюсь, – улыбнулась в ответ жена Линь Чжи-сяо. – Этим делом занимаются старшая госпожа и вторая госпожа Фын-цзе, и мы никогда не можем понять, почему они хотят сделать что-либо так, а не иначе. Поэтому я и вынуждена сослаться на вас и на барышню Пин-эр.

Между тем Пин-эр позвала Сюэ-янь.

Надо сказать, что в последнее время Дай-юй считала Сюэ-янь глупой и нерасторопной и старалась не прибегать к ее услугам, и Сюэ-янь охладела к барышне. Поэтому, услышав, что старая госпожа и Фын-цзе зовут ее, Сюэ-янь, не возражая ни слова, стала торопливо собираться.

Пин-эр велела девочке переодеться в новое платье и следовать за женой Линь Чжи-сяо. Сама она еще осталась, поговорила немного с Ли Вань и тоже собралась уходить. Ли Вань велела ей напомнить жене Линь Чжи-сяо, чтобы та попросила мужа сделать необходимые приготовления к похоронам Дай-юй.

Выйдя из дому, Пин-эр за первым же поворотом дорожки увидела жену Линь Чжи-сяо и Сюэ-янь. Пин-эр окликнула их.

– Я отведу девочку, – сказала она жене Линь Чжи-сяо, – а ты передай мужу, чтобы он приготовил все необходимое для похорон барышни Линь. Я сама доложу второй госпоже Фын-цзе.

Жена Линь Чжи-сяо не возражала. Она направилась к себе, а Пин-эр отвела Сюэ-янь в дом, приготовленный для новобрачных, и объяснила, почему вместо Цзы-цзюань пришла Сюэ-янь.

Когда Сюэ-янь увидела приготовления к свадьбе, она вспомнила о своей барышне, сердце ее защемило от боли, но в присутствии матушки Цзя и Фын-цзе она не осмеливалась открыто выражать свое горе.

«Не понимаю, зачем я им понадобилась? – думала она про себя. – Впрочем, посмотрим. Прежде Бао-юй был неразлучен с моей барышней, а теперь, когда они перестали видеться, я не знаю, действительно он болен или только притворяется. Может быть, он боится рассердить мою барышню, поэтому нарочно сказал, будто утерял свою яшму, и прикидывается сумасшедшим, чтобы у моей барышни возникло отчуждение к нему и он мог бы беспрепятственно жениться на барышне Бао-чай? Что ж, посмотрим, как он будет вести себя при мне! Неужели он и сегодня будет притворяться дураком?..»

Сюэ-янь незаметно пробралась к дверям комнаты, где находился Бао-юй, и заглянула внутрь.

Хотя все считали, что Бао-юй лишился разума вследствие утери яшмы, но, когда ему сказали, что его женят на Дай-юй, радость и невыразимое блаженство наполнили его душу, и здоровье его с каждым днем улучшалось. Правда, он не был таким проницательным, как прежде, и Фын-цзе была уверена, что его удастся обмануть. Бао-юй с нетерпением ждал встречи с Дай-юй. Когда же ему сообщили, что сегодня состоится свадьба, его охватила неистовая радость, и хотя он не преминул произнести несколько как будто бессмысленных фраз, теперь он производил впечатление почти здорового человека. Глядя на Бао-юя, Сюэ-янь рассердилась и опечалилась. Но она не знала, что творится в душе юноши, и поспешила скрыться.

Между тем Бао-юй приказал Си-жэнь подать ему переодеться, облачился во все новое и вышел в комнату госпожи Ван. Видя, как хлопочут госпожа Ю и Фын-цзе, он с нетерпением дожидался счастливого часа.

– Сестрица Линь должна прибыть сюда из сада? – то и дело спрашивал он Си-жэнь. – Все столько времени хлопочут, а ее до сих пор нет.

– Ждут, когда наступит счастливый час, – отвечала Си-жэнь.

Затем он услышал, как Фын-цзе говорит госпоже Ван:

– У нас траур, и специальных музыкантов приглашать нельзя, но совершать церемонию поклонения Небу и Земле без музыки – значит нарушить наши правила. Поэтому я созвала женщин, которые живут у нас в доме и когда-то учились музыке и актерскому искусству, – пусть они сыграют. Это оживит наш праздник.

– Да, да, конечно, – кивнула госпожа Ван.

Вскоре в ворота под нежные звуки музыки внесли большой паланкин. Перед ним шествовали люди, держа в руках двенадцать пар фонарей. Все выглядело необычайно торжественно и красиво.

Распорядитель брачной церемонии попросил невесту выйти из паланкина. Бао-юй увидел, что невеста с головой накрыта покрывалом и сваха, одетая во все красное, поддерживает ее под руку.

Невесту держала под руку… Сюэ-янь!..

«Почему она, а не Цзы-цзюань? – сразу мелькнуло в голове Бао-юя, но потом он догадался. – Да ведь Сюэ-янь приехала с сестрицей с юга, из дома, а Цзы-цзюань родилась здесь, поэтому, разумеется, она и не может присутствовать при барышне во время свадьбы».

Появление Сюэ-янь обрадовало его не меньше, чем если бы он увидел Дай-юй.

Распорядитель брачной церемонии объявил о совершении поклонов Небу и Земле, затем пригласил матушку Цзя принять от новобрачных четыре поклона, а после этого – Цзя Чжэна и его жену. По окончании обряда новобрачных провели в предназначенные для них покои. О том, как молодых посадили под полог и осыпали зерном, и об остальных обрядах, которые совершались в соответствии со старинными обычаями, свято чтившимися в семье Цзя, мы подробно рассказывать не будем.

Поскольку свадьба устраивалась по желанию матушки Цзя, Цзя Чжэн ни во что не вмешивался – он твердо верил, что свадьба вызовет у Бао-юя прилив радости. И сегодня, когда он своими глазами убедился, что Бао-юй ведет себя как нормальный человек, он был очень доволен.

Наконец настал момент, когда с невесты, сидевшей под пологом, жених должен был снять покрывало. Фын-цзе приняла все меры предосторожности и даже пригласила матушку Цзя и госпожу Ван, чтобы они лично наблюдали за церемонией.

Бао-юй подошел к невесте и промолвил:

– Сестрица, ты уже выздоровела? Как давно мы с тобой не виделись! Зачем тебя так закутали?

Он протянул руку, собираясь поднять покрывало. От волнения у матушки Цзя выступил холодный пот.

«Нельзя поступать опрометчиво, – подумал в это мгновение Бао-юй, – сестрица Линь может рассердиться…»

Постояв в нерешительности, он все же собрался с духом и приподнял покрывало. Сваха тут же взяла его и удалилась, а на месте Сюэ-янь появилась Ин-эр.

Бао-юй вытаращил глаза – перед ним сидела Бао-чай. Он не поверил, протер глаза рукой, поднял фонарь и снова пригляделся. Но, увы, это была Бао-чай!

В роскошном одеянии, стройная и изящная, с пышной прической, она сидела, потупив глаза и затаив дыхание. Она была красива, как лотос, поникший под тяжестью росы, и прелестна, как цветок абрикоса, окутанный легкой дымкой.

Бао-юй был ошеломлен, особенно когда обнаружил, что вместо Сюэ-янь возле невесты стоит Ин-эр. Он стоял в полной растерянности, ему казалось, что все это кошмарный сон. К нему подбежали служанки, взяли у него из рук фонарь, а самого его усадили. Бао-юй бессмысленно уставился в одну точку и не произносил ни слова. Матушка Цзя опасалась, что болезнь юноши вспыхнет с новой силой, и окликнула его, чтобы отвлечь от мыслей.

Фын-цзе и госпожа Ю поспешили увести Бао-чай во внутренние покои. Девушка тоже была подавлена и все время молчала.

Овладев собой и увидев возле себя матушку Цзя, Бао-юй потихоньку подозвал Си-жэнь.

– Где я? – спросил он. – Не сон ли это?

– У тебя сегодня счастливый день, – сказала Си-жэнь. – Какой может быть сон? Не говори глупости! Отец услышит!

– А кто та красавица, которая сидит там в комнате? – спросил осторожно Бао-юй, указывая пальцем на дверь.

Си-жэнь поспешно зажала себе рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Это твоя жена, – после длительной паузы произнесла она, – вернее, теперь ее надо называть второй госпожой.

Служанки, присутствовавшие при этом, отвернулись, стараясь скрыть улыбки.

– Ну и дура же ты! – не выдержав, вскричал Бао-юй. – Ты мне скажи, кто эта «вторая госпожа»?

– Барышня Бао-чай.

– А барышня Линь?

– Отец решил женить тебя на барышне Бао-чай, – проговорила Си-жэнь. – Что ты болтаешь о барышне Линь?

– Но ведь здесь только что была барышня Линь, и с нею я видел Сюэ-янь, – не унимался Бао-юй. – Как ты можешь говорить, что барышни Линь здесь нет?.. Вы что, вздумали надо мной шутить?

– Не болтай чепуху, барышня Бао-чай сидит в комнате, – наклонившись к уху юноши, взволнованно прошептала Си-жэнь. – Если ты ее обидишь, бабушка рассердится!

Бао-юй совсем потерял рассудок. Он и так был почти безумен, а события нынешней ночи повергли его в полное смятение, и, позабыв обо всем, что происходит вокруг, он стал громко требовать, чтобы к нему привели Линь Дай-юй.

Матушка Цзя, а за нею и все остальные бросились его утешать. Но все оказалось бесполезно – до сознания Бао-юя не доходило ни одного их слова. К тому же никто говорить громко не решался, опасаясь, как бы не услышала Бао-чай.

Поняв, что болезнь Бао-юя вспыхнула с новой силой, матушка Цзя приказала воскурить благовония для успокоения его души, а самого его отвести спать.

В доме наступила мертвая тишина.

Через некоторое время, когда Бао-юй погрузился в тяжелый сон, к матушке Цзя возвратилось спокойствие и она решила подождать утра. Она только попросила Фын-цзе убедить Бао-чай лечь отдохнуть.

Бао-чай сделала вид, будто все, что здесь происходит, ее не касается, и как была, в платье, прилегла на постель.

Цзя Чжэн не смел входить в покои новобрачных и не представлял себе, что там происходит. Он только был доволен, что церемония уже состоялась. На следующий день он должен был отправляться в путь, так как это был счастливый день для отъезда. Он прилег отдохнуть – ведь с утра ему еще нужно было попрощаться с провожающими и принять от них пожелания счастливого пути.

Что касается матушки Цзя, то, увидев, что Бао-юй уснул, она возвратилась к себе.

На следующее утро Цзя Чжэн первым долгом совершил поклонение в кумирне предков, а затем пришел прощаться с матушкой Цзя.

– Я уезжаю в дальний путь, – сказал он, – и прежде всего хотел бы попросить вас, матушка, чтобы вы заботились о своем здоровье. Обо мне не беспокойтесь – как только я прибуду к месту службы, сразу пришлю вам письмо и поклон. Поскольку свадьбу Бао-юя вы устроили по своему желанию, прошу вас, не оставляйте мальчика своими советами и наставлениями!

Не желая, чтобы Цзя Чжэн в пути беспокоился, матушка Цзя решила скрыть от него новый приступ болезни Бао-юя и только сказала:

– Вообще говоря, следовало бы послать Бао-юя провожать тебя. Однако он еще не совсем оправился от болезни, к тому же утомился вчера за день, так что я боюсь, как бы он не простудился. Вот я и спрашиваю тебя: если ты хочешь, чтобы он тебя провожал, я велю его позвать, но, если ты его любишь, пусть он просто поклонится тебе на прощание.

– Зачем ему провожать меня? – возразил Цзя Чжэн. – Пусть он лучше отныне по-настоящему возьмется за учебу, и меня это обрадует больше, чем если бы он меня провожал.

Услышав слова сына, матушка Цзя успокоилась, приказала Цзя Чжэну сесть, а сама позвала Юань-ян и приказала ей:

– Приведи сюда Бао-юя, и пусть с ним придет Си-жэнь…

Юань-ян ушла, и через некоторое время явился Бао-юй. Он был совершенно безразличен к окружающему и поклонился отцу только тогда, когда ему приказали. Всем доставило огромную радость то, что Бао-юй держал себя вполне осмысленно и в присутствии отца не сказал глупости.

Цзя Чжэн сделал сыну несколько наставлений, и Бао-юй почтительно ему поддакнул.

Цзя Чжэн велел служанкам отвести Бао-юя обратно, а сам отправился в комнаты госпожи Ван и настоятельно советовал ей поучать сына.

– Ни в коем случае не позволяй ему своевольничать, – говорил он. – В будущем году состоятся провинциальные экзамены, и он непременно должен в них участвовать.

Госпожа Ван внимательно выслушала мужа, ни в чем ему не возражала, а когда Цзя Чжэн умолк, приказала привести Бао-чай, чтобы она поклонилась своему свекру и совершила церемонии, необходимые для молодой жены при проводах родных…

После этого остальные родственники по женской линии проводили Цзя Чжэна до вторых ворот, а затем возвратились домой. Что касается Цзя Чжэня и других младших родственников по мужской линии, то они проводили Цзя Чжэна до первой станции, которая находилась в десяти ли от города, а затем, после прощального пира, расстались с ним.

О том, как Цзя Чжэн совершал свое путешествие к месту службы, мы рассказывать не будем, но что касается Бао-юя, то надо сказать, что с этих пор он окончательно лишился рассудка и совершенно не притрагивался к пище.

Если вы хотите знать, что с Бао-юем случилось в последующем, прочтите девяносто восьмую главу.

Глава девяносто восьмая, рассказывающая о том, как душа многострадальной Пурпурной жемчужины возвратилась на небеса и как слезы изнуренного болезнью Хрустально-блещущего служителя оросили землю в месте вздохов и печали

Когда Бао-юй возвратился к себе после встречи с отцом, он ощутил сильное головокружение, движения его сделались вялыми, и он впал в забытье. К нему приглашали врачей, они осматривали юношу, обследовали пульс, прописывали лекарство, но все было бесполезно: Бао-юй никого не узнавал. Иногда его поднимали и сажали, – тогда он напоминал здорового человека. Так продолжалось несколько дней.

Наступил срок «ответного визита на девятый день». Не поехать к тетушке Сюэ значило оскорбить ее, но и отпустить Бао-юя матушка Цзя не решалась, так как знала, что несчастье с внуком произошло из-за Дай-юй, и если бы ему все это объяснить, он бы сильно расстроился. Бао-чай лишь недавно вышла замуж и утешать ее было трудно, поэтому лучше всего было, чтобы тетушка Сюэ приехала сама. Отменить визит тоже никто не решился, ибо тетушка Сюэ могла рассердиться.

Матушка Цзя решила посоветоваться обо всем с госпожой Ван и Фын-цзе.

– Мне думается, что, несмотря на нервное потрясение, Бао-юю можно вставать и двигаться, – говорила она. – Пусть его и Бао-чай в паланкинах отнесут через сад к тетушке Сюэ; после визита можно будет пригласить тетушку Сюэ, чтобы она утешила Бао-чай, а заодно посоветуемся, как вылечить Бао-юя. Разве от этого не будет двойная польза?!

Госпожа Ван поддакнула и приказала приготовить все необходимое.

Бао-чай старалась слушаться старших, а Бао-юй машинально делал все, что ему подсказывали. Бао-чай, конечно, прекрасно понимала, что с ним творится, и очень досадовала на мать, которая поступила необдуманно, дав согласие на этот брак. Но поскольку теперь ничего нельзя было изменить, ей оставалось молчать.

Тетушка Сюэ, заметив состояние Бао-юя, очень сожалела, что согласилась на свадьбу.

Когда Бао-юй возвратился домой, состояние его ухудшилось. На следующий день он не мог сидеть, а далее ему стало совсем плохо – он даже не притрагивался к пище.

Тетушка Сюэ и остальные родственники сбились с ног, приглашая самых знаменитых врачей, но никто не мог определить причину болезни.

Наконец случайно, за городом, в старой полуразрушенной кумирне, нашли бедного лекаря по фамилии Би и по прозвищу Чжи-ань, который, обследовав больного, заявил, что причина болезни заключается в быстрой смене бурных приступов радости и горя. Все это при нерегулярном приеме пищи, объяснил он, привело к застою крови.

Лекарь составил лекарство, которое Бао-юю дали принять под вечер. К концу второй стражи он понемногу пришел в себя и попросил пить.

Только после этого матушка Цзя и госпожа Ван успокоились. Матушка Цзя попросила тетушку Сюэ взять с собой Бао-чай и повела их к себе отдыхать.

Хотя сознание Бао-юя прояснилось, но он был твердо уверен, что не выживет, поэтому, когда все разошлись и в комнате осталась только Си-жэнь, он схватил ее за руку и, еле сдерживая рыдания, проговорил:

– Я спрашиваю тебя: каким образом сюда попала сестра Бао-чай? Я прекрасно помню, что батюшка выбрал мне в жены сестрицу Линь Дай-юй! Почему сестра Бао-чай прогнала ее? Я сам хотел ее об этом спросить, но побоялся, что она обидится. Вы слышите, как плачет сестрица Линь?

– Барышня Линь больна, – заметила Си-жэнь, не решаясь сказать Бао-юю правду.

– В таком случае я пойду к ней, – заявил юноша.

С этими словами он сделал движение, чтобы встать с постели. Но он забыл, что уже несколько дней не прикасался к пище и отощал, – руки и ноги совершенно ему не повиновались.

– Я скоро умру! – обливаясь слезами, проговорил он. – Но у меня есть одно заветное желание и прошу тебя передать его бабушке: я знаю, что сестрица Линь тоже умрет, поэтому, чтобы меньше было хлопот с двумя покойниками, пусть сейчас, пока не поздно, нас перенесут в одну комнату, чтобы мы могли умереть вместе! Если мы умрем, пусть наши гробы стоят рядом; если нам суждено остаться в живых, пусть нас лечат вместе. Ради нашей многолетней дружбы сделай то, о чем я прошу, не обмани меня!

Волнение охватило Си-жэнь, но вместе с тем ей стало больно.

В этот момент в комнату в сопровождении Ин-эр вошла Бао-чай. Она слышала последние слова Бао-юя и строго проговорила:

– Почему ты не заботишься о своем здоровье, а говоришь всякие глупости? Старая госпожа всю жизнь любила тебя одного, сейчас ей больше восьмидесяти лет, и если ты хоть раз доставишь ей радость, она будет думать, что не напрасно тебя любила и страдала из-за тебя. О матушке твоей я уж не говорю! Ведь она отдала всю кровь своего сердца, чтобы воспитать тебя. Каково будет ей, если ты умрешь в начале своего жизненного пути, оставив ее на старости лет без всякой опоры?.. Как бы ни была несчастна моя судьба, я никогда не допущу, чтобы ты умер!.. Подумай над тем, что я сказала, и ты поймешь, что, если бы тебе даже захотелось умереть, Небо этого не допустит. Лежи спокойно, наваждение исчезнет, наступит гармония сил света и тьмы, и, я уверена, болезнь твоя пройдет!

Бао-юй молчал, но когда она кончила, вдруг засмеялся:

– Ты так давно уже со мной не разговаривала! Я никак не пойму, к кому ты сейчас обращаешься?

– Скажу тебе правду, – призналась Бао-чай. – Сестрица Линь умерла в один из тех дней, когда ты лежал без сознания!

– Умерла?! – вскричал пораженный Бао-юй и поднялся на постели. – Не может быть!

– Да, умерла! – повторила Бао-чай. – Неужто я стала бы лгать, желая навлечь на нее несчастье?! Старая госпожа и твоя мать знают, как ты с ней дружил, и опасались, что если бы ты об этом узнал, ты и сам стал бы искать смерти. Поэтому они не велели тебе рассказывать.

Из груди Бао-юя вырвался горестный вопль, и он ничком упал на кровать. В глазах у него потемнело, в душе помутилось.

Неожиданно он увидел себя в каком-то незнакомом месте. Невдалеке брел человек, и Бао-юй крикнул:

– Позвольте спросить, где я?

– Эта дорога ведет в загробное судилище, – послышался ответ. – Зачем ты явился сюда? Годы твоего земного существования еще не истекли!

– Я только что узнал о смерти моего лучшего друга и пришел навестить его, – отвечал Бао-юй, – но не заметил, как сбился с дороги.

– Кто твой друг? – спросил человек.

– Линь Дай-юй из Гусу.

– Линь Дай-юй при жизни была не такой, как все люди, – с холодной усмешкой проговорил человек, – а после смерти она стала не такой, как все духи. У нее нет душ, как же ты можешь ее навестить? У всякого человека при жизни душа разума и душа тела находятся вместе. Они собираются перед его рождением и рассеиваются после его смерти. Если простых людей в загробном мире невозможно найти, что уж говорить о Линь Дай-юй?! Скорее уходи отсюда!

Эти слова повергли Бао-юя в смятение, он долго стоял с совершенно глупым видом, но затем, набравшись смелости, промолвил:

– Если вы говорите, что после смерти душа исчезает, то зачем же существует «загробное судилище»?

– Кто утверждает, что «загробное судилище» есть, для того оно существует, а кто говорит, что его нет, для того оно не существует, – усмехнулся человек. – Все эти россказни созданы для того, чтобы предостеречь людей, живущих в мире, от совершения грехов. Поэтому говорят, что Небо гневается на глупых людей в случаях: если они не выполняют при жизни свой долг и не придерживаются правил поведения; если они насильственно кончают свою жизнь в молодом возрасте, когда время, положенное им, еще не истекло; если они предаются разврату, творят зло и без причины губят себя. Если ты ищешь Дай-юй, это означает, что ты безо всякой на то причины губишь себя. К тому же она уже удалилась в «область Небесных грез», и если у тебя есть желание навестить ее, ты прежде всего должен подумать о том, как излечиться от своей болезни. Лишь в этом случае вы в назначенное для вас время сможете свидеться. Если же ты не будешь жить как полагается и покончишь с собой в молодом возрасте, то попадешь в загробное судилище и тогда сможешь встретиться лишь с родителями, а о встрече с Дай-юй и не мечтай!

С этими словами человек вынул из рукава своей одежды камень и с силой бросил его в грудь Бао-юя.

Как только Бао-юй услышал эти слова, а вслед за тем почувствовал удар камнем, он так испугался, что ему захотелось поскорее вернуться домой, и ему было досадно, что он сбился с пути. Остановившись в нерешительности, он стал переминаться с ноги на ногу и тут вдруг услышал, что кто-то его зовет. Он открыл глаза и увидел перед собой матушку Цзя, госпожу Ван, Бао-чай и Си-жэнь, которые, проливая слезы, окликали его.

Когда Бао-юй увидел на столе красный фонарь, а в окне яркую луну, на душе его стало легко и спокойно. Тщательно обдумав все случившееся, юноша понял, что ему приснился сон. Он почувствовал, что все его тело покрыто холодным потом, и тяжело вздохнул.

Бао-чай давно знала о смерти Дай-юй, но, как уже говорилось, матушка Цзя и все остальные запретили рассказывать об этом Бао-юю. Бао-чай была убеждена, что Бао-юй заболел только из-за Дай-юй, а не из-за яшмы, и поэтому, воспользовавшись благоприятным моментом, она все рассказала юноше, надеясь, что, если на него все несчастья обрушатся сразу, к нему возвратится рассудок и его легче будет вылечить.

Матушка Цзя, не зная намерения Бао-чай, считала ее поступок опрометчивым и, лишь когда Бао-юй пришел в себя, успокоилась и велела пригласить лекаря Би, чтобы он еще раз осмотрел больного.

Доктор Би вскоре явился, исследовал пульс Бао-юя и воскликнул:

– Удивительно! Пульс стал глубоким и спокойным, и подавленность рассеялась. Если он еще завтра примет успокаивающее лекарство, в ближайшее время можно ожидать выздоровления…

После ухода доктора все разошлись успокоенные.

Си-жэнь сердилась на Бао-чай, считая, что ей ни о чем не следовало рассказывать Бао-юю, но вслух выражать недовольство она не осмеливалась.

Ин-эр потихоньку нашептывала Бао-чай:

– Барышня, вы слишком поторопились!..

– Что ты понимаешь? – отвечала ей Бао-чай. – Хорошо я поступила или плохо, я за это отвечаю!

Бао-чай, внимательно следившая за Бао-юем, поняла, в чем заключается его болезнь, и решила довести его до потрясения, надеясь, что это вылечит его.

Однажды Бао-юй почувствовал себя хорошо, и только воспоминания о Дай-юй по-прежнему приводили его в волнение.

Си-жэнь все время старалась утешить его.

– Твой отец выбрал для тебя барышню Бао-чай потому, что она ласкова и добра, – говорила она. – Странный характер барышни Линь заставил его изменить первоначальное намерение. К тому же он боялся, что барышня Линь может умереть. А так как ты неопытен, ни в чем не разбираешься да волнуешься зря, бабушка позвала Сюэ-янь, чтобы как-нибудь отвлечь твое внимание.

Бао-юй снова огорчился и заплакал. Ему хотелось покончить с собой, но он вспоминал слова, услышанные во сне, а также боялся, как бы бабушка и мать не рассердились. «Все равно Дай-юй уже нет в живых, – думал он, – а после Дай-юй мне больше всех нравилась Бао-чай». И он успокоил себя мыслью, что брачные узы между обладателями золота и яшмы предопределены судьбой.

Убедившись, что слова ее подействовали, Бао-чай тоже успокоилась и, исполнив перед матушкой Цзя и госпожой Ван полагающиеся семейные обряды, стала размышлять, как бы развлечь Бао-юя и рассеять его печальные думы.

Бао-юй все время лежал в постели и, видя рядом Бао-чай, постоянно скорбел. Бао-чай старалась всеми средствами утешить его.

– Для тебя самое главное – лечиться, – говорила она. – Ведь мы теперь с тобой муж и жена, нам предстоит век жить вместе.

Бао-юй никак не мог примириться с мыслью, что Бао-чай его жена, но приходилось терпеть. Матушка Цзя, госпожа Ван, тетушка Сюэ неизменно находились возле него, сменяя друг друга, а по ночам, когда Бао-чай уходила спать, матушка Цзя присылала служанок, которые за ним присматривали, и ему оставалось лишь покориться судьбе и лечиться.

К тому же Бао-чай была необычайно ласкова с ним, и постепенно он стал переносить на нее то горячее чувство любви, которое испытывал к Дай-юй. Но об этом речь пойдет ниже.

В тот день, когда происходила свадьба Бао-юя, Дай-юй была уже без сознания, дыхание еле-еле теплилось в ее груди, и перепуганные Ли Вань и Цзы-цзюань, находившиеся возле кровати девушки, безудержно рыдали.

К вечеру Дай-юй понемногу пришла в себя, приоткрыла глаза, делая знак, будто хочет пить.

Сюэ-янь уже не было, поблизости находились только Цзы-цзюань и Ли Вань.

Цзы-цзюань поспешила налить девушке чашечку грушевого отвара с корицей и влила ей в рот три ложечки. Дай-юй снова закрыла глаза и некоторое время лежала неподвижно.

Заметив, что Дай-юй немного пришла в себя, Ли Вань поняла, что это всего лишь «последний проблеск», и, решив, что девушка протянет еще полдня, ушла к себе в «деревушку Благоухающего риса», чтобы сделать распоряжения по кое-каким делам.

Через некоторое время Дай-юй снова открыла глаза и, увидев возле себя лишь Цзы-цзюань, свою старую кормилицу да нескольких девочек-служанок, схватила руку Цзы-цзюань и, собравшись с силами, проговорила:

– Я уже безнадежна!.. Ты несколько лет служила мне, и я надеялась, что мы всегда будем вместе… Мне и в голову не приходило, что я…

Тут она умолкла, часто задышала и закрыла глаза, чтобы передохнуть. Цзы-цзюань не осмелилась отнять руку.

Когда Дай-юй пришла в себя, Цзы-цзюань подумала, что девушка еще может поправиться, но последние слова Дай-юй заставили ее похолодеть.

– Сестра! – после долгого молчания произнесла Дай-юй. – У меня совсем нет родных, я одна-одинешенька. Уж ты попроси, чтобы меня отвезли на юг и похоронили в родных местах!

Дай-юй снова закрыла глаза.

Взволнованная Цзы-цзюань велела позвать Ли Вань, но в это время пришла Тань-чунь.

– Третья барышня! – воскликнула Цзы-цзюань. – Вы только поглядите на барышню Линь!

Из глаз служанки покатились слезы. Тань-чунь подошла к постели, пощупала руку Дай-юй – она похолодела. Глаза девушки тоже померкли.

Тань-чунь и Цзы-цзюань, плача, велели служанкам принести воду и обмыть Дай-юй. Тут вошла Ли Вань. Все трое не обмолвились ни словом. Служанки принялись обмывать Дай-юй, но та вдруг рванулась и закричала:

– Бао-юй! Бао-юй! У тебя…

Тело ее покрылось холодным потом, и она умолкла.

Цзы-цзюань поспешно бросилась к постели, чтобы поддержать ее, но Дай-юй мгновенно поникла, тело ее стало холодеть, глаза закатились.

Тань-чунь и Ли Вань тотчас же приказали служанкам причесать и обрядить Дай-юй.

Душе ароматной, как нити тончайшей,

за ветром пришлось улететь;

Прошли ее горести с третьею стражей

и стали как сон далеки.

Дыхание Дай-юй оборвалось как раз в тот момент, когда Бао-чай в паланкине принесли в дом Бао-юя.

Цзы-цзюань и остальные служанки, находившиеся возле Дай-юй, безудержно рыдали. Ли Вань и Тань-чунь, любившие Дай-юй, скорбели больше остальных.

Надо сказать, что дом, предназначенный для молодых, находился далеко от «павильона реки Сяосян», и оттуда ничего не было слышно. Однако в тот момент, когда служанки зарыдали, откуда-то донеслись звуки музыки. Все мгновенно умолкли и стали прислушиваться, но все было тихо.

Тань-чунь и Ли Вань вышли со двора и снова прислушались, но не услышали ничего. Только ветер шелестел в зарослях бамбука, да луна освещала каменную ограду.

Тотчас же позвали жену Линь Чжи-сяо и попросили ее распорядиться обрядить покойницу, а утром доложить Фын-цзе.

Зная, что матушка Цзя, госпожа Ван и другие заняты, Цзя Чжэну предстоит отправиться в путь, а Бао-юй тяжело болен, Фын-цзе не хотела сообщать матушке Цзя о смерти Дай-юй, ибо опасалась, как бы та от волнения не заболела.

Фын-цзе сама отправилась в сад. Придя в «павильон реки Сяосян», она тоже всплакнула.

Поздоровавшись затем с Ли Вань и Тань-чунь и узнав, что все необходимые приготовления уже сделаны, Фын-цзе сказала:

– Очень хорошо. Но только почему вы не сообщили мне об этом сразу и заставили меня волноваться?

– Как же мы могли сообщить об этом, если вы были заняты проводами старого господина?! – проговорила Тань-чунь.

– И все-таки нужно было сказать! – вскричала Фын-цзе. – Впрочем, ладно, мне еще нужно пойти к этому «несчастью нашего дома»! Там хлопот хватит! Придется доложить старой госпоже, что девочка умерла, хотя я боюсь, что это будет для нее тяжелым ударом. Умолчать тоже нельзя…

– В таком случае действуй так, как требуют обстоятельства, – предложила Ли Вань, – а старой госпоже доложишь, когда представится благоприятный момент.

Фын-цзе кивнула и торопливыми шагами вышла.

Фын-цзе пришла к Бао-юю как раз в тот момент, когда доктор говорил, что ничего серьезного у юноши нет. Так как матушка Цзя и госпожа Ван почувствовали некоторое успокоение, Фын-цзе потихоньку сообщила им о смерти Дай-юй. Матушка Цзя едва не подскочила от испуга.

– Это я ее погубила! – запричитала она, и из глаз ее полились слезы. – Но и девочка тоже глупа!

И она заявила, что идет в сад оплакивать Дай-юй, но тут же заколебалась, так как состояние Бао-юя все же внушало ей тревогу.

– Незачем вам ходить туда, почтенная госпожа, – стали отговаривать ее госпожа Ван и другие, еле сдерживая скорбь. – Думайте о своем здоровье!

Матушка Цзя уступила и велела госпоже Ван самой пойти к Дай-юй.

– Иди туда, – напутствовала она госпожу Ван, – и от моего имени обратись к ее душе со словами: «Я не пришла тебя проводить не потому, что я безжалостна, а потому, что не могу отлучиться от внука. Правда, ты моя внучка по женской линии, но Бао-юй для меня роднее. Ведь если с Бао-юем что-либо стрясется, как я буду смотреть в глаза его отцу?!»

Она снова заплакала, и госпоже Ван опять пришлось ее утешать:

– Барышня Линь была вашей любимицей, почтенная госпожа, но судьба предопределила ей раннюю смерть, и раз она умерла, мы можем выразить ей уважение лишь устройством похорон, соответствующих людям нашего звания! Этим мы покажем, насколько мы любили ее, да и немного успокоим ее душу и душу ее матери.

Выслушав госпожу Ван, матушка Цзя горько зарыдала. Опасаясь, что чрезмерное расстройство может повредить здоровью столь пожилой женщины и полагаясь на то, что Бао-юй все равно ничего не понимает, Фын-цзе потихоньку велела служанке подойти к матушке Цзя и сказать, будто ее желает видеть Бао-юй.

Это подействовало – матушка Цзя перестала плакать и спросила:

– Наверное, опять что-либо случилось?

– Нет, ничего не случилось, – поспешила успокоить ее Фын-цзе. – Просто он о вас вспомнил.

Опираясь на руку Чжэнь-чжу, матушка Цзя торопливыми шагами направилась в комнату Бао-юя. За нею последовала Фын-цзе. На полпути им повстречалась госпожа Ван, которая подробно рассказала, что произошло в «павильоне реки Сяосян», и матушка Цзя опять расстроилась. Но так как она спешила к Бао-юю, она сдержала слезы и подавила скорбь.

– Сделайте все, что нужно, по своему усмотрению, я туда не пойду, – сказала она. – Если я увижу ее, мне будет очень тяжело. Но только смотрите, чтобы все было как следует!

Госпожа Ван и Фын-цзе в один голос поддакнули ей, и только после этого матушка Цзя отправилась дальше. Придя к Бао-юю, она спросила:

– Зачем ты звал меня?

– Вчера вечером ко мне приходила сестрица Линь и заявила, что собирается уезжать на юг, – с улыбкой произнес Бао-юй. – Я подумал, что здесь нет никого, кто мог бы ее задержать, и мне хотелось попросить вас, бабушка, чтобы вы ради меня не отпускали ее.

– Хорошо, хорошо, – обещала матушка Цзя, – только успокойся!

Си-жэнь помогла Бао-юю лечь.

Матушка Цзя покинула комнату Бао-юя и зашла к Бао-чай. Надо сказать, что со дня свадьбы еще не прошло девяти дней и Бао-чай не должна была показываться кому бы то ни было, поэтому, если она с кем-нибудь встречалась, ее охватывало смущение.

Увидев матушку Цзя, все лицо которой было в слезах, она бросилась к ней, поспешно распорядилась подать чай, но матушка Цзя только сделала ей знак сесть.

Бао-чай присела возле матушки Цзя и спросила:

– Говорят, сестрица Линь заболела? Как она чувствует себя? Ей лучше?

У матушки Цзя из глаз опять безудержно покатились слезы.

– Дитя мое! – воскликнула она. – Я тебе сейчас все расскажу, но только ни в коем случае не передавай Бао-юю. Тебе и так пришлось вынести столько обид из-за сестрицы Линь! Но сейчас ты уже замужем, и я могу без утайки рассказать тебе все. Сегодня третий день, как твоей сестрицы Линь нет в живых; она умерла в тот час, когда тебя в паланкине принесли в наш дом. Бао-юй очень любил ее, и в этом причина его нынешней болезни. Ведь вы прежде вместе жили в саду, и тебе должно быть все понятно.

Лицо Бао-чай залилось краской, но при мысли, что Дай-юй умерла, она тоже не могла удержаться от слез. А матушка Цзя поговорила с нею еще немного и ушла.

С этих пор Бао-чай много раз вспоминала слова матушки Цзя и все время напряженно думала, что предпринять, не решаясь действовать опрометчиво. Лишь после визита к матери на девятый день после свадьбы она наконец приняла решение и раскрыла Бао-юю всю правду. Юноше действительно стало легче, и теперь при разговорах с ним все уже не соблюдали таких предосторожностей, как раньше.

Хотя Бао-юй с каждым днем чувствовал себя лучше, помешательство его не проходило, и он твердил, что непременно хочет поплакать над гробом Дай-юй.

Матушка Цзя понимала, что Бао-юй еще не совсем поправился, и уговаривала его выбросить из головы глупые мысли. Однако горе юноши было невыносимым, и состояние его ухудшилось.

Доктор нашел, что у юноши душевная болезнь, и заявил, что лекарства помогут в том случае, если дать юноше возможность развеять тоску.

Услышав слова доктора, Бао-юй тотчас же заявил, что хочет отправиться в «павильон реки Сяосян». Матушке Цзя не оставалось ничего иного, как согласиться. Она велела служанкам усадить Бао-юя на плетеный бамбуковый стул и отнести туда, а сама вместе с госпожой Ван отправилась вперед.

Придя в «павильон реки Сяосян» и увидев гроб с телом Дай-юй, матушка Цзя плакала до тех пор, пока у нее хватило слез, и Фын-цзе несколько раз приходилось уговаривать ее, чтобы она успокоилась. Госпожа Ван тоже плакала.

Ли Вань с мокрыми от слез глазами пригласила матушку Цзя и госпожу Ван во внутренние покои немного отдохнуть.

Что касается Бао-юя, то, едва переступив порог, он вспомнил, как часто бывал здесь до болезни, а сейчас обитательницы павильона не было в живых. При мысли об этом Бао-юй не мог удержаться от горестных воплей. Сознание того, что они были близки с Дай-юй, а смерть разлучила их, еще больше усиливало его скорбь.

Все испугались за Бао-юя и принялись его утешать. Но юноша, не стесняясь присутствия людей, рыдал так, что его вынуждены были насильно увести.

Те, кто сопровождал Бао-юя, скорбели вместе с ним, и больше всех Бао-чай.

Бао-юй требовал, чтобы позвали Цзы-цзюань. Он хотел расспросить ее, что барышня говорила перед смертью. Цзы-цзюань за последнее время возненавидела Бао-юя, но сейчас немного смягчилась и не осмелилась грубить юноше; да и присутствие матушки Цзя и госпожи Ван заставляло ее сдерживаться. Она рассказала, как барышня Линь заболела вторично, как сожгла платок и рукописи стихов и, кроме того, передала слова, произнесенные Дай-юй перед самой смертью. Бао-юй рыдал, пока у него не перехватило дыхание и не пересохло в горле.

Воспользовавшись моментом, Тань-чунь напомнила, что перед смертью Дай-юй просила отвезти на юг ее гроб. Матушка Цзя и госпожа Ван снова заплакали. Фын-цзе удалось успокоить их, лишь пустив в ход все свое искусство. После этого она упросила матушку Цзя и всех, кто с нею пришел, возвратиться домой.

Бао-юй не соглашался уйти, однако матушка Цзя настаивала, и он наконец подчинился.

Матушка Цзя, лишившись покоя из-за Бао-юя да испытав приступ острого горя в связи со смертью Дай-юй, вдруг ощутила, что тело ее горит и голова кружится. Хотя она тревожилась о Бао-юе и не хотела оставлять его, она больше не могла выдержать и, возвратившись к себе, легла.

Госпоже Ван тоже было тяжело, и у нее невыносимо болело сердце. Вернувшись домой, она тотчас же послала Цай-юнь помогать Си-жэнь ухаживать за Бао-юем.

– Если Бао-юй будет слишком убиваться, – наказывала она служанке, – немедленно сообщи нам!

Бао-чай заранее знала, что, попав в «павильон реки Сяосян», Бао-юй не так-то легко согласится уйти оттуда, и даже не пыталась его уговаривать, а только отпускала по его адресу колкости.

Опасаясь, что Бао-чай поймет, почему он не хочет уходить из павильона, Бао-юй проглотил слезы и овладел собой. Отдохнув ночь, он почувствовал себя спокойнее и увереннее.

На следующее утро, когда его стали навещать, Бао-юй был слаб, но уже не чувствовал душевной боли.

Тогда Бао-юя стали лечить с еще большим усердием, и он стал постепенно поправляться.

К счастью, матушка Цзя не заболела, и только сердечные боли госпожи Ван никак не проходили.

Как-то раз пришла тетушка Сюэ и, увидев, что Бао-юй окреп, тоже почувствовала себя спокойнее. Но об этом мы пока рассказывать не будем.

Однажды матушка Цзя пригласила тетушку Сюэ к себе и сказала ей:

– Жизнь Бао-юя удалось спасти лишь благодаря вам. Сейчас он чувствует себя неплохо, но вот дочь ваша нами обижена. Уже сто дней Бао-юй лечится, здоровье его восстановилось, к тому же срок траура по государыне миновал, поэтому было бы очень хорошо завершить свадьбу. Я хочу просить вас выбрать для этого счастливый день.

– Зачем вы советуетесь со мной, почтенная госпожа? – удивилась тетушка Сюэ. – Ведь вы сами все хорошо устроили! Хотя моя дочь Бао-чай не красавица, но нельзя не признать, что она умна. Что касается ее характера, то вы его сами давно знаете. Мне только хочется, чтобы они с Бао-юем жили в мире и согласии и больше не заставляли беспокоиться вас, мою старшую сестру и меня. День для церемонии назначьте сами! Уведомлять родственников не будем?

– Конечно, будем, – торопливо сказала матушка Цзя. – В жизни Бао-юя и вашей дочери это большое событие, так пусть и родственники повеселятся несколько дней! Да и мы сами на радостях выпьем вина! Пусть будет так, чтобы я, старуха, не напрасно хлопотала!..

Слушая матушку Цзя, тетушка Сюэ, разумеется, тоже радовалась, но вместе с тем напомнила, что нужно уладить все дела с приданым.

– Ведь мы и так родственники, а теперь породнились еще ближе, – сказала матушка Цзя, – и я думаю, что это вопрос второстепенный. Если речь идет о самых необходимых вещах, то их у вашей дочери полна комната. Если же она выскажет вдруг пожелание иметь еще что-либо из вещей, которые она любила с детства, можете прислать их ей! Я убедилась, что Бао-чай не так мнительна, как моя внучка Дай-юй. Если бы у Дай-юй был другой характер, она не умерла бы так рано!

На глазах тетушки Сюэ показались слезы. Но в этот момент вошла Фын-цзе и с улыбкой спросила:

– Бабушка, тетушка, что вас так опечалило, о чем вы думаете?

– Мы только что говорили о твоей сестрице Линь и снова расстроились, – ответила тетушка Сюэ.

– А вы не расстраивайтесь, – вновь улыбнулась Фын-цзе. – Я только что слышала одну шутку и хочу рассказать ее вам.

Матушка Цзя вытерла слезы, и на устах ее заиграла легкая улыбка.

– Наверное, опять над кем-нибудь хочешь посмеяться! Что ж, говори, мы послушаем! Но если окажется не смешно, берегись!

Тут они увидели, что Фын-цзе, еще не раскрывая рта, развела руками и скорчилась от смеха.

Если вы не знаете, что сказала Фын-цзе, прочтите следующую главу.

Глава девяносто девятая, прочитав которую можно узнать, как цеплявшиеся за казенные должности коварные рабы сговорились нарушить закон и как, читая правительственный вестник, дядюшка испытывал тревогу

Итак, Фын-цзе, увидев, что матушка Цзя и тетушка Сюэ расстроились из-за Дай-юй, решила их развлечь, заявив, что сейчас расскажет им интересную шутку. Но не успела она раскрыть рта, как сама расхохоталась.

– Бабушка и тетушка, вы догадываетесь, о ком я хочу рассказать? – спросила она. – О наших молодоженах!

– Что такое? – удивилась матушка Цзя.

– Один сидит вот так, а другой вот так стоит, – начала изображать Фын-цзе, – один поворачивается вот так, а другой отворачивается вот так, один опять…

– Да говори же толком, – упрекнула ее матушка Цзя, еле сдерживая смех. – Я не думаю, чтобы они так держались друг с другом! Тебе, наверное, захотелось зло над ними подшутить!

– Рассказывай прямо, не изображай, – попросила тетушка Сюэ.

– Только я подхожу к дверям комнаты Бао-юя, как вдруг слышу чей-то смех, – продолжала рассказывать Фын-цзе. – Я незаметно подобралась к окну, желая узнать, кто же это, и заглянула внутрь, проделав сначала небольшую дырочку в оконной бумаге. Вижу, сестрица Бао-чай сидит на краю кана, а брат Бао-юй стоит перед нею на полу, дергает ее за рукав и восклицает: «Сестра Бао-чай! Почему ты перестала со мной разговаривать? Скажи хоть слово, и я ручаюсь, что болезнь моя пройдет!» Но сестрица Бао-чай отвернулась и отодвинулась в сторону. Бао-юй поклонился ей, затем взобрался на кан и опять ухватил Бао-чай за платье. Бао-чай дернула у него платье, а у Бао-юя ноги после болезни слабые, он не устоял и повалился прямо на сестрицу. Бао-чай покраснела от волнения и говорит: «Ты стал еще нахальнее, чем раньше!»

Матушка Цзя и тетушка Сюэ рассмеялись.

– Потом Бао-юй поднялся, – продолжала Фын-цзе, – и говорит: «Вот спасибо! Наконец-то мне удалось вырвать у тебя слово!»

– Бао-чай странно себя ведет, – заметила тетушка Сюэ. – Что это значит? Раз они теперь супруги, чего ж они не разговаривают и не шутят друг с другом? Неужели Бао-юй никогда не видел, как второй старший брат Цзя Лянь держится с тобой?!

– Зачем вы так говорите? – краснея, промолвила Фын-цзе. – Я просто рассказала шутку, чтобы вас развлечь, а вы, тетушка, меня же начали высмеивать.

– Вот и хорошо, я очень рада, что они перестали стесняться друг друга, – с улыбкой заметила матушка Цзя. – Мужу с женой всегда следует жить в согласии, но, конечно, между ними должно быть понимание. Мне нравится, что Бао-чай с уважением относится к старшим. Меня огорчает только то, что Бао-юй еще не совсем выздоровел. Однако раз уж он так заговорил, значит рассудок возвращается к нему. Ну-ка, расскажи, было еще что-нибудь смешное?

– Вот когда у Бао-юя прибавится семейства и нашей тетушке придется нянчиться с внуком, тогда совсем будет смешно! – улыбнулась Фын-цзе.

– Мартышка ты! – беззлобно выругалась матушка Цзя. – Мы здесь с тетушкой думаем о твоей бедной сестренке Линь, а ты нас смешишь глупыми шутками! Но это еще ладно, а вот бесстыдничать не следует! Неужто ты не хочешь, чтоб мы думали о сестрице Линь? Не слишком радуйся, она тебя ненавидела, теперь берегись ходить в сад одна – утащит она тебя!

– Она вовсе на меня не обижается, – засмеялась Фын-цзе. – Перед смертью она скорее скрежетала зубами от ненависти к Бао-юю.

Но матушка Цзя и тетушка Сюэ сочли ее слова шуткой и пропустили их мимо ушей.

– Ладно, помолчи! – сказали они. – Лучше пойди да выбери счастливый день, когда можно будет разрешить молодым супругам жить вместе.

Фын-цзе кивнула, еще немного поболтала и удалилась. Но о том, как она приказала выбрать счастливый день для церемонии, как занималась приготовлениями к пиру, рассылала приглашения гостям и заботилась о театральных представлениях, мы здесь рассказывать не будем.

Между тем Бао-юй понемногу оправился от болезни. Когда у Бао-чай бывало настроение, она читала книги и заводила с ним разговор о прочитанном. Если речь шла о самых обыденных вещах, Бао-юй кое-что понимал, но его умственные способности были далеко не такими, как прежде. Бао-чай понимала, что этому причиной утеря «чудодейственной яшмы».

Однако Си-жэнь постоянно вопрошала юношу:

– Куда девались твои способности? Что ты избавился от своих пороков, это хорошо, но почему характер у тебя остался прежним и рассуждения твои о моральных принципах стали еще более глупыми?

Слушая ее, Бао-юй не сердился, а только хихикал.

Иногда, следуя порывам своей натуры, он начинал шуметь и скандалить, но благодаря уговорам Бао-чай постепенно научился сдерживать себя. Си-жэнь теперь тоже приходилось тратить меньше времени на убеждения, и она всецело могла заняться исполнением своих обязанностей служанки. Другие служанки, видя, что Бао-чай добра и ласкова, охотно подчинялись ей.

Однако Бао-юй по натуре был подвижным и непоседливым и постоянно рвался в сад. Матушка Цзя и другие не разрешали ему выходить, боясь прежде всего, как бы он не простудился, да и они думали, что хотя гроб Дай-юй перенесли в один из загородных монастырей, Бао-юй при виде знакомых мест может снова расстроиться и заболеть. К тому же сестры уже разъехались из сада: Бао-цинь переехала к тетушке Сюэ, Ши Сян-юнь после возвращения Ши-хоу в столицу тоже стала жить дома и редко приезжала во дворец Жунго. Правда, во время свадьбы Бао-юя она пробыла здесь два дня, но жила в комнатах матушки Цзя. Так как Бао-юй был женат, да и ей предстояло скоро выйти замуж, она уже не осмеливалась свободно и непринужденно шутить с юношей. Она разговаривала только с Бао-чай, а все ее отношения с Бао-юем ограничивались лишь тем, что она справлялась о его здоровье.

Син Сю-янь, после того как Ин-чунь вышла замуж, перешла жить к госпоже Син. Сестры Ли Ци и Ли Вэнь жили со своей теткой вне дворца, лишь изредка приезжая вместе с нею справиться о здоровье госпожи и сестер, а после этого уходили к Ли Вань и, пожив у нее день-два, уезжали домой.

Таким образом, в саду остались только Ли Вань, Тань-чунь да Си-чунь. Матушка Цзя собиралась взять Ли Вань к себе, но, так как после смерти Юань-чунь в доме следовало одно происшествие за другим, у нее не было свободного времени, чтобы этим заняться.

Сейчас, когда дни становились все более жаркими и в саду жить было удобнее, матушка Цзя отложила намерение о переселении Ли Вань до осени. Но не будем забегать вперед, ибо речь об этом пойдет ниже.

Цзя Чжэн вместе с несколькими чиновниками, взятыми им из столицы, направлялся к месту службы. Они ехали не торопясь, день проводили в пути, вечером останавливались на ночлег. Наконец Цзя Чжэн прибыл к месту назначения, представился начальству, затем принял дела и приступил к проверке состояния житниц в подведомственных ему округах и уездах.

Надо сказать, что Цзя Чжэн прежде все время служил в столице и не был знаком с обязанностями никаких должностных лиц, кроме ланчжуна. Иногда ему приходилось выезжать из столицы по делам государственных экзаменов, но это не имело отношения к делам управления. Поэтому, хотя он и слышал, что в дальних провинциях и округах чиновники по сбору хлебного налога занимаются взяточничеством и воровством, он старался держаться подальше от подобных дел и честно выполнять свои обязанности. Он наказывал своим подчиненным быть строгими и неподкупными и обо всех недостатках и упущениях докладывать ему.

В первое время после его приезда мелкие чиновники действительно его побаивались, всеми способами старались выслужиться перед ним, но со стороны Цзя Чжэна встречали полное равнодушие.

Что касается людей, приехавших с Цзя Чжэном из столицы, то они, не имея в столице никаких доходов, насилу дождались, пока их господина назначат на должность в провинции, надеясь, что им тоже удастся разбогатеть. Поэтому перед отъездом они, не стесняясь, делали долги, чтобы приобрести себе одежду и выглядеть поприличнее, ибо рассчитывали без труда возвратить взятые взаймы деньги сразу же по прибытии к месту службы. Однако Цзя Чжэн повел себя не так, как они предполагали. Он тщательно производил расследования и сурово наказывал за злоупотребления. Из того, что подносили ему начальники округов и уездов, он ничего не принимал. Подчиненные Цзя Чжэна думали:

«Если так пойдет и дальше, то через полмесяца нам придется закладывать свою одежду. А что будет, когда настанет время рассчитываться с долгами? Перед нами горы серебра, а нам в руки ничего не попадает».

Чиновники, приехавшие с Цзя Чжэном, тоже роптали:

– Здешним господам не пришлось тратить своих собственных денег, а мы оказались в дураках! Мы растратились, чтобы добиться протекции, а прошло уже больше месяца, и мы не получили ни копейки! Видимо, служа с таким начальником, мы даже своих денег не вернем! Придется пойти к нему и попросить, чтобы он нас отпустил.

На следующий день они собрались и все вместе явились к Цзя Чжэну с просьбой, чтобы он их отпустил. Не понимая, в чем дело, Цзя Чжэн только сказал:

– Вы же сами изъявили желание ехать сюда, а теперь заявляете, что хотите уйти! Впрочем, если вам здесь не нравится, поступайте как угодно!

Недовольные слуги ушли. Осталось лишь несколько человек, приехавших с Цзя Чжэном из дому; они стали советоваться между собой.

– Те, которым можно было уйти, – ушли. Но нам уходить нельзя, нужно что-то придумывать.

Среди них был один наиболее находчивый, которого звали Ли Ши-эр.

– Эх вы, жалкие твари! – сказал он. – Чего испугались? Пока здесь находились эти, с позволения сказать, «старшие», стараться было бесполезно. А сейчас, когда они сбежали, увидите, на что я способен! Не будь я Ли Ши-эр, если не заставлю господина поступать по-моему! Лучше и вы соберите денег да уезжайте домой; если не хотите слушаться, пеняйте на себя – с вами-то я сумею справиться!

– Добрый господин Ши-эр! – воскликнули слуги. – Хозяин тебе верит, и если мы лишимся твоего покровительства, пожалуй, на самом деле передохнем с голоду!

– Но смотрите, когда я добьюсь своего и к нам потекут деньги, – предупредил Ли Ши-эр, – не вздумайте роптать, что я присваиваю себе большую долю, не то нам всем несдобровать!

– Не беспокойся! – заверили его. – Если даже нам мало перепадет, все равно это лучше, чем проживать свои собственные деньги!

Как раз в то время, когда они разговаривали, пришел писец из житниц искать второго господина Чжоу. Ли Ши-эр, сидевший на стуле, при его появлении гордо выпрямился, закинул ногу за ногу и спросил:

– А зачем он тебе?

Писец встал навытяжку и, почтительно опустив руки, произнес:

– Наш начальник лишь месяц, как вступил в должность, но правители округов и уездов уже узнали, что он слишком строг, не осмеливаются открывать житниц и боятся об этом ему сообщать. Господа, скажите, что мы будем делать, если вовремя не соберем хлебный налог и сорвем перевозки хлеба?

– Не говори глупостей, – прервал его Ли Ши-эр. – Наш господин сам знает, что делает: как он говорит, так и должно быть. Он недавно хотел послать бумаги, чтобы поторопить задержавшихся с доставкой хлеба, но я попросил его повременить. Однако зачем понадобился тебе второй господин Чжоу?

– Говоря откровенно, мне хотелось у него узнать, разослали ли уже эти бумаги, – признался писец. – Больше никаких дел у меня нет.

– Вздор! – вспылил Ли Ши-эр. – Я же тебе только что говорил об этих бумагах, а ты не веришь и твердишь свое! Смотри, если ты вздумал мошенничать, я скажу начальнику, чтоб он велел отколотить тебя и выгнать!

– Три поколения нашей семьи служили в этом ямыне, – возразил писец. – Меня все здесь уважают, в доме у меня достаток, и я могу служить начальнику честно и добросовестно, не так, как другие, у которых нечего есть и которые вынуждены воровать!.. Честь имею кланяться! – насмешливо добавил он и направился к выходу.

– Неужели вы не понимаете шуток?! – вставая со стула, произнес Ли Ши-эр. – Я пошутил, а вы рассердились!

– Мне незачем сердиться. Но если я буду продолжать, это может запятнать ваше доброе имя, – заметил писец.

– Как ваша почтенная фамилия? – спросил Ли Ши-эр, взяв писца за руку.

– Моя фамилия Чжань, а имя Хуэй, – отвечал тот. – В молодости мне, как и вам, пришлось жить несколько лет в столице.

– Господин Чжань, – сказал Ли Ши-эр, – я давно слышал ваше имя. Ведь все мы братья. Если у вас есть какие-нибудь дела, приходите вечером, поговорим!

– Вы деловой человек, господин Ли Ши-эр! – воскликнул писец. – Вы так меня разыграли, что я растерялся!

Все, смеясь, разошлись. А вечером писец пришел к Ли Ши-эру, и они о чем-то шушукались до самой полуночи.

На следующий день Ли Ши-эр решил испытать Цзя Чжэна, но добился лишь того, что тот его обругал.

Через день Цзя Чжэну нужно было делать визиты. Цзя Чжэн приказал Ли Ши-эру позвать слуг. Прошло довольно длительное время, но никто не появлялся. Насилу удалось разыскать слугу, который должен был бить в барабан при выезде начальника.

Цзя Чжэн медленными шагами вышел из своих жилых покоев и увидел, что из служителей ямыня, которые должны были следовать перед его паланкином и расчищать дорогу, пришел только один. Даже не допытываясь, что случилось, Цзя Чжэн спустился с крыльца, занял место в паланкине и стал ждать носильщиков. Прошло довольно много времени, прежде чем они собрались, подняли паланкин и вынесли его за ворота ямыня. При выезде начальника раздался всего один выстрел из пушки. А из музыкантов лишь один бил в барабан, да еще один играл на трубе.

– У нас всегда был порядок, – рассердился Цзя Чжэн, – почему сегодня собрались не все?

Цзя Чжэн поднял голову и посмотрел на регалии. Многих из них недоставало, а те, которые были, слуги несли кое-как.

Закончив визиты, Цзя Чжэн возвратился домой, созвал всех опоздавших и не явившихся на дежурство и хотел наказать их. Но те стали оправдываться: один уверял, что опоздал потому, что у него не было шапки, другой ссылался на то, что в это время закладывал в ломбард свою парадную одежду, а третий говорил, что уже несколько дней ничего не ел и не смог бы поднять паланкин. Цзя Чжэн вышел из себя, поколотил двух слуг, и на этом дело кончилось.

Через день старший повар пришел к Цзя Чжэну просить денег на покупку провизии, и тот дал ему деньги, привезенные с собой из столицы.

Через некоторое время Цзя Чжэн стал замечать неполадки: все шло не так, как во времена его службы в столице. Не зная, что делать, он вызвал к себе Ли Ши-эра и спросил его:

– Почему вдруг так переменились люди, которые приехали вместе со мной? Тебе бы следовало присмотреться к ним. Деньги, которые я привез из столицы, уже израсходованы, казенное жалованье получать еще рано, так что надо послать кого-либо домой за деньгами.

– Ведь я каждый день напоминаю им, чтобы они были старательнее! – сказал в ответ Ли Ши-эр. – Но они совершенно равнодушны к моим напоминаниям! Я даже не понимаю почему? Впрочем, скажите, господин, сколько денег привезти вам из дому? Недавно я узнал, что через несколько дней правитель области празднует день своего рождения. Из других областей и округов начальники поприсылали ему подарки стоимостью в тысячу, а то и в десять тысяч лян серебра. Скажите, какой подарок можно послать от вашего имени?

– Почему ты не сказал мне об этом раньше? – заволновался Цзя Чжэн.

– А откуда мы сами могли об этом знать? – развел руками Ли Ши-эр. – Мы здесь новенькие, ни с кем связей не имеем – кто захочет нас извещать?! Лучше бы вам никуда не ехать, но только из-за этого могут быть неприятности! Вас могут лишить должности!

– Глупости! – возразил Цзя Чжэн. – Меня на эту должность назначил сам государь. Неужели меня могут отстранить только за то, что я не сделаю правителю области подарков на день рожденья?!

– Вы, конечно, говорите резонно, господин, – согласился Ли Ши-эр. – Но только не следует забывать, что столица отсюда далеко и о здешних делах там судят в первую очередь по докладам правителя области. Скажет он «хорошо», значит хорошо, но если скажет – «плохо», не миновать беды. Надо делать что-то сейчас же, завтра будет поздно! Неужели вы думаете, что ваша матушка и супруга не желают, чтоб вы прославились на службе в провинции?!

Цзя Чжэн, выслушав Ли Ши-эра, разумеется, понял, к чему тот клонит, и сказал:

– Вот я и хочу спросить: почему ты не напомнил об этом раньше?

– Я не смел заводить об этом речь, – отвечал Ли Ши-эр, – но раз уж вы, господин, затеяли разговор, я был бы бессовестным, если бы промолчал. Вы тогда непременно на меня рассердились бы.

– Ладно, говори, но только правду, – махнул рукой Цзя Чжэн.

– Вы же знаете: все мечтают разбогатеть! – начал Ли Ши-эр. – Местные чиновники приобрели свои должности за деньги, и кто из них не хочет теперь разбогатеть?! Ведь у этих чиновников есть семьи, которые нужно кормить. Но с тех пор как вы прибыли на должность, они не замечают вашего бескорыстия, а все ваши указания толкуют по-своему…

– Что же говорят обо мне? – поинтересовался Цзя Чжэн.

– Говорят, что чем более строгие приказания отдает начальник, прибывая на должность, тем яснее он хочет показать, что ему нужны деньги, и тем большие подношения должны присылать ему из округов и уездов. А во время сбора хлебного налога в ямыне пошли разговоры, что новый начальник запрещает брать деньги, работать с ним трудно. Что касается населения, то оно само охотно дает деньги, лишь бы побыстрее рассчитаться с налогами. Поэтому вас не считают хорошим начальником, а, наоборот, все возмущаются, что вы не понимаете чаяний народа. Даже здешний правитель, с которым вы в самых лучших отношениях, за каких-то несколько лет достиг высокого положения лишь благодаря тому, что хорошо разбирается в делах, знает, когда и как действовать, и умеет жить в согласии со старшими и с младшими по чину.

– Вздор! – дослушав до этого места, не выдержал Цзя Чжэн. – Это я-то не разбираюсь, когда и как нужно поступать? Угодить одновременно и старшим и младшим по чину почти так же невозможно, как заставить «кошку спать с мышами»!

– Вот именно поэтому я не мог молчать и рассказал вам все без утайки, – заметил Ли Ши-эр. – Если вы будете делать все, как я говорю, господин, и не добьетесь славы и успеха, можете обвинять меня в нерадивости по службе и в неискреннем отношении к вам!

– Что же, по-твоему, я должен делать? – спросил Цзя Чжэн.

– Ничего особенного – просто позаботиться о себе, пока вы еще не состарились, пока семья ваша живет в достатке и старая госпожа здорова, – отвечал Ли Ши-эр. – Иначе не пройдет и года, как вы растратите все свое состояние, и когда у вас совершенно не будет денег, все, начиная от начальников и кончая подчиненными, будут вами недовольны и в один голос заявят, что вы присваиваете себе казенные деньги. И случись у вас тогда одно-два затруднения, кто согласится вам помочь?! Доказывать свою правоту будет бесполезно, раскаиваться – поздно!

– Выходит, я должен сделаться казнокрадом и взяточником? – возмутился Цзя Чжэн. – То, что я сам буду рисковать жизнью, еще ничего!.. Но разве это не значит, что я тем самым сведу на нет заслуги своего деда?!

– Господин, – не уступал Ли Ши-эр, – вы человек умный и образованный. Неужели вы не помните, как недавно привлекли к суду нескольких знатных господ за злоупотребления? А ведь некоторых из них вы считали своими друзьями и отзывались о них как о самых честных и неподкупных чиновниках! Где же сейчас их слава? Вот у вас есть родственники, о которых вы отзываетесь не совсем лестно. Но все же одни из них недавно получили повышение по службе, других перевели на службу в другие места, и все они на хорошем счету. Прежде всего вы должны знать, господин, что и народ и чиновники требуют к себе внимания. Если же поступать так, как вы, то есть запретить всем чиновникам в округах и уездах принимать денежные подношения, разве они станут выполнять приказания начальства?! Надо только добиться, чтобы у вас внешне была репутация честного человека, все остальное я беру на себя и ручаюсь, что вы не будете в накладе. Ведь я уже давно служу вам. Можете быть уверены, что я вас не подведу.

Цзя Чжэн заколебался, не зная, что возразить Ли Ши-эру, и только произнес:

– Мне еще жить не надоело! Можешь делать что угодно, но смотри, в случае неприятностей меня не впутывай!

С этими словами он неторопливо вышел из комнаты.

С тех пор Ли Ши-эр приобрел необыкновенное влияние. Он установил связи с чиновниками, и они вместе обделывали свои делишки, без зазрения совести обманывая Цзя Чжэна, но тот ни о чем не догадывался, поскольку дела шли на лад, и во всем верил Ли Ши-эру. Старшему начальству поступило несколько доносов на Цзя Чжэна, но, зная, что Цзя Чжэн служит давно и известен своей честностью и бескорыстием, начальство не стало производить расследований.

Наиболее дальновидные чиновники, служившие в ямыне, видя такое положение дел, пытались открыть Цзя Чжэну правду, но тот им не верил. Тогда некоторые из них ушли со службы, а другие, искренне желавшие добра Цзя Чжэну, всячески поддерживали и оправдывали его.

Таким образом, сбор и перевозка хлеба были закончены в срок.

Однажды, когда Цзя Чжэну нечего было делать, он сидел у себя в кабинете и читал книги. Один из служителей принес ему письмо, запечатанное казенной печатью, на котором было написано:

«Градоначальник Хаймыня и других мест приказывает незамедлительно доставить сию бумагу в ямынь начальника по сбору хлебного налога провинции Цзянси».

Цзя Чжэн вскрыл конверт и стал читать:

«Наша дружба в Цзиньлине была искренней и глубокой.

Удостоенный в прошлом году вызова в столицу, я был необычайно рад, что получил возможность часто встречаться с вами. Вы не только подарили мне свое расположение, но и дали обещание породниться, за что я безгранично благодарен вам! Однако вскоре меня назначили на должность в приморские провинции, и я не осмеливался тревожить вас своими напоминаниями. Я только вздыхал о том, что судьба не дала мне счастья окончательно назвать себя вашим родственником.

Ныне, к счастью, вы прибыли в здешние края и вселили в меня надежду, что теперь желание всей моей жизни исполнится.

Уповая на это, я посылаю вам сие письмо, жду ваших указаний и надеюсь иметь честь лично приветствовать вас. Хотя нас разделяет большое пространство, я думаю, вы не оставите меня своей милостью, не погнушаетесь моей бедностью, и нас свяжут тесные родственные узы.

Что касается моего сына, который удостоился вашего благосклонного взгляда, то он давно почтительно взирает на благоуханную красоту вашей дочери.

Если вы подтверждаете данное вами когда-то обещание, присылайте сваху; и хотя дорога ко мне далека, я думаю, ваша дочь сможет доехать без особых трудов.

Я не смею обещать вам, что мы встретим невесту с сотней колесниц, но приготовить все необходимое для ее встречи я сумею.

Настоящим письмом выражаю вам свое уважение и жду вашего драгоценного согласия.

Бьет челом ваш младший брат Чжоу Цюн».

Прочитав письмо, Цзя Чжэн подумал:

«Брачные узы действительно предопределяются судьбою. В тот год, когда мой друг приезжал в столицу, я случайно увидел его сына, юноша мне понравился, и я как бы между прочим сказал, что охотно выдал бы за него Тань-чунь. Но окончательно о сватовстве мы не уговорились, и я до сих пор никому об этом не говорил. А потом он был назначен на должность в приморской провинции, и нам больше не приходилось вести об этом речь! Не ожидал я, что, как только меня повысят в чине, он пришлет мне такое письмо!! Семьи наши примерно одинаковы по положению, и его сын будет вполне подходящей парой для Тань-чунь! Жаль, что со мной нет жены, с ней надо было бы посоветоваться. Придется написать!..»

Когда Цзя Чжэн пребывал в нерешительности, привратник принес письмо, в котором содержалось требование немедленно явиться в провинциальное управление для обсуждения кое-каких дел. Цзя Чжэн тотчас же отправился в столицу провинции и стал там дожидаться приема у генерал-губернатора.

Однажды, когда Цзя Чжэн без дела сидел на казенном подворье для приезжающих чиновников, он увидел на столе целую кучу правительственных вестников. Цзя Чжэн стал просматривать их один за другим, и вдруг в вестнике ведомства наказаний ему бросилась в глаза фраза: «… Доводится до сведения дело уроженца Цзиньлина торговца Сюэ Паня…»

– Вот так дела! – взволнованно воскликнул Цзя Чжэн. – В правительственный вестник попал!

Он стал внимательно читать сообщение. В нем рассказывалось, как Сюэ Пань убил Чжан Саня, а потом подкупил свидетелей, которые показали, будто убийство было непреднамеренным.

– Все кончено! – вскричал Цзя Чжэн и даже хлопнул рукой по столу.

Дальше говорилось:

«На основании сообщения генерал-губернатора столичного округа, стало известно, что Сюэ Пань, уроженец Цзиньлина, проезжая через уезд Тайпин, остановился на ночлег в трактире, принадлежащем семье Ли. С трактирным слугой Чжан Санем он никогда не был знаком. В такой-то день, такого-то месяца, такого-то года Сюэ Пань велел хозяину трактира приготовить для него угощение и пригласил жителя уезда Тайпин, некоего У Ляна, вместе выпить вина. Когда У Лян явился, Сюэ Пань приказал Чжан Саню подать вино. Вино показалось Сюэ Паню разбавленным, и он велел Чжан Саню заменить его. Но поскольку вино было заказано, Чжан Сань не мог заменить его. Сюэ Пань рассердился и замахнулся чашкой, чтобы выплеснуть вино в лицо слуги. Однако он не рассчитал силы. Чашка выскользнула у него из руки, ударила по темени Чжан Саня, наклонившегося, чтобы накрыть на стол, и глубоко рассекла кожу. Открылось сильное кровотечение, и через некоторое время пострадавший скончался.

Хозяин трактира поспешил на помощь, но было поздно; тогда он сообщил о случившемся матери Чжан Саня.

Прибыв на место и увидев труп сына, мать Чжан Саня, урожденная Чжан Ван, сообщила сельскому старосте об убийстве и подала жалобу начальнику уезда. Из уездного управления прибыл следователь, который установил на черепе убитого трещину длиною в один вершок и три доли, а также рану на пояснице. Был составлен соответствующий протокол, и дело передали в областной суд. При рассмотрении дела суд признал, что Сюэ Пань, выплескивая вино, нечаянно выпустил из рук чашку, и вынес решение, что убийство было непреднамеренным.

Тщательно проверяя материалы этого дела, мы обратили внимание на то, что показания родственников убитого и свидетелей, которые они давали в начале следствия, не совпадают с их последующими показаниями. Мы сверились с соответствующей статьей уголовного закона, где сказано: „Смертельный исход всякой борьбы или драки определяется как убийство. Лишь действие, не подходящее под определение борьбы или драки, но результатом которого все же является смерть одного из участников, следует квалифицировать как непреднамеренное убийство“. Тогда мы поручили вышеуказанному генерал-губернатору выяснить подлинные обстоятельства дела и представить нам соответствующее донесение.

Ныне, основываясь на донесении генерал-губернатора, сообщаем, что, когда Чжан Сань не согласился заменить вино, Сюэ Пань, находившийся в состоянии опьянения, схватил Чжан Саня за правую руку и нанес ему удар кулаком по пояснице. Чжан Сань отвечал бранью, тогда Сюэ Пань швырнул в него чашкой, которая попала в темя, в результате чего череп дал трещину и Чжан Сань умер. Разумеется, Сюэ Пань был взят под стражу по обвинению в убийстве, а У Лян взят на подозрение как его соучастник.

Начальников уезда и области за искажение фактов считаем необходимым…» В конце стояла приписка: «Настоящее дело еще не закончено». Цзя Чжэн, который по просьбе тетушки Сюэ в свое время обращался к начальнику уезда с ходатайством по этому делу, теперь очень волновался, ибо он понимал, что если дело дойдет до государя, он тоже окажется вовлеченным в эту историю, что не может сулить ничего, кроме неприятностей.

Взяв следующий номер журнала, где перечислялись различные мелкие провинности чиновников, он только перелистал его и отложил в сторону. Больше ему ничего не хотелось читать: чем больше он думал о прочитанном, тем большая тревога охватывала его.

В таком состоянии его застал Ли Ши-эр.

– Прошу вас, господин, выйти в главный зал, – сказал он, – в ямыне правителя уже дважды ударили в барабан.

Однако Цзя Чжэн был настолько расстроен, что не слышал, о чем говорит Ли Ши-эр, и тот вынужден был повторить свои слова.

– К чему за это могут приговорить? – машинально произнес Цзя Чжэн.

– Чем вы обеспокоены, господин? – удивился Ли Ши-эр.

Цзя Чжэн рассказал ему, что он сейчас прочитал в правительственном вестнике.

– Не волнуйтесь, господин, если высшие инстанции вынесли подобное решение, это лишь на пользу господину Сюэ Паню! – заверил его Ли Ши-эр. – Когда я был в столице, я слышал, как старший господин Сюэ Пань позвал в трактир каких-то баб, всех напоил, а потом неизвестно почему разозлился и чуть не до смерти избил трактирного слугу. Из-за этого случая разгорелось такое дело, что вмешался не только начальник уезда, но и начальство повыше. Даже второму господину Цзя Ляню пришлось потратиться, чтобы замять дело. Я удивляюсь, как об этом не стало известно в ведомстве! Хотя дело получило огласку, все равно один чиновник покрывает другого. Предположим, они признаются, что вели дело неправильно, – в худшем случае за это могут уволить со службы, но разве кто-нибудь из них скажет, что ему за это заплатили?! Можете не беспокоиться, господин, вас ничто не коснется. Я все подробно разузнаю, а вы пока идите к начальству, не задерживайтесь!

– Да что ты понимаешь! – воскликнул Цзя Чжэн. – Мне жаль того начальника уезда, который из-за своей жадности лишится должности и, возможно, будет наказан!

– Сейчас не время о нем думать, – возразил Ли Ши-эр. – Вас и так уже давно ждут, скорее идите, господин!

Кто хочет знать, по какому делу генерал-губернатор вызвал Цзя Чжэна, пусть заглянет в следующую главу.

Глава сотая, в которой повествуется о том, как, случайно помешав неблаговидному делу, Сян-лин навлекла на себя ненависть и как, скорбя об уезжающей сестре, Бао-юй осознал горечь разлуки

Как мы помним, Цзя Чжэн отправился к генерал-губернатору. Он долго оттуда не возвращался, и люди, дожидавшиеся его, стали высказывать самые разнообразные предположения. Ли Ши-эр пытался наводить справки, но толком ничего узнать не мог; потом ему вспомнилось сообщение, прочитанное в вестнике, и он разволновался.

Как только Цзя Чжэн вышел, он бросился навстречу. Они вместе направились домой, и, улучив момент, когда никого поблизости не было, Ли Ши-эр спросил:

– У вас было какое-нибудь важное дело, господин? Почему вы так долго оставались у генерал-губернатора?

– Никаких особых дел не было, – отвечал Цзя Чжэн. – Просто начальник уездного города Чжэньхай, который приходится родственником его превосходительству, прислал ему письмо, где просил его переговорить со мной, чтобы я выдал свою дочь замуж за его сына. Поэтому я и задержался. А на прощание генерал-губернатор мне сказал: «Теперь мы с вами родственники».

Ли Ши-эр был рад такому известию, и смелость его увеличилась еще более. Он приложил все усилия, чтобы побудить Цзя Чжэна дать согласие на сватовство. Однако Цзя Чжэну до сих пор не давала покоя мысль о Сюэ Пане, ибо он опасался неприятностей в связи с его делом. Поскольку Сюэ Пань находился далеко и от него не доходило никаких вестей, Цзя Чжэн решил послать одного из своих слуг в столицу навести справки, а заодно сообщить матушке Цзя, что начальник уезда сватает Тань-чунь за своего сына и, если матушка Цзя согласна, пусть она отправит девушку к нему.

Получив повеление, слуга поспешил в столицу, передал госпоже Ван письмо, а затем навел справки в ведомстве чинов и выяснил, что начальник уезда Тайпин снят с должности, а за Цзя Чжэном никаких провинностей не числится. Он поспешил письмом успокоить своего господина, а сам остался жить в столице в ожидании дальнейших указаний.

Сейчас речь пойдет о тетушке Сюэ. Поскольку Сюэ Паня судили за убийство, она потратила невесть сколько денег на подношения чиновникам из разных ямыней, пока наконец не добилась вынесения решения о непреднамеренном убийстве. Она уже готовилась продать лавки, чтобы собрать деньги, необходимые для того, чтобы откупить сына от наказания, но неожиданно ведомство отменило решение суда, и ей снова пришлось тратить деньги на различные подношения. Однако все было бесполезно, ибо высшие инстанции вынесли окончательное заключение в том, что убийство было преднамеренным и виновный заслуживает смертной казни. Сюэ Пань по-прежнему находился в тюрьме в ожидании осеннего заседания большого суда, на котором ему должны были объявить приговор.

Тетушка Сюэ нервничала и плакала дни и ночи.

Бао-чай часто навещала ее и, стараясь утешить, говорила:

– Моему старшему брату судьба не благоприятствует! Раз он получил в наследство от предков такое большое состояние, ему следовало быть сдержаннее. Уже одно дело, которое он затеял из-за Сян-лин, когда мы жили на юге, не сулило ничего хорошего! Благо еще, что у нас оказались там влиятельные родственники и убийство человека обошлось нам лишь в незначительную сумму денег. После этого брату следовало изменить свое поведение, стать серьезнее и подумать, как содержать свою мать, а он вместо этого, приехав в столицу, повел себя по-прежнему! Сколько раз вы терпели из-за него неприятности, мама, и сколько выплакали слез! Вы его женили, думали, что он остепенится, но, очевидно, судьба предопределила, чтобы ему попалась скандальная жена, и старший брат, чтобы избавиться от нее, вынужден был уехать! Мудро говорит пословица: «Люди, связанные судьбой, непременно встретятся на узкой дорожке». Не прошло и нескольких дней после его отъезда, как он лишил человека жизни! Вы и брат Сюэ Кэ не жалели сил, чтобы помочь ему: не только делали подношения чиновникам, но и сами бегали просить заступничества. Но, видимо, ему суждено расплачиваться за свои грехи! Все, у кого есть сыновья и дочери, считают, что на старости лет они будут им опорой; даже у людей самого низкого происхождения дети всегда стараются заработать на чашку риса, чтобы прокормить мать. А в нашей семье сын проматывает свое наследство и заставляет старую мать истекать слезами! Простите, мама, может быть, я говорю непочтительно, но мне кажется, что старший брат поступает по отношению к вам не как сын, а как враг! Однако вы не хотите этого понять, целые дни плачете, да еще невестка срывает на вас свою злость! А я!.. У меня нет возможности часто приходить и утешать вас! Хотя говорят, что Бао-юй глуп, а отпускать меня он не желает. Но разве я могу быть спокойной, когда вы так переживаете?! Недавно от отца Бао-юя прибыло письмо, в котором он пишет, что прочел правительственный вестник и так испугался, что даже послал в столицу своего слугу разузнать поточнее, в чем дело, и, если возможно, уладить его. Да, преступление, совершенное братом, доставило беспокойство многим. Хорошо еще, что я нахожусь с вами рядом! А если б я жила в чужих краях и получила подобное известие, я бы от горя, наверное, покончила с собой! Мама, прошу вас, берегите себя! Пока жив брат, приведите в порядок наши торговые дела! Позовите приказчика и велите ему выяснить, сколько мы должны и сколько нам должны, и подсчитайте, останутся ли у нас еще деньги.

Тетушка Сюэ, плача, говорила дочери:

– Когда ты приходишь ко мне, я обычно рассказываю тебе, как обстоят дела с братом, и ты утешаешь меня. Но ты не знаешь, что нас исключили из числа поставщиков императорского двора, наши две лавки проданы и деньги полностью израсходованы! У нас остался только ломбард, да и то приказчик из него сбежал, растратив несколько тысяч лян серебра, и на нас люди подали в суд, требуя возмещения убытков. Сюэ Кэ собирает долги с наших должников в провинции, так как остальные деньги мы уже израсходовали. Я предполагала взять деньги из лавок, которые остались у нас на юге, и, кроме того, продать дома, чтобы собрать сумму, необходимую на покрытие расходов. Но два дня назад мне сообщили, будто наш ломбард на юге обанкротился и закрылся! Если это на самом деле так, твоей матери незачем больше жить!

Тут тетушка Сюэ громко заплакала.

– Не беспокойтесь о деньгах, мама, – сказала ей Бао-чай, – тем более, что денежными делами занимается брат Сюэ Кэ. Досадно только, что наши приказчики сбежали, как только поняли, что мы разорились. Мало того, я слышала, что они помогают кое-кому вымогать с нас деньги! Видимо, мой брат не разбирался, с кем водился! Его приятели только и старались выпить да поесть за его счет, а в тяжелую минуту скрылись! Если вы меня любите, мама, послушайте, что я вам скажу: прежде всего нужно заботиться о своем здоровье, поскольку вы уже в летах. Можете быть уверены, что вам до конца жизни не придется терпеть голод и нужду. Оставшуюся у нас в доме утварь и одежду отдадим жене моего старшего брата – ничего не поделаешь! Я наблюдала за нашими слугами и служанками: по-моему, никто из них не хочет больше оставаться у нас, так что кто из них желает, пусть уходит! Мне жаль только Сян-лин, которой пришлось столько выстрадать, и я бы хотела, чтобы она осталась с вами. Если вам будет чего-нибудь недоставать, я с удовольствием с вами поделюсь, и, надеюсь, мой муж не станет возражать. Барышня Си-жэнь тоже очень отзывчива и добра. Как только она слышит о наших домашних делах, сразу начинает плакать. Что касается Бао-юя, то он считает, что с моим братом ничего не случится, и поэтому не волнуется. Если б он знал всю правду, пожалуй, перепугался бы до смерти!

– Милая доченька! – прервала ее тетушка Сюэ. – Ты уж лучше ничего ему не рассказывай! Он из-за барышни Линь едва не умер, и только сейчас ему стало лучше. Если ты его опять взволнуешь, то не только тебе придется страдать, но и я на старости лет лишусь опоры!

– Я думаю то же самое, – кивнула Бао-чай. – Только поэтому ничего ему не рассказываю.

Разговор их внезапно был прерван истошными криками Цзинь-гуй:

– Мне больше жизнь не дорога! Все равно мой муж не вернется! Идем в суд, нечего скрываться!

Страшная, со всклокоченными волосами, она стала биться головой о дощатую перегородку.

Тетушка Сюэ от волнения вытаращила глаза и не могла произнести ни слова.

Хорошо, что Бао-чай была здесь и сумела кое-как утихомирить Цзинь-гуй.

– Сестра! – кричала Цзинь-гуй. – Ты сейчас замужняя женщина! Вы живете хорошо, а я осталась одна-одинешенька! К чему мне дорожить своей репутацией?!

С этими словами она вскочила и хотела бежать к своей матери, но служанки задержали ее и уговорили возвратиться. Частые припадки буйства Цзинь-гуй так напугали Бао-цинь, что она не осмеливалась появляться ей на глаза.

Когда Сюэ Кэ был дома, Цзинь-гуй пудрилась и румянилась, подкрашивала брови, наряжалась, а проходя мимо комнат, в которых жил Сюэ Кэ, нарочито громко кашляла и спрашивала, кто дома, прекрасно зная, что Сюэ Кэ находится там. Если же ей приходилось встречаться с Сюэ Кэ, она начинала жеманничать, болтать о разных пустяках, то вдруг сердилась, то смеялась. При виде ее служанки прятались, но она не замечала этого, ибо все ее мысли были устремлены к тому, чтобы соблазнить Сюэ Кэ, как ей советовала Бао-чань.

Сюэ Кэ все время прятался от нее, а когда они встречались, старался держаться любезно, ибо опасался, как бы она не сыграла с ним злую шутку.

Цзинь-гуй совершенно ослепила любовь к Сюэ Кэ, и она терзалась сомнениями, искренна ли его любезность, или он только притворяется. Одно обстоятельство не давало ей покоя: она замечала, что Сюэ Кэ часто прибегает к услугам Сян-лин – девушка хранила ему вещи, стирала белье. Когда Цзинь-гуй случайно заставала их за разговором, они тотчас умолкали и расходились. Все это вызывало у Цзинь-гуй жгучую ревность. Она хотела возненавидеть Сюэ Кэ, но не могла и всю свою ненависть перенесла на Сян-лин. Но вместе с тем она боялась, что, если причинит какой-либо вред Сян-лин, этим она совсем оттолкнет от себя Сюэ Кэ, и поэтому скрывала свою злобу.

Однажды Бао-чань, хихикая, спросила у Цзинь-гуй:

– Вы видели второго господина Сюэ Кэ?

– Нет.

– Я думаю, он с вами все время лицемерит и ему верить нельзя, – продолжала Бао-чань. – Недавно, когда вы посылали ему вино, он заявил, что не пьет, а я только что видела, как он шел в комнаты вашей свекрови пьяный, с красным лицом. Если не верите, подождите его у дворовых ворот! Когда он будет идти обратно, остановите его и сами убедитесь!

– Разве он скоро оттуда выйдет?! – спросила раздосадованная Цзинь-гуй. – Да и о чем его расспрашивать, если он не питает ко мне никаких чувств?

– Вы не правы, госпожа, – возразила Бао-чань. – Если он будет говорить с вами любезно, будем относиться к нему хорошо, если начнет грубить – подумаем, что делать дальше!

Слова Бао-чань убедили Цзинь-гуй, и она приказала служанке следить, когда выйдет Сюэ Кэ.

Как только Бао-чань вышла из комнаты, Цзинь-гуй подсела к зеркалу, посмотрелась, подкрасила губы, накинула на себя пестрый платок и нерешительно направилась к выходу. У нее было такое ощущение, словно она что-то забыла сделать.

– Вы сегодня так веселы, второй господин! – услышала она голос Бао-чань, когда приближалась к двери. – Где это вы пили вино?

Цзинь-гуй сразу догадалась, что Бао-чань говорит нарочито громко для того, чтобы вызвать ее, и, торопливо откинув дверную занавеску, вышла.

В это время Сюэ Кэ говорил Бао-чань:

– Сегодня у господина Чжана был радостный день, и меня заставили выпить полчарки вина. До сих пор лицо горит!

– Конечно, если угощают чужие, выпить интереснее, чем когда угощают свои! – подхватила Цзинь-гуй, появляясь в дверях.

Почувствовав в словах Цзинь-гуй укор, Сюэ Кэ смутился и приблизился к ней.

– Как понимать ваши слова? – с улыбкой спросил он.

Как только между Цзинь-гуй и Сюэ Кэ завязался разговор, Бао-чань незаметно скрылась в комнате.

Цзинь-гуй сначала хотела уязвить Сюэ Кэ, но сейчас, когда он смутился и растерянно заморгал глазами, она почувствовала к нему жалость, и надменность в одно мгновение слетела с нее.

– Значит, вы выпили только потому, что вас заставили? – проговорила она.

– Да разве я умею пить! – возразил Сюэ Кэ.

– Это хорошо, что вы не пьете, – одобрительно кивнула Цзинь-гуй, – если б вы напивались и скандалили, как ваш старший брат Сюэ Пань, вашей будущей жене, как и мне, пришлось бы жить вдовой при живом муже!

Она искоса бросила взгляд на Сюэ Кэ и почувствовала, как щеки ее заливаются румянцем.

По тону и по манерам Цзинь-гуй молодой человек начал догадываться, к чему она клонит, и решил, что надо поскорее уходить. От Цзинь-гуй не ускользнуло его намерение, и она схватила его за руку.

– Сестра! – воскликнул Сюэ Кэ. – Вам следовало бы держаться поскромнее!

Сюэ Кэ весь дрожал от волнения, а Цзинь-гуй, отбросив всякий стыд, сказала:

– Прошу вас, зайдите ко мне, я хочу с вами поговорить по важному делу!

– Госпожа! – послышался в этот момент голос. – Сян-лин идет!

Цзинь-гуй вздрогнула, быстро повернула голову и увидела Бао-чань, которая, заметив приближающуюся Сян-лин, поспешила предупредить свою госпожу.

В первый момент Цзинь-гуй испугалась и отпустила руку Сюэ Кэ, чем тот воспользовался и поспешно скрылся.

Направляясь сюда, Сян-лин не знала, что здесь происходит, но возглас Бао-чань привлек ее внимание; она подняла глаза и вдруг заметила, что Цзинь-гуй тащит Сюэ Кэ к себе в комнату. От волнения у Сян-лин заколотилось сердце, и она быстро повернула обратно.

Цзинь-гуй, напуганная и рассерженная, широко раскрытыми глазами поглядела вслед удалявшемуся Сюэ Кэ, затем сердито выругалась и ушла в дом.

С этих пор она люто возненавидела Сян-лин.

Что касается Сян-лин, то она намеревалась навестить Бао-цинь, но когда увидела, что здесь происходит, повернула обратно.

В это время Бао-чай как раз была в комнатах матушки Цзя и слышала, как госпожа Ван рассказывала, что Тань-чунь собираются выдать замуж.

– Это наш земляк, – сказала матушка Цзя. – Его сын даже бывал у нас в доме! И как это твой муж раньше ничего мне об этом не сказал?

– Я сама об этом ничего не знала! – заметила госпожа Ван.

– Все это, конечно, хорошо, – проговорила матушка Цзя, – но вот дорога туда слишком далека. Если Цзя Чжэна переведут в другое место, наше дитя окажется в одиночестве.

– Трудно предсказать, переведут ли его. Ведь наши семьи служилые, – произнесла госпожа Ван. – Может быть, их переведут сюда или мы переедем туда! Недаром говорят, что листья с дерева падают к корню! К тому же, если начальство моего мужа сватает его дочь, разве ему удобно ответить отказом?! Я уверена, что муж уже принял решение, но только для приличия хочет посоветоваться с нами, в связи с чем он прислал человека.

– Если вы так решили, тем лучше, – сказала матушка Цзя. – Но я не знаю, сумеет ли Тань-чунь года через два-три побывать дома. Если она задержится, я не уверена, что мне еще раз удастся взглянуть на нее!

У матушки Цзя по щекам покатились слезы.

– Девочки уже выросли, все равно их нужно выдавать замуж, – заметила госпожа Ван. – Если выдашь дочь замуж даже за местного чиновника, кто может поручиться, что его не переведут в другое место?! Главное, чтобы дети были счастливы! Вот, например, Ин-чунь! Она живет поблизости, но мы только и слышим, что она ссорится с мужем и дело доходит до того, что ей не дают есть. Если же мы пытаемся что-либо послать, ей ничего не передают. Недавно я слышала, что ей совсем плохо, а ее даже домой съездить не пускают. Муж упрекает ее, будто мы взяли у них деньги и не возвратили. Жаль, что эта девочка не увидит больше светлых дней! Я соскучилась по ней и недавно послала женщин навестить ее, но Ин-чунь спряталась во флигеле и не вышла к ним. Тогда женщины сами зашли к ней и увидели, что наша девочка, несмотря на холодный день, одета лишь в тоненькое старое платье. Со слезами на глазах она умоляла женщин: «Не рассказывайте дома, что мне приходится так мучиться. Это мне наказание за грехи! И пусть ничего мне не присылают – ни из одежды, ни из съестного – все равно мне ничего не передадут да еще поколотят за то, что я будто бы жалуюсь». Подумать только, ведь все это происходит почти у нас на глазах. И от этого еще тяжелее! А старшая госпожа Син и старший господин Цзя Шэ равнодушны к страданиям дочери! Поистине, девочке живется хуже, чем нашей самой последней служанке! Что же касается Тань-чунь, то, хотя она мне и не родная дочь, я думаю, что муж у нее будет хороший, раз мой супруг согласился на сватовство. Я хочу попросить вас, почтенная госпожа, чтобы вы назначили нескольких слуг и выбрали счастливый день, когда можно будет отправить Тань-чунь к месту службы отца. Только нужно все предусмотреть как следует, ибо муж не захочет делать такое важное дело кое-как.

– Раз твой муж решил, ты и распорядись! – приказала матушка Цзя. – Выбери счастливый день для дальнего путешествия и отправь девочку! И покончим с этим делом!

– Слушаюсь, – отозвалась госпожа Ван.

Бао-чай, слышавшая разговор госпожи Ван с матушкой Цзя, не осмеливалась произнести ни слова и лишь с горечью подумала:

«Она была самой умной из барышень нашей семьи, а сейчас ее отдают замуж в дальнюю местность. Поистине на глазах у нас людей становится все меньше и меньше».

Когда госпожа Ван попрощалась с матушкой Цзя и вышла из комнаты, Бао-чай последовала за нею и возвратилась к себе, однако ни о чем из услышанного она не рассказала Бао-юю. Заметив в одиночестве сидевшую Си-жэнь, которая что-то вышивала, Бао-чай рассказала ей о только что слышанном. Си-жэнь тоже стало не по себе.

Между тем наложница Чжао, прослышав, что Тань-чунь выдают замуж, была очень рада и про себя говорила:

«Эта девчонка больше всех в доме презирает меня! Разве она признает меня матерью? Она со мной считается меньше, чем со служанками! Только о других заботится! Когда она распоряжалась в доме, Цзя Хуаню не было никакого ходу. Теперь отец забирает ее к себе и мне будет свободнее! Уважения от нее ждать не приходится, и я со спокойной совестью могу ей только пожелать такой же жизни, как Ин-чунь».

Она побежала к Тань-чунь, чтобы сообщить ей новость.

– Барышня, – злорадствуя, говорила она, – вы теперь будете занимать высокое положение. Разумеется, у мужа вам будет лучше, чем дома, и вы должны мечтать поскорее переехать к нему! Хотя я вас растила, но пользы от этого не видела! И пусть для вас я была больше плохой, чем хорошей, все же я надеюсь, что вы не забудете обо мне!

Слушая ее болтовню, Тань-чунь опустила голову, занимаясь вышиванием и не отвечая ни слова.

Убедившись, что девушка не обращает на нее внимания, наложница Чжао ушла, сдерживая негодование.

Оставшись одна, Тань-чунь рассердилась, затем рассмеялась, потом ей сделалось горько, и из глаз ее полились слезы. Она решила рассеять свою печаль и отправилась навестить Бао-юя.

– Сестрица, я слышал, что ты была возле сестрицы Линь, когда она умирала, – произнес Бао-юй, как только Тань-чунь вошла к нему. – Мне говорили, что в самый момент ее смерти откуда-то послышались звуки музыки. Наверное, это неспроста!

– Ты думаешь? – улыбнулась Тань-чунь. – Впрочем, та ночь действительно была странной и музыка необычная, так что, возможно, ты прав!

Слова девушки лишь подкрепили догадки Бао-юя. Ему сразу припомнилось, как недавно, когда его собственная душа носилась где-то далеко, ей повстречался человек, который сказал, что Дай-юй при жизни была не такой, как все люди, и после смерти не превратилась в обычного духа. Конечно, думал он, она была небожительницей, сошедшей в мир людей в связи с каким-то выдающимся событием! И тут же вспомнил о Чан Э, которую когда-то видел на сцене в одной из пьес!

Вскоре Тань-чунь ушла. Бао-юй пожелал, чтобы Цзы-цзюань была возле него, и умолял матушку Цзя прислать к нему девушку.

Цзы-цзюань ни за что не хотела идти к Бао-юю, но матушка Цзя и госпожа Ван приказали ей, и она ничего не могла поделать. Однако, прислуживая Бао-юю, она все время хмурилась и вздыхала. Когда в комнате не было посторонних, Бао-юй пытался расспрашивать ее о Дай-юй, но она неизменно отвечала ему грубостями. Бао-чай, восхищенная преданностью Цзы-цзюань своей покойной барышне, нисколько на нее не сердилась.

Что касается Сюэ-янь, то хотя она и показала себя старательной в день свадьбы Бао-юя, но была не слишком смышленой, поэтому Бао-чай попросила матушку Цзя и госпожу Ван, чтобы девушку забрали от нее и выдали замуж за одного из слуг; с тех пор Сюэ-янь жила в доме мужа. Кормилица Ван, вскормившая Дай-юй, вскоре должна была сопровождать на юг гроб с телом девушки. Ин-гэ и другие служанки перешли в услужение к матушке Цзя.

Бао-юй, глядя, как постепенно уходят люди, прислуживавшие Дай-юй, сделался еще печальнее. Но когда тоска его становилась невыносимой, ему вдруг приходило в голову, что необыкновенная смерть Дай-юй подтверждает, что девушка была небожительницей, сошедшей на землю и затем возвратившейся в мир бессмертных. При этой мысли юношу охватывала радость.

В тот момент, когда Бао-чай тихонько рассказывала Си-жэнь, что Тань-чунь выходит замуж, юноша, случайно услышавший их разговор, громко охнул и с рыданиями повалился на кан.

– Что с тобой? – воскликнули перепуганные Бао-чай и Си-жэнь и бросились к нему.

Бао-юя душили рыдания, и долгое время он не мог вымолвить ни слова. Наконец, овладев собой, он воскликнул:

– Жить стало невозможно! Сестры мои уходят одна за другой! Сестрица Линь сделалась небожительницей. Старшая сестра Юань-чунь, с которой мы не жили вместе, умерла. Второй сестре Ин-чунь достался в мужья негодяй. Третья сестрица Тань-чунь выходит замуж и уезжает в дальние края, и нам с нею больше не удастся свидеться! Сестрица Ши Сян-юнь тоже уезжает неизвестно куда; сестрица Сюэ Бао-цинь помолвлена… Неужели ни одна из моих сестер не останется дома? Как мне жить одному!

Си-жэнь пыталась утешить его, но Бао-чай махнула рукой.

– Не сто́ит, я сама с ним поговорю, – произнесла она и обратилась к Бао-юю: – Так ты желаешь, чтобы все сестры до старости жили с тобой дома и не выполнили главного долга, который возлагается на каждую женщину? Если бы речь шла о других девушках, можно было бы предположить, что у тебя в отношении них какие-то намерения. Но сестры?! Пока еще ни одну из них не выдали замуж в чужие края. Но если бы даже это случилось, что ты можешь поделать?! Ведь все зависит от отца! Неужели ты думаешь, что во всей Поднебесной ты один любишь своих сестер? Если б все были такие, как ты, то и я никогда не смогла бы стать твоей женой. Люди учатся для того, чтобы стать мудрыми и просвещенными, а ты, наоборот, – чем больше учишься, тем больше глупеешь. Уж если так рассуждать, то нам с Си-жэнь следовало бы разъехаться по домам, а ты сможешь собрать всех сестер, и они будут о тебе заботиться.

Бао-юй схватил за руки Бао-чай и Си-жэнь и закричал:

– Я это знаю! Но почему все уходят так рано? Могли бы немного подождать и уйти, когда я превращусь в прах!

– Опять вздор! – Си-жэнь торопливо зажала ему рот. – Только два дня, как ты почувствовал себя лучше и у второй госпожи Бао-чай вновь появился аппетит! Если ты будешь шуметь и расстроишь ее, я ни за что не отвечаю!

– Я понимаю, – произнес Бао-юй, не в силах опровергнуть их обеих, – но только на душе у меня тяжело.

Бао-чай промолчала и украдкой сделала Си-жэнь знак дать юноше успокоительного лекарства.

Си-жэнь намеревалась предупредить Тань-чунь, чтобы она не ходила к Бао-юю прощаться, и поделилась этой мыслью с Бао-чай.

– Чего бояться? – возразила Бао-чай. – Через несколько дней он успокоится и все поймет. Я думаю, что надо дать им возможность подольше поговорить. Третья барышня умна, сумеет убедить его, что он не прав, и он перестанет болтать вздор.

Разговор был прерван приходом Юань-ян. Ее прислала матушка Цзя, узнавшая, что Бао-юю вновь стало плохо. Она велела Юань-ян передать Си-жэнь, чтобы она постаралась убедить Бао-юя выбросить из головы всякие глупые мысли.

Си-жэнь обещала в точности исполнить приказание. Юань-ян посидела немного и ушла.

Так как Тань-чунь предстояла дальняя дорога, необходимо было приготовить кое-какие вещи. Приданое с нею не отправляли, но хлопот все-таки было много, поэтому матушка Цзя позвала Фын-цзе, объявила ей решение Цзя Чжэна и велела заняться сборами.

Если вы хотите знать, как распоряжалась Фын-цзе, прочтите следующую главу.

Глава сто первая, повествующая о том, как лунной ночью в «саду Роскошных зрелищ» была встревожена одинокая душа и как в «кумирне Осыпающей цветами» гадательная пластинка предупредила о необыкновенном событии

А сейчас речь пойдет о том, как Фын-цзе возвратилась домой и, так как Цзя Ляня еще не было, сама позвала служанок и приказала им немедленно приготовить все, что может понадобиться Тань-чунь на дорогу.

Когда наступил вечер, Фын-цзе вспомнила о Тань-чунь и захотела навестить ее. Взяв с собой Фын-эр и двух девочек-служанок, она приказала третьей девочке идти с зажженным фонарем впереди. Когда они вышли за ворота, на небе ярко светила луна, и Фын-цзе приказала:

– Пусть служанка с фонарем вернется обратно!

Вскоре они подошли к чайной и услышали через окно какие-то звуки: не то бормотание, не то плач. Фын-цзе подумала, что это старые служанки, чем-то обиженные, выражают недовольство, забеспокоилась и тут же велела Сяо-хун зайти в чайную и как бы невзначай постараться узнать, что случилось.

Фын-цзе в сопровождении Фын-эр подошла к воротам сада. Ворота не были заперты, а лишь прикрыты, и двое слуг, распахнув ворота, впустили их. Луна, казалось, светила еще ярче, резко вырисовывая тени деревьев; не слышно было ни звука, повсюду было пусто и безмолвно.

Фын-цзе и Фын-эр собирались свернуть на дорожку, ведущую к «кабинету Осенней свежести», как вдруг с шумом налетел порыв ветра и на землю посыпались листья. Весь сад наполнился шелестом, в ветвях деревьев послышался свист, и встревоженные птицы, устроившиеся было на ночлег, с криками взмыли кверху.

Фын-цзе недавно выпила вина и разгорячилась, но сейчас ее стало знобить. Фын-эр, шедшая позади, тоже поежилась:

– Ну и холодно!

– Принеси мне безрукавку на беличьем меху! – не выдержав, приказала Фын-цзе. – Я буду ждать тебя у третьей барышни!

Фын-эр только и ждала разрешения, как бы убежать, чтобы одеться потеплее, и когда Фын-цзе обратилась к ней, она поддакнула и тут же исчезла.

Фын-цзе пошла вперед и вдруг услышала позади себя шипение, словно кто-то с шумом втягивал в нос воздух. Фын-цзе невольно обернулась, и волосы на ее голове встали дыбом: перед ней было какое-то черное-черное существо, оно вытянуло нос по направлению к ней, и глаза его сверкали, как фонари. От страха у Фын-цзе душа ушла в пятки, и она громко вскрикнула.

Но это оказалась всего-навсего большая собака, которая, вильнув хвостом, взбежала на горку и уселась на задние лапы, словно приветствуя Фын-цзе.

Поджилки все еще тряслись у Фын-цзе, и она со всех ног бросилась в «кабинет Осенней свежести». Но едва она обогнула горку, как ей показалось, что впереди мелькнула человеческая тень.

Фын-цзе подумала, что это какая-нибудь из здешних служанок, и окликнула:

– Кто это?

Ответа не последовало. Фын-цзе окликнула снова, но тень не отозвалась, стремительно метнулась прочь и скрылась.

После этого Фын-цзе почудилось, что у нее за спиной кто-то говорит:

– Тетушка, неужели вы меня не узнали?

Фын-цзе стремительно обернулась и увидела неподалеку от себя красивую, изящно одетую женщину. Женщина показалась ей знакомой, но она не могла вспомнить, где ее видела.

– Тетушка, вы, как и прежде, наслаждаетесь богатством и роскошью, – продолжала женщина. – И как вы могли забыть мой наказ заботиться об укреплении благосостояния нашей семьи на многие годы?!

Фын-цзе слушала ее, опустив голову, но вспомнить, кто эта женщина, так и не могла.

– Ведь вы когда-то меня любили, – добавила женщина. – Как вы могли об этом забыть?

Только теперь Фын-цзе вспомнила, что это – первая жена Цзя Жуна – госпожа Цинь Кэ-цин.

– Ай-я-я! – воскликнула она. – Ведь ты же давно умерла! Как ты сюда попала?

Думая, что это наваждение, она плюнула и собралась уходить. Но, повернувшись, она споткнулась о камень и в это мгновение словно очнулась от сна и почувствовала, что вся покрыта холодным потом.

Хотя Фын-цзе была вне себя от пережитого ужаса, она сохраняла ясное сознание. Так как Сяо-хун и Фын-эр успели вернуться и приближались к ней, она, не желая стать посмешищем и предметом пересудов, поспешно поднялась и сказала:

– Почему вас так долго не было? Дайте скорее одежду!

Фын-эр тотчас подала ей теплую одежду, а Сяо-хун подхватила Фын-цзе под руку, собираясь вести ее дальше.

– Идемте обратно, – заторопилась Фын-цзе, – я только что там была, они уже спят.

С этими словами она торопливо направилась домой, и служанки последовали за нею.

Цзя Лянь уже вернулся. Фын-цзе заметила, что он очень бледен, и хотела расспросить его, в чем дело, но, зная характер мужа, не осмеливалась прямо задавать ему вопросы и легла спать.

На следующий день Цзя Лянь встал во время пятой стражи, собираясь идти к главному цензору Цю Ши-аню по служебным делам, но, так как было еще рано, он решил сначала просмотреть вестник, присланный накануне и лежавший на столе.

В самом начале ведомство чинов сообщало, что государь распорядился избрать в ведомство достойного человека на должность чжунлана. Затем ведомство наказаний опубликовало сообщение генерал-губернатора Юньнани Ван Чжуна о том, что им поймано восемнадцать контрабандистов, провозивших через границу ружья и огневое зелье. Во главе шайки стоял Бао Инь – слуга гуна, Умиротворителя государства Цзя Хуа.

Немного подумав, Цзя Лянь стал читать дальше.

Цы-ши Ли Сяо из округа Сучжоу сообщал, что господа покровительствуют слугам, а те, пользуясь безнаказанностью, чинят беззакония, а один из них даже убил целомудренную женщину. Фамилия убийцы была Ши Фу; на допросе он признался, что принадлежит к слугам господина Цзя Фаня.

Когда Цзя Лянь прочел это сообщение, ему стало не по себе. Он хотел читать дальше, но, боясь, что опоздает на свидание с Цю Ши-анем, даже не стал дожидаться завтрака и потребовал себе одежду.

В это время Пин-эр принесла чай. Цзя Лянь выпил два глотка, выбежал во двор, вскочил на коня и уехал.

Пин-эр стала убирать оставленную Цзя Лянем одежду; Фын-цзе хотела встать, но Пин-эр сказала ей:

– Госпожа, вы ночью почти не спали. Полежите немного! Если хотите, я разотру вам тело!

Фын-цзе ничего не ответила.

Пин-эр поняла, что она не возражает. Взобравшись на кан, она села возле Фын-цзе и принялась растирать ее. Фын-цзе стала засыпать, но тут послышался плач Цяо-цзе, и она снова открыла глаза.

– Мамка Ли, ты что там делаешь? – окликнула няньку Пин-эр. – Успокой девочку. Уж слишком ты любишь спать!

Нянька Ли проснулась и, услышав слова Пин-эр, осталась очень недовольной. Она несколько раз шлепнула девочку и проворчала:

– Дьявол! Чтоб ты подохла! Только и знаешь орать, словно твою мать хоронят!

Старуха заскрежетала зубами от злобы, но тут же спохватилась и начала ласково гладить девочку. Однако девочка еще громче расплакалась.

– Безобразие! – услышав крик дочери, воскликнула Фын-цзе. – Опять она бьет девочку! Пин-эр, поддай хорошенько этой дрянной бабе, а ребенка принеси сюда!

– Не сердитесь, госпожа, разве старуха смеет грубо обращаться с девочкой?! – произнесла Пин-эр. – Может быть, она по неосторожности толкнула девочку. Поколотить старуху, конечно, можно, но ведь завтра все начнут судачить, будто мы понапрасну бьем своих людей!

Фын-цзе ничего не ответила, а только тяжело вздохнула.

– Погляди на меня, во что я превратилась. Если я умру, моя девочка останется на произвол судьбы!

– Зачем вы так говорите, госпожа, – упрекнула ее Пин-эр. – Зачем расстраиваете себя с самого утра мыслями о смерти?

– Что ты понимаешь? – горько улыбнулась Фын-цзе. – Я давно знаю, что долго не протяну! Я прожила на свете всего двадцать пять лет, но за это время мне довелось увидеть и испытать столько, что другому и во сне не приснится. Я обладала всем, чем хотела! И если мне теперь будет отказано в том, что называют «долголетием», мне все равно!..

Пин-эр не выдержала, ей захотелось плакать.

– Не притворяйся опечаленной! – усмехнулась Фын-цзе. – Для вас моя смерть будет только радостью. Все вы заодно! Я знаю, что вы будете жить в мире и согласии, как только у вас в глазу не будет такой колючки, как я! Но мне все равно! Единственно, о чем я прошу, – пожалейте мою дочь!

Пин-эр разрыдалась.

– Ладно, не распускай нюни! – оборвала ее Фын-цзе. – Что я, умерла, что ли? Чего ревешь?! Еще раньше меня подохнешь от слез!

– Своими словами вы совершенно расстроили меня, госпожа! – воскликнула Пин-эр, едва сдерживая слезы.

Пока они разговаривали, Пин-эр усердно растирала тело Фын-цзе, и та наконец уснула.

Пин-эр спустилась с кана, но тут снаружи послышались шаги.

Кто бы знал, что Цзя Лянь опоздает и Цю Ши-ань уже отправится ко двору?! Так и не повидавшись с ним, обозленный Цзя Лянь вернулся домой.

– Что, еще не вставали? – спросил Цзя Лянь, появляясь на пороге.

– Нет, – отозвалась Пин-эр.

Цзя Лянь откинул занавеску на дверях, ведущих во внутреннюю комнату, перешагнул порог и с усмешкой воскликнул:

– Здорово! До сих пор валяются и в ус не дуют!

Он потребовал чаю. Пин-эр торопливо налила.

Случилось так, что, когда Цзя Лянь уехал, девочки-служанки, не рассчитывая на его быстрое возвращение, снова улеглись спать и ничего не приготовили, поэтому сейчас Пин-эр принесла Цзя Ляню едва теплый чай. Цзя Лянь вышел из себя и швырнул чашку на пол.

Встревоженная шумом, Фын-цзе проснулась вся в холодном поту, охнула и, широко раскрыв глаза, увидела рассвирепевшего Цзя Ляня и Пин-эр, собиравшую с пола осколки разбитой чашки.

– Что ты так быстро вернулся? – спросила мужа Фын-цзе.

Не получая ответа, она повторила свой вопрос.

– А ты хотела, чтоб я не вернулся и подох где-нибудь дорогой? – крикнул Цзя Лянь.

– Ну зачем так? – улыбнулась Фын-цзе. – Ты никогда так быстро не возвращался, вот я и спросила тебя. Сердиться незачем!

– Не застал его, вот и вернулся, – проворчал Цзя Лянь.

– Запасись терпением! Завтра поедешь пораньше и, разумеется, застанешь.

– Что, у меня ноги казенные? «Ем собственный рис, а приходится гоняться за дичью для других!» – вскричал Цзя Лянь. – Дома куча хлопот, дохнуть некогда, а приходится тратить время на кого-то! Зачем мне это? Тот, кого это касается, сидит себе дома и знать ничего не знает! Я даже слышал, что он собирается с пиром и спектаклями устроить день рождения! А мне за него приходится бегать как проклятому!

Цзя Лянь зло плюнул и принялся бранить Пин-эр.

От волнения у Фын-цзе пересохло в горле; она хотела возразить мужу, но потом подумала и сдержалась.

– Зачем кипятиться? – заставив себя улыбнуться, проговорила она. – Что ты на меня кричишь с самого утра? Кто велел тебе стараться за чужих? Но раз уж взялся, терпи! Не представляю себе, что это за человек, который вздумал устраивать театральные представления и пиры, когда ему грозят неприятности!..

– И ты еще болтаешь! – вспылил Цзя Лянь. – Сама можешь его спросить.

– Кого? – изумилась Фын-цзе.

– Кого? Своего старшего братца!

– Значит, ты о нем говорил?

– А о ком же?

– Что ж у него случилось, что тебе за него приходится бегать? – поинтересовалась она.

– Будто слепая и сама не видишь!

– Право же, мне ничего не известно! Ведь я совсем неграмотна!

– Разумеется! Как ты можешь знать? – усмехнулся Цзя Лянь. – Об этом ни госпожа, ни тетушка ничего не знают! Я постарался все замять, чтобы дома не знали, так как не хотел, чтобы госпожа и тетушка беспокоились, да и ты все время нездорова, и не хотелось тебя волновать. А вообще история возмутительная! Если б ты не спросила, я не стал бы рассказывать. Нечего сказать, хорошо себя ведет твой брат! Ты знаешь, как его прозвали?

– Нет!

– Не знаешь? – вскричал Цзя Лянь. – «Ван-жэнь» его прозвали!

Фын-цзе прыснула со смеху.

– Разве настоящее имя его не Ван Жэнь?

– Конечно – Ван Жэнь! Но только прозвище его пишут иероглифами «ван» – «забывать», а «жэнь» – «гуманность». Одним словом, этим прозвищем хотят подчеркнуть, что он забыл гуманность, долг и все правила приличия!..

– Кто осмеливается так бессовестно чернить человека? – возмутилась Фын-цзе.

– Никто его не чернит, – возразил Цзя Лянь. – Я сейчас расскажу тебе, в чем дело, ты тоже должна знать, что собой представляет твой старший братец! Знай же, что он устраивает день рождения своему второму дяде Ван Цзы-шэну.

– Ай-я! – воскликнула Фын-цзе. – В самом деле? А я все хотела спросить тебя, разве не зимой день рождения второго дяди? Помню, что Бао-юй из года в год ездил к нему. Когда господин Цзя Чжэн был повышен в чине, второй дядя Ван Цзы-шэн присылал труппу актеров, и я еще говорила: «Второй дядя очень скуп, не то что старший дядя Ван Цзы-тэн, и живут они как кошка с собакой». Если б они жили дружно, разве он отказался бы помочь в устройстве похорон, когда умер Ван Цзы-тэн?! Поэтому я предложила в день его рождения послать к нему труппу актеров, чтобы не остаться перед ним в долгу. Не могу понять, почему Ван Жэнь решил раньше времени устроить день рождения дяди.

– Ты, видно, все еще спишь и видишь сны! – сказал Цзя Лянь. – В первый же день по приезде в столицу твой брат Ван Жэнь под предлогом устройства похорон постарался захватить все состояние своего дяди Ван Цзы-тэна. Он боялся, что мы помешаем ему осуществить его замысел, поэтому ничего не сообщил нам, а потихоньку присвоил себе несколько тысяч лян серебра. Твой второй дядя возмутился его поступком и заявил, что он не имеет права забирать все полностью. Поняв, что все прибрать к рукам не удастся, Ван Жэнь прибегнул к хитрости, решил устроить день рождения дяди, рассудив, что это обойдется куда дешевле, чем отдать дяде присвоенные деньги! Бессовестный! Он даже не подумал, как о нем будут отзываться родные и друзья!.. Но все это пустяки! Ты знаешь, почему я так рано встал? В связи с историей, происшедшей на морском побережье, цензор сообщил мне, что у старшего дяди Ван Цзы-тэна обнаружилась какая-то задолженность, но, поскольку он умер, ее должны возместить его младший брат Ван Цзы-шэн и племянник Ван Жэнь. Вот они оба и переполошились и попросили меня похлопотать за них. Когда я увидел, как они волнуются, я согласился, и то лишь потому, что они приходятся родственниками тебе и нашей госпоже. Я подумал, что цензор Цю Ши-ань сможет все устроить, и поехал к нему, но опоздал – он уже отправился ко двору. Вот и выходит, что я зря бегаю, а они веселятся и пируют! Ну как после этого не сердиться?!

Только теперь Фын-цзе поняла, что натворил Ван Жэнь. Хотя она не хотела показать своего пристрастия по отношению к родственникам, но все же с упреком сказала Цзя Ляню:

– Какой бы он ни был, все равно он сын твоего дяди. Кроме того, дело касается и покойного дяди Ван Цзы-тэна, и второго дяди Ван Цзы-шэна, которым ты многим обязан. Что ни говори, а речь идет о нашей семье, поэтому мне приходится смиренно просить тебя о помощи, ибо, если я обращусь к чужим, они будут злорадствовать и за глаза ругать меня.

Слезы так и потекли из глаз Фын-цзе. Она сбросила с себя одеяло, села на постели и начала одеваться.

– Зря ты так говоришь, – сразу смягчился Цзя Лянь. – Это твой брат нехороший человек, а о тебе я ничего не сказал. Все получилось из-за того, что мне надо было ехать, тебе нездоровилось, я встал, а служанки спят! Неужели у старших членов нашего рода существует порядок, чтобы хозяева вставали раньше прислуги?! А ты стала изображать какую-то добрую тетушку и все им спускаешь! Стоило мне сказать слово, как ты сразу вставать! А если я завтра снова стану ругать этих лентяек, так ты, может быть, захочешь сама вместо них прислуживать? На что это будет похоже?

Услышав последние слова мужа, Фын-цзе успокоилась и перестала плакать.

– Уж поздно, все равно надо вставать, – проговорила она, – очень любезно с твоей стороны, что ты так стараешься помочь родственникам. Если это тебе удастся, не только я – впрочем, я не в счет, – но и госпожа Ван обрадуется, когда узнает.

– Без тебя понимаю! – буркнул Цзя Лянь. – Не учи!

– Госпожа, зачем вы так рано встаете? – вмешалась Пин-эр. – Вы всегда вставали в определенный час!.. И вы, господин, тоже хороши! Кто-то вас разозлил, а вы пришли срывать на нас свою злость! Разве госпожа мало для вас сделала? Или она отказывала вам когда-нибудь в помощи в трудный момент? Сколько раз вы приходили и пользовались всем готовеньким! А сейчас стоило вам сделать для госпожи какую-то мелочь, как вы расшумелись. И не стыдно вам?.. К тому же дело, о котором вы говорили, касается не только госпожи, но и всех родственников. А если мы встаем поздно, вы должны сердиться на нас, потому что мы ваши служанки! Не к чему сердиться на госпожу, которая никогда для вас сил не жалеет и даже заболела от переутомления и напряжения.

На глазах Пин-эр показались слезы.

Цзя Лянь и без того был удручен. Он не мог вынести мягких и в то же время колких замечаний жены и наложницы.

– Хватит! – произнес он наконец. – Она сама умеет за себя постоять, обойдется и без твоей помощи! Я для вас совсем чужой! Лучше бы мне поскорее умереть!

– Не говори так! – оборвала его Фын-цзе. – Еще неизвестно, что с кем будет! Ты-то не умрешь, а я умру! И чем раньше, тем скорее моя душа обретет покой.

Фын-цзе опять разразилась рыданиями, и Пин-эр снова пришлось ее утешать.

Между тем стало совершенно светло, и лучи солнца через окно проникли в комнату. Цзя Ляню неудобно было продолжать спор, и он вышел.

Фын-цзе поднялась с постели и занялась утренним туалетом, как вдруг вошла девочка-служанка госпожи Ван.

– Госпожа послала меня узнать, поедете ли вы сегодня к дядюшке. Если поедете, она просит взять с собой вторую госпожу Бао-чай.

Фын-цзе была расстроена разговором с мужем и очень досадовала, что некому заступиться за ее родных; кроме того, накануне вечером в саду она натерпелась страху и сейчас чувствовала себя подавленной.

– Передай госпоже, – сказала она, – что я не могу поехать, так как у меня неотложные дела. Да и у дядюшки ничего интересного не будет. Если вторая госпожа Бао-чай хочет поехать, пусть едет сама!

Девочка вернулась и передала ее ответ госпоже Ван. Но это не столь существенно.

Между тем Фын-цзе причесалась, переоделась и вдруг подумала, что, поскольку она к дяде не едет, нужно передать ему поклон. Кроме того, Бао-чай была слишком молода, и надо было позаботиться, чтобы она хорошенько подготовилась к такому визиту. Вследствие этого Фын-цзе повидалась с госпожой Ван, извинилась, что не может поехать, а затем отправилась в дом Бао-юя.

Когда она вошла в комнату, Бао-юй одетый лежал на кане и с безразличным видом наблюдал, как Бао-чай причесывается.

Фын-цзе остановилась у дверей, но Бао-чай, случайно повернув голову, заметила ее, торопливо вскочила и пригласила сесть. Бао-юй тоже приподнялся и повторил приглашение, и тогда Фын-цзе присела.

Бао-чай недовольно сказала Шэ-юэ:

– Ты что, не заметила, как вошла вторая госпожа? Почему не предупредила?

– Вторая госпожа сделала мне знак молчать, – улыбаясь, ответила Шэ-юэ.

– Чего ты ждешь? Или не собираешься ехать? – спросила Фын-цзе у Бао-юя. – Взрослый человек, а ведешь себя как ребенок! Ты не видал, как причесываются? Целыми днями вы вместе, неужели на нее еще не нагляделся? И как ты не боишься, что служанки будут над тобой смеяться?

Она хихикнула и, глядя на Бао-юя в упор, причмокнула губами. Бао-юю стало неудобно, но он не придал значения намекам Фын-цзе, зато Бао-чай смутилась и покраснела.

Си-жэнь, которая в это время принесла чай, сделала вид, будто ничего не слышала и не заметила.

– Вторая сестрица, не обращай на нас внимания, – тотчас же сказала Фын-цзе, подымаясь с места и принимая чай, – скорее одевайся!

Бао-юй тоже засуетился и бросился помогать жене.

– Ты бы лучше шел вперед, – предложила юноше Фын-цзе. – Разве мужья ожидают жен?

– Мне не очень нравится мой халат, – проговорил Бао-юй, – он куда хуже, чем тот плащ из павлиньего пуха, который бабушка подарила мне в позапрошлом году.

– Почему ж ты не надеваешь его? – решила поддразнить его Фын-цзе.

– Слишком рано.

Фын-цзе вдруг вспомнила историю с этим плащом и стала раскаиваться, что завела этот разговор. Бао-чай принадлежала к семье Ван и приходилась ей родственницей, так что ее можно было не стесняться, но здесь были служанки, и Фын-цзе чувствовала себя неловко.

– Вторая госпожа, вы ничего не знаете, – вмешалась в разговор Си-жэнь. – Если б этот плащ даже можно было надеть, он все равно не надел бы его!

– Почему? – удивилась Фын-цзе.

– Скажу вам прямо, вторая госпожа: что бы ни делал наш господин, у него всегда какие-то странности, – отвечала Си-жэнь. – Когда-то, на день рождения его второго дяди, старая госпожа подарила ему плащ, но он прожег его в первый же раз, как надел. В то время была больна моя мать и меня здесь не было, но я слышала, что Цин-вэнь, которая в то время была еще жива, несмотря на тяжелое недомогание, за ночь заштопала дыру, и старая госпожа так ничего и не заметила. Как-то, в прошлом году, господин Бао-юй шел в школу, день был холодный, и я велела Бэй-мину взять для него этот плащ. Увидев плащ, он сразу вспомнил о Цин-вэнь и заявил, что больше никогда его не наденет. Он приказал мне убрать этот плащ куда-нибудь подальше.

– Ты напомнила о Цин-вэнь, мне так ее жаль! – прерывая ее, воскликнула Фын-цзе. – Эта девочка была очень красива, и руки у нее были золотые, но только уж чересчур она была остра на язык! И нужно же было, чтобы наша госпожа, наслушавшись каких-то сплетен, так жестоко обошлась с ней! Я давно хотела сказать: однажды я была на кухне и видела дочку старухи Лю – зовут ее как-то вроде У-эр, – совершенная копия Цин-вэнь! Мне сразу захотелось сделать ее служанкой Бао-юя, и я решила спросить мнение ее матери. Та ответила, что очень желала бы этого. Тогда я подумала, что, поскольку Сяо-хун из дома второго господина Бао-юя перешла служить ко мне, а другую служанку я ему не назначила, можно послать на ее место У-эр. В это время Пин-эр мне говорит: «Госпожа распорядилась, чтобы ни одной служанки, которая хоть чем-то напоминает Цин-вэнь, возле Бао-юя не было». Тогда мне пришлось отказаться от своего намерения. А сейчас, когда второй господин Бао-юй женат, бояться нечего! Я ее пришлю… Только не знаю, пожелает ли этого сам второй господин! Если он до сих пор тоскует о Цин-вэнь, то пусть смотрит на У-эр, и ему будет легче…

Бао-юй собрался было уходить, но когда услышал эти слова, то будто снова помешался.

– Почему ж он не пожелает? – вмешалась Си-жэнь. – Он давно взял бы ее, если бы матушка разрешила.

– В таком случае я завтра же пришлю сюда У-эр, – заявила Фын-цзе. – Если госпожа будет недовольна, я за все отвечаю.

Бао-юй не мог скрыть своей радости и тут же побежал к матушке Цзя.

Между тем Бао-чай успела одеться. Фын-цзе, которая все время наблюдала, как сильно любит Бао-юя его супруга, вдруг вспомнила, как с нею только что обошелся Цзя Лянь, и ей стало тяжело.

– Пойдем к госпоже, – сказала она Бао-чай, едва сдерживаясь, чтобы не выдать своих страданий.

Они вышли из дому и направились к матушке Цзя.

Бао-юй в это время рассказывал матушке Цзя, что собирается ехать к дяде.

– Хорошо, поезжай, – сказала ему матушка Цзя, – только не пей много и поскорее возвращайся! Ты ведь недавно поправился!

Бао-юй поддакнул ей. Едва он вышел во двор, как вдруг снова вернулся и, приблизившись к Бао-чай, что-то зашептал ей на ухо.

– Да, да, иди скорее, – улыбнулась Бао-чай.

Бао-юй ушел. Матушка Цзя принялась болтать с Фын-цзе и Бао-чай, как вдруг вошла Цю-вэнь и доложила:

– Второй господин Бао-юй через Бэй-мина велел мне передать, что он просит вторую госпожу Бао-чай выйти.

– Бао-юй что-то позабыл? – спросила девушку Бао-чай.

– Я велела девочке-служанке расспросить Бэй-мина, в чем дело, – сказала Цю-вэнь. – Он говорит, что второй господин Бао-юй забыл сказать второй госпоже Бао-чай, что если она поедет, то пусть скорее приходит, а если не поедет, пусть не стоит на ветру, чтобы не простудиться.

Матушка Цзя, Фын-цзе и стоявшие перед ними девочки и старухи служанки рассмеялись.

Лицо Бао-чай покрылось густым румянцем и, повернувшись к Цю-вэнь, она тихо ругнулась:

– Ну и дура! Стоило из-за этого бежать сюда сломя голову!

Цю-вэнь, давясь от смеха, вышла и, позвав девочку-служанку, велела ей хорошенько выбранить Бэй-мина. Однако Бэй-мин только отмахнулся от нее и убежал, крикнув на ходу:

– Второй господин Бао-юй велел мне сойти с коня и вернуться, чтобы это передать! Если б я не передал, он стал бы меня ругать! Я передал его приказание, а меня опять ругают!

Девочка-служанка засмеялась и, убежав в дом, передала эти слова матушке Цзя.

– Иди, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Бао-чай, – не нужно, чтобы он беспокоился!

Бао-чай было не по себе, да и Фын-цзе стала поддразнивать ее, и ей ничего не оставалось, как уйти.

Но тут появилась монахиня Да-ляо из «кумирни Осыпающей цветами». Она справилась о здоровье матушки Цзя, поклонилась Фын-цзе и села пить предложенный ей чай.

– Почему ты так долго не приходила? – спросила монахиню матушка Цзя.

– У нас было много дел, – отвечала монахиня. – Все время приезжали знатные женщины, и мы были заняты. Я пришла сообщить вам, почтенная госпожа, что завтра еще одна знатная семья собирается совершить доброе дело, и хочу спросить, есть ли у вас настроение побывать у нас? Если есть – можете приехать развлечься!

– О каком добром деле идет речь? – осведомилась матушка Цзя.

– В позапрошлом месяце в доме жены его превосходительства господина Ван Цзы-тэна появились оборотни, – отвечала Да-ляо, – а однажды среди ночи госпоже привиделся ее покойный супруг. Вследствие этого госпожа недавно приезжала в наш храм и сказала мне, что собирается воскурить благовония перед статуей бодисатвы, Осыпающей цветами, и дать обет устроить сорокадевятидневные молебствия, дабы испросить спокойствия для всех членов семьи, помочь умершим вознестись на небо, а живым – обрести счастье. Вот почему я и не имела свободного времени, чтобы прийти справиться о вашем здоровье, почтенная госпожа!

Надо сказать, что Фын-цзе никогда не была суеверной, но со вчерашнего вечера, когда она увидела привидение, душу ее охватили сомнения. Когда она услышала слова Да-ляо, ее неверие в чудеса было совсем поколеблено, и она спросила монахиню:

– Кто эта бодисатва, Осыпающая цветами? Каким образом она избавляет людей от наваждений и изгоняет нечистую силу?

Услышав вопрос Фын-цзе, Да-ляо поняла, что молодая женщина почти поверила ее рассказу.

– Если вы задали мне вопрос о бодисатве, госпожа, я вам отвечу, – сказала монахиня. – Бодисатва, Осыпающая цветами, творит необыкновенные чудеса. Она родилась в стране великого дерева бодхи под западным небом Индии. Родители ее рубили хворост и этим зарабатывали себе на пропитание. Бодисатва родилась с тремя рогами на голове и четырьмя глазами, ростом в восемь чи, с длинными руками, почти достигающими земли. Родители подумали, что это оборотень, отнесли ее за ледяные горы и бросили там. Но на горах жила старая обезьяна, познавшая великую истину. Однажды, выйдя на поиски пищи, она увидела, что от младенца к небу поднимается белый пар, от него прячутся тигры и волки, и поняла, что у него необычное происхождение; она унесла ребенка к себе в пещеру и стала вскармливать. Бодисатва оказалась очень мудрой – умела рассуждать о прозрении, и они с обезьяной изо дня в день беседовали о сокровенных таинствах буддийской веры. Через тысячу лет, когда осыпались небесные цветы, бодисатва вознеслась на небеса. До сих пор на той горе сохранилось место, где велись святые беседы и рассыпались небесные цветы. Когда кто-нибудь обращается с просьбой к бодисатве, она являет свою мудрость и избавляет от горестей и страданий. Вот почему люди построили в честь нее храм и делают ей подношения.

– Какие есть доказательства, что эта бодисатва помогает людям? – спросила Фын-цзе.

– Опять вы выражаете сомнение, – возразила Да-ляо. – А какие есть доказательства, что бодисатвы существуют? Можно обмануть одного-двух человек, но неужели удалось бы обмануть так много умных людей в древности и ныне?! Подумайте сами, госпожа: из века в век бодисатве воскуривают благовония. Она хранит государство и оберегает народ, творит чудеса, поэтому в нее веруют!

Слова монахини показались Фын-цзе справедливыми и разумными.

– Если так, – заявила она, – завтра я приеду и попробую помолиться. Есть у вас в храме гадательные пластинки? Я хочу вытащить одну, и, если получу ответ на то, что меня тревожит, я безраздельно уверую в могущество этой бодисатвы.

– Гадательные пластинки у нас чудодейственные! – заверила ее Да-ляо. – Приходите, госпожа, погадайте и убедитесь!

– А по-моему, надо подождать до начала нового месяца, – сказала матушка Цзя. – В первый день месяца гадать лучше.

Да-ляо выпила чай, пошла к госпоже Ван, справилась о ее здоровье, а затем ушла. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Фын-цзе насилу дождалась первого дня нового месяца. В этот день она встала рано, приказала подать коляску и в сопровождении Пин-эр, нескольких слуг и служанок отправилась в «кумирню Осыпающей цветами».

Да-ляо и другие монашки встретили ее у входа и провели в келью. Выпив чаю, Фын-цзе вымыла руки, затем прошла в храм и воскурила благовония.

Не имея желания молиться на статую бодисатвы, Фын-цзе лишь отвесила ей земной поклон, подняла стакан с гадательными пластинками, мысленно пожаловалась на беспокойство, причиненное ей встречей с привидением, и на нездоровье и три раза встряхнула стакан. Одна пластинка вывалилась из стакана и со стуком упала на пол. Фын-цзе еще раз низко поклонилась, подняла пластинку и прочла начертанные на ней слова: «Пластинка тридцать третья предвещает великое счастье».

В гадательной книге, которую раскрыла Да-ляо, в месте, соответствующем тридцать третьей пластинке, говорилось: «Ван Си-фын в парчовых одеждах возвратится в родные места».

Фын-цзе была ошеломлена.

– Неужели в древности жил еще кто-то, носивший имя Ван Си-фын? – спросила она у Да-ляо.

– Госпожа, вы же сведущи в событиях древности и современности, – отвечала монахиня, – неужто вы не знаете, что существует рассказ «Ван Си-фын домогается чиновничьей должности»?

– В позапрошлом году рассказчица Ли упоминала об этом рассказе, – сказала стоявшая рядом жена Чжоу Жуя. – Мы запретили ей пересказывать эту историю из уважения к вашему имени.

– Совершенно верно, – вспомнила Фын-цзе. – А я совсем забыла.

Она стала читать дальше:

Двенадцать лет семьи не видит,

далек родимый сад.

Сегодня же в парчовом платье

везут ее назад.

Пчела по всем цветам летала

и собирала мед,

Но ей лишь горький труд достался,

а люди мед едят.

Гонец уже примчался,

Но опоздали вести:

Уж тяжба уступила

Для новой свадьбы место.

Фын-цзе не совсем поняла.

– Вам предстоит великая радость, госпожа, – пояснила Да-ляо, – недаром выпала эта пластинка. Ведь вы выросли здесь, и вам никогда не приходилось ездить в Нанкин! Ныне господин Цзя Чжэн получил должность в провинции, – может быть, он возьмет к себе семью и вы по пути сможете побывать у себя на родине. Разве это не означает, что вы «в парчовых одеждах возвратитесь в родные места»?

Она выписала предсказание из книги на бумажку и отдала девочке-служанке. Фын-цзе все-таки сомневалась в предсказании.

Да-ляо накрыла на стол. Так как блюда были не мясные, Фын-цзе едва прикоснулась к ним, сразу отставила чашку и, дав монахине денег на благовония, собралась уходить. Да-ляо не стала ее удерживать.

Возвратившись домой, Фын-цзе первым долгом навестила матушку Цзя и госпожу Ван. Те стали спрашивать ее, как прошло гадание, и когда Фын-цзе растолковала им предсказание, они радостно воскликнули:

– Может быть, у Цзя Чжэна действительно есть такое намерение! Как хорошо было бы поехать к нему!

Только теперь Фын-цзе наконец уверовала в предсказание. Но это уже выходит за пределы повествования.

Сейчас речь пойдет о том, как Бао-юй, встав после полуденного сна, не увидел возле себя Бао-чай и хотел спросить о ней у служанок. Но в этот момент Бао-чай появилась на пороге.

– Куда ты ходила? – спросил ее юноша. – Почему тебя так долго не было?

– Ходила узнавать о результатах гадания сестры Фын-цзе, – отвечала Бао-чай.

Бао-юй поинтересовался, каково предсказание. Тогда Бао-чай по памяти прочла ему все, что было написано на гадательной пластинке, и добавила:

– Все говорят, что это предвещает счастье, но мне кажется, что в выражении «в парчовых одеждах вернуться в родные места» кроется еще какой-то смысл. Поживем – увидим!

– Опять ты сомневаешься! – воскликнул Бао-юй. – Всегда ты видишь в предсказаниях святых какой-то зловещий смысл! Всем известно, что слова «в парчовых одеждах вернуться в родные места» говорят о чем-то хорошем. Почему ты думаешь, что это выражение имеет еще другое толкование?

Бао-чай хотела объяснить ему, что она имеет в виду, но в этот момент за ней пришла служанка госпожи Ван. Бао-чай тотчас собралась и ушла.

Если вы не знаете, в чем было дело, прочтите следующую главу.

Глава сто вторая, в которой речь пойдет о том, как во дворце Нинго начались бедствия и болезни и как из «сада Роскошных зрелищ» наговорной водой и заклинаниями изгоняли оборотней и нечистую силу

Итак, госпожа Ван послала служанку за Бао-чай; когда та явилась и справилась о здоровье, госпожа Ван сказала:

– Нынче третья сестра Тань-чунь выходит замуж, и ты, как жена ее брата, обязана сделать ей наставления. Это тем более необходимо, что вы приходитесь друг другу сестрами. Тань-чунь девушка умная, и тебе легко будет разговаривать с ней. Я слышала, что, когда Бао-юй узнал, что третья сестра выходит замуж, он разрыдался. Постарайся его утешить! К сожалению, мое здоровье совершенно расстроилось, да и Фын-цзе почти все время болеет. Ты умница и должна понимать, что, присматривая за делами, нельзя допускать непорядки только потому, что не хочется обижать людей. Еще придет время, когда все хозяйственные дела в доме лягут на твои плечи.

Бао-чай только поддакивала госпоже Ван.

– Есть у меня к тебе еще одно дело, – продолжала госпожа Ван. – Вчера Фын-цзе привела ко мне дочку старухи Лю и сказала, что хочет назначить ее служанкой в ваши комнаты.

– Сегодня Пин-эр привела ее к нам. Она говорит, что вторая госпожа Фын-цзе так приказала, – поспешила вставить Бао-чай.

– Совершенно верно, – кивнула госпожа Ван. – Я подумала над тем, что сказала мне Фын-цзе, и решила, что никаких причин отказывать ей нет. Только судя по внешнему виду, эта девочка не слишком скромна. Когда-то я прогнала из комнат Бао-юя нескольких служанок, коварных, как лисицы-оборотни. Ты, разумеется, об этом знала и из сада переехала жить к себе домой. Но сейчас, когда ты здесь, я уверена, что ничего подобного не случится. Только прошу тебя, будь внимательнее! Из всех ваших служанок лишь на Си-жэнь можно вполне положиться.

Бао-чай снова поддакнула, произнесла несколько ничего не значащих фраз и ушла.

О том, как после обеда Бао-чай навестила Тань-чунь и напутствовала ее теплыми словами, мы здесь рассказывать не будем.

На следующий день Тань-чунь должна была отправляться в дорогу и пришла попрощаться с Бао-юем. Юноше, конечно, тяжело было расставаться с нею. Когда Тань-чунь завела речь о высоком долге, Бао-юй опустил голову и умолк. Но потом печаль его вдруг сменилась радостью, словно он избавился от заблуждений и прозрел.

После этого Тань-чунь спокойно попрощалась с остальными родственниками, села в паланкин и отправилась в далекий путь.

Прежде все сестры жили в «саду Роскошных зрелищ», но после кончины Юань-чунь там перестали поддерживать порядок. Потом, когда Бао-юй женился, Дай-юй умерла, а Ши Сян-юнь уехала, Ли Вань, Тань-чунь и Си-чунь тоже переселились в свои комнаты. Только в ясные дни и лунные вечера они, как и прежде, встречались в саду, смеялись и шутили.

Однако сейчас Тань-чунь уехала, да и Бао-юй стал мрачным и равнодушным ко всему и не выходил из дому. Поэтому в саду было совершенно пустынно, и, кроме людей, присматривавших за садом, сюда никто не заглядывал.

В день отъезда Тань-чунь госпожа Ю пришла проводить ее. Когда она собралась возвращаться домой, было уже поздно. Она не стала дожидаться, пока подадут коляску, и решила пройти пешком через садовую калитку, которая в прошлые годы служила ближайшим проходом из дворца Нинго во дворец Жунго. Повсюду в саду чувствовалось запустение. Хотя террасы и беседки стояли на прежних местах, но госпожа Ю ощущала непонятную тревогу, словно что-то потеряла. Когда она вернулась домой, у нее вдруг появился жар. Два дня она держалась, но потом слегла. Днем ей бывало легче, а по ночам все тело горело, и она бредила.

Врач сообщил Цзя Чжэню, что госпожа Ю простудилась, и так как болезнь, совершая цикл, перешла на желудок, у больной начался бред. Он заверил, что все будет благополучно и больная скоро поправится.

Госпожа Ю несколько раз принимала лекарство, но оно нисколько не помогало. У госпожи Ю начались приступы безумия.

Взволнованный Цзя Чжэнь позвал сына.

– Разузнай, есть ли поблизости хорошие врачи, – приказал он. – Если найдешь, пригласи сразу нескольких!

– Тот врач, который приходил, пользуется наибольшей славой, – отвечал Цзя Жун. – Мне кажется, что болезнь моей матери лекарствами не вылечишь.

– Вздор! – рассердился Цзя Чжэнь. – Может быть, по-твоему, ее вовсе лечить не нужно?

– Речь не о том, что не надо лечить, – возразил Цзя Жун. – Моя матушка недавно ходила во дворец Жунго, а возвратилась оттуда через сад. Я заметил, что, как только она пришла домой, у нее появился жар – не иначе как она повстречалась с каким-то оборотнем. Я слышал, что за городом живет некий уроженец юга Мао Бань-сянь, который замечательно гадает. Лучше всего пригласить его, пусть погадает. Если он сделает предсказание, которому можно верить, выполним все, что он скажет; если это не поможет – пригласим врача.

Выслушав сына, Цзя Чжэнь тотчас же велел привезти гадателя.

Цзя Жун принял Мао Бань-сяня в кабинете, предложил ему сесть и угостил чаем. Прихлебывая чай, гадатель говорил:

– Значит, это вы позвали меня?! Позвольте спросить, о чем я должен гадать?

– Мать моя тяжело заболела, – отвечал Цзя Жун, – просим вас погадать о ее дальнейшей судьбе.

– В таком случае дайте мне чистой воды, чтобы я мог вымыть руки, – первым долгом приказал гадатель, – и принесите столик с курильницей – я вытащу из стакана гадательную пластинку.

Вскоре слуги сделали все необходимые приготовления. Мао Бань-сянь вытащил из-за пазухи стакан с гадательными пластинками, подошел к столику, совершил низкий поклон и, встряхнув стакан, произнес:

– Почтительно кланяюсь Небу и Земле, взываю к сокрытым силам природы, дабы они помогли сделать правильное предсказание, а добрые духи исполнили его. Настоящим верующий из рода Цзя, вследствие болезни своей матери, почтительно обращается с просьбой к четырем мудрецам – Фу-си, Вэнь-вану, Чжоу-гуну и Кун-цзы, чтобы они обратили на него свое милостивое внимание. Прошу вас, великие мудрецы, дайте мне способность проникнуть в глубокие тайны судьбы, и если она предназначила больной несчастье, я сообщу о несчастье, если ее ждет счастье – объявлю о счастье. Прежде всего прошу вас, пошлите мне триграммы, кои позволят предсказать, какие превращения ждут больную!

С этими словами он вытряхнул из стакана на блюдо одну пластинку.

– Первая триграмма, – сказал он, – «цзяо»!

Он снова потряс стакан и объявил, что выпала триграмма «дань». Третьей триграммой снова оказалась «цзяо».

Собрав гадательные пластинки, Мао Бань-сянь произнес:

– Итак, триграммы, говорящие о превращениях, объявлены, теперь прошу послать мне триграммы, по коим возможно предсказывать счастье и несчастье и составить гексаграмму.

Он снова вытащил три пластинки, и на всех оказались триграммы «дань».

Собрав пластинки, Мао Бань-сянь сел и сказал:

– Садитесь, садитесь, пожалуйста! Позвольте мне теперь подумать, что же получилось. В целом гексаграмма указывает, что «счастье еще не пришло». Триграмма, относящаяся к лицу, которое гадает, то есть к вам, выпала третьей, и предвещает она, что вы, брат, лишитесь богатства. Но сейчас вы гадаете о судьбе матери, поэтому нужно обращаться к первой триграмме. Эта триграмма показывает, что ваши родители повстречали какого-то злого духа. Пятая триграмма тоже связана со злым духом, а это значит, что у вашей матушки серьезная болезнь. Нет-нет! Ничего опасного не случится, так как стихия воды под первым циклическим знаком «цзы» и двенадцатым циклическим знаком «хай» скована, в действие вступила стихия дерева под третьим циклическим знаком «инь», в результате чего возник огонь. Триграмму, относящуюся к лицу, на которое гадают, можно истолковать в том смысле, что сын или внук все же победят злого духа. Через два дня злой дух из стихии воды под циклическим знаком «цзы» будет изгнан, и в день, обозначаемый одиннадцатым циклическим знаком «сюй», ваша матушка поправится. Только в триграмме, относящейся к отцу, есть измененное изображение злого духа, а это значит, что вашему батюшке тоже грозит что-то неприятное. Триграмма же, относящаяся к вам, предвещает несчастье более тяжелое, чем ограбление. В день, когда будет процветать стихия воды, а стихия земли придет в упадок, должна случиться неприятность для вас.

Мао Бань-сянь умолк и стал теребить бородку.

Сначала рассуждения гадателя казались Цзя Жуну нелепыми, и ему хотелось смеяться. Но уверенный тон Мао Бань-сяня смутил его. Испугавшись за судьбу отца, Цзя Жун с тревогой спросил гадателя:

– О том, что произошло, вы сказали совершенно точно, но все же чем больна моя мать?

– Судя по гексаграмме, болезнь вашей матушки вызвана борьбой стихии воды со стихией огня, а это значит, что в ее теле соединились жар и холод. Если вы хотите знать точно, чем она больна, придется погадать по книге «Взаимодействие стихий», потому что гадание на стеблях травы здесь не поможет.

– И вы знакомы со всеми этими видами гаданий? – поинтересовался Цзя Жун.

– Немного знаком.

Цзя Жун попросил его погадать и сообщил ему гороскоп матери. Тогда Мао Бань-сянь нарисовал круг, расставил символы духов и начал гадать. Оказалось, что на циклический знак «сюй» приходится дух белого тигра, в связи с чем гадатель сказал:

– Гадание говорит о «рассеянии души разума». Белый тигр является злым духом, но в периоды общего процветания действия его ограничены и он не может творить зла. Когда же начинает властвовать дух смерти, он, как настоящий голодный тигр, причиняет людям беды. При столкновении с ним душа разума в страхе стремится убежать и рассеяться. Получившееся у нас сочетание символов указывает, что душа разума улетела из тела, а печаль и сомнения остаются в нем. Если речь идет о болезни, то здесь можно предсказать смертельный исход, в отношении же судебной тяжбы – проигрыш дела. Обычно тигр выходит на добычу на закате солнца, из этого можно заключить, что болезнь возникла незадолго до наступления вечера. В толкованиях на подобное сочетание знаков сказано: «У всякого, кому при гадании выпало такое сочетание знаков, в жилище водится оборотень тигра или же имеется его образ». Если бы вы гадали о своем батюшке, я опять-таки сказал бы, что и ему грозит опасность. Об этом говорит сочетание знаков «тигр» и «солнце», ибо тигр при солнце причиняет зло мужчинам, а при луне – женщинам. Одним словом, гадание предвещает несчастье.

Не дослушав гадателя до конца, Цзя Жун от страха побледнел.

– Вы сказали правильно, учитель, – произнес он, – но только мне кажется, что это гадание не очень согласуется с первым. Все-таки грозит нам что-нибудь?

– Не торопитесь, – остановил его Мао Бань-сянь, – позвольте мне еще раз внимательно посмотреть!

Гадатель опустил голову, долго бормотал что-то себе под нос и вдруг воскликнул:

– Все обойдется хорошо, есть спасительная звезда! Гадание показывает, что добрый дух, которого вы видите над циклическим знаком «сы», принесет вам спасение. О таком сочетании знаков сказано: «Душа разума рассеивается, а душа тела возвращается». Сначала у вас будет горе, но оно сменится радостью. Ничего опасного не случится, нужно только быть настороже!

Цзя Жун уплатил гадателю, проводил его, а затем сообщил отцу, что, как показало гадание, болезнь госпожи Ю началась под вечер вследствие встречи с духом белого тигра.

– Ты же говорил, что позавчера вечером мать возвращалась домой через сад, – произнес Цзя Чжэнь. – Разве это не значит, что она и столкнулась там с тигром? Помнишь, вторая тетушка Фын-цзе ходила в сад, а по возвращении оттуда заболела? Она ничего особенного там не видела, но служанки, сопровождавшие ее, утверждали, будто видели на горке лохматое чудовище с огромными, как фонари, глазами, которое даже разговаривало с Фын-цзе и сильно напугало ее.

– Как же не помнить?! – воскликнул Цзя Жун. – Я еще слышал, как Бэй-мин рассказывал, будто Цин-вэнь после смерти стала духом-хранителем лотосов, растущих в саду, и потом, когда умирала барышня Линь Дай-юй, откуда-то слышалась музыка. Дай-юй наверняка стала духом-покровителем цветов. Плохо дело, если в нашем саду завелось столько привидений! Прежде, когда там находилось много людей и преобладала сила «света», они не могли причинить вреда; но сейчас сад обезлюдел, и, видимо, матушка, проходя по саду, растоптала какой-нибудь цветок, чем вызвала недовольство его духа-хранителя, или же повстречалась с нечистой силой. Предсказание все-таки точное.

– А не говорил гадатель, грозит ли нам какая-нибудь опасность? – спросил Цзя Чжэнь.

– Судя по его словам, матушка должна выздороветь в день, обозначаемый циклическим знаком «сюй», – ответил Цзя Жун. – Но он предупредил, что выздоровление может наступить на два дня раньше либо на два дня позже.

– В этом тоже есть какая-нибудь причина? – спросил Цзя Чжэнь.

– Нет, он просто сказал это из опасения, что слишком точное предсказание может вызвать у вас недоверие, – ответил Цзя Жун.

На этом разговор прервался, так как из внутренней комнаты послышался голос:

– Госпожа рвется в сад, служанки не могут с ней справиться.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун бросились во внутреннюю комнату, чтобы успокоить госпожу Ю, но та металась в бреду и кричала:

– Одетая в красное зовет меня! Одетая в зеленое прогоняет меня!

Людям, стоявшим перед ее постелью, хотелось смеяться, и вместе с тем им было страшно.

Цзя Чжэнь немедленно приказал служанкам купить жертвенных денег и сжечь их в саду. Приказание его было исполнено. В эту ночь госпожа Ю пропотела, и ей стало немного легче. Когда же наступил день под циклическим знаком «сюй», она почувствовала себя почти здоровой.

Молва о случившемся быстро распространилась вокруг: один человек рассказал десятерым, десять рассказали сотне, в конце концов не только во дворцах Нинго и Жунго, но и далеко за их пределами узнали, что в «саду Роскошных зрелищ» появилась нечистая сила. Напуганные слухами, люди, которые присматривали за садом, перестали ухаживать за цветами и деревьями, поливать их и собирать плоды. Они боялись ходить в сад по вечерам, и теперь в нем безраздельно властвовали одичавшие звери и птицы. А впоследствии люди решались появляться в саду только днем, группами, да еще имея при себе оружие.

Через некоторое время заболел Цзя Чжэнь. Он не приглашал врачей, но, когда ему становилось легче, ходил в сад, сжигал там жертвенные бумажные деньги и давал обеты; когда же состояние его ухудшалось, он только молился звездам и кланялся Ковшу.

Когда Цзя Чжэнь поправился, заболел Цзя Жун.

Так продолжалось несколько месяцев, и все это время обитатели обоих дворцов жили в страхе и тревоге; с этих пор широко распространилась молва, что все травы и деревья в саду не что иное, как оборотни!

Доходы от сада больше не поступали, и в результате снова пришлось выплачивать из общей казны жалованье слугам и служанкам, а это еще больше подрывало и без того расстроенное благосостояние хозяев дворца Жунго. Но люди, присматривавшие за садом, уже не мечтали о каких-то выгодах, единственным их желанием было поскорее уйти оттуда. Они сами распускали ужасные слухи об оборотнях, а затем просили, чтобы их отпустили из сада. Ворота сада теперь были накрепко заперты. В величественных башнях и высоких покоях, в украшенных рубинами павильонах и на отделанных яшмой террасах поселились птицы и животные.

Сейчас речь пойдет о двоюродном брате Цин-вэнь, которого звали У Гуй. Он жил у самого входа в «сад Роскошных зрелищ».

После смерти Цин-вэнь жена У Гуя, прослышав о том, что девушка стала духом-покровителем цветов, по вечерам не отваживалась выходить из дому.

Однажды У Гуй отправился за покупками и задержался. Его жена как раз была больна и в его отсутствие выпила лекарство, но не то, которое следовало; вечером, возвратившись домой, муж нашел ее мертвой. Люди недолюбливали эту распущенную женщину и стали распускать слухи, будто привидение перебралось через стену сада и утащило ее душу.

Эти слухи достигли ушей матушки Цзя и страшно взволновали ее. Она велела еще нескольким служанкам жить в доме Бао-юя, а слугам приказала по ночам ходить дозором по дворцу и отбивать стражи. Одни служанки рассказывали Бао-юю, будто видели краснолицего оборотня, другие уверяли, что им повстречалась красавица-девушка, и юноша, слушая их, дрожал от страха.

К счастью, у Бао-чай была твердая рука. Понимая, что служанки болтают вздор, она пригрозила поколотить их, и подобные разговоры прекратились, но обитатели дворца не чувствовали себя спокойно – всюду им мерещились духи. Было увеличено количество сторожей, а следовательно, возросли расходы.

Один лишь Цзя Шэ ничему не верил:

– Такой великолепный сад! Откуда там могут быть привидения?

Однажды в ясный солнечный день в сопровождении нескольких вооруженных слуг он отправился в сад. Его пытались отговорить от опасной затеи, но он и слушать не хотел.

В саду все было запущено и мрачно и производило гнетущее впечатление. Цзя Шэ крепился, упорно шел вперед, и слуги, дрожа от страха, следовали за ним.

Среди слуг, сопровождавших Цзя Шэ, был молодой парнишка, который трусил больше остальных. По дороге в сад он все время дрожал, а тут еще вдруг он услышал, как рядом в кустах что-то зашуршало. Он пугливо оглянулся и, заметив что-то пестрое и яркое, закричал от ужаса и рухнул на землю.

Цзя Шэ повернулся и спросил, в чем дело. Паренек прерывающимся голосом стал рассказывать ему:

– Я только что своими глазами видел, как оборотень с желтым лицом и красной бородой, одетый в зеленую одежду, побежал в грот за рощицей!..

– Кто еще видел? – спросил Цзя Шэ, сам порядком струсив.

Нашлось несколько слуг, которые, как говорится, «постарались держать лодку по течению».

– Мы видели!! – в один голос воскликнули они. – Только не осмелились вас тревожить, потому что вы шли впереди.

Это было сказано настолько убедительно, что Цзя Шэ испугался не на шутку и не решился идти дальше. На обратном пути он строго-настрого наказал слугам в случае расспросов домашних отвечать, что ничего подозрительного в саду не обнаружили. Но в душе он теперь уверовал, что сад заколдован, и решил пригласить даосов, состоявших на государственной службе, чтобы они изгнали нечистую силу.

Однако Цзя Шэ ошибся в слугах. Он даже не предполагал, что они из пустяка могут раздуть целое дело!

Едва слуги поняли, что Цзя Шэ струсил, они, вопреки его приказанию, принялись сочинять всякие небылицы, и те, кто слушал их, только уши развешивали и диву давались.

Цзя Шэ между тем пригласил даосов для изгнания из сада наваждений и нечистой силы.

Когда настал счастливый день для совершения церемонии, в «зале Свидания с родными» был воздвигнут алтарь. На возвышении поставили статуи владык трех высших миров, рядом с ними – изображения двадцати восьми небесных созвездий и четырех великих полководцев – Ма, Чжао, Вэня и Чжоу, а пониже развесили портреты тридцати шести небесных полководцев. По обе стороны стояли даосские ритуальные сосуды и курильницы с благовониями, над алтарем высились знамена и знаки пяти стран света.

Из даосского ведомства прибыло сорок девять монахов, которые весь день совершали церемонию очищения алтаря. Потом три старших даоса-наставника воскурили благовония и ударили в барабаны. Даосские наставники в шапках с изображением семи звезд и облаченные в одеяния девяти небесных духов и восьми гадательных триграмм, обутые в туфли, в каких бессмертные возносились к облакам, держа в руках таблички из слоновой кости, совершили поклоны и вознесли молитвы божествам. Целый день длилось чтение «Канона познания первоначальной истины», чтобы оградить людей от несчастий, изгнать наваждения и привлечь в дом счастье, и лишь после этого вывесили обращение к духам, на котором крупными иероглифами было написано:

«Просим великих владык Тай-и, Хунь-юаня и Шан-цина, творящих чудеса, наставляющих и поучающих, повелеть духам подвластных им миров снизойти к нашему алтарю и выслушать обращенную к ним смиренную просьбу».

В этот день все обитатели дворцов собрались в саду, чтобы поглядеть на торжественную церемонию, совершаемую даосами, и с восхищением говорили:

– Вот это заклинание! Оборотни и привидения убежали без оглядки, если против них призвали таких духов и полководцев!

Все сгрудились перед алтарем, когда даосские послушники подняли флаги и расставили их соответственно пяти странам света, ожидая, пока их наставники произнесут заклинанье. Три даосских наставника, – один из которых держал в руках драгоценный меч и сосуд с наговорной водой, другой – черный флаг с изображением семи звезд, а третий – плеть с рукояткой из персикового дерева[41], – встали перед алтарем. На алтарь поставили ритуальный даосский сосуд, в котором лежали три пластинки с написанными на них повелениями духам; наставники прочитали повеления, и знамена раздвинулись. Тогда наставники спустились с возвышения и приказали людям из дворца Жунго провести их по всем башням, покоям, залам, беседкам, домам и террасам, павильонам и дворцам, по склонам горок и берегам ручьев, и всюду они кропили наговорной водой и чертили знаки мечом. Затем все даосы снова собрались у алтаря. Старший даосский наставник поднял плеть и нанес несколько ударов по воздуху.

Обитатели дворцов решили, что он поймал беса, и бросились к нему, надеясь увидеть беса своими глазами, но, как ни вглядывались, ничего им заметить не удалось.

Между тем наставник велел подать кувшин, загнал в него всю нечистую силу и запечатал печатью. Красной тушью он написал на кувшине заклинание, велел отнести кувшин в храм, а сам спустился с алтаря и возблагодарил полководцев.

Цзя Шэ приблизился к даосскому наставнику и почтительно поклонился ему.

Цзя Жун посмеивался и потихоньку говорил своим сверстникам:

– Какая торжественная церемония! Мы-то думали поглядеть на нечистую силу, а ее приходится искать! Никак не поймешь, изловили ее или нет?

– Дурень! – выругался Цзя Чжэнь, случайно услышавший слова сына. – Привидения и нечистая сила принимают видимую форму только тогда, когда собираются вместе, а если они рассеиваются, то превращаются в пар. Разве они посмеют принять форму, если здесь собралось столько грозных небесных полководцев?! Главное – всю эту мерзость посадить в кувшин, чтобы она не причиняла зла.

Слова Цзя Чжэня были не особенно убедительны, но возражать никто не стал.

Что касается слуг, то, как только они узнали, что все привидения пойманы, их сомнения бесследно исчезли, страхи прошли, и все нелепые слухи сразу же прекратились. Цзя Чжэнь, который теперь уже совершенно оправился от болезни, более других восхвалял даосских наставников.

Только молодой слуга, который перепугался, когда сопровождал Цзя Шэ во время его выхода в сад, во всеуслышание рассказывал:

– Не знаю, из-за чего произошел весь этот переполох! В тот день, когда мы со старшим господином ходили в сад, я ясно заметил, как мимо нас пролетел большой фазан, а Шуань-эр так перепугался, что стал уверять старшего господина, будто видел оборотня! Мы знали, что он врет, но поддержали его, и старший господин поверил. И вот нам удалось увидеть веселую церемонию!

Люди не верили этому рассказу, но молчали.

Однажды Цзя Шэ подумал, что следовало бы назначить несколько слуг для присмотра за садом, чтобы там не устроили себе прибежище всякие мошенники и воры. Он уже собирался об этом распорядиться, как вдруг вошел Цзя Лянь. Справившись о здоровье отца, он сказал:

– Сегодня у дяди я слышал нелепую весть, будто генерал-губернатор провинции, в которой служит дядюшка Цзя Чжэн, прислал государю жалобу о том, что Цзя Чжэн перепоручил сбор хлебного налога подчиненным, а те, злоупотребляя властью, взимали налог в двойном размере. Ныне генерал-губернатор просит о снятии дядюшки с должности.

Цзя Шэ не на шутку встревожился.

– Может быть, это сплетни? – с надеждой в голосе спросил он. – Ведь только недавно Цзя Чжэн прислал письмо, где писал о приезде Тань-чунь, о ее свадьбе и просил не беспокоиться. Он даже сообщал, что генерал-губернатор лично поздравлял его и устроил в честь него угощение. Где это видано, чтобы человек, выразивший желание с кем-то породниться, стал жаловаться на своего родственника?! Ты пока никому ничего не рассказывай, а постарайся обо всем узнать в ведомстве чинов.

Цзя Лянь удалился. Но не прошло и половины дня, как он вернулся и сообщил:

– Я только что был в ведомстве чинов и узнал, что на дядю Цзя Чжэна действительно подана жалоба государю. Генерал-губернатор обвинил дядю в злоупотреблениях, но государь оказался столь милостивым, что не велел передавать дело на рассмотрение ведомства, а издал указ, в котором говорится: «Чиновник, который не следит за своими подчиненными и позволяет им в нарушение закона взимать двойной налог, должен быть уволен со службы. Но, принимая во внимание, что вышеупомянутый чиновник служит в провинции недавно и был обманут своими подчиненными, повелеваем понизить его в звании на три ступени и милостиво разрешаем ему возвратиться в столицу, дабы снова приступить к выполнению обязанностей в ведомстве работ». Эти сведения достоверны. Как раз в то время, когда в ведомстве чинов происходил этот разговор, начальник одного уезда приехал просить аудиенции у государя и рассказывал, что дядя очень волнуется. Он отзывался о дяде как о хорошем начальнике, но только считает, что дядя не умеет использовать людей, поэтому они начали мошенничать и погубили его доброе имя. Об этом давно было известно генерал-губернатору, но он защищал дядю, считая его честным человеком, и никто не понимает, почему он вдруг вздумал пожаловаться государю. Возможно, он это сделал нарочно, чтобы предупредить скандал. Видимо, этим он хотел добиться для дяди более легкого наказания.

Цзя Шэ перебил Цзя Ляня:

– Пойди и расскажи все своей тете, но только так, чтобы старая госпожа не слышала.

Цзя Лянь кивнул и отправился к госпоже Ван.

Если вы хотите знать, о чем он разговаривал с госпожой Ван, прочтите следующую главу.

Глава сто третья, из которой читатель узнает о том, как Цзинь-гуй, подсыпав яд другому, сама отравилась и как встреча со старым другом не принесла прозрения ослепленному Цзя Юй-цуню

Итак, Цзя Лянь явился к госпоже Ван и рассказал ей все, что ему было велено.

На следующий день он снова побывал в ведомстве чинов и, узнав, как обстоит дело, опять явился к госпоже Ван.

– Ты точно разузнал? – спросила его госпожа Ван. – Если все обстоит так, как ты сказал, то для господина и желать лучшего незачем, да и мы все будем спокойны. Разве он когда-либо служил в провинции? Если бы генерал-губернатор не написал на него жалобу, негодяи, наверное, погубили бы его!

– Почему вы так думаете, госпожа? – удивился Цзя Лянь.

– Потому что твой второй дядя с самого дня своего отъезда не прислал домой ни гроша, – ответила госпожа Ван. – Он даже брал деньги из дому! Но посмотри на тех, кто уехал с моим мужем! Прошло совсем немного времени, а их жены нарядились в золото и серебро! Разве это не говорит о том, что они обманывали твоего дядю и за его спиной вымогали деньги?! Только из-за них господин и пострадал. Хорошо еще, что удалось предотвратить скандал, могло случиться так, что не только его самого сняли бы, но и отобрали бы наследственный титул!

– Вы правы, госпожа, – согласился Цзя Лянь. – Как только я узнал, что на дядю поступила жалоба государю, меня обуял страх, и я успокоился лишь после того, как все тщательно разузнал. Лучше бы дядя служил в столице! Тогда он не знал бы ни забот ни хлопот и старой госпоже не пришлось бы беспокоиться. А сейчас все-таки придется рассказать ей!

– Я это сделаю, – проговорила госпожа Ван. – А ты еще раз разузнай!

Цзя Лянь поддакнул и собрался уходить, как вдруг вбежала перепуганная служанка тетушки Сюэ. Она даже не поздоровалась с госпожой Ван, а сразу вскричала:

– Наша госпожа велела передать вам: у нас опять беда!

– Какая беда? – удивилась госпожа Ван.

– Беда, беда! – только и могла вымолвить служанка.

– Глупая! – рассердилась госпожа Ван. – Если что-нибудь серьезное, объясни толком!

– Нашего молодого господина Сюэ Кэ дома нет, а тут случилось такое дело! Моя госпожа просит вас, чтобы вы прислали кого-либо из господ помочь ей!

Госпожа Ван, ничего не понимая, разволновалась.

– Говори же в конце концов, зачем вам мужчины? В чем надо помочь?

– Умерла наша невестка Цзинь-гуй! – выпалила служанка.

– Тьфу! – выругалась госпожа Ван. – Туда ей и дорога! Стоило из-за этого поднимать шум!

– Если бы она умерла как люди – еще ничего! – проговорила служанка. – А то она опять натворила безобразий! Госпожа, прошу вас, пошлите туда людей, пусть помогут распорядиться!

С этими словами служанка повернулась, чтобы уйти.

Госпожа Ван сердилась, и вместе с тем ей хотелось смеяться.

– Эта служанка совсем с ума сошла! – произнесла она. – Братец Цзя Лянь, не слушай эту дуру, пойди сам погляди, что там случилось!..

Служанка не услышала всего, что говорила госпожа Ван, до ее слуха долетели только слова «не слушай эту дуру», и она разозленная убежала.

Тетушка Сюэ пребывала в волнении, так как никто не приходил. Как только вернулась посланная во дворец Жунго служанка, она спросила:

– Ну, прислала кого-нибудь госпожа Ван?

– Стоит нагрянуть беде, от родственников никакой помощи не добьешься! – ответила служанка. – Госпожа не только никого не прислала, но и обозвала меня дурой!

– Пусть моя сестра не обратила на твои слова внимания, но что сказала жена ее сына?

– Уж если ваша сестра не хочет вас признавать, что говорить о вашей дочери? – воскликнула служанка. – Я даже не стала к ней обращаться.

– Сестра – это сестра, а дочь мне роднее! Неужели она могла бы отказать мне в помощи?!

Служанка тотчас же спохватилась:

– Да, да! Вы правы! Я сейчас к ней пойду!

В это время вошел Цзя Лянь. Он справился о здоровье тетушки Сюэ, выразил ей соболезнование, а затем сказал:

– Моя тетя только что узнала, что умерла жена вашего сына, но, когда она стала расспрашивать вашу служанку, та говорила что-то невнятное, и тетя не могла ее понять. Она взволновалась и послала меня разузнать, в чем дело, и, если нужно, помочь. Скажите, чем я могу быть вам полезен?

Тетушка Сюэ была так взволнована, что у нее и слезы пересохли. Услышав слова Цзя Ляня, она сказала:

– Извините, второй господин, что мы доставили вам беспокойство. Я же говорила, что моя сестра очень добрая. Старая карга – моя служанка – не смогла ей толком ничего рассказать, и из-за этого чуть не получилось недоразумения. Садитесь, пожалуйста, второй господин, я сейчас все вам расскажу! – И немного помолчав, добавила: – Я послала к вам только потому, что моя невестка умерла нехорошей смертью.

– Может быть, она покончила с собой из-за мужа? – высказал предположение Цзя Лянь.

– О, это было бы хорошо! – воскликнула тетушка Сюэ. – Но она давно так скандалила, что мы не знали, куда от нее деваться! Когда пришла весть, что Сюэ Паня приговорили к смертной казни, она немного поплакала, а затем снова как ни в чем не бывало стала пудриться и румяниться. Я хотела поговорить с ней, но она меня обругала, и я не стала с ней связываться. Однажды, не знаю почему, она вдруг захотела, чтобы Сян-лин жила вместе с нею. Я ей говорю: «Зачем тебе Сян-лин, если ты отказалась от Бао-чань? К чему терзать девочку, если ты ее не любишь?» Но она и слушать меня не захотела, и я вынуждена была приказать Сян-лин, чтобы она жила с нею. Бедная Сян-лин не посмела меня ослушаться и перешла к Цзинь-гуй, хотя и была больна! Но совершенно неожиданно моя невестка стала хорошо относиться к девочке, и я только этому радовалась. Когда об этом узнала Бао-чай, она высказала опасение: «Боюсь, что здесь кроется что-то недоброе», но я не придала значения ее словам. Первые несколько дней, когда Сян-лин болела, невестка сама готовила для нее супы и кормила ее. Но, видимо, у Сян-лин несчастная судьба! Однажды, когда Цзинь-гуй подавала ей отвар, Сян-лин по неосторожности опрокинула чашку и обварила ей руки. Я думала, что теперь она постарается сорвать на девочке свой гнев, но, к моему удивлению, она даже не рассердилась, сама подмела осколки от разбитой чашки, вытерла пол, и отношения между обеими по-прежнему оставались дружественными. Вчера вечером Цзинь-гуй позвала Бао-чань и велела ей приготовить две чашки супа, заявив, что будет есть вместе с Сян-лин. Через некоторое время в ее комнате поднялся шум; сначала кричала Бао-чань, потом, шатаясь, вышла Сян-лин, призывая на помощь. Я поспешила туда и вижу: у невестки из носа идет кровь, сама она, схватившись руками за сердце, бьет ногами и катается по полу. Напугалась я до полусмерти! Начала ее окликать, она не отвечает, немного подергалась и скончалась. Я сразу поняла, что она отравилась. Бао-чань, рыдая, набросилась на Сян-лин с кулаками и стала обвинять девочку в том, что она отравила свою госпожу. Но я прекрасно понимала, что Сян-лин ни в чем не виновата. Да и как она могла отравить Цзинь-гуй, если была больна и даже при желании не могла бы встать с постели?! Однако Бао-чань продолжала твердить свое. Ах, второй господин! Что мне оставалось делать? Я вынуждена была приказать старухам связать Сян-лин и передать ее под присмотр Бао-чань, а слугам велела запереть ворота. Мы с Бао-цинь всю ночь не смыкали глаз, и как только утром открыли ворота в вашем дворце, я сразу послала служанку сообщить о случившемся своей сестре. Второй господин! Вы человек умный, скажите, как быть?

– В семье Ся уже знают об этом? – спросил Цзя Лянь.

– Пока нет, – ответила тетушка Сюэ, – прежде чем сообщать им, я хотела выяснить обстоятельства дела!

– По-моему, прежде всего следует донести властям, – сказал Цзя Лянь. – Разумеется, все мы подозреваем Бао-чань, но ведь другие станут недоумевать, почему именно она отравила свою хозяйку. Если же обвинить Сян-лин, значит мы выгораживаем преступницу.

Тут появились женщины-служанки из дворца Жунго, и разговор прервался.

– Пришла вторая госпожа Бао-чай, – сообщили они.

Хотя Цзя Лянь был лишь сыном старшего дяди Бао-чай, он не стал прятаться, как полагалось по этикету, ибо много раз видел Бао-чай в детстве.

Бао-чай вошла, поздоровалась с матерью, поклонилась Цзя Ляню, а затем направилась во внутренние комнаты, где жила Бао-цинь. Тетушка Сюэ вошла туда следом за нею и рассказала, что у них произошло.

– Если вы, матушка, приказали связать Сян-лин, то не значит ли это, что вы уверены, будто она отравила Цзинь-гуй? – выслушав мать, спросила Бао-чай. – Вы ведь сами говорите, что суп готовила Бао-чань, поэтому прежде всего следовало связать Бао-чань и допросить ее. Кроме того, нужно сообщить о случившемся властям и семье Ся.

Рассуждения дочери показались тетушке Сюэ вполне разумными, и она поделилась ими с Цзя Лянем.

– Вторая сестрица права, – тотчас же согласился Цзя Лянь. – Я сообщу в ведомство наказаний, пусть они расследуют дело. Но если отпустить Сян-лин и связать Бао-чань, могут получиться осложнения.

– Я, собственно, приказала связать Сян-лин вовсе не потому, что подозреваю ее в преступлении, – возразила тетушка Сюэ. – Я просто боялась, что, поскольку она больна и ее несправедливо обидели, она может расстроиться и покончить с собой. Это означало бы еще одну смерть. Только из этих соображений я велела связать ее и передать под присмотр Бао-чань.

– И все же этим вы сыграли на руку Бао-чань, – заметил Цзя Лянь. – Если вы считаете, что Сян-лин следует освободить, – освободите ее, а если Бао-чань следует связать – свяжите. Ведь только они знают, что в действительности произошло. Прикажите своим людям успокоить Сян-лин!

Тетушка Сюэ приказала отпереть дверь, а Бао-чай послала пришедших с нею женщин помочь служанкам связать Бао-чань. Когда они вошли в комнату, то увидели, что Сян-лин плачет навзрыд, а Бао-чань посмеивается. Как только Бао-чань поняла, что ее собираются связать, она подняла страшный шум. Однако служанки из дворца Жунго, не обращая на нее внимания, набросились и крепко связали.

Между тем был послан человек, чтобы сообщить о случившемся семье Ся.

Прежде семья Ся никогда не жила в столице. В последнее время положение их пошатнулось, и они переехали сюда, так как мать желала быть поближе к дочери. У матери Цзинь-гуй, помимо дочери, был еще непутевый приемыш, который промотал почти все свое наследство и постоянно ездил за подачками в семью Сюэ.

Цзинь-гуй была ветреной и легкомысленной и дня не могла обойтись без мужчины. Когда она мечтала о Сюэ Кэ, она не подпускала к себе никого. Но, потерпев неудачу, она стала подумывать о своем названом брате. Он был еще невинным юнцом, и Цзинь-гуй решила соблазнить его. Всякий раз, когда она приезжала домой, она старалась привлечь внимание молодого человека. Вот и сейчас, когда приехал слуга из семьи Сюэ, молодой человек подумал:

«Интересно, что он привез?!»

Но когда слуга сообщил, что барышня отравилась, он вышел из себя, стал метаться и причитать. Мать Цзинь-гуй разразилась рыданиями.

– И почему моя девочка, попав в их семью, вдруг отравилась?

Обезумев от слез, она хотела бежать к дочери вместе с сыном, но никак не могла дождаться, пока подадут коляску.

Семья Ся принадлежала к купеческому сословию, но сейчас, когда они разорились, где уж было думать о соблюдении приличий и этикета?!

Таким образом, приемный сын направился вперед, а мать в сопровождении старухи-служанки последовала за ним. Добравшись до места, где стояли наемные коляски, старуха Ся вскочила в одну из них и приказала ехать как можно скорее.

Едва коляска остановилась у дверей дома Сюэ, старуха, ни с кем не поздоровавшись, бросилась в комнаты и запричитала: «Дитя мое родное!»

Цзя Лянь в это время уехал в ведомство наказаний, и дома оставались только тетушка Сюэ, Бао-чай и Бао-цинь. Они в жизни не видывали ничего подобного; ошеломленные столь бесцеремонным вторжением, они словно онемели и только молча глядели на старуху.

Понемногу придя в себя, они хотели объяснить матери Цзинь-гуй, как все произошло, но та даже не стала их слушать и только выкрикивала:

– Что хорошего видела моя девочка у вас? Вы ей жить не давали и так скандалили и ругались, что муж сбежал из дому. Вы отправили в тюрьму моего зятя, чтобы моя Цзинь-гуй век не видела его. Мало того, что вы чувствуете поддержку своих могущественных родственников и творите всякие бесчинства, вы еще возненавидели мою дочь! Это вы велели ее отравить, а теперь говорите, будто она сама приняла яд!.. Почему же она приняла яд?

С этими словами она бросилась на тетушку Сюэ, и та попятилась назад.

– Лучше бы поглядели на дочь, а потом узнали обо всем у вашей Бао-чань! – оправдывалась тетушка Сюэ. – Сначала выясните, как было дело, а потом оскорбляйте!

Бао-чай и Бао-цинь прятались во внутренней комнате, так как со старухой Ся был ее приемный сын. Они не могли выйти заступиться за тетушку Сюэ и очень волновались.

К счастью, в это время появилась жена Чжоу Жуя, присланная госпожой Ван. Увидев какую-то старуху, которая тыкала пальцем прямо в лицо тетушке Сюэ и бранила ее, жена Чжоу Жуя сразу догадалась, что это мать Цзинь-гуй. Приблизившись к женщине, она сказала:

– Вы – мать Цзинь-гуй, не так ли? Ваша дочка отравилась сама. Госпожа Сюэ никакого отношения к этому не имеет, и зря вы на нее нападаете!

Но мать Цзинь-гуй схватила тетушку Сюэ за руку и продолжала кричать:

– Говорите, как вы убили мою дочь? Дайте мне посмотреть на нее!

– Можете смотреть сколько угодно, но только не распускайте руки, – сказала жена Чжоу Жуя, отталкивая мать Цзинь-гуй от тетушки Сюэ.

Приемный сын старухи Ся возмутился, подскочил к жене Чжоу Жуя и закричал:

– Зачем бьешь мою мать? Думаешь, если семья Цзя могущественна, тебе все сойдет?!

Он схватил стул и замахнулся на жену Чжоу Жуя.

Служанки, находившиеся в это время вместе с Бао-чай во внутренней комнате, прибежали на шум. Опасаясь, как бы жена Чжоу Жуя не пострадала, они толпой ввалились в комнату и подняли невообразимый шум. Мать Цзинь-гуй и ее приемный сын разошлись вовсю и возмущенно кричали:

– Мы знаем, что вы надеетесь на своих родственников! Но раз наша Цзинь-гуй умерла, нам теперь все равно! Не запугаете!

Старуха бросилась на тетушку Сюэ, и служанки ничего не могли поделать. Недаром говорят: «Кто решился биться насмерть, тому и десять тысяч храбрецов не страшны».

Но в тот момент, когда скандал принял угрожающие размеры, вошел Цзя Лянь, сопровождаемый семью или восемью слугами. Он распорядился выставить за дверь сына старухи Ся, а затем сказал:

– Прекратите скандал! Если у вас есть какие-либо претензии, говорите толком… Надо прибрать помещение, сейчас придут из ведомства наказаний производить следствие!..

При виде мужчины, который вошел в сопровождении слуг и прикрикнул на нее, мать Цзинь-гуй сразу притихла. Она не знала, какое положение Цзя Лянь занимал во дворце Жунго, и ее встревожило, что сына схватили слуги. Услышав, что должны прийти из ведомства наказаний, она стала просить показать ей труп дочери. Поднимая весь этот скандал, она и не подозревала, что все уже известно властям.

Тетушка Сюэ обезумела от страха, а жена Чжоу Жуя сказала:

– Она даже не взглянула на дочь, а сразу начала оскорблять госпожу! Мы стали ее успокаивать, но тут вбежал какой-то нахал и в присутствии молодых женщин начал выражаться самыми непристойными словами. Неужели на него не найдется управы?!

– Нечего с ним церемониться! – закричал Цзя Лянь. – Он мужчина и должен знать свое место! Чего он полез в дом, где находятся женщины?! Или он думал, что мать без него не сможет осмотреть тело умершей?! Наверное, хотел что-либо украсть! Всыпьте ему как следует!

Слуги бросились выполнять приказание.

А жена Чжоу Жуя, пользуясь тем, что в комнате собралось много людей, говорила матери Цзинь-гуй:

– Госпожа Ся, вы ничего не знаете! Спросили бы сначала, как все произошло. Мы считаем, что ваша дочь отравилась сама или ее отравила Бао-чань. На всякий случай эту Бао-чань мы связали. Почему вы не взглянули на тело своей дочери, не расспросили людей, а сразу стали клеветать на невинных? Разве мы допустили бы, чтобы молодая женщина ни с того ни с сего отравилась?! Ваша дочь в последнее время чувствовала себя не совсем здоровой, и ей захотелось, чтобы Сян-лин жила вместе с нею. Вот почему мы и велели Сян-лин посадить под стражу. Мы как раз ждали, чтоб вы приехали и сами увидели, как ведомство наказаний будет производить следствие!

Мать Цзинь-гуй убедилась, что никто ее не поддерживает, и последовала за женой Чжоу Жуя в комнату дочери. Увидев, как та, вытянувшись, лежит на кане, вся покрытая пятнами, старуха не выдержала и вновь разрыдалась.

Бао-чань, увидев мать своей госпожи, стала причитать:

– Наша барышня относилась к Сян-лин как к своей подруге, взяла ее жить к себе, а та этим воспользовалась и отравила ее!

В это время успели собраться все господа и слуги из дома Сюэ.

– Врешь! – закричали они, услышав слова Бао-чань. – Не ты ли готовила тот суп, которым вчера вечером отравилась твоя госпожа?

– Суп готовила я, – подтвердила Бао-чань, – и даже разлила его по чашкам. Но потом мне пришлось по делу отлучиться, и, может быть, Сян-лин встала и подсыпала туда отравы.

Услышав это, мать Цзинь-гуй бросилась на Сян-лин, но люди загородили ей дорогу.

– Судя по всему, – сказала тетушка Сюэ, – она отравлена мышьяком. Но у нас в доме его не было. Независимо от того, кто отравил мою невестку, они мышьяк где-то взяли. Люди из ведомства наказаний дознаются, кто виновен. А пока положим покойную как следует – пусть представители властей произведут следствие!

Бао-чай предупредила служанок:

– Сейчас сюда придут мужчины! Осмотрите все и уберите женские вещи!

Женщины начали уборку и случайно на кане под матрацем обнаружили сложенную пакетиком бумажку. Мать Цзинь-гуй подняла ее, осмотрела, но так как в бумажке ничего не оказалось, бросила ее на пол.

– Вот вам доказательство! – воскликнула Бао-чань. – Этот пакетик мне знаком! Нам докучали крысы, и моя госпожа в последний раз, когда ездила домой, попросила брата купить яду. Вернувшись, она положила отраву в ящик для украшений. Конечно, Сян-лин это видела, утащила отраву и подсыпала госпоже. Если не верите, загляните в ящик с украшениями, – там наверняка лежит мышьяк.

Мать Цзинь-гуй последовала ее совету, но, когда открыла ящик, там ничего не оказалось, кроме нескольких серебряных шпилек для волос.

– Куда же девались все остальные украшения? – изумилась тетушка Сюэ.

Бао-чай велела осмотреть сундуки и шкаф, но все они оказались пустыми.

– Кто же мог взять вещи жены моего брата? – удивилась Бао-чай. – Придется допросить Бао-чань!

Мать Цзинь-гуй была пристыжена, но, так как тетушка Сюэ стала допрашивать Бао-чань, она сказала:

– Ведь вещи принадлежали не ей, а госпоже! Откуда она может что-либо о них знать?

– Не говорите так, – возразила ей жена Чжоу Жуя. – Мне известно, что Бао-чань постоянно находилась при своей госпоже, как же она может не знать?!

Бао-чань понимала, что отвертеться и свалить вину на кого-то ей не удастся, поэтому она сказала:

– Откуда я могла знать, что берет с собой госпожа, когда ездит домой?

– Уважаемая госпожа! – вскричали хором служанки, обращаясь к матери Цзинь-гуй. – Это Бао-чань украла вещи вашей дочери, довела ее до смерти, а теперь клевещет на нас! Приедут власти производить расследование, мы так и заявим.

Бао-чай между тем велела своим служанкам передать Цзя Ляню:

– Не выпускайте из дому никого, кто приехал из семьи Ся!

В это время мать Цзинь-гуй обрушилась на Бао-чань:

– Стерва! Не распускай язык! Когда это было, чтобы моя дочь привозила домой какие-нибудь вещи?

– Вещи – мелочь, – возразила Бао-чань, – главное – кто ответит за смерть моей госпожи!

– У кого найдут ее вещи, тот и будет отвечать! – заявила Бао-цинь. – Нужно сейчас же сказать второму господину Цзя Ляню, чтобы он допросил молодого господина Ся и узнал, как тот покупал мышьяк. И мы сообщим об этом в ведомство наказаний!

– Бао-чань с ума спятила! – воскликнула взволнованная мать Цзинь-гуй. – Зачем моей дочери понадобился мышьяк? Конечно, мою Цзинь-гуй отравила Бао-чань!

– Мне понятно, когда другие сваливают всю вину на меня! – раскричалась Бао-чань. – Но как вы можете обвинять меня? Разве не вы постоянно подучивали мою госпожу, чтобы она безобразничала и скандалила, разорила семью мужа, а потом ушла от него, захватив с собой все свои вещи, и вышла снова замуж за хорошего человека? Ну, говорите, было такое?

Мать Цзинь-гуй не успела ответить, как жена Чжоу Жуя подхватила слова Бао-чань:

– Это ведь ваша служанка! Или вы и ей не верите?

– Я к ней относилась как следует! – скрежеща зубами от злости, закричала мать Цзинь-гуй, обрушиваясь на Бао-чань. – Ты что, хочешь свести меня в могилу? Вот придут чиновники, я скажу, что мою дочку отравила ты!

Бао-чань от гнева выпучила глаза и закричала:

– Пусть сейчас же отпустят Сян-лин! Незачем губить невинную девочку! Уж я-то знаю, что отвечать на суде!

Однако Бао-чай велела освободить Бао-чань и сказала ей:

– Ты ведь девушка правдивая! Зачем тебе что-то скрывать? Если у тебя есть что сказать, говори открыто. Лучше сразу все выяснить!

Бао-чань боялась попасть под суд и не заставила себя долго просить.

– Моя госпожа каждый день с затаенной обидой говорила мне, – стала рассказывать Бао-чань. – «Почему моя матушка оказалась настолько слепа, что выдала меня замуж не за второго господина Сюэ Кэ, а за этого негодяя и дурака Сюэ Паня? Я охотно отдала бы свою жизнь за то, чтобы хоть один день пожить со вторым господином!» После этого она особенно возненавидела Сян-лин. Я сначала не понимала, к чему она клонит, но затем увидела, что она подружилась с Сян-лин. Мне это показалось подозрительным, я была уверена, что это не сулит для Сян-лин ничего хорошего. Но разве я могла предположить, что суп, который мне было велено приготовить вчера, предназначен для того, чтобы совершить преступление?!

– Что ты плетешь! – вскричала мать Цзинь-гуй. – Если Цзинь-гуй хотела отравить Сян-лин, как же получилось, что отравилась она сама?

– Сян-лин, ты обычно все ела, что давала тебе госпожа? – спросила Бао-чай.

– В первые дни после того, как я перешла жить к госпоже, я себя так плохо чувствовала, что не могла поднять головы с подушки, – стала рассказывать Сян-лин. – Когда госпожа поила меня отварами и супами, я не смела отказываться. Однажды, когда она поднесла мне суп, я хотела подняться, но случайно выбила чашку из ее рук, и суп расплескался по полу. Мне было очень неудобно, что госпоже по моей вине приходится подтирать пол. А вчера госпожа велела мне съесть супу. Аппетита у меня не было, но отказаться я не могла. Сделав над собой усилие, я поднялась на постели и собралась есть, но тут у меня закружилась голова. Тогда сестра Бао-чань убрала чашку, и я этому обрадовалась. Только закрыла я глаза, как госпожа сама стала есть свой суп и велела мне есть. Я через силу сделала два глотка.

– Все так и было! Я правду говорю! – перебила Бао-чань. – Вчера госпожа велела мне приготовить две чашки супа и заявила, что будет есть вместе с Сян-лин. Я рассердилась и подумала: «Разве Сян-лин достойна того, чтобы я для нее готовила?» И я нарочно высыпала в одну чашку целую пригоршню соли. На чашке я сделала метку, намереваясь отдать ее Сян-лин. Но как только я стала подавать суп, моя госпожа позвала меня и сказала, чтобы я наняла коляску, так как она собирается домой. Я поспешила выполнить ее приказание. Когда я вернулась, то увидела, что чашка с пересоленным супом стоит перед госпожой. Я испугалась, что, если госпожа съест соленый суп, она рассердится на меня. Однако в этот момент госпожа куда-то вышла, я воспользовалась этим и поставила на место этой чашки другую, предназначавшуюся для Сян-лин. По-видимому, так предопределила судьба!.. Вскоре госпожа вернулась, взяла чашку, которую я поставила перед ней, и приказала Сян-лин, чтобы она ела из другой. Сян-лин не заметила, что суп пересолен, и выпила его. Госпожа тоже выпила все до дна. Я про себя смеялась, представляя, какую мину состроит Сян-лин, когда будет есть пересоленный суп! Мне и в голову не приходило, что госпожа хочет отравить ее! Разве я могла подумать, что, пользуясь моим отсутствием, она подсыплет мышьяку в чашку Сян-лин? Я не представляла себе, что произойдет, если я обменяю чашки! А теперь выходит, я сама же себе навредила!

Все призадумались, но дело было так ясно, что тут же отдано было распоряжение служанкам освободить Сян-лин и уложить ее в постель. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

О том, как Сян-лин получила свободу, мы пока упоминать не будем. Речь пойдет о том, как мать Цзинь-гуй, не удовлетворившись рассказом Бао-чань, продолжала шуметь. Тетушка Сюэ и другие считали, что в смерти Цзинь-гуй виноват приемный сын старухи Ся.

– Не спорьте зря! – послышался из-за двери голос Цзя Ляня. – Лучше приведите дом в порядок! Сейчас прибудут чиновники из ведомства наказаний.

Старуха Ся и ее сын взволновались не на шутку. Боясь, что они будут наказаны, они взмолились перед тетушкой Сюэ:

– Мы поняли, что всему виной поведение Цзинь-гуй. Она сама угодила в ту яму, которую рыла для других. Госпожа, мы просим вас, замните это дело! Ведь если ведомство наказаний начнет расследование, и вам будет неудобно!

– Нет! – заметила Бао-чай. – В ведомство наказаний уже сообщили, и мы ничего не можем сделать.

– Если госпожа Ся хочет замять дело, пусть сама поговорит с чиновниками, – предложила жена Чжоу Жуя. – Мы мешать не станем.

Цзя Лянь припугнул сына старухи Ся, и тот охотно согласился выйти навстречу чиновникам, чтобы предотвратить расследование. После этого тетушка Сюэ приказала купить гроб и похоронить умершую. Но об этом мы не рассказываем.

Возвратимся к Цзя Юй-цуню, который недавно был повышен в звании, получил должность правителя округа Цзинчжао и ведал сборами налогов.

Однажды он выехал из столицы на обследование вновь запаханных земель и проезжал через уезд Чжицзи. Добравшись до переправы Стремительного течения, где ему предстояло переправиться через реку, он в ожидании паромщиков приказал остановить паланкин.

Неподалеку от реки высился небольшой храм с полуразвалившимися стенами, из-за которых виднелось несколько древних, словно покрытых сединою сосен и кипарисов.

Цзя Юй-цунь вышел из паланкина и направился в храм. У стен стояли статуи богов; позолота на них облупилась, и весь храм как-то покосился. Возле главного храмового строения стояла плита со следами иероглифов, разобрать которые было невозможно. Цзя Юй-цуню захотелось пройти вглубь храма, но ему бросилась в глаза камышовая хижина, примостившаяся под сенью кипариса, через раскрытую дверь которой виден был монах, сидевший с полузакрытыми глазами на циновке и предававшийся созерцанию.

Цзя Юй-цунь вошел в хижину и внимательно поглядел на монаха. Ему показалось, что он уже видел этого монаха, но сразу не мог вспомнить где. Слуги Цзя Юй-цуня хотели окликнуть монаха, но Юй-цунь сделал им знак молчать. Он медленными шагами приблизился к монаху и позвал:

– Почтенный отец!..

Монах приоткрыл глаза и беззвучно рассмеялся:

– Вы по какому делу ко мне, уважаемый начальник?

– Проезжая через эту местность по делам службы, я узнал, что вы в совершенстве постигли святое учение, – отвечал Цзя Юй-цунь, – и мне захотелось послушать ваши наставления, которые рассеяли бы мое невежество.

– Само собой разумеется, что прийти можно лишь из какого-то места, – с усмешкой отвечал монах, – а уйти можно только в каком-нибудь направлении.

Цзя Юй-цунь сразу понял, что этот монах необычный, и поэтому, низко поклонившись ему, спросил:

– Святой отец, в каких местах вы начали свою праведную жизнь и почему построили себе здесь хижину? Как называется этот храм? Сколько в нем людей? Неужели для вас не нашлось священных гор, где вы могли бы познавать истину и заниматься самоусовершенствованием? Почему вы остановились на перекрестке дорог?

– Ведь и в «Хулумяо» – «Тыкве-горлянке» можно обрести покой! – отвечал монах. – Зачем же строить для себя жилье в знаменитых горах? Можно позабыть название храма, но плита с надписью будет существовать. Зачем искать себе попутчиков, если тень следует за тобой? Или вы уподобились людям, которые весь смысл жизни видят в строках: «Нефрит в шкатулку заключен – оценки ожидает; заколка в ларчик заперта – взлететь она стремится»?

Цзя Юй-цуню нельзя было отказать в догадливости и проницательности, и когда он услышал упоминание о «Хулумяо», а затем – параллельные фразы о заколке и нефрите, ему сразу припомнилась встреча с Чжэнь Ши-инем. Он еще раз внимательно присмотрелся к монаху и, заметив, что тот внешностью ничем не отличается от Чжэнь Ши-иня, отпустил сопровождавших его слуг и, обращаясь к монаху, сказал:

– Вы, наверное, господин Чжэнь?

– Что «истинное» и что «ложное»? – усмехнулся монах. – Пора вам знать, что все, считающееся «истинным», является «ложью», а все «ложное» – «истиной».

Услышав слово «цзя» – «ложный», Цзя Юй-цунь отбросил всякие сомнения и, низко поклонившись монаху, произнес:

– Благодаря вашей милости, учитель, я смог добраться до столицы, сдать экзамен и получить должность у вас на родине. Но когда я туда прибыл, то узнал, что вы убедились в тщетности земного существования и отправились искать обитель бессмертных. Я, ваш ученик, не раз мысленно обращался к вам среди жизненных треволнений, но мне не удавалось встретиться с вами. Я уже думал, что недостоин такой встречи! Как я счастлив, что увидел вас! Умоляю вас, святой отец, просветите меня в моем невежестве. Если вам не трудно, я просил бы вас переехать в мое убогое жилище, которое находится неподалеку отсюда, чтобы я мог с утра до вечера слушать ваши наставления!

Монах встал, совершил перед Цзя Юй-цунем ответную приветственную церемонию и произнес:

– Изо дня в день я сижу на своем молитвенном коврике и не знаю, что находится между небом и землей за пределами моей хижины. Я не понимаю ничего из того, о чем вы говорите, почтенный начальник!

С этими словами монах снова опустился на место.

Опять Цзя Юй-цуня охватили сомнения:

«Если это не Чжэнь Ши-инь, то почему монах так похож на него? Мы с Чжэнь Ши-инем расстались девятнадцать лет назад, но лицо монаха в точности напоминает его. Я уверен, что это Чжэнь Ши-инь – только он не хочет вспоминать о прошлом. Мое высокое положение не подействовало на него, поэтому не стоит заводить разговора о его жене и дочери».

Подумав так, он вслух произнес:

– Вы не желаете вспоминать о прошлом, святой отец, и я могу только сожалеть.

Цзя Юй-цунь хотел распрощаться с монахом, но в этот момент вошел один из его слуг и сказал:

– Господин, уже вечереет – надо скорее переправляться!

Цзя Юй-цунь не знал, как быть, но в этот момент монах заговорил:

– Поспешите с переправой, почтенный начальник! Если задержитесь, на реке подымутся волны! В назначенное время мы встретимся, я буду ждать вас на переправе и тогда сделаю вам наставления!

С этими словами монах снова погрузился в созерцание. Цзя Юй-цуню не оставалось ничего иного, как поклониться и выйти. Но как раз в тот момент, когда он собрался переправляться через реку, он увидел, что к нему со всех ног бежит человек.

Если вы не знаете, что произошло, загляните в следующую главу.

Глава сто четвертая, рассказывающая о том, как от мелкой рыбешки – Пьяного алмаза – поднялись большие волны и как у одержимого юноши воспоминания о прошлом разбередили еще не зажившие душевные раны

Итак, когда Цзя Юй-цунь собрался переправляться через реку, он внезапно увидел человека, который бежал к нему и кричал:

– Господин! Храм, где вы только что были, горит!

Цзя Юй-цунь мгновенно обернулся. Над храмом поднималось к небу яркое пламя, дым и гарь заслонили солнечный свет.

«Странно! – подумал Цзя Юй-цунь. – Я только что вышел оттуда и не успел далеко отойти – откуда возник пожар? Может быть, с Чжэнь Ши-инем случилось несчастье?

Цзя Юй-цунь хотел вернуться в храм, но боялся опоздать с переправой. Вместе с тем он думал, что, если не вернется, душа его никогда не будет знать покоя.

Поразмыслив немного, он обратился к прибежавшему слуге:

– Ты не знаешь, тот монах успел выйти из храма?

– Я вышел следом за вами, господин, – отвечал слуга. – Потом у меня вдруг заболел живот, и я отбежал в сторонку. Когда я снова посмотрел в сторону храма, там уже полыхал пожар, и я поспешил к вам. Я не видел, чтобы кто-то оттуда выходил.

Хотя Цзя Юй-цунь был охвачен сомнениями и тревогой, свои собственные интересы он ставил превыше всего, поэтому он не вернулся, а только приказал слуге:

– Останься здесь! Когда огонь погаснет, пойди и посмотри, жив ли монах! Потом доложишь мне!

Слуге не оставалось ничего иного, как повиноваться.

Цзя Юй-цунь, переправившись через реку, отправился дальше по своим делам. Устроив проверку в нескольких местах, он остановился отдыхать в первой повстречавшейся гостинице для чиновников.

Через день Цзя Юй-цунь наконец направился в столицу. Служители ямыня, сопровождавшие его, шли впереди и позади его паланкина и кричали прохожим, чтобы те освобождали дорогу.

Вдруг Цзя Юй-цунь, сидевший в паланкине, услышал ругань. Он осведомился у людей, шедших впереди паланкина, что случилось. Его люди притащили какого-то человека и, поставив его на колени перед паланкином Цзя Юй-цуня, сказали:

– Это пьяный, он не хотел уступить вам дорогу и лез напролом. Мы прикрикнули на него, но он расшумелся, лег посреди улицы и стал кричать, будто мы его побили.

– Ты знаешь, что я здешний правитель и ты обязан мне подчиниться? – грозно спросил Цзя Юй-цунь, обращаясь к нарушителю спокойствия. – Ты почему напился пьяным, не уступаешь мне дорогу да еще буянишь?

– Если я пью, то на свои деньги, – дерзко отвечал человек. – И валяюсь я на земле, которая принадлежит государю! Пусть вы какой угодно начальник, мне до вас дела нет!

– Наглец! Ему нипочем никакие законы! – гневно вскричал Цзя Юй-цунь. – Ну-ка, спросите его имя!

– Меня зовут Ни Эр, – отвечал человек, – а прозвище – Пьяный алмаз!

Цзя Юй-цунь рассердился еще больше и приказал людям хорошенько выпороть провинившегося да проверить, действительно ли он окажется таким крепким, как алмаз.

Слуги повалили Ни Эра и дали ему несколько плетей. Почувствовав боль, Ни Эр сразу протрезвился и начал молить о пощаде.

– Вот так алмаз! – кричал Цзя Юй-цунь из паланкина. – Ладно, бить тебя не буду. Мои люди заберут тебя в ямынь, и я на досуге тебя допрошу!

Служители связали Ни Эра и потащили. Ни Эр умолял отпустить его, но его мольбам никто не внял.

Возвратившись в ямынь, Цзя Юй-цунь прошел во внутренние покои и занялся составлением донесения в ведомство о выполнении высочайшего повеления. Разумеется, у него не было времени думать о происшествии с Ни Эром.

А в это время люди, присутствовавшие при столкновении Ни Эра с Цзя Юй-цунем, говорили друг другу:

– Ни Эр, когда пьян, всегда хвастается своей силой и поносит всех и вся! Но сегодня он попался в руки господину Цзя Юй-цуню, и теперь ему легко не отделаться!

Эти разговоры дошли до ушей жены и дочери Ни Эра.

Надо сказать, что в первую ночь, когда Ни Эр не вернулся домой, дочь искала его по игорным домам. Но всюду ей рассказывали одну и ту же историю о происшествии с отцом, и девочка, обеспокоившись, заплакала.

– Не тревожься, – утешали ее люди. – Ведь господин Цзя Юй-цунь приходится родственником семье Цзя. Во дворце Жунго есть какой-то второй господин Цзя, который дружит с твоим отцом, так что, если вы с матерью попросите его заступиться, Ни Эра отпустят.

«Действительно, мой отец часто упоминал о каком-то втором господине Цзя, который с ним дружит и живет по соседству с нами, – подумала дочь Ни Эра. – Почему бы не пойти к нему?»

Девочка рассказала об этом матери, и они вместе отправились искать Цзя Юня.

В этот день Цзя Юнь как раз был дома. Увидев жену и дочь Ни Эра, он предложил им сесть. Мать Цзя Юня поспешно приказала налить гостям чаю. После этого жена и дочь Ни Эра рассказали Цзя Юню, как Цзя Юй-цунь арестовал Ни Эра.

– Второй господин Цзя Юнь! – взмолились они. – Попросите, чтобы нашего кормильца отпустили!

– Хорошо, я поговорю с господами из дворца Жунго! – охотно обещал Цзя Юнь. – Ведь только с их помощью господин Цзя Юй-цунь добился такой высокой должности, и, если кто-либо из тамошних господ пошлет человека к нему с просьбой отпустить Ни Эра, господин Цзя Юй-цунь мгновенно его отпустит.

Обрадованные жена и дочь Ни Эра тотчас же отправились в ямынь и успокоили Ни Эра. Они рассказали, что обратились к господину Цзя Юню и тот обещал похлопотать, чтобы Ни Эра отпустили.

Услышав это, Ни Эр тоже обрадовался.

Но надо сказать, что с тех пор, как Фын-цзе отказалась принять предподнесенные Цзя Юнем подарки, он чувствовал себя неловко и почти не появлялся во дворце Жунго. Привратники во дворце Жунго присматривались, как относятся господа к тому или иному из приходящих. Если человек пользовался уважением господ, они относились к нему почтительно и докладывали о нем без промедления; если же господа не оказывали приходящему должного уважения, о нем даже не докладывали.

И вот в этот день Цзя Юнь пришел во дворец Жунго и сказал привратникам:

– Я хочу справиться о здоровье второго господина Цзя Ляня.

– Его нет дома, – отвечал привратник, – как только он вернется, мы доложим, что вы приходили.

Цзя Юнь хотел сказать, что в таком случае он справится о здоровье второй госпожи Фын-цзе, но не решился, боясь вызвать недовольство привратника, и вернулся домой ни с чем.

Однако жена и дочь Ни Эра снова пришли просить его:

– Второй господин, вы же сами говорили, что, если господа из вашего дворца скажут слово, чиновники в любом ямыне не осмелятся не повиноваться. Ведь вы родственник знатных господ, а мы просим о такой мелочи. Второй господин, помогите нам, – мы вам так верим.

Цзя Юнь почувствовал себя неудобно и сказал:

– Вчера у них в доме все были заняты и не успели послать человека в ямынь. Придется мне сегодня еще раз напомнить, и Ни Эра тотчас отпустят! Ведь дело-то пустяковое!

Жена и дочь Ни Эра удалились, надеясь получить добрые вести от Цзя Юня.

Несколько дней подряд Цзя Юню не удавалось попасть во дворец Жунго через главные ворота, поэтому он решил пробраться в сад и разыскать Бао-юя. Но неожиданно для него ворота, ведущие в сад, оказались запертыми. Цзя Юнь совершенно пал духом, так как опять приходилось возвращаться ни с чем.

«В тот год, когда Ни Эр одолжил мне денег, – думал он, – я купил благовоний и подарил Фын-цзе, и только после этого меня послали присматривать за посадкой деревьев в саду; а сейчас, когда у меня нет денег, со мной не хотят иметь дела. А ведь сама по себе эта Фын-цзе ничего особенного не представляет. Только пользуется деньгами старших господ, отдает эти деньги в рост под двойные проценты, а мы, бедняки, не видим ни полушки! Она думает, что всю жизнь проживет безбедно! Не знает, что о ней идет дурная слава. Она еще должна бы благодарить меня, что я ее не выдаю. Если б я рассказал кое-кому о ее делишках, сколько бы на нее завели судебных дел, и каждое из них могло бы стоить ей жизни!»

Думая так, он добрался до дому, где жена и дочь Ни Эра ожидали его.

Цзя Юнь не мог сообщить им ничего обнадеживающего, поэтому прибегнул ко лжи:

– Из дворца Жунго послали людей с просьбой к господину Цзя Юй-цуню, но он не согласился отпустить Ни Эра. Вы бы попросили Лэн Цзы-сина, родственника нашего слуги Чжоу Жуя, – он скорее для вас что-нибудь устроит!

– Если уж такой уважаемый господин, как вы, не мог ничего сделать, от слуги тем более ждать нечего, – заметили жена и дочь Ни Эра.

Цзя Юню стало не по себе.

– Ах, ничего вы не понимаете, – с раздражением произнес он. – Зачастую слуги бывают могущественнее хозяев!

Видя, что от Цзя Юня ничего не добиться, жена Ни Эра усмехнулась:

– Ну что ж, простите, что потревожили вас и заставили понапрасну бегать, второй господин! Как только мужа выпустят на свободу, он непременно придет благодарить вас за хлопоты!

Они покинули дом Цзя Юня. С помощью совершенно посторонних людей им удалось выручить Ни Эра, которому дали всего лишь несколько палочных ударов, не признав за ним никакой вины.

Когда Ни Эр возвратился домой, жена и дочь рассказали ему, как они обращались к Цзя Юню и тот им не помог.

Ни Эр как раз пил вино. Услышав этот рассказ, он хотел бежать к Цзя Юню.

– Ублюдок! Бессовестный! Негодяй! – гневно кричал он. – Когда ему нечего было жрать, я помог ему получить хорошую должность у них во дворце! А сейчас, когда я попал в беду, он не помог мне! Ну ладно! Уж если я подниму скандал, от обоих дворцов камня на камне не останется!

Жена и дочь стали успокаивать Ни Эра:

– Опять наглотался этой желтой отравы! Да ты совсем потерял рассудок! Разве ты не из-за пьянства нарвался на неприятность? Еще не успел оправиться от побоев, а снова затеваешь скандал!

– Неужели я должен бояться его, если меня побили? – не унимался Ни Эр. – Думаешь, не найдется повода засадить его в тюрьму? Пока я был в тюрьме, я успел завести нескольких благородных друзей. От них я узнал, что не только у нас в городе, но и в разных провинциях много людей носят фамилию Цзя. Недавно в тюрьму привезли несколько человек с фамилией Цзя. Я стал доказывать, что, кроме младших господ и их слуг, все члены рода Цзя, относящиеся к старшему поколению, очень хорошие люди, и высказывал недоумение, как они могли совершить какое-то преступление. Оказалось, что эти преступники принадлежат к той же ветви рода, что и здешние Цзя, но только жили они в провинции. Они там совершили какое-то преступление, которое было раскрыто, поэтому их арестовали и привезли сюда для наказания. Мне сразу стало на душе спокойнее. Что касается этого Цзя Юня, который позабыл о милостях и нарушил долг, то я рассказал своим друзьям, как господа из семьи Цзя обманывают людей, отдают деньги в рост под невиданные проценты, как они отбирают жен у живых мужей! Теперь слухи распространятся, они дойдут до ушей самого правителя округа. Можете себе представить, что тогда будет! Узнают они еще, кто такой Пьяный алмаз Ни Эр!

– Да ты совсем пьян, иди спать! – крикнула жена. – Кто у кого отнял жену? Ничего подобного не было, и незачем молоть вздор.

– Вы сидите дома, откуда вы можете знать, что творится на свете? – рассердился Ни Эр. – В позапрошлом году в игорном доме мне однажды повстречался некий Чжан, который жаловался, что эти Цзя отняли у него жену, и просил у меня совета, как ему быть. Я же еще уговаривал его не поднимать шума. Не знаю, куда этот Чжан девался – с тех пор я его не видел. Если бы мне его встретить, я знал бы, что делать! Посмотрел бы я тогда, как будет подыхать этот подлец Цзя Юнь! Погодите, вам еще придется не раз поклониться в ножки господину Ни Эру!

Поворчав еще немного, Ни Эр улегся и захрапел. Жена и дочь сочли его речи за пьяную болтовню и не придали им никакого значения.

На следующее утро Ни Эр встал и отправился в игорный дом. Но об этом мы рассказывать не будем.

Цзя Юй-цунь, возвратившись домой, спокойно проспал всю ночь, а на следующее утро рассказал жене о своей встрече с Чжэнь Ши-инем.

– Почему ж ты не вернулся и не разыскал его? – стала упрекать его жена. – А если он сгорел? Разве люди не сочтут тебя человеком бессовестным, покинувшим друга в беде?!

Из глаз женщины покатились слезы.

– Он уже не от мира сего, – оправдывался Цзя Юй-цунь, – ведь он сам не захотел жить вместе с нами.

– Господин! – послышался из-за двери голос. – Вернулся человек, которому вы велели осмотреть сгоревший храм.

Цзя Юй-цунь медленными шагами вышел из комнаты.

Слуга почтительно справился о его здоровье и доложил:

– Господин, получив ваше повеление, я возвратился к горящему храму и, не дожидаясь, пока огонь утихнет, бросился искать монаха, но оказалось, что хижина, в которой вы его встретили, сгорела дотла. Я решил, что монах тоже сгорел. Все же я обошел вокруг того места, где стояла хижина, но и там не обнаружил никаких следов монаха. Мне удалось найти только его тростниковый молитвенный коврик да чашку. Тогда я стал искать останки монаха, но ни единой косточки обнаружить не удалось… Боясь, что вы мне не поверите, я хотел в доказательство привезти вам молитвенный коврик и чашку, но, когда я к ним прикоснулся, они рассыпались в прах.

Выслушав его, Цзя Юй-цунь пришел к заключению, что Чжэнь Ши-инь отошел к бессмертным, и поэтому сделал знак слуге, что тот может уйти.

Возвратившись в дом, он ни словом не обмолвился о том, что Чжэнь Ши-инь сгорел, и, желая успокоить жену, которая томилась в неизвестности, просто сказал:

– Никаких следов обнаружить не удалось. Видимо, он успел уйти.

После этого Цзя Юй-цунь прошел к себе в кабинет, желая остаться наедине с самим собой и поразмыслить над словами Чжэнь Ши-иня, как вдруг слуга доложил ему:

– Из императорского дворца прислали за вами!

Цзя Юй-цунь поспешно сел в паланкин и отправился ко двору. В приемной он услышал разговоры:

– Начальник по сбору хлебного налога провинции Цзянси господин Цзя Чжэн провинился по службе и сейчас прибыл на аудиенцию, чтобы поблагодарить государя за оказанное ему снисхождение.

Цзя Юй-цунь сначала повидался с несколькими высшими сановниками, затем прочитал государев указ, который гласил, что недавно в приморских провинциях выявлено много чиновников, злоупотреблявших своим служебным положением. После этого Цзя Юй-цунь поспешил разыскать Цзя Чжэна, выразил ему свое сочувствие, поздравил его с милостью, полученной от государя, и осведомился, хорошо ли он доехал. Цзя Чжэн в свою очередь подробно рассказал ему, что произошло у него и почему он был снят с должности.

– Вашу благодарность уже передали государю? – спросил Цзя Юй-цунь.

– Передали, – отвечал Цзя Чжэн, – после обеда, надеюсь, государь примет меня.

Пока они разговаривали, из внутреннего дворцового зала передали повеление Цзя Чжэну, чтобы он вошел. Цзя Чжэн торопливо направился в зал. Сановники, близко знавшие Цзя Чжэна и преданные ему, остались ждать у дверей.

Через некоторое время Цзя Чжэн вышел весь покрытый потом. Сановники бросились ему навстречу, торопясь узнать ответ государя.

– Напугался до смерти, ох и напугался! – твердил Цзя Чжэн. – К счастью, благодаря вашей дружбе со мной ничего не случилось!..

– О чем вас спрашивал государь?

– Государь спрашивал меня о тайном провозе оружия через границу провинции Юньнань, – отвечал Цзя Чжэн. – Государю сообщили, что в этом деле замешан один из близких людей: тай-ши Цзя Хуа, и государь сразу вспомнил одного из наших предков. Я сказал государю, что нашего предка звали не Цзя Хуа, а Цзя Дай-хуа. Тогда государь улыбнулся и сказал мне: «А разве того чиновника, который прежде занимал должность начальника военного ведомства, а затем был понижен в чине до правителя области, не зовут Цзя Хуа?»

Цзя Юй-цунь, стоявший в это время рядом с Цзя Чжэном, испуганно вздрогнул. Он догадался, что речь шла о нем, так как, собственно, его имя было Хуа, и спросил:

– Что же вы ответили государю?

– Я объяснил ему: «Тай-ши Цзя Хуа действительно родом из провинции Юньнань, а нынешний правитель области, который тоже принадлежит к роду Цзя, уроженец провинции Чжэцзян». Государь спросил меня: «Цзя Фань, о котором нам доносил правитель округа Сучжоу, одного с тобой рода?» Я поклонился ему до земли и ответил: «Да». Государь внезапно побледнел от гнева. «На что же это похоже, если он позволяет своим рабам силой отбирать жен и дочерей у честных людей?» Я растерялся и не знал, что отвечать. Тогда государь спросил меня: «Кем тебе приходится Цзя Фань?» Я говорю: «Родственником из дальней ветви нашего рода». Государь усмехнулся и отпустил меня. Ну, разве это не удивительно?

– Странно! – воскликнули все. – И как могли произойти сразу два дела, в которых замешаны Цзя?

– В том, что две неприятности произошли одновременно, ничего удивительного нет, – заметил Цзя Чжэн, – нехорошо только, что в обоих случаях упоминается фамилия Цзя. Наш род древний и многочисленный и расселился по всему государству. Если мне даже удастся избежать неприятностей, уже одно то, что государь запомнил фамилию «Цзя», не может сулить ничего хорошего.

– Чего вам бояться? Государь прекрасно разбирается, где истина, а где ложь.

– Мне так хочется уйти со службы, – признался Цзя Чжэн, – только я не осмеливаюсь просить отставки, так как нет повода. Да и что тогда будет с нашими наследственными титулами?

– Вы снова будете служить в ведомстве работ, – заметил Цзя Юй-цунь, – а насколько мне известно, у столичных чиновников провинностей по службе не бывает.

– Пусть так, – возразил Цзя Чжэн, – но я все же дважды неудачно занимал должности в провинции, и это подорвало мою репутацию.

– Мы все преклоняемся перед вашими способностями! – воскликнули сановники, слышавшие его слова. – Ваш старший брат тоже хороший человек. Но только мы советуем вам быть построже с племянником.

– Я не проверяю, чем занимается мой племянник, поскольку редко бываю дома, – отвечал Цзя Чжэн, – но, признаться, очень за него беспокоюсь. Хорошо, что вы мне по-дружески об этом напомнили! А вы не слышали, может быть, мой племянник из дворца Нинго тоже занимается неблаговидными делами!

– Ничего особенного о нем мы не слышали, если не считать, что кое-кто из чиновников да придворных его недолюбливает, – послышался ответ. – Вам нужно приказать племяннику, чтобы он внимательнее относился к своим делам.

Поговорив еще немного, все раскланялись друг с другом и разошлись. Цзя Чжэн возвратился домой.

Дети и племянники вышли встречать его. Цзя Чжэн первым делом справился у них, как чувствует себя матушка Цзя, и после этого они справились о его здоровье. Потом Цзя Чжэн направился в дом, где «в зале Процветания и счастья» его встретила госпожа Ван.

Цзя Чжэн поклонился матушке Цзя и рассказал ей, что ему пришлось пережить после того, как они расстались. Матушка Цзя расспрашивала его о Тань-чунь, и Цзя Чжэн рассказал ей о ее свадьбе.

– Я вынужден был очень спешно отправиться в путь, – добавил он, – поэтому я с ней не мог повидаться. Однако люди, приезжавшие ко мне из семьи ее мужа, говорили, что она живет неплохо. Отец и мать ее мужа посылают вам поклон. Они передали мне, что нынешней зимой или будущей весной должны переехать в столицу. Это было бы совсем неплохо. Но сейчас, когда в приморских провинциях происходят всякие неприятности, боюсь, что их приезд задержится.

Так как Цзя Чжэн вернулся домой, получив понижение в должности, оставив Тань-чунь одну в дальних краях, матушка Цзя расстроилась, но, когда он объяснил, что по службе у него все благополучно, а Тань-чунь живет хорошо, скорбь ее сменилась радостью и она заулыбалась.

После этого Цзя Чжэн повидался со своим старшим братом и младшими родственниками и назначил на следующий день церемонию в храме предков.

Когда Цзя Чжэн возвратился в свои покои и повидался с госпожой Ван, к нему на поклон пришли Бао-юй и Цзя Лянь.

Заметив, что Бао-юй располнел, Цзя Чжэн почувствовал успокоение. Он не знал, что Бао-юй лишился разума, и, позабыв при виде сына обо всех своих злоключениях, преисполнился благодарностью к матушке Цзя за то, что она сумела сделать Бао-юя счастливым. Ему доставило особое удовольствие, когда он увидел, что Бао-чай стала пышнее, чем прежде, а Цзя Лань сделал еще большие успехи в учебе. Только Цзя Хуань остался таким же, как был, и это немного омрачило радость Цзя Чжэна.

Отдохнув немного, он вдруг спросил:

– Почему у нас в доме будто кого-то не хватает?

Госпожа Ван сразу догадалась, что он думает о Дай-юй. Она никогда в письмах не сообщала мужу о смерти девушки, и теперь, когда муж так радовался, что возвратился домой, ей не хотелось упоминать об этом печальном событии, поэтому она сказала, что Дай-юй больна.

На Бао-юя, который слышал разговор отца с матерью, эти слова произвели такое же впечатление, как если бы ему в сердце вонзили нож. Но так как отец только что вернулся домой, он сдержал свою скорбь, стал помогать госпоже Ван в подготовке к празднеству по поводу возвращения отца и вместе с другими поднес ему вина.

Фын-цзе хотя и приходилась лишь женой племяннику Цзя Чжэна, но она ведала всем хозяйством дворца и поэтому сейчас вместе с Бао-чай и другими тоже поднесла Цзя Чжэну кубок вина.

Когда все родные по очереди поздравили Цзя Чжэна с благополучным возвращением, он сказал:

– Теперь можете отдыхать!

Всем домашним он объявил, что их услуги ему не требуются, и приказал быть готовыми утром к церемонии жертвоприношения предкам в родовой кумирне.

Покончив с указаниями, Цзя Чжэн немного побеседовал с госпожой Ван. Госпожа Ван сообщила мужу только домашние новости. Однако Цзя Чжэн сам напомнил ей о Ван Цзы-тэне. У госпожи Ван сразу стало тяжело на душе, но она постаралась скрыть свое горе. Затем Цзя Чжэн завел речь о Сюэ Пане; на это госпожа Ван ответила, что он сам во всем виноват и должен отвечать за свое преступление. После этого она, улучив момент, сообщила мужу о смерти Дай-юй. Это известие потрясло Цзя Чжэна; он несколько раз тяжело вздохнул, и на глаза его навернулись слезы. Теперь и госпожа Ван не выдержала и тоже заплакала. Стоявшая рядом Цай-юнь поспешно тронула ее за платье, госпожа Ван спохватилась, сдержала слезы и стала рассказывать мужу о всяких радостных событиях. Вскоре она попрощалась с мужем и ушла спать.

На следующее утро Цзя Чжэн в сопровождении детей и племянников отправился в кумирню предков совершить положенные церемонии. Покончив с ними, он прошел во флигель возле кумирни, позвал Цзя Чжэня и Цзя Ляня и стал расспрашивать их о домашних делах. Цзя Чжэнь рассказал ему только о том, что считал возможным.

– Я только приехал, и мне неудобно сразу лезть во всякие мелочи, – сказал Цзя Чжэн, – однако когда я был при дворе, то слышал, что дома у вас не все в порядке, поэтому прошу тебя быть внимательнее! Ты уже не мальчик, сам должен присматривать за детьми и поучать их. Цзя Лянь тоже должен тебя слушаться. Не думай, что я к тебе придираюсь. Я говорю все это только потому, что до меня дошли нехорошие разговоры. Вам нужно сейчас быть особенно осторожными!

– Слушаюсь! – краснея, пробормотал Цзя Чжэнь, не решаясь возражать.

Цзя Чжэн возвратился во дворец Жунго и после того, как все домашние ему поклонились, удалился во внутренние покои, где его приветствовали служанки. Но об этом мы рассказывать не будем.

Когда Цзя Чжэн вспомнил о Дай-юй и госпожа Ван сказала ему, что девушка больна, Бао-юй расстроился, и, когда отец отпустил его, он заплакал.

Добравшись до дому, юноша услышал, что Бао-чай и Си-жэнь во внутренней комнате о чем-то разговаривают. Он не стал им мешать и, опустившись на стул в передней, предался грустным размышлениям. Бао-чай решила, что он опасается, как бы отец не вздумал проверять, как идут его занятия. Она велела Си-жэнь отнести ему чаю, а затем вышла успокоить его.

Воспользовавшись тем, что жена не подозревает, в чем истинная причина его расстройства, Бао-юй сказал ей:

– Ложись пораньше, я хочу посидеть один и собраться с мыслями! Память у меня стала совсем плохая, я почти все забыл, и, если отец это обнаружит, он огорчится. Иди спать, пусть со мной посидит Си-жэнь!

Бао-чай не стала ему возражать и только в знак согласия кивнула головой.

Бао-юй вышел из комнаты и потихоньку шепнул Си-жэнь:

– Умоляю тебя, позови Цзы-цзюань – я хочу кое-что у нее спросить. При виде меня Цзы-цзюань всякий раз сердится, поэтому постарайся как-нибудь уговорить ее!

– Ты же говорил, что собираешься побыть один, чтобы собраться с мыслями, и я этому очень обрадовалась. Что же тебе сейчас взбрело в голову? Если хочешь у Цзы-цзюань что-либо спросить, разве нельзя это сделать завтра?

– Сегодня вечером я свободен, а завтра, может быть, батюшка прикажет что-нибудь делать и мне не удастся выбрать время, – заметил Бао-юй. – Милая сестра, позови ее!

– Она не придет, если ее не позовет вторая госпожа Бао-чай.

– Поэтому я и прошу, чтобы ты ей все объяснила!

– Что объяснила?

– Разве тебе не известно, что у меня на душе и что у нее? – проговорил Бао-юй. – Ради барышни Линь Дай-юй… Скажи, что я не был неблагодарным… Меня постарались сделать таким!

Он бросил взгляд на дверь, ведущую во внутреннюю комнату, и, указывая в том направлении пальцем, произнес:

– Я вовсе не желал ее – это бабушка и остальные все подстроили. Только зря погубили сестрицу Дай-юй. Когда она умирала, вы должны были позвать меня, я бы ей все объяснил, и она не покинула бы этот мир, затаив на меня обиду! Ты же сама слышала от третьей барышни, да и от других, что сестрица Линь перед смертью с ненавистью отзывалась обо мне. И из-за своей барышни Цзы-цзюань тоже ненавидит меня. Ну скажи сама: разве у меня нет сердца? Цин-вэнь была простой служанкой, особыми достоинствами не обладала, но, когда она умерла, я, признаюсь тебе откровенно, принес ей жертвы и даже сочинил в честь ее жертвенное поминание. Барышня Линь Дай-юй видела это собственными глазами. Сейчас барышня Линь умерла, неужели я не могу почтить ее память?! А я до сих пор не устроил жертвоприношений ее душе! Разве она не будет еще сильнее роптать на меня, если узнает, что я отношусь к ней с таким пренебрежением?!

– Кто же тебе мешает? – удивилась Си-жэнь. – Хочешь устроить жертвоприношение – устраивай!

– С того самого момента, как я поправился, мне хочется сочинить поминание, но я не пойму, куда девались все мои способности. Если бы жертвоприношение предназначалось для кого-то другого, поминание можно было бы сочинить кое-как, а для нее все должно быть сделано как следует, без малейших упущений. Вот поэтому я и хочу расспросить Цзы-цзюань о барышне, так как она знает ее лучше других. Если б я не болел, то еще кое-что смог бы вспомнить, но после болезни я совершенно лишился памяти. Ведь ты мне все время твердила, что барышня Линь выздоровела. Почему же она так неожиданно умерла? Что она говорила, когда поправилась, а я не ходил к ней? Что она говорила в то время, когда я болел и мы не виделись?! И почему Бао-чай не хочет отдать мне вещи, которые мне удалось тайком принести от сестрицы Линь?

– Вторая госпожа Бао-чай боится, что ты снова начнешь убиваться, – ответила Си-жэнь. – Какая же еще может быть причина?

– Я этому не верю, – заявил Бао-юй. – Если бы барышня Линь Дай-юй помнила обо мне, то почему перед смертью она сожгла рукописи своих стихов, а не оставила их мне на память? И потом, когда она умирала, слышалась музыка с неба. Не означает ли это, что она стала божеством либо вступила в сонм бессмертных?! Я видел ее гроб, но не уверен, лежала ли она в нем.

– Опять ты мелешь вздор! – воскликнула Си-жэнь. – Ведь если человек не умер, как можно его положить в гроб и считать умершим?

– Что ты понимаешь! – вздохнул Бао-юй. – Всякий, кто становится бессмертным, либо уходит на небо вместе со своей телесной оболочкой, либо оболочка его остается на земле, а улетает только душа… Дорогая сестра, позови Цзы-цзюань!

– Послушай меня, – сказала Си-жэнь. – Хорошо, если Цзы-цзюань согласится прийти, но, если она откажется, придется потратить немало слов, чтобы уговорить ее! Даже если она придет, едва тебя увидит – все равно не захочет ничего рассказывать. Лучше завтра, когда вторая госпожа Бао-чай уйдет, я сама поговорю с Цзы-цзюань, и, может быть, мне удастся кое-что узнать у нее. После этого я тебе все передам!

– Конечно, ты говоришь разумно, – согласился Бао-юй. – Но ты не представляешь себе, что творится у меня на душе и как я волнуюсь.

Из внутренней комнаты вышла Шэ-юэ.

– Вторая госпожа велела передать второму господину, что уже четвертая стража и пора спать, – сказала она. – Сестра Си-жэнь так увлеклась разговором, что позабыла о времени!

– А ведь и в самом деле пора спать! – заметила Си-жэнь. – Завтра будет достаточно времени поговорить.

Бао-юй вынужден был повиноваться, но все же успел шепнуть на ухо Си-жэнь:

– Смотри не забудь!

– Помню, – улыбнулась Си-жэнь.

– Опять вы вздумали водить нас за нос! – засмеялась Шэ-юэ. – Проще было бы прямо сказать второй госпоже Бао-чай, что второй господин сегодня хочет спать с Си-жэнь. Тогда вы могли бы разговаривать хоть целую ночь, и никто не стал бы мешать.

– Не о чем нам говорить, – махнул рукой Бао-юй.

– Что ты болтаешь, негодница! – рассердилась Си-жэнь и пригрозила Шэ-юэ: – Вот погоди, нашлепаю тебя по губам! – И, обращаясь к Бао-юю, добавила: – Видишь, что из-за тебя получилось? Нужно же умудриться проболтать до четвертой стражи! – Она проводила Бао-юя до его комнаты и тоже отправилась спать.

В эту ночь Бао-юй не сомкнул глаз. Наступил рассвет, а он все еще думал. Но вдруг из передней послышался голос:

– Родственники и друзья решили устроить угощение и спектакль по поводу возвращения господина Цзя Чжэна. Господин решительно возражал против спектакля, и тогда решено было ограничиться одним угощением, на котором будут присутствовать все родственники и друзья. Велено предупредить вас, что празднество состоится послезавтра.

Если вас интересует, как прошел этот праздник, прочтите следующую главу.

Глава сто пятая, прочитав которую можно узнать, как служители из приказа Парчовых одежд конфисковали имущество во дворце Нинго и как цензор обвинил правителя округа Пинъань в злоупотреблении служебным положением

Во время пира, устроенного в «зале Процветания и счастья», неожиданно вошел Лай Да и доложил:

– Начальник приказа Парчовых одежд почтенный господин Чжао прибыл с визитом в сопровождении нескольких чиновников. Я попросил у него визитную карточку, но господин Чжао сказал: «Мы в близких отношениях с твоим господином, и это излишне». С этими словами он вышел из коляски и направился к воротам. Прошу вас, господин, встретить его!

«Никогда у нас с этим Чжао не было близких отношений, – мелькнуло в голове Цзя Чжэна. – Зачем он приехал? Пригласить его к столу неудобно, но и отказать нельзя».

– Скорее выйдите к нему, дядя, – прервал его размышления Цзя Лянь. – Пока вы будете раздумывать, он со своими людьми придет сюда!

В это время прибежали слуги, присматривавшие за вторыми воротами:

– Господин Чжао идет сюда!..

Цзя Чжэн, а за ним и другие вышли встречать прибывших. Начальник приказа Чжао, весь расплывшись в улыбке, проследовал прямо в зал. Некоторые из его помощников, отчасти знакомые Цзя Чжэну, молча прошли следом за своим начальником.

Цзя Чжэн никак не мог догадаться, что это значит. Он тоже прошел в зал и предложил приехавшим сесть.

Среди родственников и друзей, приглашенных Цзя Чжэном, некоторые были знакомы с начальником приказа, но тот прошел мимо, словно не замечая их. Он подошел к Цзя Чжэну, взял его за руку и, улыбаясь, сказал ему несколько любезных, ничего не значащих слов. Поняв, что приход Чжао не сулит ничего хорошего, одни из присутствующих постарались незаметно скрыться во внутренних комнатах, другие отошли в сторонку.

Цзя Чжэн собрался заговорить, но вбежал запыхавшийся слуга и сообщил:

– Господин Сипинский ван.

Цзя Чжэн торопливо бросился к дверям – ван уже входил в зал.

Начальник приказа Чжао подошел к Сипинскому вану, справился о его здоровье и сказал:

– Поскольку вы уже прибыли, пусть ваши люди вместе с моими встанут на стражу у всех ворот.

Чиновники почтительно поддакнули и вышли.

Цзя Чжэн и другие сразу поняли, что дело плохо, и бросились на колени перед Сипинским ваном. Тот, усмехаясь, обеими руками поднял Цзя Чжэна и произнес:

– Извините, что мы вас побеспокоили, но дело слишком серьезное: государь прислал нас объявить господину Цзя Шэ свое высочайшее повеление. Ныне у вас полон зал гостей, среди которых, как я полагаю, находятся ваши родственники и друзья. Я попросил бы их разойтись – пусть останутся только те, кто живет здесь.

– Хотя вы и добры, почтенный ван, – заметил Чжао, – но только я думаю, что людей из восточного дворца Нинго отпускать не стоит, так как дворец, наверное, уже опечатали.

Тут все поняли, что дело касается обоих дворцов, и очень досадовали, что не могут поскорее уйти. Но в этот момент ван сказал:

– Передайте всем чиновникам из приказа Парчовых одежд, что я отпускаю родственников и друзей семьи Цзя, пусть их не обыскивают и не задерживают.

Как только родственники и друзья услышали такое приказание, они бросились вон из дворца Жунго и исчезли как дым. Остались только Цзя Шэ, Цзя Чжэн и несколько их близких. Они были бледны от страха и дрожали всем телом.

Через некоторое время во дворце появились стражники; они взяли под охрану все входы и выходы – теперь ни хозяева, ни слуги свободно не могли сделать и шагу.

После этого начальник Чжао обратился к вану:

– Прошу вас, господин, объявите высочайшее повеление, затем приступим к делу.

Стражники только и ждали такого приказа: они заранее закатали рукава.

Сипинский ван объявил:

– Я получил высочайшее повеление вместе с начальником приказа Парчовых одежд Чжао Цюанем проверить и описать имущество Цзя Шэ.

Перепуганный Цзя Шэ пал на колени. Сипинский ван спокойно произнес:

– Высочайший считает, что, поскольку Цзя Шэ вступил в связь с провинциальными чиновниками и, опираясь на свою власть, притеснял слабых, чем не оправдал проявленную по отношению к нему милость, его следует лишить наследственной должности. В чем и состоит указ.

Начальник Чжао тотчас же крикнул стражникам, чтобы связали Цзя Шэ, а остальных охраняли.

В зале присутствовали Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Лянь, Цзя Чжэнь, Цзя Жун, Цзя Цян, Цзя Чжи и Цзя Лань. Не было только Бао-юя, который не пришел, сославшись на болезнь, и оставался все время в комнатах матушки Цзя, да Цзя Хуаня, вообще не любившего появляться на людях.

Чжао приказал чиновникам вместе со здешними слугами обойти все жилые помещения и составить подробные описи находившихся в них вещей. Цзя Чжэн и другие члены рода Цзя испуганно переглянулись, а обрадованные стражники только потирали руки, предвкушая поживу.

– Я слышал, что Цзя Шэ и Цзя Чжэн живут в одном доме, но отдельными семьями, – сказал Сипинский ван, – поэтому в соответствии с высочайшим повелением описано должно быть только имущество Цзя Шэ, а все остальные помещения следует запереть на замок и опечатать до особого распоряжения государя.

– Осмелюсь доложить вам, что Цзя Шэ и Цзя Чжэн не живут отдельными семьями, – возразил начальник приказа Чжао. – Мне известно, что их племянник Цзя Лянь сейчас ведает всем хозяйством, и я считаю, что следует описать все имущество.

Сипинский ван промолчал.

– Имущество в домах Цзя Шэ и Цзя Ляня я должен описывать сам, – заявил начальник Чжао.

– Не торопитесь, – остановил его Сипинский ван. – Нужно сначала предупредить женщин во внутренних покоях, чтобы они успели скрыться, а потом уж приступать к описи имущества.

Не успел он произнести эти слова, как слуги и стражники начальника приказа потащили здешних слуг, требуя, чтобы те показывали дорогу.

– Не шуметь, я сам буду наблюдать за обыском! – крикнул ван и, медленно поднявшись, приказал: – Тем, кто прибыл со мной, оставаться на месте! Вернусь – пересчитаю всех!.. Кто отлучится, пусть пеняет на себя!

Вошел чиновник приказа Парчовых одежд и, опустившись на колени перед ваном, доложил:

– Во внутренних покоях обнаружены императорские одеяния и некоторые другие вещи, которыми запрещено пользоваться людям, не принадлежащим к императорской семье. Мы не посмели их тронуть без ваших указаний.

Через некоторое время появился еще чиновник и сообщил Сипинскому вану:

– В восточных комнатах обнаружены два ларца с закладными на землю и один ларец с долговыми расписками. Судя по бумагам, хозяева взимали с должников не разрешенные законом проценты.

– Вот и вымогательство налицо! – воскликнул начальник Чжао Цюань. – Нужно все описать! Почтенный ван, я сейчас все опишу, а затем испросим у государя указ о полной конфискации имущества.

В это время вошел письмоводитель из дворца вана и доложил:

– Стражники, охраняющие ворота, сообщают: «Государь особо прислал Бэйцзинского вана объявить свое высочайшее повеление».

«Не повезло! – подумал Чжао. – Нужно же было явиться этому заносчивому вану! Теперь мне не удастся в полной мере проявить строгость!»

Он направился встречать Бэйцзинского вана, но тот уже приблизился к залу и объявил:

– Государь повелевает начальнику приказа Парчовых одежд Чжао Цюаню выслушать его высочайшую волю. Высочайший указ гласит: «Повелеваем чиновникам приказа Парчовых одежд привлечь к суду только Цзя Шэ; присмотр за выполнением настоящего повеления всецело возлагается на Сипинского вана. В чем и составлен настоящий указ».

Сипинский ван принял повеление с нескрываемой радостью. Он сел рядом с Бэйцзинским ваном и тут же приказал Чжао арестовать Цзя Шэ и доставить его в ямынь.

Люди, которые производили опись и конфискацию имущества в доме, услышав о прибытии Бэйцзинского вана, вышли. А когда им стало известно, что начальник Чжао уехал, они сразу почувствовали себя стесненными и стояли навытяжку, ожидая приказаний.

Бэйцзинский ван выбрал двух наиболее честных чиновников и около десятка пожилых стражников, а остальных велел выгнать.

– Я рассердился на Чжао! – воскликнул Сипинский ван. – Какое счастье, что вы привезли этот указ, иначе здесь в доме все пострадали бы.

– Когда я был при дворе и услышал, что вы получили указ описать имущество семьи Цзя, я был совершенно спокоен, – отвечал Бэйцзинский ван, – я знал, что никто из невинных не пострадает. Никак не ожидал, что этот Чжао окажется таким подлецом! Где Цзя Чжэн и Бао-юй? Они, наверное, сильно волнуются. Как проходит опись?

– Цзя Чжэн под стражей, – доложили ему, – а в доме описывают все без разбору.

– Немедленно приведите Цзя Чжэна, я хочу у него кое-что спросить, – распорядился Бэйцзинский ван.

Когда люди привели Цзя Чжэна, он опустился на колени перед Бэйцзинским ваном и, еле сдерживая слезы, стал умолять его о милости.

– Успокойтесь, дорогой Чжэн, – сказал Бэйцзинский ван, дотронувшись до руки Цзя Чжэна, и сообщил ему о высочайшем повелении.

Цзя Чжэн был растроган до слез. Он обратился лицом в северную сторону, где находился дворец государя, и, вознеся благодарность за оказанную ему милость, подошел к Бэйцзинскому вану, ожидая его приказаний.

– Дорогой Чжэн, – продолжал Бэйцзинский ван, – о вещах, которыми пользоваться запрещено, и о расписках, в которых значатся двойные против разрешенного проценты, умолчать не удастся, ибо стражники уже доложили о них Чжао Цюаню. Предположим, вещи были приготовлены для вашей Гуй-фэй, так что никакой вины в этом нет. Но как быть с долговыми расписками? Отведите чиновников и покажите им имущество, которым владел Цзя Шэ, и на этом покончим. Только ничего не утаивайте, ибо сами станете соучастником преступления.

– Я – провинившийся чиновник! – воскликнул Цзя Чжэн. – Разве я посмею сделать что-либо подобное?! Однако имущество, оставленное нам в наследство дедом нашим, мы не делили, так что только вещи, которые имеются у каждого из нас в доме, могут считаться личной собственностью.

– Ну это ничего! – воскликнули ваны. – Передадим в казну лишь то, чем владел сам Цзя Шэ.

Затем они предупредили чиновников, чтобы те действовали точно в соответствии с высочайшим повелением и не своевольничали. Чиновники приняли повеление и удалились его выполнять.

В тот день в комнатах матушки Цзя тоже накрыли столы для семейного пира. Госпожа Ван говорила:

– Если Бао-юя не будет за столом с гостями, отец может рассердиться.

– А я думаю, что Бао-юй не желает идти туда не потому, что боится бывать на людях, – со вздохом сказала Фын-цзе. – Просто он знает, что гостей у отца будет много, обойдутся и без его услуг, и решил остаться здесь прислуживать бабушке. Если же его отцу покажется, что не хватает людей, чтобы заботиться о гостях, вы пошлете Бао-юя туда, госпожа! Так будет лучше.

– Ох, эта девчонка Фын-цзе! – воскликнула матушка Цзя и засмеялась. – Хоть она и больна, но на язык все так же остра!

– Старая госпожа, госпожа! – вбежала с криком перепуганная служанка. – Беда!.. Разбойники… видимо-невидимо! Все в шапках и сапогах! Они переворачивают все корзины и сундуки, забирают вещи!

Матушка Цзя остолбенела.

Затем прибежала Пин-эр с непокрытой головой и распущенными волосами. Она прижимала к груди Цяо-цзе и голосом, прерывающимся от рыданий, восклицала:

– Все пропало! Я только что кормила сестрицу Цяо-цзе, как вдруг привели связанного Лай Вана, который крикнул мне: «Барышня, беги предупреди женщин, чтобы поскорее спрятались! Приехал господин ван, будут описывать имущество!» Я со страху чуть не умерла! Бросилась в дом, чтобы спасти ценные вещи, но меня оттуда вытолкали. Скорее прячьте украшения и одежду!

Госпожа Син и госпожа Ван от такой вести едва не упали в обморок. Они настолько растерялись, что не могли сообразить, что делать. Фын-цзе вытаращила глаза от ужаса, поднялась, а затем, словно подкошенная, рухнула на пол. У матушки Цзя от страха из глаз покатились слезы, и она не могла вымолвить ни слова.

Служанки бросились без разбору хватать вещи и прятать их куда попало. В доме поднялась невообразимая суматоха. Потом снаружи послышался голос:

– Всем женщинам приказано скрыться! Почтенный господин ван направляется сюда!

Бао-чай и Бао-юй растерялись. Они машинально наблюдали, как мечутся служанки, хватают и тащат вещи. Но тут прибежал запыхавшийся Цзя Лянь.

– Все в порядке, не волнуйтесь! – еще издали закричал он. – К счастью, господин Бэйцзинский ван выручил нас!

Все бросились к Цзя Ляню, желая поподробнее расспросить его, что же произошло, но Цзя Лянь, заметив Фын-цзе, в беспамятстве лежавшую на полу, бросился к ней и разразился безудержными рыданиями. Матушка Цзя еще больше разволновалась.

К счастью, Пин-эр не растерялась, быстро привела Фын-цзе в чувство и приказала служанкам поднять ее и положить на постель. Матушка Цзя постепенно тоже пришла в себя, но все время содрогалась от рыданий. Возле нее сидела Ли Вань и утешала ее.

Наконец Цзя Лянь, овладев собой, рассказал, какими добрыми оказались Бэйцзинский и Сипинский ваны. Он только не стал говорить, что случилось с Цзя Шэ, ибо боялся, что госпожа Син, узнав об аресте мужа, разволнуется, и поспешил выйти, чтобы позаботиться о своем собственном доме, где похозяйничали чиновники. Едва он вошел туда, как увидел, что все сундуки открыты, шкафы взломаны, а вещи наполовину растащены.

Цзя Лянь был так расстроен, что глаза его блуждали как у безумного, а по щекам катились слезы. В этот момент его позвали, и он увидел, что Цзя Чжэн вместе с сопровождающим его чиновником составляет опись вещей. Чиновник перечислял:

«Статуя бодисатвы из кедрового дерева – одна. Статуя богини Гуань-инь из кедрового дерева – одна. Подставка для статуи Будды – одна. Четок из кедрового дерева – две связки. Золотая статуя Будды – одна. Зеркал в позолоченной оправе – девять. Статуй Будды из яшмы – три. Один набор фигурок, состоящих из бога счастья и восьми бессмертных. Жезлов „жуи“ из яшмы, золота и кедра – по два. Ваз из древнего фарфора – семнадцать. Старинных безделушек и украшений – четырнадцать сундуков. Старинный яшмовый кувшин – один. Малых яшмовых кувшинов – два. Яшмовых чашек – две пары. Стеклянных ширм – две. Ширм для кана – две. Стеклянных блюд – четыре. Яшмовых блюд – четыре. Агатовых блюд – два. Золоченых блюд – четыре. Золотых чашек – шесть пар. Чашек с облупившейся позолотой – восемь. Золотых ложек – сорок. Больших серебряных блюд и чашек – по шестьдесят штук. Палочек для еды из слоновой кости, оправленных в золото, – четыре пары. Больших позолоченных чайников – двенадцать. Чайных подносов – два. Серебряных блюдец и кубков – сто шестнадцать. Шкурок черно-бурой лисицы – восемнадцать. Соболиных шкурок – пятьдесят шесть. Лисьих и песцовых шкурок – по сорок четыре штуки. Шкурок рыси – двенадцать. Беличьих шкурок, снятых чулком, – двадцать пять. Бобровых шкурок – двадцать шесть. Шкурок морской собаки – три. Тигровых шкур – шесть. Шкурок выдры – двадцать восемь. Бараньих шкур, выделанных, окрашенных в коричневый цвет, – сорок. Каракулевых шкурок черных – шестьдесят три. Шкурок мускусной крысы – двадцать. Шкурок пятнистых крыс – двадцать четыре. Бархата – четыре куска. Беличьих шкурок – двести шестьдесят три. Атласа – тридцать два рулона. Сукна – тридцать рулонов. Сатина – сто тридцать рулонов. Флера – сто восемьдесят рулонов. Крепа – тридцать два куска. Вееров из шелка и из перьев – двадцать два. Узорчатого шелка – восемнадцать рулонов. Других материалов разных цветов – тридцать рулонов. Меховых одежд разных – сто тридцать две штуки. Одежд меховых на матерчатой подкладке и одинарных – триста сорок. Часов – восемнадцать. Поясов – девять. Прочих вещей из бронзы и олова – более пятисот. Жемчугов – девять связок. Головных украшений из червонного золота – сто двадцать три. Драгоценности мелкие разные – не подсчитывались. Подушек из желтого шелка, употребляемых при императорском дворе, – три. Украшений, платьев и юбок, разрешенных к ношению только в императорском дворце, – восемь наборов. Яшмовых поясов – два. Желтого атласа – два куска. Серебра – семь тысяч лян, золота – сто пятьдесят два ляна. Медных монет – семь тысяч пятьсот связок».

Потом были перечислены предметы утвари и вещи, которые присылали в качестве подарков во дворец Жунго. Бумаги на право владения землей и строениями и вся деловая переписка членов семьи Цзя были опечатаны.

Цзя Лянь, стоя в отдалении, слушал чтение описи и недоумевал, почему в списке нет вещей, которые конфисковали у него. Но когда чтение основного списка закончилось, он вдруг услышал:

– Среди конфискованных вещей имеются долговые расписки, по которым взимались недозволенные проценты, что уже само по себе является вымогательством. Если Цзя Чжэн скажет, кто их владелец, это смягчит его вину.

Цзя Чжэн, стоявший на коленях, ударил челом и воскликнул:

– Ведь я не занимался домашними делами и ничего об этом не знаю. Спросите у моего племянника Цзя Ляня!

– Сундук с этими бумагами найден в моей комнате, – воскликнул Цзя Лянь, – разве я посмею говорить, что он мне неизвестен?! Только прошу вас, смилуйтесь надо мной, господин! Мой дядя действительно ничего об этом не знает.

– Твой отец провинился перед государем, и тебе придется отвечать вместе с ним, – сказали ваны. – Ты сейчас признался, и это хорошо… Охраняйте его, – обратились они к своим людям. – Всех остальных пусть освободят! Дорогой Чжэн, вам придется ожидать дальнейших повелений государя, а мы поедем во дворец. Чиновники и стражники будут ждать нашего возвращения!

С этими словами они сели в паланкины и уехали. Цзя Чжэн полз на коленях, провожая их до вторых ворот.

– Можете не беспокоиться, – сказал ему на прощание Бэйцзинский ван, протягивая руку.

На лице его появилось сочувственное выражение, словно ему было неприятно за все происходящее.

Ответ вана вернул Цзя Чжэну присутствие духа, но все же он оставался расстроенным.

– Почтенный господин, навестите старую госпожу, – сказал Цзя Лянь.

Цзя Чжэн торопливо поднялся с колен и поспешил во внутренние покои. У женщин-привратниц был растерянный вид, и Цзя Чжэн не имел желания ни о чем их расспрашивать. Он вбежал в дом матушки Цзя, где застал всех в слезах… Госпожа Ван и Бао-юй молча стояли возле матушки Цзя и плакали. Госпожа Син содрогалась от рыданий.

При виде Цзя Чжэна женщины закричали:

– Господин пришел!..

И вслед за тем они сообщили матушке Цзя:

– Почтенная госпожа, успокойтесь, с господином Цзя Чжэном ничего не случилось, он пришел к вам!

Матушка Цзя с трудом открыла глаза.

– Сын мой, – проговорила она, – я уже не надеялась тебя увидеть!

Она судорожно зарыдала. Вслед за нею зарыдали все находившиеся в комнате.

Опасаясь, что чрезмерные слезы могут повредить здоровью матушки Цзя, Цзя Чжэн первый овладел собой и произнес:

– Успокойтесь, матушка! Хотя дело серьезное, государь не оставил нас своей небесной милостью, и оба вана оказались добрыми. Правда, мой старший брат временно находится под стражей, но, когда все выяснится, я надеюсь, государь и по отношению к нему проявит милосердие. А пока никому нельзя выходить из дому!

Заметив отсутствие Цзя Шэ, матушка Цзя снова расстроилась, и Цзя Чжэну несколько раз приходилось ее утешать.

Никто из собравшихся у матушки Цзя не осмеливался уходить. Лишь госпожа Син поспешила к себе, но увидела на дверях своего дома замки и печати; девочки и старухи-служанки сидели под стражей в нескольких комнатах.

Попасть в дом было невозможно, и госпожа Син с громкими рыданиями поплелась к Фын-цзе. Здесь тоже вторые ворота оказались опечатанными, открытой была лишь дверь в одну из комнат, из которой доносилось беспрерывное всхлипывание.

Госпожа Син вошла и увидела Фын-цзе: лицо ее было пепельно-серого цвета, глаза закрыты. Рядом стояла Пин-эр и плакала. Госпожа Син решила, что Фын-цзе умерла, и снова разразилась воплями.

Пин-эр бросилась к ней:

– Не плачьте, госпожа! Ее только что принесли, она была совсем как мертвая. Потом она отлежалась, пришла в себя, поплакала и сейчас немного успокоилась. Соберитесь с духом! Вы не знаете, как чувствует себя старая госпожа?

Госпожа Син ничего не ответила и снова отправилась к матушке Цзя.

Она не могла сдержать горе и скорбь. Вокруг нее находились только люди Цзя Чжэна; муж ее и сын были арестованы, невестка опасно больна, дочь терпела страдания, а самой ей некуда было деваться.

Все как могли утешали госпожу Син. Ли Вань приказала служанкам убрать комнату в своем доме и пригласила госпожу Син временно пожить у нее. Госпожа Ван послала к ней нескольких служанок.

Цзя Чжэн, нервно теребя усы, с затаенным страхом ждал решения императора. Вдруг за воротами зашумели стражники, послышались крики:

– Ты откуда?.. Раз ты оказался здесь, мы тебя запишем в список, свяжем и передадим господам из приказа Парчовых одежд.

Цзя Чжэн выглянул наружу и увидел Цзяо Да.

– Ты зачем здесь? – строго спросил он.

Цзяо Да, топая ногами и взывая к небу, запричитал:

– Я постоянно увещевал своих непутевых господ, а они считали меня своим врагом! Разве вы не знаете, сколько мне пришлось вытерпеть лишений, когда я служил вашему деду? И вот сейчас я попал в оборот: старший господин Цзя Чжэнь и братец Цзя Жун арестованы, их увез какой-то ван; служители ямыня позорили наших женщин, загнали их в пустой зал и заперли. Совести у этих сволочей не больше, чем у свиней и собак! В доме все описали, а потом вещи увезли, не оставив даже обломков деревянной посуды и осколков от фарфоровых чашек! И теперь еще меня хотят связать! Я прожил почти девяносто лет и сам когда-то по приказу вашего деда вязал людей! Кто они такие, чтобы меня вязать? Я сказал, что я из западного дворца, и убежал. Те люди слушать ничего не хотели, потащили меня сюда, а здесь, оказывается, то же самое! Мне не нужна моя жизнь, буду биться насмерть!

Он начал наносить удары головой.

Служители ямыня, глядя на старика и помня наказ ванов, не осмелились проявить жестокость.

– Успокойся, почтенный, – сказали они. – Все делается по указу государя, так что не шуми!

Цзя Чжэн не обратил особого внимания на Цзяо Да, но слова старого слуги произвели на него такое же впечатление, как если бы в сердце ему вонзили нож.

– Конец, всему конец! – горестно воскликнул он. – Не ожидал я, что все пойдет прахом!

В то время, когда Цзя Чжэн с волнением дожидался известий из дворца, прибежал запыхавшийся Сюэ Кэ.

– Ух, насилу пробрался! Где дядя?

– Хорошо, что ты пришел! – обрадовался Цзя Чжэн. – Как тебя пропустили?

– Я обещал стражникам денег, – объяснил Сюэ Кэ, – теперь мне можно ходить свободно!

Цзя Чжэн рассказал ему, как было описано и конфисковано их имущество, и попросил разузнать новости.

– Все мои родственники и друзья в трудный момент поспешили скрыться, – произнес он, – один ты нас не покинул.

– Я даже не предполагал, что здесь у вас произошло нечто подобное, – сказал Сюэ Кэ. – Что касается дворца Нинго, то мне уже известно, что там делается.

– Но кто же совершил преступление и какое? – спросил Цзя Чжэн.

– Сегодня я ходил в ямынь узнавать решение по делу моего брата Сюэ Паня, – рассказал Сюэ Кэ. – Там от двух цензоров я слышал, будто ходят слухи о том, что старший брат Цзя Чжэнь вовлекал молодых людей из знатных семей в азартные игры. Это сравнительно легкое преступление, но ему приписывают и обвинение в том, что он хотел отбить чужую жену и сделать ее своей наложницей и своими преследованиями довел ее до самоубийства. Опасаясь, как бы эти слухи не оказались сплетнями, цензор решил собрать доказательства; для этого он арестовал нашего Бао Эра и разыскал какого-то Чжана. Но я боюсь, что в деле старшего брата Цзя Чжэня могут быть замешаны чиновники из цензорского приказа, так как они в свое время не дали хода делу, несмотря на то что этот Чжан подавал жалобу на Цзя Чжэня.

Не дослушав до конца, Цзя Чжэн тяжело вздохнул.

– Это уж совсем плохо!..

Из глаз его покатились крупные слезы.

Сюэ Кэ сказал ему несколько успокоительных слов и отправился разузнавать новости. После довольно продолжительного отсутствия он явился и сообщил:

– Я только что побывал в ведомстве наказаний, но не слышал там, чтобы два вана получили окончательное решение государя. Мне удалось только узнать, что сегодня утром на аудиенции у государя цензор Ли обвинил правителя округа Пинъань в том, что, желая угодить кое-кому из столичных чиновников, он жестоко обращался с народом и совершил несколько крупных злоупотреблений.

– Нас это не касается! – перебил его Цзя Чжэн. – Ты скажи, что ты узнал относительно нас!

– А они говорят, что нас это касается, – возразил Сюэ Кэ. – Дело в том, что столичный чиновник, в угоду которому действовал правитель округа Пинъань, не кто иной, как наш старший господин Цзя Шэ. Его обвиняют в том, что он подкупил суд. Это обвинение подлило масла в огонь. Все это настолько напугало сослуживцев и друзей старшего господина, что они скрылись кто куда и не подают о себе никаких вестей. Что же касается ваших родственников и друзей, которые от вас разбежались, то они окольными путями пытаются пронюхать, что вас ожидает. Но более всего досадно то, что ваши родственники на всех перекрестках кричат: «Надо беспокоиться о себе, неизвестно, на чью голову еще могут пасть неприятности из-за всей этой истории».

Цзя Чжэн пожал плечами с досады.

– Все произошло из-за глупости моего старшего брата! Во дворце Нинго тоже творили черт знает что! Старая госпожа и жена Цзя Ляня напуганы до смерти! Пойди разузнай, что еще слышно, а я посмотрю, как старая госпожа. Если выведаешь что-либо важное, поскорее сообщи!

Неожиданно из внутренних покоев с криком выбежали служанки:

– Старой госпоже плохо!..

Встревоженный Цзя Чжэн со всех ног бросился в покои матушки Цзя.

Если вас интересует, что было дальше с матушкой Цзя, прочтите следующую главу.

Глава сто шестая, в которой повествуется о том, как Ван Си-фын страдала от сознания, что она виновница обрушившегося на семью несчастья, и как молилась Небу об отвращении несчастья матушка Цзя

Когда Цзя Чжэн узнал, что матушке Цзя плохо, он бросился в ее покои и увидел, что у старухи от волнения и расстройства перехватило дыхание. Госпожа Ван и Юань-ян после долгих стараний привели ее в чувство, дали успокаивающее лекарство, и матушка Цзя стала чувствовать себя лучше, только по-прежнему плакала.

Цзя Чжэн пытался ее утешить.

– Ваши сыновья, матушка, оказались ни на что не годными, – говорил он, – накликали на себя беду, а вам за них приходится переживать! Успокойтесь, матушка, мы постараемся все уладить! Если вы заболеете, это еще более усугубит нашу вину!

– Я прожила на свете больше восьмидесяти лет, – ответила на это матушка Цзя. – С тех пор как я девочкой вошла в этот дом и стала женой твоего отца, благодаря счастью наших предков мне никогда не приходилось слышать о подобных делах! А сейчас, когда я совсем стара, каково мне услышать, что мои сыновья подвергнутся наказанию?! Разве я это перенесу?! Лучше мне навеки сомкнуть глаза и предоставить вас самим себе!

Она снова громко заплакала.

Цзя Чжэн сам был взволнован до крайности, но тут из-за двери раздался голос:

– Господин, получены вести из дворца!

Цзя Чжэн поспешно вышел и увидел перед собой старшего письмоводителя из дворца Бэйцзинского вана.

– Поздравляю вас с великой радостью! – воскликнул письмоводитель при появлении Цзя Чжэна.

Цзя Чжэн поблагодарил его, пригласил сесть и спросил:

– Какое повеление получил ван от государя?

– Мой господин вместе с Сипинским ваном прибыл во дворец и доложил государю о выполнении его повеления, не преминув при этом сообщить ему, как вы были напуганы и как вас тронула высочайшая милость. Государь сочувственно отнесся к вашему несчастью и в память о Гуй-фэй решил снять с вас обвинение и милостиво разрешил вам продолжать службу в ведомстве работ. Из всего описанного и опечатанного имущества в казну отходит только та часть, которая принадлежит Цзя Шэ. Все остальное государь велел возвратить вам, но при этом предупредил, чтобы впредь вы были старательны по службе. Кроме того, он приказал моему господину произвести тщательное расследование в связи с обнаруженными долговыми расписками. Все расписки, в которых значатся не дозволенные законом проценты, должны отойти в казну, а расписки, в которых сумма процентов не превышает дозволенную, будут возвращены вам. Цзя Ляня государь снял с должности, но велел отпустить без всякого наказания.

Выслушав письмоводителя, Цзя Чжэн стал низко кланяться и громко возносить благодарность государю за его небесную милость. Он просил письмоводителя передать вану глубокую благодарность за проявленную доброту.

– Поблагодарите от меня вана, – сказал Цзя Чжэн, – а завтра я съезжу поблагодарю государя и приеду лично поклониться вану!

Затем письмоводитель уехал.

Вскоре был официально объявлен императорский указ. В нем говорилось, что чиновники, выполняющие высочайшее повеление, должны тщательно проверить и описать имущество семьи Цзя: все, что подлежит передаче в казну, переходит в казну; все, что подлежит возвращению, возвращается владельцам; Цзя Лянь отпускается на свободу; все слуги и служанки, принадлежащие Цзя Шэ, переходят в собственность государства.

К несчастью, у Цзя Ляня, кроме бумаг, которые были ему возвращены, и кое-какой обстановки, ничего не осталось, ибо люди, производившие опись, растащили из его комнат все более или менее ценные вещи.

Цзя Лянь опасался, что его накажут, и, получив освобождение, был бесконечно счастлив, но ему было больно при мысли, что в одно мгновенье он лишился всех своих вещей и личных сбережений Фын-цзе, накопленных в течение многих лет и исчислявшихся стоимостью в пятьдесят-семьдесят тысяч лян. Отец его сидел под стражей в приказе Парчовых одежд, Фын-цзе была опасно больна, и все это усугубляло его горе. А тут еще Цзя Чжэн вызвал его к себе и набросился с упреками:

– Я все время был занят на службе и не вникал в хозяйственные дела, поручив их тебе и твоей жене. Конечно, чем бы ни занимался твой отец, останавливать его ты не мог, но скажи мне, кто занимался ростовщичеством и кому принадлежат эти долговые расписки с двойными процентами? Ведь заниматься ростовщичеством не приличествует таким людям, как мы. Не так уж важно, что эти расписки конфискованы и вместе с ними мы потеряли деньги, но о нас может пойти дурная слава – вот что страшно!

– Занимаясь хозяйственными делами, я не смел злоупотреблять своим положением, – отвечал Цзя Лянь, опускаясь перед Цзя Чжэном на колени, – вам лучше всего позвать и допросить Лай Да, У Синь-дэна, Дай Ляна и остальных, которые вели запись приходов и расходов. За последние годы из общей семейной казны расходовалось слишком много серебра, а поступало мало, так что покрывать расходы было нечем и пришлось залезть в долги. Госпожа об этом знает, можете справиться у нее! Я и представления не имею, откуда брались деньги, которые отдавались в рост, – нужно спросить Чжоу Жуя и Ван-эра.

– Где уж тебе знать, что творилось в доме, если, судя по твоим словам, тебе неизвестно, что делалось в твоих собственных комнатах! – воскликнул Цзя Чжэн. – Бесполезно у тебя что-либо спрашивать. Удивительно только – ты сейчас ничем не занят и даже не пытаешься разузнать, что с твоим отцом и старшим братом!

Слова Цзя Чжэна до глубины души обидели Цзя Ляня, но он не осмелился перечить и, едва сдерживая слезы, покинул комнату.

«Наши деды заслужили славу благодаря своему усердию на государственной службе, – с горечью думал оставшийся в одиночестве Цзя Чжэн, – а мой брат и племянник совершили преступления, и мы лишились обоих наследственных титулов и званий. Среди потомков не оказалось ни одного достойного человека! О Небо, великое Небо! Как могло ты допустить, чтобы семья Цзя разорилась до такой степени?! Хотя я и удостоился милости государя, который оказался добрым ко мне и вернул мне все мое достояние, но разве я один смогу содержать обе наши семьи?! Цзя Лянь говорит странные вещи: оказывается, в семейной казне не только нет денег, но мы еще влезли в долги. Выходит, уже несколько лет о нас шла лишь пустая слава богачей! Как я глуп, что ничего не замечал! Если бы жив был мой сын Цзя Чжу, у меня была бы какая-то опора. Бао-юй хотя и взрослый, но никчемное существо».

Из глаз Цзя Чжэна полились слезы, омочив полы его длинного халата.

«Матушка уже стара, я по-настоящему не заботился о ней, а, напротив, доставлял ей одни тревоги, – продолжал думать Цзя Чжэн. – Какое тяжкое преступление я совершил! И кого мне теперь обвинять, кроме самого себя?!»

Когда Цзя Чжэн предавался печальным размышлениям, вошел человек и доложил:

– Вас пришли навестить друзья!

Цзя Чжэн принял их, каждому выразил признательность за то, что они не забыли его в несчастье, и сказал:

– Беда обрушилась на нас только потому, что я не умел присматривать за своими детьми и племянниками и наставлять их.

– Нам давно было известно, что ваш старший брат Цзя Шэ ведет свои дела не так, как следует, а Цзя Чжэнь распутничает и самовольничает, – сказал кто-то из друзей. – Если б они были наказаны за служебный проступок, это было бы не так позорно. А то они не только сами попали в беду, но и на вас навлекли неприятности!

– Проступков у людей бывает много, но мы никогда не слышали, чтобы цензоры докладывали о них государю! – проговорил кто-то. – Если бы господин Цзя Чжэнь кого-то не обидел, разве дошло бы до этого?!

– Винить цензоров незачем, – заметил один из друзей Цзя Чжэна. – Мы слышали, что все это дело разгорелось из-за ваших слуг, которые связались с какими-то негодяями и своей болтовней помогали им распространять слухи! Цензор, не имея доказательств, ни о чем не стал бы докладывать государю; он сделал это, лишь получив показания ваших слуг. Но как слуги могли настолько бесчестно поступить по отношению к вам?! Ведь вы хорошо с ними обращаетесь!

– Всех этих негодяев только зря кормят, – сказал кто-то. – Здесь все свои, и я осмелюсь сказать: когда вы были на должности в провинции, я не поручился бы, что вы бескорыстны – настолько дурная молва о вас ходила. А виной всему ваши слуги! Вам следовало бы их остерегаться! Сейчас вашу семью не тронули, но, если у государя еще раз возникнет подозрение, дело может кончиться плохо!

– Какая же обо мне ходила молва? – спросил взволнованный Цзя Чжэн.

– Точных сведений мы не имели, – отвечали друзья, – но толковали, что, когда вы были начальником по сбору хлебного налога, вы заставляли подчиненных вымогать деньги у населения.

– Могу поклясться самим Небом, что у меня и мысли подобной не было! – вскричал Цзя Чжэн. – Это все мои слуги безобразничали, и из-за них получился скандал! А отвечать приходится мне.

– Сейчас бояться нечего, – возразили ему. – Лучше проверьте своих управляющих и слуг, и если среди них окажутся такие, которые творят беззакония, накажите их!

Цзя Чжэн в знак согласия кивнул головой. Тут вошел привратник со словами:

– Прибыл человек от господина Суня. Господин Сунь сам не мог приехать. Он говорит, что старший господин Цзя Шэ должен ему деньги, и требует, чтобы вы заплатили долг.

– Ладно, знаю, – ответил Цзя Чжэн, которого это требование еще больше расстроило.

– Мы давно слышали, что ваш зять Сунь Шао-цзу – негодяй, – заметили друзья Цзя Чжэна. – Оказывается, он действительно такой! Когда у его тестя конфисковали имущество, он не только не приехал его навестить и посочувствовать, но еще осмелился требовать деньги! Право же, это возмутительно!

– Что о нем говорить? – с горечью произнес Цзя Чжэн. – Мой старший брат сам виноват, что выдал свою дочь за него замуж. Племянница достаточно от него терпит, но ему все мало – теперь он и на меня зубы точит.

В это время вошел Сюэ Кэ и сообщил Цзя Чжэну:

– Я только что узнал, что начальник приказа Парчовых одежд Чжао Цюань во что бы то ни стало хочет действовать в соответствии с докладом цензора, и я боюсь, что господину Цзя Шэ и господину Цзя Чжэню придется плохо.

– Господин Цзя Чжэн, придется вам поехать попросить вана, чтобы он уломал этого Чжао! – посоветовали друзья. – Иначе ваши семьи будут окончательно разорены.

Цзя Чжэн поблагодарил за совет, и после этого все друзья удалились.

Когда наступили сумерки, Цзя Чжэн справился о здоровье матушки Цзя и, убедившись, что ей лучше, вернулся к себе. Он был возмущен поведением Цзя Ляня и его жены, которые, ни с чем не считаясь, занимались ростовщичеством, в результате чего пострадала вся семья. Но так как Фын-цзе была опасно больна, да и ей было тяжело оттого, что все ее имущество растащили, Цзя Чжэн счел неудобным объясняться с ней и постарался подавить свое возмущение.

За всю ночь не произошло ничего, достойного упоминания. А на следующее утро Цзя Чжэн отправился во дворец, чтобы отблагодарить государя за милость, после чего побывал во дворцах Бэйцзинского и Сипинского ванов и просил их помочь его старшему брату и племяннику.

Оба вана обещали сделать все, что в их силах. После этого Цзя Чжэн побывал у некоторых своих сослуживцев и просил у них помощи и покровительства.

А сейчас вернемся к Цзя Ляню. Разузнав, что положение отца и старшего брата слишком серьезно и помочь им нельзя, он вынужден был ни с чем возвратиться домой. Здесь он застал плачущую Пин-эр, которая хлопотала возле Фын-цзе. Цю-тун у себя во флигеле громко выражала недовольство поступками Фын-цзе, которые принесли всем столько неприятностей.

Заметив, что Фын-цзе еле дышит, Цзя Лянь, который перед этим хотел высказать жене множество упреков, не осмелился этого сделать.

– Наши вещи пропали безвозвратно, и говорить о них не стоит, – со слезами на глазах сказала Пин-эр. – Но вот к госпоже, по-моему, следовало бы пригласить врача!

– Тьфу! – выругался Цзя Лянь. – Я за свою судьбу не могу поручиться, а тут еще надо возиться с ней!

Фын-цзе услышала слова мужа, бросила на него полный упрека взгляд, и из глаз ее ручьем потекли слезы.

Когда Цзя Лянь вышел, она с укоризной сказала Пин-эр:

– Ты ребенок – неужели ты не понимаешь нашего положения? Раз уж дело приняло такой оборот, зачем тебе еще обо мне заботиться? Как охотно я бы умерла! Только об одном молю, чтобы в память обо мне ты вырастила и воспитала Цяо-цзе! Тогда в загробном мире я с теплым чувством буду вспоминать о твоей доброте!

Пин-эр разрыдалась.

– Не будь глупой, – оборвала ее Фын-цзе. – Мною все недовольны, хотя об этом не говорят прямо. Все считают, что источником неприятностей являются слуги, которые распускали сплетни, но, если б я не отдавала деньги в рост, меня ничто не касалось бы. Я старалась заслужить хорошую репутацию, а в результате оказалась хуже всех! Я очень смутно слышала об обвинениях, предъявленных старшему брату Цзя Чжэню, но говорят, будто он чужую жену пытался сделать своей наложницей, а она не захотела ему повиноваться и покончила с собой. В этом деле замешан Чжан. Ты понимаешь, о ком речь? Ведь если это дело раскроется, моему мужу не отвертеться. Да и как мне тогда смотреть в глаза людям?! Как мне хотелось бы умереть сейчас, но покончить с собой не хватает решимости. Зачем ты еще хочешь приглашать врача?! Не значит ли это, что ты не только меня не любишь, но, наоборот, еще желаешь причинить мне зло?

Пин-эр слушала ее и все больше расстраивалась; думая о нынешних затруднениях, она опасалась, что Фын-цзе действительно покончит с собой, и поэтому ни на минуту не оставляла ее без присмотра.

К счастью, матушка Цзя не знала всех подробностей дела, и самочувствие ее в последние дни немного улучшилось: убедившись, что Цзя Чжэну ничто не угрожает, да и глядя на Бао-юя и Бао-чай, целыми днями не отходивших от нее, она постепенно успокоилась. Так как она очень любила Фын-цзе, то приказала Юань-ян:

– Возьми кое-что из моих вещей и отнеси Фын-цзе! Дай немного денег Пин-эр и прикажи ей, чтобы она хорошенько заботилась о своей госпоже, а я, чем смогу, буду помогать им!

Кроме того, она приказала госпоже Ван заботиться о госпоже Син.

В это время все строения дворца Нинго перешли в казну, имущество, поместья и прислуга были переписаны и конфискованы. По приказанию матушки Цзя туда послали коляску за госпожой Ю и ее невесткой.

От обитателей некогда пышного дворца Нинго сейчас остались только эти две женщины, если не считать наложниц Пэй-фын и Се-луань. У госпожи Ю и ее невестки не было ни одной служанки. Матушка Цзя выделила для них дом, по соседству с тем, где жила Си-чунь, и назначила четырех пожилых женщин и двух девочек им в услужение. Пищу и все необходимое им приносили с главной кухни дворца Жунго. Одежду и другие вещи посылала матушка Цзя. Деньги на мелкие расходы выдавались из общей семейной казны в таком же количестве, как и всем живущим во дворце Жунго.

Цзя Шэ, Цзя Чжэню и Цзя Жуну, которые находились под стражей в приказе Парчовых одежд, из дому не могли ничего послать, так как семейная казна была пуста, у Фын-цзе ничего не было, а Цзя Лянь оказался в долгах. Цзя Чжэн в хозяйственные дела не вникал и заявил, что надеется на помощь друзей. Цзя Лянь подумал было о родственниках, но не нашел ни одного, кто мог бы ему помочь, так как тетушка Сюэ разорилась, а остальные и вовсе не шли в счет. Тогда он тайком заложил поместья и землю за несколько тысяч лян серебра, чтобы хоть как-нибудь помочь отцу и брату.

Наблюдая за действиями Цзя Ляня, слуги поняли, что их хозяева разорились, и без зазрения совести стали обманывать их, под разными предлогами присваивая себе часть денег, поступавших из поместий.

Но об этом мы рассказывать не будем.

Итак, род Цзя лишился наследственных должностей, Цзя Шэ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун сидели в тюрьме, и по их делу велось следствие, госпожа Син и госпожа Ю целыми днями плакали, Фын-цзе находилась на грани смерти, а Бао-юй и Бао-чай, не покидавшие матушку Цзя, могли лишь утешать ее, но не в состоянии были разделить ее печаль. Поэтому дни и ночи матушка Цзя тревожилась, вспоминая о прошлом, пыталась представить себе будущее, и слезы не высыхали на ее щеках.

Однажды вечером, отослав Бао-юя, она собралась с силами, села на постели и приказала распорядиться, чтобы на всех алтарях Будды в доме воскурили благовония. Кроме того, она приказала у себя во дворе зажечь благовония в большой курильнице и сама, опираясь на палку, вышла во двор. Поняв, что старая госпожа будет молиться Будде, Ху-по заранее разостлала перед курильницей красный молитвенный коврик.

Когда зажгли курения, матушка Цзя опустилась на колени, положила несколько поклонов, прочла сутру и, едва сдерживая слезы, обратилась к Небу и Земле со словами:

– Небесный владыка, бодисатва! Я – урожденная Ши, старшая в семье Цзя, искренне и чистосердечно обращаюсь с молитвой к тебе и прошу проявить милосердие! Наш род Цзя в течение нескольких поколений не причинял никому зла. Я сама помогала своему мужу и поддерживала детей и, хотя не умела творить добро, никогда не делала людям ничего дурного. Но сыновья и внуки сделались надменными и расточительными, распутными и праздными, не дорожили дарованными им Небом благами и в результате лишились всего, чем владели. Сейчас дети мои находятся в тюрьме, что уже само по себе представляет беду и сулит мало счастья, а во всем этом виновата я, грешная, ибо я не поучала как следует своих сыновей и внуков. Владыка Небо, молю тебя помочь моим детям вновь обрести счастье, а больным – здоровье. Пусть я грешна, но прошу тебя, воздай за это должное только мне одной и пощади моих детей! Владыка Небо, пожалей меня за мою искренность, с которой я к тебе обращаюсь, и даруй мне поскорее смерть, дабы я тем самым могла искупить грехи моих детей!

Матушка Цзя окончила молитву и, не скрывая больше скорби, во весь голос зарыдала.

Юань-ян и Чжэнь-чжу, утешая матушку Цзя, под руки увели ее в дом, где находились госпожа Ван, Бао-юй и Бао-чай, которые, как полагалось, вечером пришли справиться о ее здоровье. Глядя на матушку Цзя, они тоже заплакали.

Бао-чай была убита своим горем: она думала, что ее старший брат должен быть казнен и неизвестно, смягчат ли ему наказание; ее свекор и свекровь хотя не пострадали, но в их семье все резче ощущались признаки упадка; Бао-юй был по-прежнему болен и равнодушен ко всему. Подумав о своем будущем, Бао-чай зарыдала еще горше, чем матушка Цзя и госпожа Ван.

Бао-юй тоже расстроился. Он думал, что его бабушка уже стара, но до сих пор не имеет покоя, а отец и мать, глядя на нее, страдают; сестры рассеиваются, словно облака. Он вспоминал, как многолюдно было у них в то время, когда они создали «Бегонию» и читали друг другу стихи в «саду Роскошных зрелищ». «С тех пор как умерла Дай-юй, – размышлял он, – я тоскую по ней, хотя и стараюсь скрыть свою тоску, так как рядом со мной Бао-чай. Ей тоже достается немало – она опечалена судьбой брата, беспокоится о матери и совсем перестала улыбаться». Думая о горе Бао-чай, Бао-юй плакал.

Глядя на них, Юань-ян, Цай-юнь, Ин-эр и Си-жэнь задумались о своей судьбе и тоже стали потихоньку всхлипывать. А вслед за ними заплакали и остальные служанки. Итак, все плакали, и некому было утешить их. Комната матушки Цзя наполнилась такими стенаниями, что казалось, дрожат небо и земля. Женщины-служанки, находившиеся снаружи, не понимая, в чем дело, переполошились и бросились к Цзя Чжэну.

Цзя Чжэн, в одиночестве сидевший у себя в кабинете и предававшийся печальным размышлениям, выслушав служанок, со всех ног бросился во внутренние покои. Еще издали услышав доносившиеся оттуда вопли и плач, он решил, что с матушкой Цзя плохо, и сильно разволновался.

Войдя в комнату, он увидел, что матушка Цзя сидит и рыдает. Это немного его успокоило.

– Если матушка скорбит, вы должны утешать ее, а не реветь! – строгим голосом сказал он присутствующим.

Плач тотчас прекратился, и все с недоумением переглянулись, не понимая, как могло получиться, что они все плачут. Цзя Чжэн подошел к матери, успокоил ее, а затем сказал еще несколько напутственных слов остальным.

«Ведь мы пришли утешить старую госпожу, – подумали все. – И как мы об этом позабыли и сами расплакались?»

Пока все смущенно переглядывались, вошла служанка с двумя женщинами из семьи Ши-хоу. Они первым долгом справились о здоровье матушки Цзя, поклонились ей и сказали:

– Наш старый господин, госпожа и барышня слышали о ваших злоключениях, но убеждены, что все окончится хорошо. Они просят господина Цзя Чжэна ни о чем не беспокоиться! Наша барышня сама хотела приехать к вам, но не могла, так как через несколько дней у нее свадьба.

Матушка Цзя поблагодарила женщин и сказала:

– Передайте своим господам от меня поклон! Видимо все, что произошло с нами, предопределила судьба. Поблагодарите господина и госпожу за беспокойство и скажите, что я как-нибудь приеду сама поблагодарить их. Надеюсь, у вашей барышни будет хороший муж. Не знаете ли вы, каково положение его семьи?

– Семья жениха не очень богата, но он красив и покладист, – отвечали женщины. – Мы видели его несколько раз, и нам кажется, что он очень похож на вашего второго господина Бао-юя. Кроме того, нам говорили, что он очень учен и талантлив.

– Это хорошо, – обрадовалась матушка Цзя, – вашей барышне повезло. Жаль, что у нее в доме придерживаются порядков, принятых на юге, и мы не могли ни разу взглянуть на ее будущего мужа! Из всей нашей семьи Ши я больше всего любила Сян-юнь, и надо сказать, что из трехсот шестидесяти дней в году она жила у меня более двухсот. Откровенно признаться, когда она выросла, мне хотелось выбрать ей мужа, но, так как ее дядя все время был в отъезде, мне неудобно было это сделать. Однако раз ей так повезло, я спокойна! Мне хотелось бы приехать к вам и осушить кубок вина на ее свадьбе, но, к сожалению, в доме у нас случилось несчастье, и теперь это невозможно. Разве я могу поехать, если сердце мое от горя обливается кровью?! Еще раз прошу, передайте своим господам от меня поклон и привет от всех наших! Кроме того, скажите своей барышне, чтобы она обо мне не беспокоилась. Я уже достаточно стара, и если даже умру – не беда, я прожила много и счастливо. Желаю ей жить с супругом в мире и согласии до самой глубокой старости! – При этих словах на глаза ее опять навернулись слезы.

– Не печальтесь, почтенная госпожа, – успокаивали ее женщины. – Через девять дней после свадьбы барышня со своим мужем приедет домой, а заодно навестит и вас. Тогда вы с нею свидитесь и, мы надеемся, останетесь довольны ее судьбой.

Матушка Цзя кивнула.

Женщины наконец вышли. Вести, принесенные ими, не произвели ни на кого впечатления, кроме Бао-юя, который подумал:

«И почему так устроено, что как только девушка делается взрослой, ее выдают замуж? Ведь она тогда становится совершенно другим человеком! Сестрица Сян-юнь была замечательной девушкой, а дядя принуждает ее выйти замуж! Наверное, когда мы с ней увидимся, она не удостоит меня взглядом. Ведь тогда и жить не стоит!»

Такая мысль опечалила Бао-юя, но, глядя на матушку Цзя, успокоившуюся после визита служанок из семьи Ши-хоу, он не стал плакать, а только сидел, погруженный в раздумье.

Вскоре Цзя Чжэн, который никак не мог успокоиться, вновь пришел навестить матушку Цзя. Убедившись, что ей лучше, он приказал позвать Лай Да, велел принести список слуг и служанок и стал внимательно его просматривать. Кроме слуг и служанок, принадлежавших Цзя Шэ и сейчас отошедших в распоряжение казны, во дворце Жунго оставалось двести двенадцать человек. Прислуги мужского пола насчитывалось более сорока. Цзя Чжэн приказал всех позвать и стал расспрашивать, что им известно о доходах и расходах дворца Жунго за последние годы. Главный управляющий принес ему приходно-расходные книги.

Цзя Чжэн проверил книги и убедился, что доходы не могли покрыть расходов. Таким образом, приходилось делать долги, что и значилось в книгах. Он проверил также доходы, поступавшие из поместий, находившихся в восточных провинциях, но и они оказались наполовину меньше, чем во времена его деда, а расходы за это время увеличились почти в десять раз.

Не досмотрев книги до конца, Цзя Чжэн с досадой воскликнул:

– Безобразие! Я думал, что, раз Цзя Лянь ведет хозяйственные дела, у него все в порядке! Оказывается, уже несколько лет мы живем за счет будущих доходов! А внешне все как будто хорошо! Если бы мы не относились с пренебрежением к жалованью, которое нам выплачивают из государственной казны, а старались жить на него, разве мы дошли бы до разорения?! Если даже начать экономить, теперь уже поздно!

Заложив руки за спину, Цзя Чжэн в раздумье стал расхаживать по комнате.

Слуги, видя, что он не разбирается в делах и только зря горячится, говорили ему:

– Не волнуйтесь, господин, не только у вас такое положение. Даже у ванов не всегда хватает денег! Но они внешне стараются показать, будто богаты и живут в роскоши, пока совсем не разорятся. Вы все же удостоились милости государя, и вам оставили ваше имущество! А если бы оно все перешло в казну?!

– Глупости! – раздраженно говорил Цзя Чжэн. – Совести у вас нет! Пока ваши хозяева жили хорошо, вы тратили сколько вам вздумается и все промотали, а когда хозяевам стало туго, одни из вас сбежали, другие стали просить, чтобы их отпустили! Разве кто-нибудь подумал, что будет с хозяевами?! Вы говорите, что мое имущество не конфисковано! Что вы понимаете? О нас идет такая молва, что никакое состояние не сможет поддержать нашу репутацию! Что же могут сделать бахвальством и обманом? Раз уж пришла беда, валите все на хозяев! Все считают Бао Эра виновным в том, в чем обвиняют Цзя Шэ и Цзя Чжэня, а я этого Бао Эра не вижу ни в каких списках! Как это объяснить?

– Его в наших списках и не может быть, – отвечали ему слуги. – Он сначала значился в списках слуг дворца Нинго. Потом второй господин Цзя Лянь, убедившись, что Бао Эр честен, взял его к себе вместе с женой. Когда у Бао Эра умерла жена, он возвратился во дворец Нинго. Когда вы, господин, еще служили в ямыне, а старая госпожа и госпожи уехали сопровождать гроб Гуй-фэй, хозяйственными делами в доме управлял господин Цзя Чжэнь, и он опять привел сюда Бао Эра. А через некоторое время Бао Эр ушел от нас. Разве вы можете знать об этом, господин, если не занимаетесь домашними делами?! Неужели вы думаете, что списки всегда соответствуют тому, что есть на самом деле?! Как каждый человек имеет по нескольку родственников, так и у каждого слуги есть по нескольку других, подчиненных ему слуг! Но не всех их заносят в списки.

– Вот это и плохо! – заметил Цзя Чжэн.

Понимая, что не так легко разобраться в этих списках, Цзя Чжэн выгнал слуг. Он принял насчет них твердое решение, но осуществление его отложил до тех пор, пока не освободят Цзя Шэ.

Однажды, когда Цзя Чжэн сидел у себя в кабинете и предавался размышлениям, к нему вбежал человек:

– Господин, вас немедленно требуют ко двору, государь хочет вас о чем-то спросить.

Взволнованный Цзя Чжэн стал собираться.

Кто не знает, зачем его вызывали, пусть прочтет следующую главу.

Глава сто седьмая, повествующая о том, как матушка Цзя, раздав свое личное имущество, исполнила великий долг и как Цзя Чжэн, удостоившись небесной милости, был восстановлен в наследственной должности

Прибыв во дворец, Цзя Чжэн повидался с сановниками из Высшей тайной палаты, а затем поклонился ванам.

Бэйцзинский ван сказал ему:

– Мы вызвали вас исключительно потому, что государь желает кое о чем вас расспросить.

Цзя Чжэн опустился на колени.

– Вы знаете, что ваш брат поддерживал связи с провинциальными чиновниками и притеснял народ, а племянник устраивал азартные игры и принуждал просватанную девушку стать своей наложницей, чем довел ее до самоубийства?

– После того как государь оказал мне милость, назначив уполномоченным по приему экзаменов в провинции, я проверял, как оказывается помощь пострадавшим от наводнения, и вернулся домой лишь в конце зимы прошлого года. Потом я имел честь быть начальником по сбору хлебного налога в провинции Цзянси. По возвращении я стал снова служить в ведомстве работ, ни днем, ни ночью не жалел сил, дабы меня не обвинили в нерадивости. Домашним делам я не мог уделять внимания из-за недостатка времени, не поучал младших членов нашего рода, не присматривал за ними, и выходит – не оправдал милостей, которые оказал мне государь. Поэтому я молю, чтобы меня за это наказали как можно строже.

Все слова Цзя Чжэна государю передал Бэйцзинский ван. Когда государь объявил свою волю, Бэйцзинский ван вышел и сообщил:

– Как явствует из доклада цензора на аудиенции, Цзя Шэ, вступив в сговор с чиновниками из провинции, помогал им притеснять слабых и беззащитных. Цензор прежде всего указал на правителя округа Пинъань, которого подкупил Цзя Шэ, и государь повелел с пристрастием допросить правителя округа. Но тот показал, что Цзя Шэ состоял с ним только в родственных отношениях и в его служебные дела не вмешивался. Таким образом, с Цзя Шэ осталось неснятым только обвинение в том, что он когда-то силой отнял веера у какого-то Ши. Но это не преступление, и поступок Цзя Шэ нельзя рассматривать как притеснение человека. Ши покончил с собой вскоре после этого происшествия, и, поскольку он был умалишенным, никто не может утверждать, что именно Цзя Шэ довел его до смерти. Поэтому государь решил проявить милость и повелел Цзя Шэ отправиться на северную границу, дабы ревностной службой он искупил свою вину. Что же касается Цзя Чжэня, который хотел взять себе в наложницы чужую жену, то здесь производила расследование палата цензоров. В результате было вынесено заключение, что, поскольку Ю Эр-цзе, помолвленная с Чжан Хуа, не была выдана за него замуж и ее мать пожелала расторгнуть брачный договор вследствие бедности жениха, предпочитая отдать свою дочь в наложницы младшему брату Цзя Чжэня, здесь и речи не может быть о каком-то принуждении или насилии. Затем покончила с собой Ю Сань-цзе, и ее похоронили, не сообщив ничего властям. По этому поводу тоже было произведено расследование и выяснилось, что Ю Сань-цзе сама решила выбрать себе мужа, и о ней пошли сплетни; девушка не могла вынести позора и покончила с собой, так что в смерти ее отнюдь нельзя винить Цзя Чжэня. Поскольку Цзя Чжэнь владеет наследственным титулом, он должен ревностнее других оберегать законы, и за то, что он тайком похоронил умершую, его следовало бы наказать вдвойне. Однако, памятуя о том, что он потомок заслуженного сановника, государь решил сделать ему снисхождение, ограничившись ссылкой его в приморские области, где он своей усердной службой должен искупить вину, а также лишением наследственной должности. Цзя Жуна, поскольку он молод и не имеет никакого отношения к делу, велено освободить. Цзя Чжэна, который длительное время занимал должность в провинции, где проявил себя старательным и усердным чиновником, велено наказанию не подвергать, а только вынести порицание за то, что он плохо следил за своей семьей.

Цзя Чжэн был растроган и взволнован, без конца кланялся Бэйцзинскому вану и просил заверить государя в своей преданности.

– Достаточно, что вы поблагодарили за милость, – сказал Бэйцзинский ван.

– Меня обвиняли в крупном преступлении, но благодаря милости государя не только не наказали, но и возвратили имущество, – отвечал Цзя Чжэн. – Я настолько этим тронут, что хочу передать в казну полученное мною наследство и отказаться от жалованья.

– Государь гуманно обращается со своими подданными, – заметил Бэйцзинский ван, – он очень осторожен в вынесении наказаний и объявлении наград. Поскольку вы удостоились высочайшей милости и вам возвратили имущество, мне незачем еще раз докладывать о вас государю!

Все присутствующие при этом чиновники тоже заявили, что ни о чем больше докладывать государю не следует.

Тогда Цзя Чжэн снова поблагодарил вана и вышел. Зная, что матушка Цзя беспокоится, он поспешил домой.

Все домашние, мужчины и женщины, молодые и старые, жаждали узнать, что сулит Цзя Чжэну визит во дворец. Когда Цзя Чжэн вернулся, они, сдерживая любопытство, не стали ни о чем расспрашивать.

Торопливыми шагами Цзя Чжэн прошел в комнату к матушке Цзя и рассказал ей, как удостоился милости Высочайшего и получил его прощение.

Выслушав его, матушка Цзя немного успокоилась, но все же потеря двух наследственных должностей и повеление Цзя Шэ отправиться служить на северные границы, а Цзя Чжэню – в приморские провинции – огорчили ее.

Что касается госпожи Син и госпожи Ю, то они, слушая Цзя Чжэна, только плакали.

– Успокойтесь, матушка, – произнес Цзя Чжэн. – Хотя старшему брату предстоит уехать на северную границу, он будет служить государству, и страданий ему терпеть не придется. Нужно лишь, чтобы он проявил усердие, и тогда его скоро восстановят в должности. Цзя Чжэню тем более не нужно жалеть сил, чтобы заслужить прощение, ибо он еще молод. Если они оправдают доверие государя, мы сохраним наследие наших предков.

Он снова сказал матушке Цзя несколько утешительных слов.

Собственно говоря, матушка Цзя с давних пор недолюбливала Цзя Шэ, хотя он и был ее сыном, а Цзя Чжэня – тем более, ибо он приходился ей лишь родственником третьего поколения. Но госпожа Син и госпожа Ю целые дни проводили в слезах.

«Мы полностью лишились всего, чем владели, – думала госпожа Син. – Мой муж уже стар, и ему предстоит ехать в далекие края. Хотя со мной остается Цзя Лянь, но он во всем слушается Цзя Чжэна, как и его супруга, и они будут стараться угодить ему. А я осталась в одиночестве».

Что касается госпожи Ю, то она одна управляла хозяйством дворца Нинго, и, кроме Цзя Чжэня, никому не оказывали такого уважения, как ей. Каково же было ей от сознания, что ее супруг должен уехать на чужбину, а она, хотя ее и любит матушка Цзя, вынуждена жить на иждивении родственников?! Кроме того, на ее попечении остались Пэй-фын и Се-луань да жена Цзя Жуна, который до сих пор так и не сумел сделаться самостоятельным и жить с женой отдельно.

«Двух моих младших сестер погубил Цзя Лянь, – думала она, – а сейчас он живет спокойно и беззаботно, будто ничего и не случилось, и жена его рядом с ним. А как жить нам, покинутым всеми близкими?» И слезы снова полились из глаз госпожи Ю.

Однажды матушка Цзя не вытерпела и спросила Цзя Чжэна:

– Ведь решение по делу Цзя Шэ и Цзя Чжэня вынесено; сможет ли Цзя Шэ вернуться домой? А как Цзя Жун? Если он не виновен, его тоже должны отпустить!

– Судя по всему, мой брат пока не вернется домой, – сказал Цзя Чжэн. – Я попросил кое-кого из моих старых друзей добиться разрешения для брата и племянника побывать дома, прежде чем отправляться в дорогу. В ямыне дали на это согласие. Тогда же освободят и Цзя Жуна. Не беспокойтесь, матушка, я все сделаю!

– Я сильно одряхлела, – отвечала матушка Цзя, – и хозяйственными делами перестала интересоваться. Дворец Нинго конфискован, кроме того, Цзя Шэ и Цзя Лянь лишились всего своего имущества! Ты знаешь, сколько осталось серебра у нас в семейной казне и сколько земли в восточных провинциях? Сколько денег мы можем дать на дорогу Цзя Шэ и Цзя Чжэню?

Цзя Чжэн, который сам не знал, что делать, услышав вопрос матушки Цзя, стал колебаться:

«Если рассказать ей правду, она расстроится; если умолчать – возможно, все уладится. Как быть?»

– Матушка, – проговорил он наконец, – если б вы не спросили, я не осмелился бы вам рассказать. Но раз вас интересует это, да и Цзя Лянь здесь – могу сказать, что вчера я проверял, как он ведет хозяйство, и выяснил, что наша семейная казна опустела: мы не только израсходовали все наличные, деньги, но и залезли в долги. Кроме того, если мы сейчас не потратимся, чтобы добиться покровительства брату и Цзя Чжэню, то, несмотря на всю доброту государя, им обоим придется плохо. Но где взять для этого деньги? С земель, которые находятся в восточных провинциях, арендная плата собрана и израсходована за год вперед, так что оттуда больше ничего не удастся получить. Остается лишь продать одежду и головные украшения, оставленные нам благодаря доброте государя, и вырученные за них деньги отдать Цзя Шэ и Цзя Чжэню на дорогу. Что касается того, как мы сами будем жить, тут придется подумать.

Матушка Цзя снова взволновалась, и глаза ее увлажнились.

– Что ж это такое?! – воскликнула она. – Неужели мы дошли до такого состояния? Я помню, семья моего отца была раз в десять могущественнее нашей нынешней семьи, а потом разорилась, и в течение нескольких лет ей приходилось создавать видимость богатства. Однако неприятностей у нас не было, и прошло много лет, прежде чем ее крах обнаружился! Если же судить по твоим словам, мы не сможем продержаться и двух лет.

– Если бы у нас не отняли наследственного жалованья, можно было бы взять денег в долг и как-нибудь вывернуться, – сказал Цзя Чжэн. – Но раз мы ничем не можем гарантировать, что вернем долг, кто согласится нам помочь?! – По щекам Цзя Чжэна покатились слезы. – Родственники, которые когда-то прибегали к нашей помощи, сейчас сами обеднели, а те, которые от нас помощи не получали, не захотят иметь с нами дела. Проверяя вчера состояние нашего хозяйства и даже не вдаваясь в мелочи, я ясно понял, что мы не только не можем содержать высокооплачиваемых слуг и служанок, но нам нечем оплачивать даже низшую прислугу.

В то время, когда матушка Цзя предавалась печали, неожиданно вошли Цзя Шэ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун, чтобы справиться о ее здоровье. Матушка Цзя схватила за руки Цзя Шэ и Цзя Чжэня и опять расплакалась. Те, и так пристыженные, бросились перед ней на колени и стали молить о прощении.

– Мы виноваты, мы шли неправедным путем и растеряли заслуги своих предков! – восклицали они. – Мы причинили вам горе и заслужили, чтобы нас казнили и не дали места для погребения!

Все, кто видел эту картину, не выдержали и разразились горестными воплями.

Цзя Чжэну снова пришлось всех утешать.

– Прежде всего нужно подсчитать, сколько денег потребуется на дорожные расходы. Вероятно, дома им разрешат прожить день или два, не больше.

Сдерживая скорбь и подавляя слезы, матушка Цзя наконец сказала Цзя Шэ и Цзя Чжэню:

– Пойдите повидайтесь со своими женами!.. – А затем обратилась к Цзя Чжэну: – Тянуть с этим делом нельзя! Достать где-либо деньги невозможно! Но разве могут они задержаться и не уехать в назначенный государем срок?! Придется мне самой об этом подумать. Пусть у нас в доме беспорядки, но вечно так продолжаться не будет!

Матушка Цзя приказала позвать Юань-ян, чтобы отдать ей необходимые распоряжения.

Цзя Шэ и другие в это время вышли; они признались Цзя Чжэну, что очень раскаиваются в том, что своевольничали. Но так как расставание приближалось, они распрощались с Цзя Чжэном и поспешили к своим женам.

Как известно, Цзя Шэ был в преклонном возрасте, и расставаться с женой ему было не так тяжело, но что касается Цзя Чжэня, то он очень переживал предстоящую разлуку с госпожой Ю.

Цзя Лянь и Цзя Жун, прощаясь со своими отцами, держали их за руки и громко плакали. Хотя их отцам, как говорится, предстояло меньше тягот, чем в военном походе, все же они чувствовали, что расстаться придется надолго. Однако все старались сдерживать обуревавшие их чувства.

Между тем матушка Цзя велела госпоже Син и госпоже Ван вместе с Юань-ян открыть сундуки и корзины, вынуть оттуда более или менее ценные вещи, которые она привезла из дому, когда выходила замуж, и приказала разделить их между Цзя Шэ, Цзя Чжэном и Цзя Чжэнем.

Вручив Цзя Шэ три тысячи лян серебра, матушка Цзя сказала:

– Из этих денег можешь взять себе две тысячи лян на дорожные расходы, а остальное отдай жене… Другие три тысячи лян – для Цзя Чжэня, но брать с собой я разрешаю ему только тысячу лян, а две тысячи пусть останутся у его жены – ведь ей сейчас не на что жить. Мы живем в одном доме, но нам приходится питаться отдельно. Что касается замужества Си-чунь, то это я беру на себя. Мне очень жаль Фын-цзе, она так старалась для нас, а у самой ничего нет. Поэтому я дарю ей тоже три тысячи лян серебра, пусть она хранит эти деньги у себя и не позволяет Цзя Ляню их расходовать. Но так как Фын-цзе больна, деньги я отдаю Пин-эр. У нас есть одежда, оставшаяся от деда, а также платья и головные украшения, которые я носила в молодости и которые мне сейчас не нужны. Что касается вещей, принадлежавших мужчинам, то пусть их возьмут и разделят между собой Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун. Женские вещи я отдаю жене Цзя Шэ, жене Цзя Чжэня и Фын-цзе. Пятьсот лян серебра, которые у меня еще остаются, пусть возьмет Цзя Лянь – они понадобятся ему на дорожные расходы, когда в будущем году он повезет на юг гроб с останками девочки Линь Дай-юй.

Покончив с распределением денег и вещей, матушка Цзя сказала Цзя Чжэну:

– Ты говорил, что тебе надо уплатить долги. Поскольку это неизбежно, придется продать мои золотые вещи. Вот до чего я дошла! Но ты тоже мой сын, и если я дала деньги другим, то и тебе отказать не могу. Оставшиеся золотые и серебряные вещи стоимостью, вероятно, в несколько тысяч лян серебром, я отдаю Бао-юю. Жене твоего покойного сына Цзя Чжу и твоему внуку Цзя Ланю, которые почтительно относятся ко мне, я тоже кое-что выделю… Вот и все.

Точные и ясные распоряжения матери заставили Цзя Чжэна опуститься на колени.

– Вы в таком преклонном возрасте, – произнес он, – и мне очень стыдно, что я не проявил о вас заботы и не оказал вам должного уважения, а получаю от вас милости!

– Не говори глупостей! – прикрикнула на него матушка Цзя. – Если бы не случилось всей этой истории, я так бы и не знала, что делается в доме. Слишком много развелось у нас людей, но служишь по-настоящему ты один. Вполне достаточно, если у нас останется несколько слуг, которые будут лично прислуживать членам нашей семьи. Прикажи управляющим подумать, кого куда отправить. Если бы все наше имущество конфисковали, что бы мы делали? Ведь тогда слуг у нас вовсе не было бы. Надо подумать также о служанках: кого из них выдать замуж, а кого просто отпустить. Хотя в казну наши строения не отошли, но я бы советовала тебе позаботиться, чтобы у нас забрали «сад Роскошных зрелищ». Земли, которыми мы владеем, можно отдать в ведение Цзя Ляня, и пусть он наведет в них порядок. Если он сочтет нужным кое-что из них оставить – пусть оставит, а остальные можно продать, и нечего нам больше строить из себя богачей. Я еще хочу сказать, что у нас есть немного серебра, принадлежащего семье Чжэнь из Цзяннани, хранится оно у старшей госпожи Син, так что пусть она скорее отошлет его обратно. Если опять случится какая-нибудь неприятность, они, как говорится, «скрываясь от ветра, попадут под дождь…»

Цзя Чжэн не разбирался в хозяйственных делах и, услышав рассуждения матушки Цзя, воспринял их как приказ.

«Матушка поистине хозяйственный человек, – подумал он, – а мы никчемные люди – все запутали!»

Заметив, что матушка Цзя устала, Цзя Чжэн попросил ее прилечь отдохнуть.

– Вещей у меня осталось немного, – сказала матушка Цзя. – Когда я умру, продайте их и устройте мне похороны! Остальное раздайте моим служанкам!

Слушая матушку, Цзя Чжэн еще больше расстроился. Все, кто был в комнате, опустились на колени и стали умолять:

– Почтенная госпожа, успокойтесь! Мы надеемся, что благодаря вашему счастью мы переживем трудное время, искупим свои грехи перед государем и вы будете жить безбедно до ста лет.

– Я мечтаю, чтобы все было так, ибо мне хочется после смерти со спокойной совестью встретиться с вашими предками! – воскликнула матушка Цзя. – Не думайте, что я, долгое время пользуясь почетом и богатством, не знала, что такое бедность! Но, глядя, как вы веселитесь, я позабыла обо всем, вместе с вами беззаботно развлекалась и думала, как бы пожить в свое удовольствие! Разве я представляла себе, что наша семья может до такой степени разориться?! Если бы я знала, что благополучие наше только внешнее, я бы не допустила никаких излишеств, и мы никогда не разорились бы. Однако, раз уж так случилось, придется жить бережливее да лучше беречь свою репутацию. Ты ничего не понимаешь, мой сын, если думаешь, что, если бы я раньше узнала, что мы обеднели, я умерла бы от волнения! Это не так! Я давно знаю, что вы не настолько могущественны, как ваши деды, и все время думала, как поддержать наш род. Но кто бы мог представить, что мои сыновья окажутся замешанными в столь неблаговидных делах?!

В то время как матушка Цзя предавалась пространным рассуждениям, вбежала растерянная Фын-эр и доложила госпоже Ван:

– Моя госпожа все утро так плакала, что совершенно обессилела. Пин-эр послала меня сообщить об этом вам, госпожа!

Слова служанки достигли слуха матушки Цзя, но, не разобрав о чем речь, она спросила:

– Что там случилось?

– Говорят, Фын-цзе не очень хорошо себя чувствует, – вместо служанки ответила госпожа Ван.

– Ох, эти несчастные грешники доведут меня до смерти! – сокрушенно вздохнула матушка Цзя и, поднявшись с места, велела служанкам вести себя к Фын-цзе.

– Вам сегодня пришлось пережить немало горя, – начал отговаривать ее Цзя Чжэн. – Потом вы занимались делами, так что нужно отдохнуть. Если с женой вашего внука что-либо случилось, пусть моя жена посмотрит – зачем вам ходить? Если вы снова расстроитесь и заболеете, каково будет мне?!

– Ладно, идите по своим делам, придете потом, я хочу кое о чем с вами поговорить, – приказала матушка Цзя.

Цзя Чжэн не осмеливался ей возразить и отправился заниматься подготовкой к отъезду Цзя Шэ и Цзя Чжэня. Цзя Ляню он велел назначить людей, которые будут сопровождать их.

Между тем матушка Цзя приказала отнести Фын-цзе предназначенные для нее вещи и сама отправилась к ней.

В это время Фын-цзе страдала от удушья. От бесконечных слез у Пин-эр припухли глаза и покраснели щеки. Услышав, что пришла матушка Цзя в сопровождении госпожи Ван, она поспешила им навстречу.

– Как она себя чувствует? – осведомилась матушка Цзя.

Боясь встревожить матушку Цзя, Пин-эр торопливо отвечала:

– Немного лучше.

Следом за матушкой Цзя она прошла в комнату Фын-цзе и, забежав вперед, торопливо откинула полог, скрывавший кровать.

Фын-цзе лежала с широко раскрытыми глазами, и, когда увидела перед собой матушку Цзя, ее охватил стыд. Она думала, что матушка Цзя разгневалась на нее и перестала любить, покинув на произвол судьбы, но, когда матушка Цзя против всех ожиданий пришла навестить ее, она так растрогалась, что ей сразу стало легче дышать, и она напрягла все силы, чтобы подняться и сесть.

Матушка Цзя сделала знак Пин-эр, чтобы та не давала ей двигаться.

– Тебе лучше?

– Лучше, – стараясь сдержать слезы, ответила Фын-цзе. – Вы и госпожа любите меня с самого детства! Кто бы знал, что я, несчастная, окажусь неспособной до конца проявить перед вами свою дочернюю почтительность?! Вы благоволили ко мне, поручили вести хозяйство, а я все запутала! Разве после этого мне не совестно смотреть вам в глаза?! Мне очень неудобно, что вы, бабушка, и госпожа так обо мне беспокоитесь и даже сами пришли навестить меня! Боюсь, что такое незаслуженное уважение сократит мою жизнь!

Фын-цзе всхлипнула.

– Наши неприятности произошли вне дома, – сказала матушка Цзя. – Какое отношение они имеют к тебе? А то, что у тебя забрали вещи, это пустяки! Я принесла тебе кое-что из своих вещей. Вот, погляди!

Матушка Цзя приказала служанке поднести вещи и показать Фын-цзе.

По натуре Фын-цзе была жадной, поэтому, лишившись своих вещей, она, разумеется, была очень опечалена; кроме того, она боялась, что родные ею недовольны. В результате всего этого она утратила интерес к жизни. Однако сейчас она воочию убедилась, что матушка Цзя любит ее по-прежнему и госпожа Ван на нее не сердится, так как вместе с бабушкой пришла навестить ее. Думая о том, что с Цзя Лянем тоже ничего не случилось, она почувствовала успокоение. Поднявшись с подушки, она поклонилась матушке Цзя и промолвила:

– Не беспокойтесь, пожалуйста, бабушка! Если, благодаря вашему счастью, я оправлюсь от болезни, то охотно буду выполнять самую грубую, черную работу и, не жалея сил, прислуживать вам и госпоже!

В голосе Фын-цзе звучала такая неподдельная скорбь, что матушка Цзя невольно расплакалась.

Что касается Бао-юя, то он прежде знал только одни удовольствия и развлечения, ему никогда не приходилось испытывать больших волнений, поэтому сейчас, видя, что все вокруг него то и дело плачут, он плакал всякий раз, когда плакали другие.

Печаль близких заставила Фын-цзе собраться с силами; она даже сказала матушке Цзя несколько утешительных слов.

– Бабушка, госпожа, идите! – просила она. – Как только мне станет лучше, я приду вам поклониться.

С этими словами она приподняла голову.

– Хорошенько ухаживай за своей госпожой, – наказала Пин-эр матушка Цзя. – Если что-нибудь понадобится, обращайся прямо ко мне!

Когда сопровождаемая госпожой Ван и остальными матушка Цзя подходила к своему дому, она вдруг услышала громкие рыдания, доносившиеся из нескольких мест. Она уже больше не в силах была видеть горестных сцен, поэтому, отпустив госпожу Ван, она приказала Бао-юю:

– Пойди проводи дядю и двоюродного брата и поскорее возвращайся!

Матушка Цзя прилегла на тахту и опять заплакала. Юань-ян и другим служанкам насилу удалось ее успокоить, и старуха наконец уснула. Но об этом мы рассказывать не будем.

Цзя Шэ и другие отъезжающие не скрывали своего горя, прощаясь с родным домом. Что касается слуг, которые должны были их сопровождать, то среди них не было ни одного, который отправлялся бы в путь по собственной воле. Все они считали себя обиженными и жаловались на свою судьбу.

Поистине, расставание иногда бывает тяжелее, чем прощание с покойником, поэтому провожающие были опечалены больше, чем уезжавшие. Весь дворец Жунго был наполнен горестными воплями и стенаниями.

Цзя Чжэн, который больше других заботился о соблюдении обычаев и правил приличия, обменявшись с братом и племянником прощальными рукопожатиями, вскочил на коня и помчался за город, чтобы устроить на первой почтовой станции прощальный пир для уезжавших. Здесь он еще раз убеждал их, что государство никогда не забывает своих заслуженных сановников, и просил не жалеть сил на службе императору.

Утирая слезы, Цзя Шэ и Цзя Чжэнь попрощались с провожавшими.

Сопровождаемый Бао-юем, Цзя Чжэн возвращался домой. Подъезжая к воротам, он вдруг заметил, что там собралась толпа и люди о чем-то спорят. Можно было различить возгласы:

– Государь велел передать наследственную должность Жунго-гуна господину Цзя Чжэну!..

Оказывается, люди собрались в надежде получить денежные подачки, раздаваемые обычно в богатых домах в связи с различными радостными событиями, но привратник не хотел их впускать, кричал и доказывал:

– Какое же тут радостное событие? Наши господа давно занимают эту должность, она досталась им по наследству…

– Иметь наследственную должность – большой почет! – возражали люди. – А ныне ваш старший господин Цзя Шэ лишился ее и не думал, что ее вернут вашей семье. Но государь оказался так милостив, что велел пожаловать ее господину Цзя Чжэну. Подобные события происходят раз в тысячу лет! Разве можно обойтись без раздачи денежных наград?!

Цзя Чжэн подъехал к воротам, и привратник поспешил доложить ему о случившемся. Цзя Чжэн, конечно, обрадовался, но, вспомнив, что подобное счастье досталось ему лишь благодаря преступлению старшего брата, он почувствовал, как комок подступает к горлу. Он торопливыми шагами направился во внутренние покои, чтобы сообщить новость матушке Цзя.

Разумеется, весть, принесенная Цзя Чжэном, доставила матушке Цзя неописуемую радость, и она завела речь о том, что теперь нужно особенно стараться, чтобы отблагодарить государя за оказанную милость. Госпожа Ван, которая опасалась, что матушка Цзя тяжело переживает расставание с сыном и пришла ее утешить, тоже просияла от радости, как только услышала, что их семье возвращена наследственная должность. Только у госпожи Син и госпожи Ю было тяжело на душе, но они не решались открыто проявлять свое горе.

Как мы помним, друзья и дальние родственники семьи Цзя, старавшиеся всегда держать сторону тех, в чьих руках было богатство и влияние, попрятались, когда произошли неприятности во дворце Нинго и Жунго. Но как только до них дошел слух, что государь по-прежнему милостиво относится к Цзя Чжэну и даже передал ему наследственную должность, они поспешили во дворец Жунго принести свои поздравления.

Цзя Чжэн, как человек честный и благородный, получив должность, по праву принадлежавшую его старшему брату, был очень удручен, и милость государя казалась ему незаслуженной. Отправившись на следующий день ко двору благодарить государя, он объявил, что желает передать в казну «сад Роскошных зрелищ» со всеми строениями, дабы искупить вину. Лишь когда прибыл ответ государя, который возражал против этого, Цзя Чжэн немного успокоился и вернулся домой. Отныне он с особым рвением принялся исполнять свои служебные обязанности. Но несмотря ни на что, в доме чувствовались упадок и запустение и доходы не покрывали расходов. Цзя Чжэн уже не мог поддерживать широких связей и знакомств как прежде.

Все домашние прекрасно видели, что Фын-цзе не может управлять хозяйством, а Цзя Лянь с каждым днем все больше запутывается в долгах, для уплаты которых приходится закладывать дома и продавать земли. Надо сказать, что некоторым управляющим за годы службы удалось сколотить порядочное состояние, и они боялись, как бы Цзя Лянь сейчас не стал докучать им просьбами о деньгах, поэтому они притворялись бедными и всячески отлынивали от дел, а некоторые просили отпуск, уезжали и больше не возвращались. Одним словом, каждый устраивался как мог.

Только Бао Юн, хотя он и недавно попал во дворец Жунго, да и то в тяжелое для семьи Цзя время, честно выполнял свои обязанности и возмущался, когда видел, как слуги обманывают хозяев. Но так как он был в доме новичком и никто не давал ему и слова сказать, он наконец рассердился, перестал интересоваться делами, а заботился лишь о том, как бы поесть да поспать. Другие слуги были недовольны тем, что он не желает действовать с ними заодно, и стали наговаривать Цзя Чжэну, будто Бао Юн пьянствует, скандалит, не выполняет своих обязанностей.

– Пусть делает что хочет, – отвечал на это Цзя Чжэн. – Мне его прислали из семьи Чжэнь, и наказывать его неудобно! Хотя у нас прибавился лишний рот, мы еще в состоянии его прокормить.

И он не разрешил прогнать Бао Юна.

Тогда злые языки стали наговаривать Цзя Ляню на Бао Юна, однако Цзя Лянь тоже не осмелился проявлять строгость и только махнул рукой.

Однажды Бао Юн напился пьяным и стал слоняться по улице перед дворцом Жунго. Навстречу ему попались двое мужчин, разговаривавших между собой.

– Подумай только! – воскликнул один. – В этом огромном дворце жила такая влиятельная семья, а у них конфисковали имущество. Представляю, каково им теперь!

– Да разве такая семья может разориться?! – возразил другой. – Я слышал, что одна из государынь была когда-то здешней барышней, и хотя ее нет в живых, опора все-таки осталась. К тому же я сам видел, что они водят знакомство с ванами и гунами, так неужели те им не помогают?! Даже нынешний начальник нашего округа, прежде служивший в военном ведомстве, приходится им родственником. Неужели эти люди им не покровительствуют?

– Эх ты! Живешь здесь, а ничего не знаешь! – воскликнул первый. – О других говорить не будем, но этот Цзя Юй-цунь – негодяй! Он давно имел связь с дворцами Жунго и Нинго, а недавно, когда цензор доложил государю о нарушениях законов, допущенных семьей Цзя, и государь распорядился, чтобы правитель нашего округа сначала проверил факты, а потом действовал, ты представляешь, что сделал этот Цзя Юй-цунь?.. Так как во дворцах Нинго и Жунго ему оказывали благодеяния, он, боясь, как бы его не обвинили в кумовстве, поспешил отвернуться от своих родственников. В результате было конфисковано имущество в обоих дворцах! Видишь, какие дела случаются в нынешнем мире!

Прохожие болтали, не подозревая, что их подслушивают. Их слова заставили Бао Юна призадуматься: «И бывают в Поднебесной такие подлецы! В каких же отношениях этот Цзя Юй-цунь состоит с нашим господином Цзя Чжэном? Клянусь, если б я его встретил, я бы убил его! Пусть будет что угодно, всю вину возьму на себя!»

Вот какие безумные мысли возникли в голове Бао Юна потому, что он был пьян. Но тут вдруг в конце улицы появилась толпа людей и послышались крики:

– Дорогу, дорогу!..

Бао Юн услышал, как один из прохожих сказал:

– Вот как раз едет его превосходительство господин Цзя Юй-цунь.

Волна ненависти всколыхнулась в груди Бао Юна. Вино придало ему смелости, и, обернувшись к приближавшемуся паланкину, он во все горло заорал:

– Бессовестный! Как ты мог забыть о милостях, которые тебе оказывала семья Цзя?

Услышав слово «Цзя», Цзя Юй-цунь выглянул из паланкина и, заметив перед собой пьяного, не обратил на него внимания.

Бао Юн, весьма довольный собой, возвратился во дворец Жунго и стал расспрашивать слуг, известно ли им, что проезжавший только что в паланкине по улице начальник округа и есть тот самый Цзя Юй-цунь, который возвысился лишь благодаря покровительству, оказанному ему семьей Цзя…

– Но он не помнит о прежних милостях! – шумел Бао Юн. – У него хватило совести позорить наших господ! Я его обругал, и он даже не осмелился мне ответить!..

Слуги из дворца Жунго, не любившие Бао Юна, молчали, пока к нему не за что было придраться, но сейчас, когда Бао Юн затеял скандал, который мог принести крупные неприятности, они побежали к Цзя Чжэну и рассказали ему, что натворил Бао Юн.

Цзя Чжэн сейчас особенно боялся каких бы то ни было происшествий, он рассердился, велел позвать Бао Юна и отругал его. Затем он послал Бао Юна присматривать за «садом Роскошных зрелищ», строго-настрого запретив выходить за пределы дворца Жунго.

Обладая прямым и открытым характером, Бао Юн, попав к новому хозяину, старался искренне защищать его – разве он мог представить себе, что Цзя Чжэн, наслушавшись клеветы, станет его ругать? Но, не решаясь возражать хозяину, он собрал свои вещи и отправился в сад, как ему было приказано.

Если вы не знаете о том, как развертывались дальнейшие события, прочтите следующую главу.

Глава сто восьмая, в которой речь пойдет о том, как, стараясь быть веселой, «царевна Душистых трав» принимала поздравления с днем рождения и как преследуемый воспоминаниями юноша услышал рыдания души «феи реки Сяосян»

Итак, когда Цзя Чжэн предложил передать в казну все строения дворца Жунго и «сад Роскошных зрелищ», государь ответил отказом. Поскольку во дворце Жунго людей стало совсем мало и жить в саду было некому, сад все время держали на замке. Однако до сих пор там жили госпожа Ю и Си-чунь. Безлюдие сада страшило их, и Цзя Чжэн решил поселить в нем Бао Юна, поручив ему присматривать за заброшенным садом.

Цзя Чжэн, который теперь занимался хозяйственными делами, выполняя приказание матушки Цзя, соблюдал во всем экономию, постепенно сокращал количество слуг и служанок, но, несмотря на это, ему никак не удавалось сводить концы с концами.

К счастью, Фын-цзе поправилась настолько, что могла снова приступить к делам. Матушка Цзя, несмотря на недовольство госпожи Ван и других, опять поручила ей заботы по хозяйству внутри дома. Но после конфискации имущества все хозяйственные дела оказались запутанными, денег не было, прислуги стало меньше, и Фын-цзе трудно было со всем управиться, а в доме привыкли жить на широкую ногу, и когда Фын-цзе не могла кому-либо угодить, это порождало всеобщее недовольство. Однако Фын-цзе не осмеливалась отказываться от поручений и из кожи вон лезла, лишь бы услужить матушке Цзя.

Прошло еще немного времени. Цзя Шэ и Цзя Чжэнь уже добрались до места назначения, и так как у них пока были деньги на расходы, они не очень беспокоились. Затем были получены от них письма, в которых они сообщали, что у них все благополучно, и просили родственников не беспокоиться. Матушке Цзя стало легче на душе, госпожа Син и госпожа Ю тоже постепенно перестали волноваться.

Однажды Ши Сян-юнь приехала домой и навестила матушку Цзя. Матушка Цзя стала расспрашивать Сян-юнь о муже. Та рассказала, как ей хорошо живется, и просила бабушку не беспокоиться. Потом речь зашла о смерти Дай-юй, и никто не мог удержаться, чтобы не поплакать. Тут еще матушка Цзя вспомнила, как страдает Ин-чунь, и совершенно расстроилась.

Сян-юнь как могла успокоила ее, потом навестила своих родственниц и возвратилась в покои матушки Цзя, чтобы немного отдохнуть.

После этого разговор зашел о семье Сюэ, которую Сюэ Пань довел до разорения; и хотя на нынешний год смертная казнь была отложена, еще не известно было, удастся ли ему в будущем году добиться смягчения вины.

– Ты ведь еще не все знаешь! – воскликнула матушка Цзя. – Недавно загадочным образом умерла жена Сюэ Паня, и из-за этого тоже едва не было скандала. Счастье, что великий Будда проявил милосердие и заставил служанку, которая вместе с женой Сюэ Паня приехала сюда, дать правдивые показания о проделках своей госпожи! Только благодаря этому старуха Ся перестала требовать расследования обстоятельств смерти дочери. Тетушка Сюэ сейчас живет лишь благодаря помощи Сюэ Кэ. Этот Сюэ Кэ очень честный человек! Он заявил, что не женится до тех пор, пока его брата не освободят! Твоя сестрица Син Сю-янь живет сейчас у старшей госпожи Син, и, надо признаться, горько ей приходится. Барышня Бао-цинь пока еще не переехала в семью Мэй, так как там сейчас траур по поводу смерти ее свекра. Поистине, у всех наших родственников несчастная судьба. О семье Сюэ я говорила. В семье моей невестки Ван недавно умер брат Ван Цзы-тэн; старший брат Фын-цзе оказался непутевым человеком, ее второй дядя – человек недалекий – нажил себе неприятности с казенными деньгами и сейчас живет в бедности; а от семьи Чжэнь, после того как у них конфисковали имущество, никаких вестей нет…

– А третья сестра Тань-чунь присылает письма? – вдруг спросила Сян-юнь.

– Нет, – ответила матушка Цзя, – но ее отец говорил, что Тань-чунь живет очень хорошо. И все же отсутствие писем от нее меня беспокоит. У нас все время неприятности, и я не могла собраться с мыслями, только сейчас вспомнила, что четвертая барышня Си-чунь до сих пор не просватана! А кто позаботится о Цзя Хуане? Конечно, жить нам сейчас тяжелее, чем раньше, когда ты бывала здесь. С тех пор как вышла замуж твоя сестра Бао-чай, у нее не было ни одного светлого дня! Да и как может быть иначе, если твой второй двоюродный брат Бао-юй до сих пор не в своем уме?!

– Я здесь выросла, и характер моих сверстниц мне знаком, – сказала Сян-юнь. – Однако сейчас у вас абсолютно все изменилось. У меня такое впечатление, что, если бы я еще некоторое время не приезжала, меня встретили бы здесь словно чужую. Как это неприятно! Когда я была у своих подруг, то по их виду замечала, что они охотно побаловались и пошутили бы со мной, как в прежние времена, но, когда мы начинали разговаривать, они сразу становились печальными. Меня это расстроило, поэтому, посидев немного с ними, я поспешила к вам.

– Мне уже все безразлично – мои дни сочтены, – сказала матушка Цзя, – но нашу молодежь жалко! Мне очень хотелось бы дать им возможность повеселиться как следует хоть денек, но только не знаю, как это сделать.

– А я знаю! – воскликнула Сян-юнь. – Разве вы забыли, что послезавтра день рождения сестры Бао-чай? Вот и есть повод повеселиться. Мне это тоже на руку, так как я смогу пожить лишний денек у вас и сама поздравить ее! Ну, как вы думаете насчет этого, бабушка?!

– Ох, я совсем поглупела! – воскликнула матушка Цзя. – Мне бы это и в голову не пришло! Неужели послезавтра день рождения Бао-чай? Завтра же дам деньги, чтобы устроить празднество! Ведь она несколько раз угощала нас, когда еще не была замужем, а после ее свадьбы мы еще ни разу не угощали ее. Бао-юй прежде любил повеселиться, а сейчас, когда у нас в доме бесконечные несчастья, он стал каким-то странным и рассеянным, от него и слова не добьешься. Одна Ли Вань не изменилась, никогда не жалуется на превратности судьбы и спокойно живет со своим сыном Цзя Ланем. Редко встречаются такие женщины!

– Что говорить о других! – заметила Сян-юнь. – Меня удивляет, почему Фын-цзе так изменилась и даже перестала острить. Завтра пойду к ней и посмотрю, как они там живут. Только боюсь, что в душе они будут роптать на меня и говорить, что как только я вышла…

Сян-юнь внезапно умолкла и покраснела.

– Чего тебе бояться? – проговорила матушка Цзя, понимая, что смутило девушку. – Ведь вы сестры, привыкли шутить и веселиться вместе, так что не обращай внимания на всякие мелочи. Каждый человек должен стремиться приобрести богатство, а если это не удается, надо уметь переносить бедность… Твоя сестра Бао-чай не терпела ни в чем недостатка, когда ее семья была богата, но она никогда не была надменной и заносчивой; когда они разорились, она по-прежнему спокойна и весела. Даже когда Бао-юй ей грубит, я не видела, чтобы она сердилась. Я уверена, что этой девочке судьба даровала счастье! Твоя сестрица Линь Дай-юй всегда была слишком мнительной – вот и не прожила долго! Что касается Фын-цзе, то ей пришлось пережить немало, поэтому она так изменилась. На день рождения Бао-чай я сама дам денег, только нужно все устроить повеселее, чтобы девочка была довольна.

– Правильно, бабушка! – сказала Сян-юнь. – И надо пригласить сестер.

– Разумеется, – ответила ей матушка Цзя и позвала Юань-ян.

– Возьми сто лян серебра из моих денег, – приказала она служанке, – пусть устроят угощение на два дня.

Юань-ян отдала деньги служанкам и распорядилась, чтобы все было устроено, как велела матушка Цзя.

А затем наступила ночь, во время которой не произошло ничего, достойного упоминания.

На следующий день из дворца Жунго были посланы служанки за Ин-чунь. Кроме того, были приглашены тетушка Сюэ и Бао-цинь, которым было велено привезти с собой Сян-лин. Тетушка Ли тоже была приглашена и вскоре приехала. Ее сопровождали Ли Вэнь и Ли Ци.

Бао-чай не знала, что собираются устраивать день ее рождения. Для нее было неожиданностью, когда к ней пришли девочки-служанки матушки Цзя и сказали:

– Молодая госпожа, просим вас! Ваша матушка приехала…

Бао-чай так обрадовалась, что, даже не переодеваясь, последовала за служанками. Ей не терпелось повидаться с матерью. Но когда она пришла, то увидела, что Сян-лин и Бао-цинь тоже находятся здесь. Заметив затем тетушку Ли и других, Бао-чай подумала, что они явились поздравить матушку Цзя по случаю окончания всех неприятностей.

Бао-чай подошла к тетушке Ли и справилась о ее здоровье. После этого она поклонилась матушке Цзя, поговорила со своей матерью, а затем поздоровалась с Ли Вэнь и Ли Ци.

Сян-юнь наконец не выдержала и воскликнула:

– Госпожи, садитесь, пожалуйста, и позвольте нам поздравить нашу сестру с днем рождения!..

Бао-чай сначала не сообразила, в чем дело, но потом догадалась: «Ведь завтра день моего рождения!»

И тут же проговорила:

– Сестры, если вы приехали навестить бабушку, то это вполне понятно; но если вы это сделали ради дня моего рождения, то, право же, мне неудобно!

В это время в комнату вошел Бао-юй, который пожелал справиться о здоровье тетушки Сюэ и тетушки Ли. Услышав последние слова Бао-чай, он догадался, что решено отметить день ее рождения. Он сам мечтал об этом, но, так как в последнее время все ходили грустные, он не осмелился заикнуться об этом матушке Цзя. Однако, когда он увидел, что Сян-юнь приехала поздравлять Бао-чай, он радостно произнес:

– Я как раз хотел напомнить об этом бабушке!

– Ха-ха! – засмеялась Сян-юнь. – Бабушка только и ждала твоих напоминаний! А почему все приехали?.. Потому что бабушка пригласила их заранее!

Бао-чай еще не верила, что все затеяно ради нее, но тут матушка Цзя сказала ее матери:

– Бао-чай уже целый год замужем, но за это время мы испытали много горя, и я совсем забыла, когда день ее рождения. К счастью, мне напомнили об этом. Я решила отметить этот день и пригласила вас и остальных родственниц.

– Почтенная госпожа, вы едва успокоились после пережитого горя, да и моя девочка еще не успела проявить по отношению к вам своей дочерней почтительности, а вы так заботитесь о ней! – заметила растроганная тетушка Сюэ.

– Если бабушка больше всех любит моего второго брата Бао-юя, так неужели она может не любить его жену? – возразила Сян-юнь. – К тому же сестра Бао-чай вполне заслуживает того, чтобы бабушка устроила угощение по случаю дня ее рождения.

Бао-чай, опустив голову, молчала.

«Мне казалось, – подумал Бао-юй, – что сестрица Сян-юнь, выйдя замуж, переменится и совсем забудет всех нас. Теперь я вижу, что она осталась такой же, как прежде. Почему же другие сестры, выйдя замуж, становятся надменными и даже слова не хотят сказать?»

В это время вошла девочка-служанка и объявила:

– Пришли госпожи!

Тут же в комнату вошли Ли Вань и Фын-цзе и поздоровались со всеми.

Ин-чунь вспомнила о своем отце и сказала:

– Мне очень хотелось приехать проститься с ним, но муж не разрешил, заявив, что, поскольку на моего отца обрушились несчастья, он не желает, чтобы они коснулись и его. Я не осмелилась ему перечить и не приехала, но после этого несколько дней плакала.

– Как же он сегодня согласился отпустить тебя? – полюбопытствовала Фын-цзе.

– Он сказал, что, поскольку мой второй дядя получил наследственную должность, можно съездить, – ответила Ин-чунь. – Только поэтому он отпустил меня.

Ин-чунь заплакала.

– С ума сойдешь от тоски, – промолвила матушка Цзя. – Пригласив всех вас на день рождения жены моего внука, я надеялась пошутить, посмеяться, рассеять печаль, а вы опять вспоминаете о неприятностях и расстраиваете меня!

Ин-чунь и остальные замолчали.

Фын-цзе хотя и заставила себя произнести несколько шутливых фраз, но шутки получались неостроумными, и над нею только посмеивались. Матушке Цзя очень хотелось, чтобы Бао-чай была весела, и она нарочно стала вызывать Фын-цзе на остроты. Фын-цзе поняла, что от нее требуется, и не жалела сил, стараясь ей угодить.

– Бабушка сегодня повеселела! – сказала она. – Сколько времени мы не могли собраться, а сейчас все в сборе!

Но, оглядевшись, она заметила, что ее свекрови и госпожи Ю нет в комнате, и прикусила язык.

Слова «все в сборе» заставили матушку Цзя вспомнить о госпоже Син и других отсутствующих, и она велела пригласить их.

Услышав, что их приглашает старая госпожа, госпожа Син, госпожа Ю и Си-чунь не посмели отказаться, но пришли неохотно, так как считали, что матушка Цзя нарочно решила показать свое расположение к Бао-чай и вздумала праздновать день ее рождения в то время, как они лишились своих семей и вынуждены терпеть горе и страдания.

Матушка Цзя поинтересовалась, где Син Сю-янь, и госпожа Син прибегла ко лжи, уверив ее, что девушка больна и поэтому не могла прийти. Матушка Цзя догадалась, что Сю-янь неудобно появляться здесь, поскольку ей пришлось бы встретиться со своей будущей свекровью – тетушкой Сюэ, и она поспешила изменить тему разговора.

Вскоре подали фрукты и вино.

– Никаких угощений мы никому не посылаем, – сказала матушка Цзя. – Веселиться будут только те, кто здесь!

Хотя Бао-юй был женат, но, пользуясь расположением матушки Цзя, по-прежнему проводил время в женских покоях. Он сидел рядом с матушкой Цзя и попеременно с Бао-чай угощал старших вином.

– Теперь давайте сядем все вместе и будем пить вино, – распорядилась матушка Цзя. – Все церемонии перенесем на вечер, чтобы хоть пока никто не чувствовал себя стесненным.

Бао-чай покорно заняла свое место.

– Пусть каждая оставит по одной или по две служанки для услуг и будем держаться свободнее – предложила матушка Цзя. – Я хочу, чтобы Юань-ян отвела Цай-юнь, Ин-эр, Си-жэнь и Пин-эр во внутреннюю комнату и угостила их вином.

– Разве мы можем пить, не поздравив вторую госпожу Бао-чай? – возразила Юань-ян.

– Раз я сказала, значит идите, – приказала матушка Цзя. – Когда нужно будет, придете!

Юань-ян и другие девушки ушли. Лишь после этого матушка Цзя предложила тетушке Сюэ и остальным выпить вина. Видя, что все держатся скованно, не так, как в былые времена, матушка Цзя взволнованно воскликнула:

– Да что с вами случилось?! Давайте веселиться!

– Мы едим, пьем, что от нас еще требуется? – за всех ответила Сян-юнь.

– Когда они были детьми, они чувствовали себя свободнее, – вставила Фын-цзе, – а сейчас смущаются, боятся говорить лишнее, и вам, бабушка, кажется, что они чувствуют себя стесненно.

– И говорить нам не о чем, – шепнул Бао-юй матушке Цзя, – все время одни неприятности. Лучше бы вы предложили сыграть в застольный приказ!

– В таком случае придется позвать Юань-ян, – отозвалась матушка Цзя.

Бао-юй вскочил из-за стола и побежал во внутреннюю комнату.

– Сестра, старая госпожа хочет играть в застольный приказ и велела позвать тебя, – сказал он Юань-ян.

– Второй господин, дайте спокойно выпить чарку, – проворчала та. – Зачем вы пришли? Почему нас тревожите?

– Я не шучу, старая госпожа в самом деле тебя зовет, – отвечал Бао-юй. – При чем здесь я?

– Ну ладно, идите! Я сейчас приду, – промолвила Юань-ян, так как ничего иного ей не оставалось.

Вскоре Юань-ян появилась в комнате.

– Пришла? – обратилась к ней матушка Цзя. – Мы хотим поиграть в застольный приказ.

– Второй господин передал, что вы меня звали, – проговорила Юань-ян. – На какую бы тему вы хотели устроить игру?

– На литературную тему будет, пожалуй, скучно, на военную тоже, – произнесла матушка Цзя. – Придумай какую-нибудь игру поинтересней!

– Тетушка Сюэ в преклонном возрасте и не захочет напрягать ум, так что лучше принести игральные кости и пластинки с названиями арий из пьес, – немного подумав, предложила Юань-ян. – Каждый будет метать кости и в соответствии с очками отгадывать пьесы по номерам пластинок. Кто проиграет, пьет вино!

– Неплохо, – одобрила матушка Цзя и приказала подать на стол поднос и игральные кости.

– Будем метать по четыре кости, – продолжала Юань-ян. – Если число очков не совпадет с номером пластинки, на которой написано название какой-нибудь известной арии или пьесы, то метавший кости сам выпивает кубок вина; если же число очков соответствует номеру пластинки, на которой записано название арии или пьесы, то метавший кости бросает их еще раз и по числу очков устанавливает, сколько кубков должен осушить каждый из сидящих за столом.

– Это легко, мы согласны, – отвечали присутствующие.

Юань-ян метнула кости. Ее постигла неудача, и ее заставили осушить кубок, а затем отсчитали по числу выпавших очков, кто должен метать кости следующим, – оказалось, тетушка Сюэ.

Тетушка Сюэ метнула кости, и на каждой из четырех оказалось по одному очку.

– Четырем очкам соответствует знаменитая пьеса, – объявила Юань-ян, – называется она «Четыре седовласых старца с гор Шаншань». Все пожилые пьют по одному кубку вина.

Таким образом, приходилось пить матушке Цзя, тетушке Ли, госпоже Син и госпоже Ван.

Матушка Цзя первая подняла кубок и собралась осушить его, но Юань-ян остановила ее:

– Поскольку кости метала тетушка, она сама должна назвать арию, соответствующую числу очков, а сидящий рядом процитирует строку из «Собрания стихов тысячи поэтов». Кто из них не выполнит приказа, тоже будет пить штрафной кубок.

– Опять козни против меня, – воскликнула тетушка Сюэ. – Да разве я могу назвать какую-то арию?

– Если все станут отказываться, будет скучно, – возразила матушка Цзя, – лучше скажите что-нибудь! Ведь рядом с вами сижу я, и если я не процитирую строку из стихотворения, мне с вами вместе придется пить.

– Хорошо, – согласилась тетушка Сюэ и произнесла: – «Приблизилась старость – в цветущие заросли скроюсь».

– «Может быть, скажут: минуту урвав, я молодым подражаю», – ответила матушка Цзя, кивнув головой.

Затем поднос с костями перешел к Ли Вэнь. Она метнула кости: выпали две четверки и две двойки.

– Этому числу очков тоже соответствует известная ария, – объявила Юань-ян. – Название ее: «Лю и Юань уходят к вершинам Тяньтай».

– «В источнике Персиков оба они оказались», – тотчас же произнесла Ли Вэнь.

– «К источнику Персиков кто доберется, укрыться сумеет от Цинь», – проговорила сидевшая рядом с ней Ли Вань.

Все отхлебнули по глотку вина. Поднос с костями поставили затем перед матушкой Цзя. Она метнула кости – выпали две двойки и две тройки.

– Мне пить? – спросила она.

– Нет, число очков соответствует известной арии «Речная ласточка ведет за собою птенцов», – заметила Юань-ян. – Все должны выпить по кубку вина.

– А птенцы-то многие улетели, – заметила Фын-цзе. Все уставились на нее, и она тотчас же умолкла.

– Что же мне такое сказать? – задумалась матушка Цзя. – Ну ладно: «Дед ведет за собою внука».

– «Беспечно смотрю, как ребенок играет, как ловит он ивовый пух», – тотчас же добавила сидящая рядом с нею Ли Ци.

Все выразили одобрение.

Бао-юю не терпелось принять участие в игре, но его очередь не наступала. Когда он погрузился в задумчивость, поднос с костями поставили перед ним. Он метнул кости, и выпали одна двойка, две тройки и единица.

– Что же это число может значить? – спросил он.

– Это значит, что ты сел в лужу! – засмеялась Юань-ян. – Придется тебе выпить кубок, а потом метать снова.

Бао-юй выпил и метнул кости. Теперь выпали две тройки и две четверки.

– Этому соответствует ария «Чжан Чан подкрашивает брови»[42], – произнесла Юань-ян.

Бао-юй понял, что над ним шутят. Лицо Бао-чай залилось краской. Фын-цзе, не совсем понимая, в чем дело, сказала:

– Что ж, второй братец, скорее говори, не задерживай следующего!

Однако Бао-юй затруднялся что-либо сказать и только попросил:

– Штрафуйте меня!

Поднос с костями передали Ли Вань, и та метнула кости.

– Этому числу очков соответствует ария «Двенадцать шпилек золотых», – объявила Юань-ян.

Бао-юй подвинулся к Ли Вань и, увидев, что на кости выделяются парами красные и зеленые точки, воскликнул:

– Как красиво!

Но тут же он вспомнил свой сон о «двенадцати шпильках», отодвинулся от Ли Вань и погрузился в задумчивость.

«Мне говорили, что все эти „двенадцать шпилек“ из Цзинь-лина, – думал Бао-юй. – Почему же у нас в доме их осталось так мало?..»

Он обвел взглядом сидящих за столом. Сян-юнь и Бао-чай были здесь, не хватало только Дай-юй. Боль пронзила сердце Бао-юя, из глаз его готовы были покатиться слезы, но, боясь, что все могут заметить его слабость, он заявил, что ему жарко, сбросил с себя халат и, положив на свое место бирку[43], вышел из-за стола.

Сян-юнь первая заметила, то Бао-юй расстроен, но подумала, что он недоволен тем, что метнул кости неудачно, или сама игра показалась ему неинтересной и он решил уйти.

– Я тоже ничего не могу сказать, – заявила в этот момент Ли Вань. – К тому же и за столом сейчас не все, так что лучше оштрафуйте меня!

– Раз эта игра не вносит оживления, прекратим ее, – предложила матушка Цзя. – Пусть только Юань-ян метнет кости, посмотрим, что ей выпадет!

Девочка-служанка поставила перед Юань-ян поднос с костями. Юань-ян метнула их. Три кости сразу же легли, показав две двойки и одну пятерку, а четвертая кость все еще вертелась на подносе.

– Только бы не пятерка! – вскричала Юань-ян.

Но в это мгновение кость остановилась, обращенная пятеркой кверху.

– Дело плохо! – воскликнула Юань-ян. – Проиграла!

– Разве этому числу очков не соответствует никакая ария? – спросила матушка Цзя.

– Соответствует, но только назвать ее я не могу, – ответила Юань-ян.

– Тогда скажи, как называется комбинация выпавших очков, – попросила матушка Цзя, – а я попробую назвать арию.

– «Волны уносят плывущую ряску», – произнесла Юань-ян.

– Ну, это проще простого! – воскликнула матушка Цзя. – На это надо ответить: «Под лилии корни скрываются осенью рыбы».

Сян-юнь, сидевшая рядом с Юань-ян, подхватила:

– «О ряске седой я стихи напеваю в осенние дни над Чуцзяном».

– Фраза вполне подходящая, – отозвались все.

– На этом игру кончаем, – объявила матушка Цзя. – Выпьем еще по два кубка, а потом примемся за еду!

Повернув голову и заметив, что Бао-юя еще нет, матушка Цзя спросила:

– Куда ушел Бао-юй?

– Он переодевается, – ответила Юань-ян.

– Кто с ним пошел?

– Я велела Си-жэнь проводить его, – почтительно доложила Ин-эр, приближаясь к матушке Цзя.

Матушка Цзя и госпожа Ван успокоились. Однако через некоторое время госпожа Ван послала служанок за сыном. Одна из девочек-служанок, войдя в дом, где жил Бао-юй, увидела У-эр, которая зажигала свечи, и спросила ее:

– Где второй господин Бао-юй?

– Он пьет вино у старой госпожи, – ответила девочка.

– А я как раз оттуда, – проговорила девочка. – Меня за ним послала госпожа Ван. Разве она приказала бы искать его, если б он был там?!

– Ничего не знаю, – сказала У-эр, – ищи его в другом месте!

Девочка вышла и, повстречав Цю-вэнь, спросила:

– Ты не видела второго господина Бао-юя?

– Я сама его ищу, – ответила Цю-вэнь. – Госпожи его ждут, стол накрыт, куда он мог деваться? Пойди к старой госпоже и скажи ей, что он выпил много вина, ему стало плохо и он решил немного полежать. Он скоро придет и просит бабушку и мать есть без него!

Слова У-эр девочка-служанка передала Чжэнь-чжу, а та в свою очередь сообщила их матушке Цзя.

– Собственно говоря, он вообще ест немного, – заметила матушка Цзя. – Раз он не хочет, пусть отдыхает. Передайте ему, что он может больше не приходить, – достаточно, что здесь его жена.

– Ты слышала, что сказала старая госпожа? – спросила Чжэнь-чжу девочку-служанку.

Та поддакнула. Но так как она не знала, где Бао-юй, то, повертевшись немного во дворе, снова вошла в дом и сообщила:

– Господину доложили как было приказано.

Все успокоились и, покончив с едой, уселись где кому вздумается. О том, какие происходили разговоры, мы рассказывать не будем.

Сейчас обратимся к Бао-юю. В тот момент, когда он, опечаленный, выходил из дома матушки Цзя, его догнала Си-жэнь и спросила, что случилось.

– Ничего особенного, просто у меня на душе беспокойно, – ответил Бао-юй. – Пока все пьют, веселятся, давай пойдем туда, где живет супруга Цзя Чжэня, и немного погуляем!

– К кому же мы пойдем? – удивилась Си-жэнь. – Ведь супруга господина Цзя Чжэня здесь.

– Мне никто не нужен, – сказал Бао-юй. – Мы просто пройдемся и посмотрим дом, в котором она живет.

Си-жэнь последовала за Бао-юем. Когда они подходили к дому госпожи Ю, Бао-юй заметил, что калитка, ведущая в сад, приоткрыта. Бао-юй решил не заходить в дом госпожи Ю и направился к калитке, возле которой увидел двух женщин-привратниц.

– Разве через эту калитку ходят? – приблизившись к женщинам, спросил он.

– Нет, она почти всегда заперта, – отвечала одна из женщин. – Открыли только сегодня, потому что нам приказали приготовить для старой госпожи понемногу всех фруктов, какие растут в саду. Мы ждем, пока фрукты принесут, и не запираем калитку.

Бао-юй медленными шагами подошел к калитке и собирался пройти в сад. Однако Си-жэнь удержала его:

– Не нужно! В саду нечистая сила, туда никто не ходит, чтобы не встречаться с привидениями.

– Я привидений не боюсь! – заявил Бао-юй, осмелевший после выпитого вина.

Си-жэнь еще раз сделала попытку удержать его, но в это время подошли женщины, которые сказали ей:

– В саду сейчас спокойно! С тех пор как даосы изгнали нечистую силу, мы ходим туда рвать цветы и собирать фрукты даже в одиночку. Если второй господин хочет пройти туда, пусть идет, мы его проводим. При таком количестве людей бояться нечего!

Бао-юй обрадовался, а Си-жэнь сочла неудобным отговаривать его и последовала за ним.

В саду было безлюдно. Кое-какие цветы и деревья засохли и завяли, краска с беседок и павильонов облупилась. Только бамбуковая роща, видневшаяся вдали, сохраняла свою пышность.

«С тех пор как я заболел и бабушка взяла меня к себе, – подумал Бао-юй, – прошло несколько месяцев, и за это время мне не разрешали побывать здесь ни разу. Сад пришел в запустение».

– Посмотри, как ярко зеленеет бамбук! – сказал он Си-жэнь. – Кажется, он растет у «павильона реки Сяосян»?

– Ты давно здесь не был и позабыл, что где находится, – послышался голос Си-жэнь. – Мы так заговорились, что не заметили, как попали во «двор Наслаждения розами»! – Она повернула голову и, указывая рукой в противоположную сторону, добавила: – А «павильон реки Сяосян» вон там!

– А ведь и в самом деле! – воскликнул Бао-юй, глядя в том направлении, куда она указывала. – Мы прошли мимо него! Давай вернемся!

– Уже поздно. Надо возвращаться – старая госпожа ждет тебя ужинать!

Бао-юй, ничего ей не отвечая, молча повернулся и зашагал вперед.

О читатель, неужели вы поверили, что за год, во время которого Бао-юю не приходилось бывать в «саду Роскошных зрелищ», он забыл туда дорогу? Конечно нет! Просто Си-жэнь хотела его отвлечь, ибо опасалась, что, увидев «павильон реки Сяосян», он вновь вспомнит о Дай-юй и будет страдать. Но когда Бао-юй все же направился к павильону, Си-жэнь испугалась, как бы он снова не подвергся наваждению, попыталась еще раз обмануть его и сказала, что они уже прошли павильон. Но разве она представляла себе, что душа Бао-юя и все его мысли всецело устремлены к «павильону реки Сяосян»?!

Бао-юй спешил вперед, и Си-жэнь приходилось догонять его. Вдруг он остановился, будто к чему-то прислушиваясь.

– Ты что? – спросила его Си-жэнь.

– В «павильоне реки Сяосян» кто-нибудь живет? – спросил Бао-юй.

– По-моему, никто!

– Я явственно слышал доносившийся оттуда плач. А ты говоришь, никто не живет.

– Тебе почудилось. Ты когда-то приходил сюда, слышал, как плачет барышня Линь Дай-юй, и у тебя в ушах до сих пор стоит ее плач.

Бао-юй снова стал прислушиваться.

– Второй господин, поскорее уходите, время уже позднее, – раздались голоса приближавшихся служанок. – В другие места мы ходим, но сюда не осмеливаемся, так как дорога здесь темная и глухая, и, кроме того, говорят, что после смерти барышни Линь Дай-юй из павильона часто слышится плач, поэтому люди боятся здесь появляться.

Си-жэнь и Бао-юй задрожали.

– Еще бы! – произнес Бао-юй, и глаза его увлажнились. – Сестрица Линь, сестрица Линь, я, сам того не желая, погубил тебя! – с горечью восклицал он. – Но не гневайся, на то была воля моих родителей, и я ничего не мог поделать!

Он совсем расстроился, и его стали душить рыдания.

Си-жэнь растерялась, но в это время увидела Цю-вэнь, которая в сопровождении нескольких служанок спешила к ним.

– Ну и смельчаки! – произнесла она. – Как вы решились со вторым господином прийти сюда? Старая госпожа и госпожа обеспокоены и разослали людей на поиски Бао-юя. Только что у калитки нам сказали, что вы со вторым господином отправились в сад. Когда старая госпожа и госпожа узнали об этом, они чуть с ума не сошли от страха, обругали меня, приказали взять людей и спешить за вами вдогонку! Скорее идите и успокойте их!

Бао-юй не слышал, что ему говорили, и громко плакал, но Си-жэнь и Цю-вэнь подхватили его под руки и потащили к выходу. Вытирая Бао-юю на ходу слезы, они старались убедить юношу, что его отсутствие сердит матушку Цзя. Бао-юй покорно следовал за ними, ибо иного выхода не было.

Зная, что матушка Цзя беспокоится о внуке, Си-жэнь отвела к ней Бао-юя, которого все ждали, не смея расходиться.

– Си-жэнь! – вскричала матушка Цзя. – Я знала, что ты умница, и отдала на твое попечение Бао-юя! Зачем ты повела его в сад? Ведь он едва оправился от болезни. А если опять подвергнется наваждению?!

Си-жэнь молчала, не осмеливаясь возражать, и только опустила голову… Бао-чай, глядя на Бао-юя, не на шутку встревожилась. Защищая Си-жэнь, Бао-юй сказал:

– Не беспокойтесь! Я давно не был в саду, а сегодня выпил, и мне захотелось там погулять. Ничего со мной не случилось.

Фын-цзе еще не забыла, как она напугалась недавно в саду, и при одном воспоминании об этом волосы у нее встали дыбом.

– Какой же смелый братец Бао-юй! – только и могла воскликнуть она.

– Дело не в смелости, просто у него преданная душа! – проговорила Сян-юнь. – Только не понимаю, кого он там искал – духа Лотоса или другого небожителя?

Бао-юй промолчал. Госпожа Ван от волнения не могла произнести ни слова.

– А ты не испугался? – спросила Бао-юя матушка Цзя. – Впрочем, не стоит об этом говорить, только прошу тебя, если еще раз вздумаешь там гулять, бери с собой побольше людей. Если б ты не наделал переполоха, все уже давно ушли бы отдыхать… Ладно, идите спать, завтра приходите снова: повеселимся еще день! Но чтобы ничего подобного больше не было!..

Все попрощались с матушкой Цзя. Тетушка Сюэ пошла к госпоже Ван ночевать, Ши Сян-юнь осталась у матушки Цзя, Ин-чунь ушла к Си-чунь. Что касается остальных, то они разошлись по разным покоям, и о них мы упоминать не будем.

Лишь Бао-юй, вернувшись к себе, все время вздыхал. Бао-чай прекрасно знала, чем он расстроен, но не показывала виду, так как опасалась, как бы Бао-юй снова не заболел. Она прошла во внутреннюю комнату, позвала Си-жэнь и стала подробно расспрашивать ее, как вел себя Бао-юй в саду.

Кого интересует, что ответила ей Си-жэнь, пусть прочтет следующую главу.

Глава сто девятая, из которой читатель узнает о том, как Бао-юй оказывал У-эр незаслуженные знаки расположения и как Ин-чунь, завершив земное существование, отошла в потусторонний мир

Итак, Бао-чай позвала Си-жэнь и стала расспрашивать ее о Бао-юе. Она опасалась, как бы Бао-юй снова не заболел, поэтому умышленно завела разговор о последних минутах Дай-юй.

– У каждого есть желания и чувства, но после смерти они исчезают, – громко говорила Бао-чай, – и не бывает, чтобы человек после смерти оставался таким же, каким был при жизни. О чем бы ни мечтал человек, мертвый об этом все равно не узнает. К тому же говорят, что барышня Линь вступила в сонм бессмертных; разве захочет она вновь явиться в наш мир, зная, что люди – грязные твари?! О ней много думают, тревожат ее душу, вот она и является в мир и беспокоит людей.

Бао-чай говорила нарочито громко, чтобы слышал Бао-юй. Си-жэнь поняла ее намерение и громко ответила:

– Конечно! Если бы дух барышни Линь обитал в саду, он бы хоть раз явился нам во сне! Ведь мы же с ней дружили.

Бао-юй, находившийся в передней, слышал весь их разговор и задумался:

«Действительно странно! Ведь я каждый день по нескольку раз вспоминаю о ней. Почему я ни разу не видел ее во сне? Наверное, она вознеслась на небо и, убедившись, что я невежда и не могу общаться со святыми, не является ко мне во сне. Буду сегодня спать в передней, быть может, она явится, – ведь теперь, когда я побывал в саду, она должна понять волнующие меня чувства. Непременно спрошу ее, куда она ушла, и постоянно буду приносить ей жертвы! Если она действительно не хочет иметь дела с таким грязным созданием, как я, и не приснится мне, я перестану о ней думать»!

Приняв окончательное решение, он громко заявил:

– Сегодня я буду спать в передней, так что пусть никто мне не мешает.

Бао-чай не стала ему препятствовать.

– Только не думай о всяких глупостях, – проговорила она. – Ты заметил, как твоя матушка от волнения лишилась дара речи, когда узнала, что ты ходил в сад? Ты не бережешь свое здоровье, и если бабушка об этом узнает, опять скажет, что мы о тебе не заботимся!

– Зачем ты так говоришь! – отозвался Бао-юй. – Ну ладно! Я немного посижу и приду к тебе! Ты устала, иди спать!

Бао-чай не сомневалась, что он придет.

– Я ложусь, – нарочно сказала она, – пусть барышня Си-жэнь тебе прислуживает!

Бао-юй решил, что все идет благополучно. Дождавшись, когда Бао-чай улеглась, он приказал Си-жэнь и Шэ-юэ отдельно постелить для него, а затем велел посмотреть, уснула ли жена. Бао-чай только притворялась спящей, но всю ночь не спала.

Думая, что Бао-чай уснула, Бао-юй сказал Си-жэнь:

– Можешь идти спать, я больше не буду расстраиваться. Если не веришь, помоги мне лечь, но только прошу меня больше не тревожить!

Си-жэнь помогла ему лечь, поставила возле постели чай и удалилась во внутреннюю комнату, притворив за собой дверь. Там она долго возилась, чтобы создать видимость, будто ложится спать, но на самом деле чутко прислушивалась к тому, что делает Бао-юй, чтобы в случае необходимости снова выйти к нему.

Как только Си-жэнь ушла, Бао-юй удалил из комнаты двух женщин, которых оставили бодрствовать возле него, сел на постели, произнес коротенькую молитву и улегся.

Сначала сон не приходил к нему, но потом он успокоился и незаметно уснул. Проспав спокойно всю ночь, он проснулся на рассвете и, протирая глаза, с огорчением подумал, что сон ему так и не приснился.

– Поистине, – со вздохом проговорил он, —

Далеко, далеко живые от мертвых,

в разлуке проносится год,

И вот уж душа твоя этою ночью

во сне не явилась ко мне.

Бао-чай всю ночь не сомкнула глаз, и когда она услышала фразы, произнесенные вслух Бао-юем, то не могла удержаться, чтобы не заметить:

– Ты все же неосторожен в выборе выражений. Если бы сестрица Линь была жива, она непременно рассердилась бы на тебя!

Бао-юю стало неудобно, что жена услышала его. Он направился к ней во внутреннюю комнату, оправдываясь:

– Я, собственно, с вечера хотел прийти к тебе, но даже не заметил, как уснул.

– А что мне от того, пришел ты или не пришел? – пожала плечами Бао-чай.

Надо сказать, что Си-жэнь тоже всю ночь не спала. Услышав, что они разговаривают, она торопливо встала, чтобы налить им чаю.

Потом пришла служанка от матушки Цзя.

– Второй господин Бао-юй спал спокойно? – осведомилась она. – Бабушка просит его супругу поскорее одеться и прийти к ней.

– Передай старой госпоже, что Бао-юй спал спокойно, а его жена сейчас придет, – ответила Си-жэнь.

После ухода служанки Бао-чай поспешно умылась, причесалась и в сопровождении Ин-эр и Си-жэнь отправилась к матушке Цзя. Совершив приветственную церемонию, она навестила старших, начиная от госпожи Ван и кончая Фын-цзе, а затем возвратилась к матушке Цзя, где уже застала свою мать. Ее стали расспрашивать, как вел себя Бао-юй накануне вечером.

– Очень спокойно, – отвечала Бао-чай. – Как только мы вернулись, он сразу улегся спать.

Все успокоились и завели ничего не значащий разговор.

– Вторая молодая госпожа Ин-чунь собирается уезжать, – сообщила девочка-служанка. – Я слышала, что от господина Суня приехал какой-то человек, который прошел прямо к нашей старшей госпоже Син, о чем-то с нею говорил, и она тотчас же послала передать четвертой барышне Си-чунь, чтобы она не задерживала вторую молодую госпожу Ин-чунь. Сейчас вторая молодая госпожа Ин-чунь плачет у старшей госпожи Син. Скоро она придет прощаться с вами.

От этих слов матушке Цзя стало не по себе.

– Ин-чунь хорошая девочка, и почему судьба послала ей такого мужа! – произнесла она. – Каково человеку, которому всю жизнь приходится страдать?!

В это время вошла Ин-чунь. Лицо ее было заплакано, но, так как у Бао-чай был радостный день, она не давала волю слезам, попрощалась и собралась уходить.

Понимая, что у Ин-чунь тяжело на душе, матушка Цзя не стала удерживать ее и выражать ей сочувствие, а лишь сказала:

– Поезжай! Не нужно убиваться! Раз уж попался тебе такой муж, ничего не поделаешь! Через несколько дней я пришлю за тобой!

– Вы всегда любили меня, бабушка, – отвечала Ин-чунь, – и я вам за это очень признательна. Но, к сожалению, приехать мне больше к вам не удастся!

Тут она не выдержала, и из глаз ее покатились слезы.

– Ты еще приедешь! – утешали ее. – Ведь ты живешь близко, не то что третья сестра Тань-чунь. Если б она и захотела приехать, то не смогла бы из-за дальности расстояния.

Вспомнив о Тань-чунь, матушка Цзя, а за нею и остальные невольно заплакали.

– А впрочем, и в этом нет ничего невозможного, – произнесла матушка Цзя, первая овладев собой, так как понимала, что в день рождения Бао-чай плакать нехорошо. – Если только в приморских провинциях все будет спокойно, мужа Тань-чунь могут перевести в столицу, и мы увидимся!

– Так, наверное, и будет, – поддержали ее остальные.

Наконец Ин-чунь попрощалась. Проводив ее, все возвратились к матушке Цзя, где веселились до позднего вечера. Разошлись только тогда, когда матушка Цзя совсем устала.

Попрощавшись с матушкой Цзя, тетушка Сюэ пришла к Бао-чай.

– В этом году твоего брата уже не казнят, – сказала она дочери. – Теперь нужно ждать только великой амнистии, и тогда он сможет откупиться от наказания. Но сколько времени еще пройдет? И как я буду жить одна? Мне хочется, чтобы Сюэ Кэ женился. Что ты об этом думаешь?

– Мама, вы напуганы неудачной женитьбой моего старшего брата, поэтому боитесь женить Сюэ Кэ, – заметила Бао-чай. – По-моему, Сюэ Кэ не должен откладывать с женитьбой. Ведь вы знаете барышню Син Сю-янь и понимаете, как ей тяжело жить. Если мы возьмем ее в дом, то, пусть мы и бедны, все равно ей будет легче, хотя бы от сознания, что у нее есть своя семья.

– Как только представится случай, намекни об этом старой госпоже, – проговорила тетушка Сюэ. – Скажи ей, что у нас в доме никого не осталось, пусть она выберет счастливый день и отправит барышню к нам.

– Вы бы, мама, лучше сперва посоветовались с братом и сами выбрали счастливый день, – посоветовала Бао-чай, – а потом поговорите со старой госпожой и со старшей госпожой Син, и можно будет устроить свадьбу. Я знаю, что госпожа Син никак не дождется, пока Сю-янь выйдет замуж.

– Я слышала, что барышня Ши Сян-юнь собралась уезжать, – сказала тетушка Сюэ, – старая госпожа решила оставить ее еще на несколько дней, и она согласилась. Однако скоро она все равно уедет, так что пользуйся возможностью провести вместе с нею оставшееся время!

– Вы правы, – одобрительно заметила Бао-чай.

Тетушка Сюэ еще немного посидела, потом распрощалась и уехала домой.

А сейчас вернемся к Бао-юю. Возвратившись вечером домой, он все время думал, что раз Дай-юй не явилась ему во сне, значит она стала небожительницей и не желает встречаться с ним, а возможно, он слишком нетерпелив.

Составив план действий, он сказал Бао-чай:

– Вчера я случайно уснул в передней – там спокойнее, чем в спальне, и сегодня, когда я проснулся, я чувствовал себя свежим и бодрым. Я бы с удовольствием поспал там еще ночи две, да только боюсь, что вы не позволите!

Бао-чай теперь не сомневалась, что стихи, которые он процитировал утром, относились к Дай-юй, и подумала, что Бао-юя все равно не удастся отговорить, так что лучше позволить ему переспать две ночи в передней, тем более что накануне ночью он спал совершенно спокойно.

– Пусть будет по-твоему, – сказала она. – Спи где тебе хочется, с какой стати мы станем тебе мешать? Но только не думай о глупостях, а то опять навлечешь на себя наваждение.

– А ты знаешь, о чем я буду думать? – засмеялся Бао-юй.

– По-моему, второй господин, вам лучше было бы лечь в спальне, – вмешалась Си-жэнь. – В передней за вами не углядишь, можете простудиться!

Бао-юй не успел ответить, как Бао-чай бросила выразительный взгляд на Си-жэнь, и та осеклась.

– Можешь спать где угодно, – проговорила она, поняв, чего хочет Бао-чай, – но только пусть около тебя кто-либо побудет на случай, если ты захочешь чаю или воды.

– В таком случае ты можешь быть со мной, – с улыбкой сказал Бао-юй.

Си-жэнь стало не по себе, лицо ее залилось густым румянцем, но она не произнесла ни слова в ответ.

Бао-чай, давно знавшая Си-жэнь как скромную и серьезную девушку, поспешила за нее заступиться:

– Она привыкла ко мне, и я велела ей неотлучно быть в моей комнате. Можешь позвать к себе У-эр или Шэ-юэ! К тому же Си-жэнь сегодня устала, пусть отдохнет!

Бао-юй только улыбнулся и вышел. Бао-чай велела передать Шэ-юэ и У-эр, чтобы они постелили Бао-юю в передней, и предупредила:

– Если он проснется, попросит чаю или воды, пусть они будут внимательны!

Служанки вышли. В передней они увидели Бао-юя, который с закрытыми глазами сидел на постели, сложив руки, как монах. Служанки удивленно смотрели на него и посмеивались.

В это время вошли Си-жэнь, Шэ-юэ и У-эр. При виде такой картины Си-жэнь тоже захотелось смеяться, но она сдержалась и тихонько окликнула:

– Ведь ты сказал, что будешь спать! Почему ж ты сидишь?

– Я немного посижу и лягу! – проговорил Бао-юй.

– Ты вчера так вел себя, что вторая госпожа целую ночь не могла уснуть, – с упреком сказала Си-жэнь. – А если это повторится?

Зная, что никто не ляжет спать, пока он не уснет, Бао-юй стал раздеваться. Си-жэнь сделала несколько указаний Шэ-юэ и ушла во внутреннюю комнату.

Шэ-юэ и У-эр между тем постелили Бао-юю и, когда он улегся, ушли спать сами. Чем сильнее хотел уснуть Бао-юй, тем большее волнение охватывало его. Ему вспомнилось, как однажды Си-жэнь не было дома, ему прислуживали Цин-вэнь и Шэ-юэ, потом Шэ-юэ вышла во двор, а Цин-вэнь хотела ее напугать, выскочила из дому раздетая, простудилась и заболела, а потом умерла. Эти мысли вызвали у него воспоминания о Цин-вэнь. Ему вдруг припомнилось, как Фын-цзе сказала, что У-эр – это тень Цин-вэнь, и его внимание от Цин-вэнь переключилось на У-эр. Притворяясь спящим, он стал украдкой наблюдать за девушкой, и У-эр все больше казалась ему похожей на покойную служанку. Глубокая печаль охватила юношу. Во внутренней комнате было тихо. Не зная, уснула ли Шэ-юэ, он нарочно два раза позвал ее. Та не отвечала.

– Что вы хотите, второй господин? – спросила У-эр.

– Прополоскать рот, – ответил Бао-юй.

Видя, что Шэ-юэ уже уснула, У-эр встала, сняла нагар со свечи, налила чашку чая и подала Бао-юю полоскательницу. Она очень торопилась и не успела привести себя в порядок: на ней была лишь персикового цвета кофточка, волосы распущены. Бао-юю на мгновение показалось, что к нему приближается воскресшая Цин-вэнь, и ему вспомнились ее слова:

«Если бы я раньше это предвидела, я бы…»

Он забыл о чае и только задумчиво глядел на девушку.

Надо сказать, что после того как из дворца Жунго ушла Фан-гуань, у У-эр не было особого желания сделаться служанкой Бао-юя. Но когда Фын-цзе решила назначить ее служанкой в комнаты Бао-юя, она загорелась желанием поскорее попасть туда. Убедившись, какие скромные и серьезные Бао-чай и Си-жэнь, девушка преисполнилась к ним почтением. Она заметила, что Бао-юй стал каким-то странным, совершенно не таким, каким был прежде; к тому же она слышала, что госпожа Ван выгнала всех служанок, которые осмеливались шутить и заигрывать с Бао-юем. Все это заставило У-эр серьезно призадуматься и отбросить в сторону все свои детские мечты. Но нынешней ночью господин принял ее за Цин-вэнь и начал оказывать ей знаки внимания и расположения!

У-эр была смущена, щеки ее залились густым румянцем. Не осмеливаясь говорить громко, она шепотом произнесла:

– Полощите рот, второй господин!

Бао-юй взял из ее рук чашку, засмеялся и вдруг спросил:

– Ты была в хороших отношениях с сестрой Цин-вэнь?

– Все мы служанки, – отозвалась ничего не подозревавшая У-эр, – почему нам не быть в хороших отношениях друг с другом?!

– Это не ты приходила к Цин-вэнь, когда я был у нее во время ее болезни? – снова спросил Бао-юй.

У-эр еле заметно кивнула и улыбнулась.

– А ты слышала, что она тогда говорила? – продолжал Бао-юй.

У-эр покачала головой:

– Нет.

Не в силах больше справиться с волнением, Бао-юй схватил У-эр за руку. Девушка покраснела, сердце ее бешено забилось.

– Второй господин! – тихо сказала она. – Если хотите что-либо сказать, говорите, но только отпустите меня!

– Она мне сказала, – отпуская руку девушки, произнес Бао-юй, – «Если бы я раньше это предвидела, я бы…» Как же ты этого не слышала?

У-эр поняла, на что намекает и чего хочет от нее Бао-юй, но не показала виду и только промолвила:

– Она была бесстыжая. Разве девушке можно говорить что-нибудь подобное?

– И ты проповедница морали! – воскликнул Бао-юй. – Я сказал тебе это только потому, что ты похожа на Цин-вэнь, а ты воспользовалась моей откровенностью, чтобы очернить память неповинной девушки.

Однако У-эр не понимала состояния души Бао-юя и была озадачена.

– Второй господин, уже поздно, ложитесь скорее, не то простудитесь! Разве вы забыли, что наказывала вам ваша супруга и сестра Си-жэнь!

– Мне не холодно, – заявил Бао-юй, но тут же заметил, что У-эр без халата, и, боясь, как бы она сама не простудилась, подобно Цин-вэнь, спросил: – Ты почему не в халате?

– Не было времени надеть. Вы же звали меня, – ответила У-эр. – Если б я знала, что наш разговор окажется таким длинным, непременно надела бы!

Бао-юй схватил ватный халат на белом шелку, которым был укрыт, и протянул девушке.

– Мне тепло, господин, укройтесь сами! – сказала У-эр, не решаясь принять халат. – Если мне станет холодно, я могу надеть свой халат.

Она подошла к своей постели, взяла халат и накинула на плечи. Взглянув на Шэ-юэ и убедившись, что та крепко спит, она подошла к Бао-юю и тихо спросила:

– Второй господин, не собираетесь ли вы бодрствовать всю ночь?

– Скажу тебе по правде: разве мне можно бодрствовать? Я ведь хочу встретиться с небожительницей.

– С какой небожительницей? – спросила удивленная У-эр.

– Это длинная история, – ответил Бао-юй. – Сядь, я тебе расскажу!

– Как я могу сесть, если вы лежите? – улыбнулась смущенная У-эр.

– А что тут такого? – возразил Бао-юй. – Я помню, как однажды Цин-вэнь играла с Шэ-юэ и озябла, так я взял ее к себе под одеяло. Зачем ты упрямишься и напускаешь на себя серьезный вид?!

У-эр думала, что Бао-юй просто хочет пошутить с ней, ей и в голову не приходило, что Бао-юй говорит серьезно. Она бы не прочь была уйти, но не осмеливалась, а сесть рядом с Бао-юем считала неудобным.

– Не болтайте глупостей, – произнесла она, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть улыбку. – Вдруг кто-нибудь услышит. Недаром все болтают, что вы любите проводить время с девочками! Вы отталкиваете от себя таких женщин – поистине небожительниц, – как ваша жена и Си-жэнь, и думаете только, как бы повозиться с кем-нибудь. Вот расскажу вашей жене, что вы мне говорили!

В это мгновение послышался шум, и оба испуганно вздрогнули. Из внутренней комнаты донесся кашель Бао-чай. Бао-юй зажал себе рот, а У-эр погасила лампу и бесшумно нырнула в постель.

Дело в том, что бессонная ночь, проведенная накануне, сильно утомила Бао-чай и Си-жэнь, и вдобавок им немало пришлось потрудиться днем, поэтому сейчас они спали мертвым сном и не слышали разговора Бао-юя с У-эр. Однако шум во дворе разбудил их, и они стали прислушиваться, но все по-прежнему было тихо.

Бао-юй, лежа в постели, терзался сомнениями:

«Может быть, пришла сестрица Линь, услышала, что я разговариваю с У-эр, и решила нас напугать?..»

Он ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. Лишь ко времени пятой стражи Бао-юй погрузился в дремоту.

Между тем У-эр встревожилась, не слышала ли Бао-чай, о чем они разговаривали, и не заподозрила ли ее в коварстве, и от волнения всю ночь не могла сомкнуть глаз. Встав утром пораньше, когда Бао-юй еще спал, она потихоньку прибрала комнату.

– Ты что так рано? – удивленно спросила ее Шэ-юэ, которая только что проснулась. – Или ночью совсем не спала?

У-эр решила, что Шэ-юэ слышала ночной разговор и хочет на ее счет позлословить, поэтому ничего не ответила.

Вскоре проснулись Бао-чай и Си-жэнь. Они открыли дверь и, увидев, что Бао-юй еще спит, призадумались: почему уже две ночи ему в передней так хорошо спится?

Наконец проснулся Бао-юй. Все уже были на ногах, Бао-юй торопливо поднялся, протер глаза и тут же вспомнил, что ночью ему опять ничего не приснилось. «Видимо, у небожителей и у простых смертных дороги разные», – подумал он.

Медленно спустившись с постели, он вдруг вспомнил, как У-эр называла Бао-чай и Си-жэнь небожительницами; он вынужден был признать, что девушка права, и пристально взглянул на Бао-чай.

Бао-чай догадалась, что его опять взволновало воспоминание о Дай-юй, однако ей и в голову не приходило, что Бао-юй может волноваться из-за того, что Дай-юй не явилась ему во сне. Ей стало неудобно от взгляда мужа, и она спросила:

– Ну как? Приснилась тебе небожительница?

– О чем ты говоришь? – с усилием улыбнулся Бао-юй, думая, что Бао-чай подслушала его ночной разговор с У-эр.

У-эр тоже сконфузилась, но промолчала, ожидая, что будет делать Бао-чай.

– Ты слышала, не разговаривал ли второй господин с кем-либо во сне? – продолжала Бао-чай, обращаясь к У-эр.

Бао-юй выбежал из комнаты, а смущенная У-эр пробормотала:

– В первую половину ночи он что-то говорил, но я не разобрала, что именно. Мне послышались только слова «создадут дурную славу», «постаралась бы оправдать ее» или что-то вроде этого. Я встала и уговорила его, чтобы он заснул. Затем я тоже уснула и больше ничего не слышала.

«Конечно, эти слова относятся к Дай-юй, – опустив голову, решила Бао-чай. – Если и дальше позволять ему спать в передней, он, пожалуй, опять накличет на себя наваждение. Ведь любовь к сестрам – его старая болезнь. Надо отвлечь его, иначе не избежать новых неприятностей».

От этих мыслей она вся вспыхнула, но только не подала виду, что ее смутило, и поспешила во внутреннюю комнату, будто бы для того, чтобы заняться туалетом.

А сейчас вспомним о матушке Цзя. Два дня подряд она веселилась, наелась чрезмерно и наутро чувствовала себя не совсем хорошо, да и боль под ложечкой не давала ей покоя.

Юань-ян и другие служанки хотели доложить об этом Цзя Чжэну, но матушка Цзя не разрешала его тревожить.

– Я просто немного объелась, – говорила она. – Не надо подымать шум – поголодаю, и все пройдет!

Юань-ян вынуждена была молчать.

Вернувшись вечером домой и увидев Бао-чай, которая ходила справляться о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван, Бао-юй вспомнил о том, что произошло утром, и невольно покраснел. Бао-чай сразу поняла, что ему неудобно, и, зная, что Бао-юй – натура увлекающаяся, решила дать ему возможность утолить свое желание.

– Ты сегодня опять будешь спать в передней? – осведомилась она.

– Мне все равно, – отвечал Бао-юй.

Бао-чай хотела еще что-то сказать, но неожиданно потупилась.

– К чему говорить? – вмешалась Си-жэнь. – Я не верю, чтобы второй господин в передней спал спокойно.

– Это не беда, что второй господин спит в передней, – подхватила У-эр. – Хуже то, что во сне он разговаривает и никто не понимает, что ему нужно.

– Сегодня в передней буду спать я, – заявила Си-жэнь. – Может, и я начну во сне разговаривать. А для второго господина постелите в спальне!

Бао-чай ничего не сказала, а Бао-юй был настолько смущен, что у него и в мыслях не было возражать, и его постель перенесли в спальню.

Бао-юй позволил все это сделать потому, что чувствовал себя виноватым и хотел успокоить Бао-чай, а Бао-чай, со своей стороны, боялась, как бы Бао-юй не заболел от чрезмерных дум, и решила, что лучше всего приласкать его. Так что, как говорится, они пошли на «взаимные уступки».

Вечером Си-жэнь действительно приказала понести свою постель в переднюю.

Бао-юй уже давно хотел попросить у жены прощения, и Бао-чай не отталкивала его. Таким образом, впервые со дня своего замужества она познала благоуханное «чувство облака и дождя». Отныне «силы двойки и пятерки слились воедино и застыли». Но пока мы об этом рассказывать не будем, так как речь об этом пойдет ниже.

На следующее утро Бао-юй и Бао-чай встали вместе. Умывшись и причесавшись, Бао-юй отправился к матушке Цзя.

Так как матушка Цзя любила Бао-юя и ей нравились покорность и послушание Бао-чай, она позвала Юань-ян, велела ей достать из сундука яшмовые подвески времен династии Хань и отдала их внуку. Конечно, они уступали чудодейственной яшме Бао-юя, но тем не менее считались редкостным украшением.

– Мне кажется, эту вещь я никогда не видела в глаза, – заметила Юань-ян, передавая подвески матушке Цзя. – Какая у вас ясная память, почтенная госпожа! Вы даже помнили, в каком сундуке и в какой шкатулке эти подвески лежат! Даже не пришлось отыскивать их – я сразу открыла сундук и нашла! Но зачем они вам понадобились?

– Разве ты что-нибудь можешь знать об этих подвесках? – возразила матушка Цзя. – Их оставил моему деду его отец, а так как дед очень любил меня, он подарил их мне перед свадьбой. При этом он сказал: «Эта яшма очень дорогая, носили ее еще при династии Хань, так что ты всегда держи ее при себе, и она будет напоминать обо мне». Но я была слишком молода, ничего не смыслила и спрятала эти подвески в сундук. А потом, когда переехала в этот дом и увидела, что украшений здесь хоть отбавляй, я и совсем о них позабыла! Я ни разу не надевала их, и они пролежали в сундуке более шестидесяти лет. Видя то послушание и почтение, с которым относится ко мне Бао-юй, мне захотелось подарить ему взамен утерянной яшмы эти подвески, как их когда-то подарил мне мой дед.

После того как Бао-юй справился о здоровье, матушка Цзя подозвала его и, ласково улыбаясь, промолвила:

– Подойди ко мне, я хочу показать тебе одну вещицу!

Бао-юй приблизился, и она протянула ему ханьскую яшму. Бао-юй принял ее и внимательно осмотрел. Яшма была красноватого цвета, прекрасно отполирована и по форме напоминала дыню. Бао-юй был так восхищен ею, что не мог удержаться от радостного возгласа.

– Нравится? – спросила матушка Цзя. – Это мой дедушка подарил мне, а я отдаю тебе!

Бао-юй поблагодарил, взял яшму и хотел показать ее своей матери.

– Если твоя мать увидит яшму, она расскажет отцу, а тот опять начнет ворчать, что я люблю его меньше, чем тебя, – остановила Бао-юя матушка Цзя. – Они ведь никогда не видели у меня этих подвесок.

Бао-юй ушел. Вслед за ним, попрощавшись с матушкой Цзя, ушла и Бао-чай.

Через два дня матушке Цзя стало хуже: она не могла ни пить, ни есть, в груди у нее давило, появилось головокружение, рябило в глазах, и она все время кашляла.

Госпожа Син, госпожа Ван, Фын-цзе и другие часто приходили справляться о ее здоровье. Матушка Цзя старалась выглядеть бодрой, и они не особенно беспокоились, только велели сообщить о ее болезни Цзя Чжэну. Навестив мать, Цзя Чжэн распорядился пригласить ей врача.

Врач исследовал пульс и прописал лекарство, заявив, что ничего опасного нет, просто застой пищи, – что нередко бывает у пожилых людей – и небольшая простуда.

Цзя Чжэн просмотрел рецепт и, убедившись, что в нем значатся лишь самые распространенные снадобья, велел приготовить лекарство и дать его больной. После этого он то и дело приходил справляться о самочувствии матери. Однако прошло три дня, а никакого улучшения не было заметно.

Тогда Цзя Чжэн велел Цзя Ляню найти врача поопытнее.

– Отыщи во что бы то ни стало, – наказывал он, – пусть он как следует осмотрит матушку. Сдается мне, что врачи, которые до сих пор приходили к нам, никуда не годятся!

Цзя Лянь немного подумал и ответил ему:

– Когда был болен брат Бао-юй, я пригласил врача, который лечит только безнадежных больных. Лучше всего было бы пригласить его и сейчас!

– Лекарское искусство очень сложное, – согласился Цзя Чжэн, – иногда даже неизвестный врач может обладать незаурядными талантами. Хорошо, пусть найдут его!

Цзя Лянь кивнул и вышел, а через некоторое время вернулся и сообщил:

– Человека, о котором я вам говорил, зовут доктор Лю, но он уехал к своим ученикам и бывает в городе один раз в десять дней. Ждать его мы не можем, и я вынужден был пригласить другого врача, который сейчас приедет!

Цзя Чжэну не оставалось ничего иного, как ждать. Но об этом мы пока рассказывать не будем.

Итак, матушка Цзя была больна, и все женщины, находившиеся в доме, не пропускали дня, чтобы не навестить ее. Однажды, когда все собрались возле постели матушки Цзя, пришла женщина, присматривавшая за калиткой, ведущей из дворца Жунго в сад, и доложила:

– Настоятельница Мяо-юй из «кумирни Бирюзовой решетки», узнав о болезни старой госпожи, пришла справиться о ее здоровье.

– Она очень редко у нас бывает! – удивленно воскликнули все. – Но раз уж пришла, надо просить ее!

Фын-цзе подошла к кровати и сообщила матушке Цзя о приходе Мяо-юй.

Син Сю-янь, которая была давнишней подругой монахини, первой вышла встречать ее.

На голове Мяо-юй была точно такая же шапочка, какую когда-то носила знаменитая монахиня Мяо-чан, ослепительно белая атласная кофточка, поверх нее муслиновая безрукавка, отороченная синей атласной каймой и подвязанная желтым поясом, белая с черными узорами сатиновая юбка. В руках она держала мухогонку из лосиного хвоста и четки.

Син Сю-янь подошла к монахине и справилась о здоровье.

– Когда мы жили в саду, мне удавалось часто навещать тебя, – сказала она монахине, – но теперь мы почти не видимся, так как в саду никто не живет, а я одна боюсь ходить туда. Да и калитка у вас все время заперта. Как я рада, что мы наконец встретились!

– Когда вы жили в саду, у вас было слишком шумно, и я неохотно там появлялась, – ответила Мяо-юй. – Но сейчас я узнала о ваших несчастьях и о том, что старая госпожа болеет, и пришла. Не скрою, я все время хотела навестить тебя и барышню Бао-чай. Какое мне дело, заперта калитка или нет? Когда я хочу прийти к вам, я прихожу, но, если не хочу, – заставлять меня бесполезно!

– Уж такой у тебя характер! – проговорила Сю-янь.

Мяо-юй прошла в комнату матушки Цзя, поздоровалась со всеми, а затем подошла к постели больной и справилась о ее самочувствии.

– Ты ведь умеешь предсказывать, – сказала ей матушка Цзя, – посмотри на меня и скажи, пройдет ли моя болезнь?

– Вы добрая, и судьба предназначила вам долголетие, – отвечала Мяо-юй. – Вы простужены, и, если будете пить лекарства, я уверена, скоро поправитесь! Для старого человека прежде всего необходим покой!

– А я как раз люблю шум и веселье, – возразила матушка Цзя. – Не знаю, чем я больна, но только чувствую, что болит под ложечкой. Доктор сказал, что меня кто-то рассердил. Кто посмеет меня сердить?! Ну разве тот врач что-либо понимает в болезнях? Я сказала Цзя Ляню, что прав первый врач, который считает, что я простудилась и у меня застой пищи, и я велела пригласить его еще раз.

Она позвала Юань-ян, приказала ей передать на кухню, чтобы приготовили обед из одних овощей, и пригласила Мяо-юй поесть у нее.

– Я уже обедала, – поблагодарила Мяо-юй, – мне есть не хочется!

– Если не хотите, не будем заставлять, – вмешалась госпожа Ван, – давайте немного посидим, побеседуем!

– А я и пришла для этого, – отозвалась Мяо-юй, – ведь я вас всех давно не видела.

Поболтав немного, Мяо-юй собралась уходить. Но, обернувшись случайно и увидев Си-чунь, она вдруг спросила:

– Четвертая барышня, почему вы так похудели? Не переутомились ли вы от рисования?

– Я уже не рисую, – ответила Си-чунь. – Комнаты, в которых мне сейчас приходится жить, не такие светлые, как мое помещение в саду, и у меня давно пропало желание рисовать.

– Где же вы сейчас живете? – поинтересовалась Мяо-юй.

– В домике у восточных ворот, через которые вы только что пришли, – отвечала Си-чунь. – Если захотите прийти ко мне, это очень близко!

– Будет настроение – непременно навещу вас, – обещала Мяо-юй.

Вскоре Мяо-юй проводили, а когда вернулись к матушке Цзя, пришел доктор, и все поспешили разойтись.

Никто и не подозревал, что болезнь матушки Цзя с этого дня начнет принимать более тяжелые формы. Лечение не приносило результатов. К общему недомоганию прибавился понос.

Цзя Чжэн волновался. Понимая, что вылечить мать вряд ли удастся, он послал прошение в ямынь, чтобы ему дали отпуск, а сам все время вместе с госпожой Ван неотлучно проводил у постели матушки Цзя, ухаживая за ней и подавая лекарства.

Однажды матушка Цзя с охотой поела, выпила отвара, и Цзя Чжэн немного успокоился. Взглянув случайно в окно, он заметил старуху, которая о чем-то спрашивала привратника.

Госпожа Ван велела Цай-юнь осведомиться, кто это. Цай-юнь сразу узнала женщину, которая когда-то прислуживала Ин-чунь, а затем переехала вместе с нею в дом ее мужа.

– Ты зачем? – спросила ее Цай-юнь.

– Я давно пришла, но не могла найти ни одной из своих знакомых служанок, а сама не посмела лезть в дом, – отвечала женщина. – Мы все очень беспокоимся…

– О чем? – встревожилась Цай-юнь. – Неужели госпожу Ин-чунь опять обижают?

– Молодая госпожа чувствует себя очень плохо! – воскликнула женщина. – Недавно у них произошел скандал, после которого молодая госпожа всю ночь проплакала, а на следующий день у нее заложило горло, начался кашель. Доктора они звать не захотели, и сегодня госпоже стало хуже!

– Наша старая госпожа болеет, – сказала Цай-юнь, – не нужно поднимать шум!

Госпожа Ван, сидевшая в комнате около двери и слышавшая разговор Цай-юнь с женщиной, из опасения расстроить матушку Цзя тотчас сделала знак Цай-юнь увести женщину. Она и не подозревала, что у матушки Цзя во время болезни необычайно обострился слух.

– Ин-чунь умирает? – неожиданно спросила старуха.

– Нет, – поспешила успокоить ее госпожа Ван. – Эта женщина пришла спросить, не знаем ли мы хорошего врача, так как Ин-чунь уже два дня больна.

– Тот врач, который осматривал меня, очень хороший, – засуетилась матушка Цзя, – скорее позовите его!

Госпожа Ван велела Цай-юнь отвести женщину к госпоже Син, и женщина ушла.

– Из трех моих внучек, – говорила матушка Цзя, – первая умерла, исчерпав все счастье, предназначенное ей судьбою. Третью внучку увидеть я больше не смогу, ибо она живет в дальних краях. Что же касается Ин-чунь, то я знала, что ей приходится страдать, но не представляла себе, что она может умереть в молодости. Для чего же после этого жить такой старухе, как я?!

Госпоже Ван и Юань-ян долго пришлось успокаивать матушку Цзя.

Бао-чай, Ли Вань и других не было возле матушки Цзя. Фын-цзе тоже отсутствовала из-за болезни, и госпожа Ван, опасавшаяся, как бы волнение не ухудшило состояния матушки Цзя, послала за ними, а сама позвала Цай-юнь и других служанок и стала отчитывать их:

– Зачем вы впустили ту бабу? Она ведь ни в чем не разбирается! Отныне, если я буду у старой госпожи, не являйтесь ко мне с дурными вестями!

Цай-юнь и другие служанки молча слушали ее.

Никто из них не знал, что та женщина еще не успела дойти до покоев госпожи Син, а служанки и слуги по всему дворцу заговорили:

– Вторая барышня умерла.

Услышав эту новость, госпожа Син разразилась рыданиями. Ее муж был в отъезде, и она велела Цзя Ляню поехать и помочь с устройством похорон. Только матушке Цзя никто об этом не осмелился доложить.

Достойно сожаления, что семья Сунь погубила молодую девушку, прекрасную, как цветок, которая меньше года назад завязала пояс замужней женщины!

Так как матушка Цзя находилась в тяжелом состоянии и никто не отлучался от нее, семья Сунь устроила похороны Ин-чунь кое-как.

Несмотря на то что болезнь матушки Цзя усиливалась с каждым днем, мысли ее всецело были обращены к внучкам. Прежде всего она вспомнила о Сян-юнь и послала людей навестить ее. Возвратившись, люди стали искать Юань-ян. Но так как Юань-ян находилась возле матушки Цзя и тут же была госпожа Ван, они потихоньку разыскали Ху-по и сказали ей:

– Старая госпожа велела нам навестить Ши Сян-юнь. Когда мы к ней приехали, Сян-юнь, безутешно рыдая, сообщила нам, что ее муж тяжело болен. Врачи говорят, что у него чахотка, он едва ли поправится и сможет прожить лишь несколько лет. Сян-юнь знает, что старая госпожа больна, но не может приехать навестить ее! Она велела ничего не рассказывать старой госпоже насчет своего мужа и, если та начнет расспрашивать, отвечать так, чтобы госпожа не беспокоилась.

– Ах! – воскликнула Ху-по, но тотчас спохватилась и, помолчав, добавила: – Ладно, идите!

Ху-по решила ни о чем не докладывать матушке Цзя. Она хотела сначала все рассказать Юань-ян, надеясь, что та сможет лучше ее соврать старухе. Но когда она вошла в комнату, то услышала, как все перешептываются, что матушку Цзя спасти невозможно, и девушка решила промолчать.

Цзя Чжэн в это время подозвал Цзя Ляня и прошептал ему на ухо несколько слов. Цзя Лянь кивнул, вышел и тут же сказал слугам, стоявшим у дверей:

– Старая госпожа вот-вот кончится. Готовьте все необходимое! Прежде всего гроб и траурные одежды! На кухню пошлите несколько человек в помощь поварам!

– Не беспокойтесь, второй господин, – отвечал ему Лай Да, – мы уже обо всем подумали. Но где взять деньги?

– Одалживать не придется, деньги оставила старая госпожа, – ответил Цзя Лянь. – Господин Цзя Чжэн велел устроить похороны как следует, так что старайтесь!

Лай Да поддакнул и послал людей выполнять приказание, а Цзя Лянь возвратился к себе и спросил Пин-эр:

– Как чувствует себя госпожа?

– Пойдите сами и посмотрите, – недовольно отвечала Пин-эр.

Войдя во внутреннюю комнату, Цзя Лянь увидел Фын-цзе, которая сидела на краю кана, словно собираясь одеваться.

– Старая госпожа умирает! – сказал Цзя Лянь. – Разве можно не присутствовать при ее кончине? Прикажи служанкам, чтобы они отвели тебя к ней. Да пусть приберут комнату…

– А что здесь убирать? – возразила Фын-цзе. – Никаких ценных вещей у меня не осталось! Чего беспокоиться? Лучше поспеши туда – господин Цзя Чжэн будет тебя искать. Я переоденусь и тоже приду!

Цзя Лянь снова отправился в дом к матушке Цзя.

– Ваши распоряжения переданы, – сообщил он Цзя Чжэну.

Цзя Чжэн кивнул.

– Прибыл придворный лекарь, – возвестил слуга.

Цзя Лянь приказал ввести его. Обследовав пульс матушки Цзя, лекарь вышел в переднюю и шепнул Цзя Ляню:

– У госпожи плохой пульс! Приготовьтесь к худшему!

Цзя Лянь передал слова врача госпоже Ван и другим.

Госпожа Ван незаметно подозвала к себе Юань-ян и приказала ей приготовить платья на случай смерти матушки Цзя.

Между тем матушка Цзя широко раскрыла глаза и попросила чаю. Госпожа Син поднесла ей чашку с настоем женьшеня.

– Я этого не просила, – прикоснувшись к краю чашки, сказала матушка Цзя, – я хочу чаю.

Никто не осмелился ей перечить, и чай тотчас же был подан. Матушка Цзя выпила глоток, отдышалась, потом сделала другой глоток и произнесла:

– Хочу сесть!

– Если вам что-либо нужно, матушка, скажите, – произнес Цзя Чжэн, – но только прошу вас, не вставайте!

– Я выпила глоток воды, и мне лучше, – отвечала матушка Цзя. – А теперь я хочу с вами говорить.

Чжэнь-чжу приподняла ей голову, и матушка Цзя почувствовала себя легче.

Если вы не знаете о том, что произошло дальше с матушкой Цзя, прочтите следующую главу.

Глава сто десятая, рассказывающая о том, как, исчерпав свое долголетие, матушка Цзя ушла в потусторонний мир и как, израсходовав свои силы, Фын-цзе утратила симпатии людей

Матушка Цзя, приподнявшись на постели, сказала:

– Прошло уже более шестидесяти лет, как я пришла в вашу семью, и с самой молодости до старости была окружена почетом. Все в доме, начиная от моего сына Цзя Чжэна и кончая внуками, выросли хорошими людьми. Бао-юя я особенно любила…

Она стала оглядываться по сторонам. Госпожа Ван подтолкнула Бао-юя к кровати. Матушка Цзя вытащила руку из-под одеяла, привлекла к себе Бао-юя и продолжала:

– Мальчик мой, ты должен быть решительным и энергичным!

Бао-юй поддакнул ей; сердце его сжалось от боли, на глазах готовы были выступить слезы, но плакать он не смел и только стоял в растерянности.

– Теперь я хочу еще увидеть правнука, и тогда на душе у меня будет спокойно, – произнесла матушка Цзя. – Где мой Лань-эр?

Ли Вань подвела к ней Цзя Ланя. Матушка Цзя отпустила Бао-юя, привлекла к себе Цзя Ланя и сказала:

– Ты должен слушаться и почитать свою мать. Я уверена, что, когда ты станешь взрослым, ты непременно прославишь ее… А где Фын-цзе?

– Я здесь, – отозвалась Фын-цзе, подходя к кровати.

– Дитя мое, – сказала ей матушка Цзя, – ты умница и должна быть счастливой! Я никогда не думала о собственном счастье, и теперь мне приходится расплачиваться. Я никогда усердно не молилась Будде и не соблюдала посты, и хотя когда-то велела переписать и разослать людям сутру «Цзиньганцзин», но так и не удосужилась узнать, исполнено ли мое приказание!

– Пока нет, – ответила Фын-цзе.

– Тогда распорядись, чтобы поскорее его исполнили, – промолвила матушка Цзя. – Цзя Шэ и Цзя Чжэнь далеко отсюда, не может быть и речи, чтобы они приехали, но меня возмущает, что эта девчонка Сян-юнь настолько бессовестна, что ни разу не приехала навестить меня!

Юань-ян и другие прекрасно знали, почему не приехала Сян-юнь, но не сказали ни слова.

Матушка Цзя взглянула на Бао-чай, глубоко вздохнула, и на щеках ее выступил румянец. Цзя Чжэн сразу понял, что это последние проблески жизни, и поспешно подал матери настой женьшеня.

Матушка Цзя крепко сжала зубы, закрыла глаза, потом снова их открыла, обвела пристальным взглядом комнату и всех находящихся в ней. Тогда госпожа Ван и Бао-чай приблизились к постели, приподняли матушку Цзя, а госпожа Син и Фын-цзе быстро переодели ее. Женщины-служанки надлежащим образом заправили постель, расстелили одеяло и матрац. Потом на лице матушки Цзя мелькнула тень улыбки, в груди что-то захрипело, и она отошла. Женщины тотчас же положили ее, как полагалось класть покойников.

Таким образом, матушка Цзя прожила восемьдесят три года.

Цзя Чжэн, находившийся в передней, опустился на колени, а во внутренней комнате госпожа Син и за нею все остальные тоже опустились на колени, и повсюду раздались горестные вопли.

В доме заранее были сделаны все необходимые приготовления, и как только весть о смерти матушки Цзя распространилась по дворцу Жунго, на всех дверях и воротах появились белые траурные листки бумаги, а у главных ворот был воздвигнут траурный навес. Все члены семьи, начиная со старших и кончая младшими, облачились в траур.

Цзя Чжэн немедленно донес о смерти матушки в ведомство церемоний, и оттуда представили доклад государю. Будучи гуманным человеком и помня о заслугах рода Цзя, а также о том, что матушка Цзя приходилась бабушкой Юань-чунь, император подарил на похороны тысячу лян серебра и велел ведомству церемоний устроить жертвоприношения. О смерти матушки Цзя были разосланы извещения всем родственникам.

Хотя родные и друзья знали, что семья Цзя разорена, но, видя, как милостив к этой семье государь, они прибыли на похороны.

Был избран счастливый день, покойницу положили в гроб и поставили его во внутреннем помещении храма предков.

Сейчас, когда Цзя Шэ отсутствовал, самым старшим в доме считался Цзя Чжэн; Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань приходились покойнице внуками и, несмотря на свою молодость, охраняли гроб. Цзя Лянь тоже был внуком матушки Цзя, как и Цзя Жун, но ему пришлось вести хозяйственные дела. Кроме того, пригласили нескольких дальних родственников, но и им дел хватало. У гроба оплакивали покойную только госпожа Ван, госпожа Син, Ли Вань, Фын-цзе и Бао-чай. Госпожа Ю могла оказать кое-какую помощь, но, так как супруг ее находился в ссылке, она избегала вмешиваться в дела, к тому же она не очень в них разбиралась. Жена Цзя Жуна тем более не касалась никаких дел, Си-чунь была еще слишком молода и неопытна. Таким образом, даже на членов семьи положиться было невозможно. Делами внутри дома могла распоряжаться только Фын-цзе, а вне дома – Цзя Лянь.

Фын-цзе, полагаясь на свои способности, думала, что после смерти старой госпожи в доме распоряжаться будет только она. Госпожа Син и госпожа Ван помнили, как Фын-цзе устраивала похороны госпожи Цинь Кэ-цин, и надеялись, что и сейчас она устроит все как следует. Поэтому они предложили ей взять на себя устройство похорон матушки Цзя.

Не имея оснований отказываться, Фын-цзе согласилась.

«Похоронами я займусь, – размышляла она. – Все слуги и служанки будут подчиняться мне – людям госпожи Ван и супруги Цзя Чжэня доверять нельзя; кстати, многие из них от нас ушли. У меня нет доверительных знаков на получение денег из общей семейной казны, но, к счастью, бабушка оставила серебро на свои похороны. Всеми остальными делами займется Цзя Лянь. Хотя здоровье у меня неважное, думаю, что устрою похороны не хуже, чем когда-то во дворце Нинго».

Такие мысли успокоили Фын-цзе. На следующий день она отдала необходимые распоряжения, а затем велела жене Чжоу Жуя представить ей списки прислуги.

Просмотрев внимательно все списки, Фын-цзе насчитала лишь двадцать одного слугу и девятнадцать служанок. В это число не входило около тридцати малолетних девочек, которым нельзя было давать серьезных поручений.

«Сейчас у нас не так много людей, как было во дворце Нинго, когда хоронили Кэ-цин», – подумала она.

Она выбрала несколько человек, но их было явно недостаточно для выполнения всех поручений.

Размышляя, что делать, Фын-цзе увидела девочку-служанку, которая вошла к ней и доложила:

– Госпожа, сестра Юань-ян хочет вас видеть.

Когда Фын-цзе вошла к Юань-ян, девушка рыдала, как настоящая плакальщица.

– Садитесь пожалуйста, вторая госпожа! – воскликнула Юань-ян, хватая Фын-цзе за руку. – Хотя и говорят, что во время траура никаких церемоний не положено, все же я должна вам поклониться!

Она опустилась на колени.

– Зачем? – вскричала Фын-цзе, стараясь удержать ее. – Если хочешь мне что-либо сказать, говори прямо!

Фын-цзе подняла девушку.

– Все, что касается похорон старой госпожи, устраиваете вы, вторая госпожа, и ваш супруг, – продолжала Юань-ян. – Деньги на похороны оставила старая госпожа. Она никогда не делала лишних расходов, так что денег хватит и похороны должны быть как можно приличнее. Я слышала, как господин Цзя Чжэн привел выражение из какого-то канона: «В трауре лучше глубокая скорбь, чем мелочная забота о соблюдении приличий», а потом еще что-то цитировал, но только я не поняла. Я спросила у второй госпожи Бао-чай, что это означает, и она объяснила мне, что господин Цзя Чжэн хотел сказать, что искреннее почтение выражается в глубокой скорби, а не в пышных похоронах. Но я все же думаю, что похороны такого человека, как старая госпожа, нельзя устроить как-нибудь. Я всего-навсего рабыня и ничего не могу решать, но старая госпожа очень любила вас и меня, и вы, наверное, помните, что она наказывала нам перед смертью. Я знаю, что вы сумеете устроить все как следует, и поэтому прошу вас распорядиться! Всю жизнь я служила старой госпоже и теперь последую за нею! Если вы не исполните просьбу старой госпожи и не устроите все так, как она наказывала, мне на том свете будет перед ней стыдно.

– Успокойся, я все сделаю как нужно, для меня это не составит труда, – ответила Фын-цзе, которой речи Юань-ян показались странными. – Хотя господин Цзя Чжэн сказал, что надо быть экономнее, но в глубине души он не возражает, чтобы похороны были устроены как можно пышнее, даже если мы истратим все деньги, которые у нас есть.

– Старая госпожа завещала, чтобы вещи, оставшиеся после нее, были розданы нам, – продолжала Юань-ян, – но если денег на похороны не хватит, вещи нужно будет продать. Пусть господин Цзя Чжэн говорит что угодно, но волю старой госпожи нарушать нельзя! Да и разве господин не слышал сам, как старая госпожа объявила свою последнюю волю?

– Ты всегда была умной и рассудительной девушкой, почему ты так переполошилась? – все больше удивлялась Фын-цзе.

– Я не переполошилась, – возразила Юань-ян. – Я вижу, что старшая госпожа Син не желает помочь, и боюсь, как бы чего-нибудь не упустили и не вызвали недовольства господина Цзя Чжэна. Слишком роскошные похороны, конечно, устраивать не нужно, так как после конфискации нашего имущества чрезмерная роскошь может привлечь внимание, а это приведет к новой конфискации. Хотя я только служанка, но слава семьи Цзя для меня очень дорога!..

– Мне все понятно, – произнесла Фын-цзе. – Успокойся, я еще жива!

Юань-ян несколько раз поблагодарила Фын-цзе.

Фын-цзе вышла, думая про себя:

«Странная эта Юань-ян! Что она задумала? Будто я не знаю, как надо устроить похороны старой госпожи… Не буду обращать внимания на эту девчонку. Сделаю все так, как принято в нашей семье».

Она позвала жену Ван-эра, отдала ей кое-какие распоряжения и велела пригласить Цзя Ляня.

Вскоре пришел Цзя Лянь.

– Зачем ты звала меня? – напустился он на жену. – Занималась бы лучше своими делами! Все решают господин Цзя Чжэн и госпожи – как они скажут, так и сделаем.

– И ты о том же! – воскликнула Фын-цзе. – Неужели сбудется то, о чем говорила Юань-ян?

– О чем она говорила? – удивился Цзя Лянь.

Фын-цзе рассказала ему.

– Да что считаться с ней! – вскричал Цзя Лянь. – Только что господин Цзя Чжэн позвал меня и говорит: «Похороны старой госпожи надо устроить как следует. Конечно, после этого пойдут разговоры. Люди, которые знают наше истинное положение, скажут, что старая госпожа сама оставила деньги на похороны, но люди несведущие могут заподозрить, что при конфискации мы утаили часть денег и по-прежнему роскошествуем. Пусть мы не израсходуем денег, которые старая госпожа нам оставила, но кто потом осмелится к ним прикоснуться?! Я не сомневаюсь, что эти деньги будут израсходованы. Старая госпожа – уроженка юга, у нее там семейное кладбище, но могильного склепа нет. Придется гроб с ее телом везти на юг, мы построим там склеп и купим несколько цинов земли, на доходы от которых будем устраивать жертвоприношения. Если нам не удастся переселиться на юг, можно будет поселить там обедневших родственников, и они в положенное время будут приносить жертвы на могиле». Вот и подумай, разве слова господина не означают, что он принял окончательное решение?! Неужели после этого можно истратить все деньги?

– Деньги на похороны уже выданы? – спросила Фын-цзе.

– Кто их видел, эти деньги? – произнес Цзя Лянь. – Как только моя мать услышала слова господина Цзя Чжэна, так и начала подбивать госпожу Ван, чтобы она сказала ему, что он очень хорошо все придумал! А что мне делать?! Нужно уплатить несколько сот лян серебра носильщикам паланкинов и плакальщикам, а денег на это не выдают. Когда я пошел просить, мне заявили, что рассчитаемся после похорон. Тут еще, как назло, все наши слуги, у которых были деньги, постарались улизнуть! Начал я вызывать их по списку – оказалось, что одни болеют, другие уехали в деревню. Осталось несколько человек, но что проку?! Если они почуют, что можно заработать, – еще кое-что сделают, но истратить свою копейку – никогда!

– Что же делать?! – растерянно проговорила Фын-цзе.

Тут вошла девочка-служанка.

– Вторая госпожа, – сказала она, – меня прислала госпожа Син. Она интересуется, когда накормят родственников. Со дня смерти старой госпожи пошел третий день, а в доме нет порядка! Слуг не дозваться, делают они все кое-как.

Фын-цзе поспешила отдать распоряжения слугам, чтобы подавали завтрак. Людей в этот день съехалось много, и слуги совершенно сбились с ног. Фын-цзе сама наблюдала, как угощают гостей, но вдруг вспомнила, что надо еще дать задания служанкам. Она позвала жену Ван-эра и велела передать служанкам поручения. Все поддакивали, но никто не двинулся с места.

– Который час? – нетерпеливо спросила Фын-цзе. – Почему не подают на стол? Скоро уже обед!

– Подать нетрудно, – отвечали ей, – но у нас не в чем подавать.

– Вздор! – вспыхнула Фын-цзе. – Раз я приказала, все должно быть давно вам выдано!

Служанки только покачивали головами.

Тогда Фын-цзе отправилась в комнаты матушки Цзя, чтобы взять там необходимую посуду. Сначала она хотела попросить на это разрешения госпожи Син и госпожи Ван, но, так как возле них толпилось много народу, а время уже было позднее, она позвала Юань-ян и приказала ей выдать служанкам посуду, которой прежде пользовалась матушка Цзя.

– И вы еще говорите об этой посуде! – удивилась Юань-ян. – Неужели вы не помните, что ваш муж давным-давно заложил ее? Или вы думаете, что ее потом выкупили?

– Я не прошу золотую и серебряную посуду, – возразила Фын-цзе, – речь идет о той, которой старая госпожа пользовалась повседневно.

– А откуда взялась посуда, которой сейчас пользуются старшая госпожа Син и госпожа Ю? – спросила Юань-ян. – Ведь им все дала старая госпожа.

Фын-цзе отправилась к госпоже Ван, отыскала у нее в комнатах Юй-чуань и Цай-юнь и с их помощью нашла кое-что из посуды; затем велела Цай-мин составить точную опись и выдала посуду под ответственность служанок.

Фын-цзе была очень растеряна, и Юань-ян подумала про себя:

«Как она прежде ловко управлялась с делами! А теперь стала такой нерасторопной! Не напрасно ли старая госпожа так восхищалась ею?!»

Надо сказать, что, когда госпожа Син услышала слова Цзя Чжэна о том, что похороны не должны быть слишком богатыми, это ей очень понравилось, и под этим предлогом она решила кое-что сэкономить на черный день.

Устраивать похороны должен был старший сын покойной и его семья. Так как Цзя Шэ отсутствовал и посоветоваться с ним нельзя было, а Цзя Чжэн был нерасторопен, поэтому в затруднительных случаях, когда к нему обращались за советом, он отсылал к госпоже Син.

– Делайте так, как скажет старшая госпожа, – говорил он.

А госпожа Син, зная, что Фын-цзе жадна, а Цзя Лянь привык к злоупотреблениям, решила не выпускать бразды правления из своих рук.

Юань-ян полагала, что деньги на похороны матушки Цзя уже выданы, поэтому нерешительность Фын-цзе раздражала ее и наводила на мысль, что Фын-цзе не желает стараться. Это еще более усиливало горе девушки, и она безутешно рыдала перед гробом покойницы. Госпожа Син слышала причитания Юань-ян, но ей и в голову не приходило, что она сама мешает Фын-цзе распоряжаться. Напротив, она еще во всеуслышание заявляла:

– Фын-цзе стала нерадивой!..

Вечером госпожа Ван пригласила к себе Фын-цзе и сказала ей:

– Хотя у нас во всем чувствуется недостаток, нужно, чтобы похороны, по крайней мере внешне, казались приличными. Родственников и друзей у нас много – одни уезжают, другие приезжают, а слуги совершенно разболтались. Наверное, ты за ними не присматриваешь!.. Тебе бы следовало постараться поддержать честь нашей семьи!

Фын-цзе опустила голову. Она хотела рассказать госпоже Ван, что ей не дают денег, но, зная, что госпожа Ван все равно ничем не поможет, так как деньги находятся не в ее ведении, Фын-цзе отказалась от своего намерения. Возражать госпоже Ван она тоже не посмела и сочла за лучшее просто промолчать.

– Конечно, о похоронах следовало бы позаботиться мне как жене старшего сына покойной, – заметила госпожа Син, которая находилась тут же, – ведь ты лишь жена ее внука и подобные дела тебя непосредственно не касаются. Но я уже стара и не так проворна, как ты. Это и заставило меня часть забот возложить на тебя. Как же ты можешь быть такой небрежной?!

Фын-цзе покраснела; она собралась с духом и хотела ответить, но тут послышались удары барабана – наступило время сумерек, когда обычно во время похорон совершалась церемония сожжения бумажных денег. В доме послышались плач и причитания, и Фын-цзе так ничего и не удалось сказать.

Она хотела продолжить разговор с госпожой Ван после окончания церемонии, но госпожа Ван заторопила ее уходить.

– Здесь мы сами все устроим, а ты распорядись насчет завтрашнего дня!

Фын-цзе не решилась перечить ей, молча проглотила обиду и удалилась. Она собрала всю прислугу, отдала необходимые распоряжения, а затем стала взывать к престарелым служанкам:

– Тетушки, пожалейте меня! Госпожи меня так обижают! А все из-за того, что вы не хотите стараться. Надо мной все смеются! Прошу вас, хоть завтра потрудитесь!

– Ведь вы не первый день занимаетесь хозяйственными делами, госпожа! – воскликнули женщины. – Разве мы когда-нибудь осмелились вас ослушаться?! Но нас совершенно задергали! Вот вы приказали накрыть столы, но одни хотят есть здесь, другие – дома. Пока мы бегаем, выясняется, что одна госпожа ушла, другая пришла. Да разве при таких порядках мы можем управиться? И потом, просим вас, уговорите барышень, чтобы они не привередничали!

– Они прислуживали старой госпоже и научились своевольничать, – проговорила Фын-цзе. – Если госпожи с ними не справляются, разве я могу им приказать?!

– Неужели вы не можете придержать всех этих барышень? – сокрушенно восклицали служанки. – Вспомните, как вы распоряжались похоронами госпожи Цинь в восточном дворце Нинго и строго наказывали любого, кто осмеливался нарушить ваше приказание! Кто тогда решился бы проявить неповиновение??

– Во дворце Нинго все решала я сама, мне дали власть, – со вздохом произнесла Фын-цзе. – Госпоже Ван тогда неудобно было делать мне замечания. Сейчас все происходит у нас в доме, похороны бабушки касаются всего нашего рода, поэтому каждый высказывает свои замечания. Кроме того, денег мне не дают. Вот, например, мне велели устроить траурный навес! А как его сделать?

– Ну, об этом должен позаботиться второй господин Цзя Лянь! – отвечали ей. – Неужто он не управится!

– Тоже сказали! – усмехнулась Фын-цзе. – Он сам в затруднительном положении! Он деньгами не распоряжается и ничего не может купить.

– Неужели? – удивились служанки.

– Хотите убедиться – спросите управляющих, – бросила в ответ Фын-цзе.

– Вот оно что! – вскричали служанки. – Мы слышали, как люди с недовольством говорили, что во время похорон все делается шиворот-навыворот, но ни о чем не догадывались! Ну как же после этого у нас могло появиться желание быть старательными?!

– Не будем об этом говорить, – прервала их Фын-цзе. – Прошу вас только выполнять все, что вам поручают. Если кто-либо из старших выскажет еще раз недовольство вашей нерадивостью, я не прощу!

– Приказывайте, госпожа, мы не будем роптать! – отвечали ей. – Только учтите, что старшие господа тоже отдают разные указания и всем угодить трудно!

– Дорогие тетушки! – просила их Фын-цзе, которая никак не могла придумать, что ей делать. – Помогите мне хоть завтра! Все, о чем вы просили, я постараюсь объяснить барышням!

Наконец служанки удалились.

Фын-цзе не могла забыть, как ее обидели, и, думая об этом, все больше сердилась. А когда забрезжил рассвет, ей снова пришлось идти в дом покойницы.

Фын-цзе не прочь была заняться наведением порядка в доме, но боялась, как бы госпожа Син не рассердилась. Ей хотелось пожаловаться госпоже Ван, но опять-таки она не сделала этого из опасения рассердить госпожу Син.

Девочки-служанки давно заметили, что госпожа Син не жалует Фын-цзе, и стали пренебрежительно относиться к ее приказаниям. Одна Пин-эр, стараясь выручить свою хозяйку, говорила им:

– Госпожа Фын-цзе от всей души стремится сделать все как следует, но в доме распоряжаются господин Цзя Чжэн и старшая госпожа Син, которые удерживают ее от лишних расходов, поэтому моя госпожа не может поступать как ей хотелось бы.

Пин-эр не раз приходилось подобным образом разговаривать со служанками, прежде чем они успокаивались.

Хотя на похоронах матушки Цзя непрерывно читались буддийские сутры и одно за одним совершались жертвоприношения, денег на оплату всего этого выдавалось слишком мало, и во время церемоний никто не проявлял рвения. Все делалось кое-как.

За несколько дней, прошедших со дня смерти матушки Цзя, во дворец Жунго приезжало немало жен высокопоставленных сановников. Фын-цзе сама не могла позаботиться о них и посылала служанок, но они старались увильнуть от работы и являлись не вовремя. Юань-ян, глядя на все, что происходит в доме, возмущалась, Фын-цзе расстраивалась.

Госпожа Син на все смотрела сквозь пальцы, ибо думала, что почтение к умершим родителям первым долгом выражается в соблюдении строгого траура. А госпожа Ван, которая по положению уступала госпоже Син, считала, что ее вообще ничто не касается.

Только Ли Вань, видя затруднения Фын-цзе, но не смея за нее вступаться, говорила:

– Пословица гласит: «Пион красив благодаря зеленым листочкам». Ну разве служанки станут помогать Фын-цзе, если госпожи неблагосклонны к ней! Ах, если б третья барышня Тань-чунь была дома! Все пошло бы по-иному! У госпожи Фын-цзе всего несколько служанок, да и те лишь стараются казаться усердными, а за спиной ропщут, будто Фын-цзе нерасторопна, не может достать ни копейки на похороны и вообще у нее нет совести! Господина Цзя Чжэна винить нельзя, он не разбирается в хозяйстве, хотя и хочет выполнить свой сыновний долг. Странно только, о чем все думают! Разве в таком деле, как похороны, можно обойтись без расходов?! Жаль, если Фын-цзе, несколько лет управляя в доме, сейчас осрамится!

Улучив момент, она украдкой позвала своих служанок и сказала им:

– Значит, вы, глядя на других служанок, решили ставить госпоже Фын-цзе палки в колеса?! Они отлынивают от работы, и вы им подражаете? Устройство похорон дело нелегкое, здесь никто не должен жалеть сил!

Служанки, всегда с почтением относившиеся к Ли Вань, только поддакивали ей:

– Вы совершенно правы, госпожа! Но мы не отлыниваем от работы! Разве вы сами не слышали от барышни Юань-ян, что госпожа Фын-цзе стала какой-то странной?!

– Если Юань-ян так сказала, я с ней поговорю! Уверяю вас, что Фын-цзе старается устроить похороны старой госпожи как можно лучше, но ведь деньги находятся не в ее ведении. А кто может сварить кашу без риса?! Если бы Юань-ян знала, в каком положении находится Фын-цзе, она не стала бы оговаривать ее, да и сама Юань-ян тоже не такая, как прежде! Вот это действительно странно!.. Когда была жива старая госпожа, Юань-ян держалась скромно, а сейчас стала проявлять характер. Счастье ее, что старшего господина Цзя Шэ нет дома. Если б он был здесь, неизвестно, что бы еще произошло.

В это время появился Цзя Лань.

– Мама, иди спать! – сказал он. – Ты устала, принимая гостей, и тебе нужно отдохнуть! Я уже несколько дней не занимался. Я очень обрадовался, что дедушка разрешил мне сегодня спать дома, и хочу повторить то, что выучил недавно в школе, так как за время траура бабушки могу все забыть.

– Милый мой мальчик! – воскликнула Ли Вань. – Учиться дело хорошее, но и отдыхать нужно! Заниматься будешь после похорон!

– Если ты ляжешь спать, то и я отдохну, – отвечал Цзя Лань.

– Какой хороший у вас сын! – стали восхищаться служанки. – Каждую свободную минуту думает о книгах. Он не похож на Бао-юя, который уже женат, а ведет себя как ребенок! Несколько дней Бао-юю приходилось вместе с отцом стоять на коленях перед гробом. Ему не терпелось улизнуть, и стоило отцу отойти, как Бао-юй подбегал к своей жене и начинал ей что-то нашептывать. Наконец госпожа Бао-чай перестала обращать на него внимание, тогда он начал бегать за барышней Бао-цинь. Но та пряталась от него, барышня Син Сю-янь не хотела с ним разговаривать, и только одна барышня, которую зовут не то Син, не то Сы, все время о чем-то с ним секретничала. Кажется, у второго господина Бао-юя нет иных желаний, кроме как баловаться с женой и барышнями! Напрасно так любила и заботилась о нем старая госпожа! Куда ему до вашего сына! С таким сыном, как ваш, никогда не придется печалиться!

– Сын у меня хорош, но мал, – возразила Ли Вань. – Пока он вырастет, неизвестно, что станет с нашей семьей! А каков, по-вашему мнению, Цзя Хуань?

– Отвратительный! Глаза у него вороватые, так и бегают; посмотришь – кажется, глядят на восток, а на самом деле косятся на запад. Он как будто оплакивает покойную, но стоит появиться барышням или молодым госпожам, обо всем забывает и пожирает их глазами!

– Он уже не маленький, – сказала Ли Вань. – Я слышала, его собираются женить, но сейчас, видимо, придется повременить с этим… Да! Мне кажется, наши забыли кое о чем! Ведь послезавтра вынос гроба, а хватит ли колясок на всех родственников?

– Госпожа Фын-цзе ходит словно в воду опущенная, и мы не слышали, чтобы она отдавала распоряжение насчет колясок, – сказали служанки. – Вчера, правда, второй господин Цзя Лянь велел второму господину Цзя Цяну заняться колясками, но только своих колясок у нас мало, да и кучеров не хватает, поэтому придется занимать коляски у родственников.

– Неужели и коляски придется брать взаймы? – горько усмехнулась Ли Вань.

– Вы вот смеетесь, госпожа, – ответили ей женщины, – а что делать?! Возможно, в тот день коляски понадобятся самим родственникам, и одолжить у них не удастся. Придется, видимо, брать наемные!

– Для слуг придется нанять, – согласилась Ли Вань, – но разве можно нанимать для господ?

– А на чем поедут старшая госпожа Син, госпожа Ю и супруга господина Цзя Жуна? Ведь своих колясок у них нет.

– Прежде, когда нашим госпожам или невесткам приходилось ездить в наемных колясках, мы над ними смеялись, – вздохнула Ли Вань. – А теперь пришел и наш черед! Предупредите своих мужей, чтобы в день похорон они наши коляски заложили пораньше, во избежание толкотни.

Женщины закивали и вышли, но это не столь важно.

Сейчас речь пойдет о Ши Сян-юнь. Вследствие болезни мужа ей лишь один раз удалось приехать во дворец Жунго после смерти матушки Цзя. Рассчитав день, когда должны были состояться похороны, она решила приехать во что бы то ни стало. Так как муж ее чувствовал себя немного лучше, ей удалось прибыть даже на день раньше.

Вспоминая, как любила ее матушка Цзя, как неудачно сложилась ее жизнь, как судьба жестоко обошлась с ней, послав ей мужа с прекрасной внешностью и замечательным характером, но смертельно больного, Сян-юнь, сидя возле гроба, горько рыдала до самой полуночи, и ни Юань-ян, ни другие служанки не могли ее успокоить.

Бао-юю было больно смотреть, как убивается Сян-юнь, но подойти и утешить ее он не решался. В простом платье, без украшений, ненакрашенная и ненапудренная, она казалась еще более прекрасной, чем до замужества. Бао-цинь и другие молодые девушки в простых платьях тоже выглядели прелестно. Однако Бао-чай, с головы до ног облаченная в траур, была красивее всех!

«Древние говорили, – думал он, – что тысячи красных и десятки тысяч пурпурных цветов по красоте уступают цветку сливы. Это не только потому, что цветы сливы распускаются рано, но и потому, что они обладают „необычайной белизной и тончайшим запахом“. Ах, если бы сестрица Дай-юй могла так нарядиться, какой прекрасной она бы выглядела!»

При этой мысли комок подступил к его горлу, и слезы, словно жемчужины, покатились по щекам. И так как во время траура можно было плакать, Бао-юй открыто изливал свое горе.

В это время служанки утешали Сян-юнь, и когда из передней послышался плач Бао-юя, они подумали, что он плачет, вспомнив, как любила его матушка Цзя. Им и в голову не приходило, что Сян-юнь и Бао-юй оплакивают собственную судьбу.

Плач молодых людей вызвал новый взрыв рыданий у всех, кто находился в комнате. Тетушке Сюэ и Ли Вань насилу удалось их успокоить.

На следующий день во время ночного бдения в доме было очень оживленно. Фын-цзе с ног сбилась. Она даже охрипла, отдавая приказания. До полудня еще кое-как удавалось следить за порядком, но после полудня родственников наехало столько, что при всем своем старании она не могла за всем уследить. Как раз, когда Фын-цзе совершенно растерялась, прибежала девочка-служанка:

– Вот вы где, вторая госпожа! Старшая госпожа Син все время возмущается: в доме людей полным-полно, порядка никакого нет, а вы прячетесь!

От этих слов у Фын-цзе перехватило дыхание, в горле что-то сжалось, из глаз полились слезы. Она почувствовала сладковатый вкус крови во рту, в голове помутилось, и она стала медленно опускаться на пол. К счастью, Пин-эр успела подхватить ее. Потом подбежали другие служанки и увидели, что у Фын-цзе пошла кровь горлом.

Кто желает узнать о дальнейшей судьбе Фын-цзе, пусть прочтет следующую главу.

Глава сто одиннадцатая, прочитав которую можно узнать, как отошла в небытие дева, верная своей госпоже, и как подлый раб, позабывший о милостях, привел злодеев в дом своих господ

Итак, мы остановились на том, что Фын-цзе, услышав слова девочки-служанки, задохнулась от возмущения и обиды, а вслед за тем почувствовала вкус крови во рту, в голове у нее закружилось, и она стала медленно опускаться на пол. Пин-эр подхватила ее, а затем приказала служанкам отвести ее домой и уложить на кан. Здесь она велела Сяо-хун налить чашку кипяченой воды и поднесла ее к губам Фын-цзе. Та отпила глоток и впала в забытье.

К кану подошла Цю-тун, окинула Фын-цзе быстрым взглядом и вышла. Пин-эр не стала ее удерживать и, увидев возле себя Фын-эр, приказала ей:

– Доложи госпожам, что Фын-цзе заболела.

Фын-эр передала госпоже Син и госпоже Ван, что Фын-цзе не может помогать на похоронах, так как у нее горлом идет кровь. Госпожа Син заподозрила, что Фын-цзе сказалась больной, чтобы скрыться от хлопот, но, так как в комнате было полно родственников, она только произнесла:

– Ладно, пусть отдохнет!

Больше ей об этом не говорили. В тот вечер родные и друзья приезжали и уезжали непрерывно; к счастью, нашлось несколько близких родственниц покойной, которые могли принимать приезжающих и следить за порядком, что же касается слуг и служанок, то они, пользуясь отсутствием Фын-цзе, отлынивали от дел, шумели и только устраивали суматоху.

Во время второй стражи, когда разъехались гости, начался обряд прощания с покойницей. Родственницы, облаченные в траур, плакали возле гроба. Юань-ян так безутешно рыдала, что даже упала в обморок. Ее подхватили и лишь с большим трудом привели в чувство. Но, придя в себя, она решительно заявила, что должна последовать за своей госпожой, так как госпожа ее очень любила. Все сочли, что она говорит это лишь в приливе горя, и не придали ее словам никакого значения.

Когда настал момент прощания и в зале собрались хозяева, их родственники и слуги числом более ста человек, отсутствия Юань-ян никто не заметил. Лишь когда настало время Ху-по и другим служанкам плакать у гроба и совершать жертвоприношения, они хватились Юань-ян, но, подумав, что она отдыхает после пережитого потрясения, никому не сказали об этом.

После того как прощание окончилось, Цзя Чжэн позвал к себе Цзя Ляня, чтобы посоветоваться с ним, как устроить обряд выноса гроба и кого оставить присматривать за домом на время их отсутствия.

– Из хозяев останется Цзя Юнь, так как ему не обязательно сопровождать гроб, – отвечал Цзя Лянь, – а из слуг – Линь Чжи-сяо со всей своей семьей. Вот только не знаю, кого из женщин можно оставить!

– Твоя мать говорила, что Фын-цзе заболела и не сможет поехать, – заметил Цзя Чжэн, – пусть она и останется! Жена Цзя Чжэня уверяет, что Фын-цзе чувствует себя совсем плохо. Пусть Си-чунь и несколько женщин присмотрят за комнатами.

«Жена Цзя Чжэня не ладит с Си-чунь и хочет, чтобы она осталась, – подумал про себя Цзя Лянь. – Но поручать Си-чунь что-нибудь бесполезно! Фын-цзе тоже ни за чем присмотреть не сможет».

– Ладно, господин, – сказал он. – Я пойду посоветуюсь, а потом окончательно решим, кого оставлять.

Цзя Чжэн молча кивнул, и Цзя Лянь ушел.

В это время Юань-ян, немного успокоившись, думала:

«Всю жизнь я служила старой госпоже, и уйти мне некуда! Старший господин Цзя Шэ уехал, но госпожа Син никогда не простит меня за мой отказ стать наложницей ее мужа! Господин Цзя Чжэн не вмешивается ни в какие дела, словно правитель в смутное время, который знает, что ему никто не повинуется. Что же нас ожидает дальше? Одних сделают наложницами, других постараются выдать замуж!.. Чем терпеть мучения, лучше умереть! Но как?..»

Задумавшись, она машинально подошла к боковой комнате старой госпожи. Переступив порог, она заметила в глубине комнаты тускло светившуюся лампу, а подальше, в полутьме, какую-то женщину с полотенцем в руках, в такой позе, будто она собиралась повеситься.

Юань-ян нисколько не испугалась и подумала:

«Кто это? Она замышляет то же, что и я, только пришла сюда раньше».

– Кто ты? – громко спросила Юань-ян. – У нас одно желание и, если хочешь, умрем вместе!

Женщина не отвечала. Юань-ян подошла ближе и внимательно пригляделась – ни на одну из служанок женщина не была похожа. Юань-ян еще больше напрягла зрение и тут же почувствовала, как холод пробежал у нее по спине. Фигура мгновенно исчезла.

Ошеломленная Юань-ян отпрянула назад, присела на край кана и вспомнила:

«Да ведь это жена Цзя Жуна – госпожа Цинь Кэ-цин. Но она давно умерла! Как она могла попасть сюда? Несомненно, она пришла за мной! Ведь вешаться ей ни к чему!»

Юань-ян немного подумала и решила:

«Конечно, она хотела показать мне, как покончить с собой!»

При этой мысли Юань-ян бросило в озноб; со слезами на глазах она открыла шкатулку для украшений, вытащила оттуда прядь своих волос, отрезанную когда-то, и сунула за пазуху. Затем сняла с себя полотенце, которым была подпоясана, и привязала его на том месте, где видела госпожу Цинь. Поплакав немного, она услышала, что гости начинают расходиться, и, опасаясь, как бы кто-нибудь не вошел, заперла дверь. Потом подставила скамеечку, сделала петлю на полотенце, продела в нее голову и рывком выбила скамеечку из-под ног.

Дыхание девушки навеки оборвалось, и ее благоуханная душа улетела на небеса.

И вдруг душа Юань-ян заметила вдали неясные очертания фигуры госпожи Цинь. Догнав ее, она попросила:

– Госпожа, подождите меня… Вы ведь жена господина Цзя Жуна…

– Я не жена Цзя Жуна, – отвечала женщина. – Я – Кэ-цин, младшая сестра феи Цзин-хуань.

– Я прекрасно вижу, что вы жена господина Цзя Жуна, – настаивала Юань-ян. – Почему вы отрицаете?

– На то есть своя причина, – сказала женщина, – ты ведь тоже, как и я, развратница, и фея Цзин-хуань приказала тебе ведать «чувствами ветра и луны» и послала в бренный мир, чтобы сеять разврат, увлекать девушек, одержимых чувством любви, и уносить их души на небеса. Но так как ты свою миссию исполнила, тебе осталось лишь повеситься. Сейчас в приказе «помешавшихся от чувств» нет управителя, который мог бы помогать мне, и фея Цзин-хуань решила призвать тебя.

– Какие у меня могут быть чувства, – возразила душа Юань-ян, – они чужды мне!

– Ты ничего не понимаешь. В бренном мире под словом «чувство» люди понимают лишь похотливость и разврат, подразумевая под этим плотскую любовь. Они не представляют себе, что радость и гнев, горе и блаженство, являющиеся свойством некоторых человеческих натур, тоже относятся к чувствам! Что же касается моих чувств к тебе, то они еще не проявились, они скрыты в завязи плода на донышке цветка. Но если они изольются, то станут видимыми для всех.

Поняв мысль Кэ-цин, душа Юань-ян кивнула и последовала за нею.

Между тем Ху-по, попрощавшись с покойницей и услышав, что госпожа Син и госпожа Ван собираются выделять людей для присмотра за домом, захотела спросить Юань-ян, собирается ли она завтра сопровождать гроб, и отправилась ее искать. Но в комнатах матушки Цзя ее не оказалось, и Ху-по решила посмотреть в боковой комнате.

Дверь комнаты оказалась запертой; тогда девушка заглянула в щель и при свете мерцающей лампы увидела какие-то тени. Хотя в комнате не слышно было никакого движения, Ху-по испуганно убежала, недоумевая: «Куда девалась эта плутовка?»

Столкнувшись с Чжэнь-чжу, она спросила:

– Ты, случайно, не видела сестру Юань-ян?

– Я сама ее ищу, – ответила девушка, – госпожа зовет ее. Наверное, она спит в боковой комнате.

– Я только что там была, – сказала Ху-по. – В комнату я не входила – там темно и страшно, лампа еле горит, так как нагар снять некому. Давай вместе посмотрим – может быть, она действительно там!

Девушки прошли в боковую комнату. Как только нагар с лампы был снят и свет озарил комнату, раздалось восклицание Чжэнь-чжу:

– Кто-то бросил скамейку! Я чуть не упала!

С этими словами девушка подняла глаза и в ужасе отпрянула назад, едва не сбив с ног Ху-по. Когда та увидела, что напугало Чжэнь-чжу, она дико закричала и хотела бежать, но ноги отказывались повиноваться. Собрались люди, поднялась суматоха. О случившемся поспешили сообщить госпоже Син и госпоже Ван. Госпожа Ван, Бао-чай и другие с рыданиями прибежали посмотреть на девушку.

– Не думала я, что у Юань-ян такой решительный и твердый характер! – сокрушалась госпожа Син. – Скорее велите доложить господину Цзя Чжэну!

Бао-юй, услышав эту страшную новость, испуганно таращил глаза и молчал.

Си-жэнь стала дергать его за руку:

– Если хочется плакать – плачь, только не заходись!..

Бао-юй передохнул и разразился безудержными рыданиями.

«Как прекрасна была Юань-ян! – думал он. – И надо же было ей умереть такой смертью! Поистине, чудеса творятся с нашими девушками! И все-таки они уходят в мир блаженства. А мы, мужчины? Можем ли мы сравниться с ними, хотя тоже приходимся сыновьями и внуками старой госпоже?»

Неожиданно печаль Бао-юя сменилась радостью.

Заметив, что Бао-юй с громкими рыданиями бросился вон из комнаты, Бао-чай выскользнула следом за ним, но тут, к своему удивлению, увидела, что Бао-юй смеется.

– Плохо дело! – стали жаловаться ей Си-жэнь и другие служанки. – Он опять сошел с ума.

– Ничего! – успокоила их Бао-чай. – Ему просто пришла в голову какая-то мысль.

Бао-юй услышал слова жены и обрадовался.

«Она одна знает, что у меня на душе! – подумал он. – А другие разве могут меня понять?!»

Тут появился Цзя Чжэн. Он был искренне огорчен смертью Юань-ян и, вздыхая, восклицал:

– Милое дитя! Не напрасно любила тебя старая госпожа!

Вызвав Цзя Ляня, он приказал ему нынешней же ночью где угодно достать гроб, положить в него тело Юань-ян, чтобы похоронить вместе с матушкой Цзя, выполнив тем самым последнее желание девушки. Когда Цзя Лянь вышел, он приказал вынуть Юань-ян из петли и временно положить во внутренней комнате.

Пин-эр, узнав о самоубийстве Юань-ян, пришла, чтобы вместе с Си-жэнь и другими служанками оплакивать ее.

Цзы-цзюань в это время думала о своей судьбе и раскаивалась, что не покончила с собой, когда умерла барышня Линь Дай-юй – тогда она исполнила бы свой долг служанки по отношению к госпоже и отблагодарила бы ее за милости. Она жила у Бао-юя, и хотя он обращался с ней ласково, ей не было легче. Думая обо всем этом, Цзы-цзюань рыдала горестнее других.

Госпожа Ван вызвала жену старшего брата Юань-ян, приказала ей распоряжаться церемонией положения в гроб тела покойной, а затем, посоветовавшись с госпожой Син, подарила жене брата Юань-ян сто лян серебра и вещи, принадлежавшие девушке.

Женщина, очень довольная подарками, с благодарностью кланялась госпоже Ван, а выйдя от нее, стала до небес превозносить Юань-ян:

– Какой решительной оказалась моя невестка! Вот повезло ей! И прославиться сумела, и добилась, чтобы ей устроили почетные похороны!

– Как тебе не стыдно, а еще родственница! – возмутилась женщина, слышавшая ее слова. – Продала мертвую невестку за сто лян серебра и радуешься! Представляю, что было бы с тобой, если б тебе удалось продать ее живой старшему господину Цзя Шэ и получить побольше.

Эти слова укололи жену брата Юань-ян в самое сердце, она смутилась, покраснела и поспешила скрыться.

Дойдя до ворот, она столкнулась с Линь Чжи-сяо, за которым следовали слуги, несущие гроб для Юань-ян. Женщина вместе с ними возвратилась в дом, чтобы помочь положить покойницу в гроб, и проливала крокодиловы слезы.

Желая оказать последние почести девушке, которая из чувства преданности своей госпоже пожертвовала жизнью, Цзя Чжэн потребовал курительных свечей, зажег три из них перед гробом и, совершив полагающиеся поклоны, произнес:

– Она отдала жизнь ради своей госпожи, поэтому для нас она теперь не простая служанка. Пусть наши младшие родственники поклонятся ей!

Бао-юй, который не мог скрыть своей радости, услышав слова отца, первый подошел к гробу и несколько раз низко поклонился. Цзя Лянь, искренне уважавший Юань-ян, хотел последовать примеру Бао-юя, но госпожа Син остановила его.

– Достаточно поклониться одному из господ, чрезмерные почести могут повредить ей на том свете.

Цзя Лянь вынужден был подчиниться.

Слова госпожи Син произвели на Бао-чай неприятное впечатление, и, выступив вперед, она сказала:

– Мне, собственно, не полагается кланяться служанке, но, так как старая госпожа покинула мир, а мы не выполнили перед нею своего долга, когда она была жива, считаться не приходится. Юань-ян показала нам пример преданности и благочестия, мы должны умолять ее прислуживать старой госпоже на том свете, тогда мы хоть отчасти выполним долг перед старой госпожой!

С этими словами она, опираясь на руку Ин-эр, подошла к гробу, совершила возлияние вина и немного поплакала. В завершение церемонии Бао-чай сделала несколько поклонов.

Глядя на нее, некоторые служанки говорили, что супруга Бао-юя так же глупа, как и он, но другие считали, что у молодоженов доброе сердце и они хорошо знают этикет, и Цзя Чжэну приятно было слышать это.

Затем снова зашел разговор, кого оставить присматривать за домом, и опять-таки остановились на Фын-цзе и Си-чунь, ибо остальные должны были сопровождать гроб.

В эту ночь никто не спал.

Едва настало время пятой стражи, все уже собрались, а как только забрезжил рассвет, Цзя Чжэн, который теперь был самым старшим в роде, облачился в грубую траурную одежду и вновь стал плакать перед гробом матушки Цзя, желая до конца исполнить свой долг почтительного сына.

Как только гроб с телом матушки Цзя был вынесен за ворота дворца Жунго, по дороге стали совершать жертвоприношения семьи знакомых. Но об этом мы рассказывать не будем.

Наконец процессия прибыла в «кумирню Железного порога», где и был установлен гроб. Мужчины, строго соблюдавшие траур, должны были провести здесь всю ночь. Однако мы и об этом умолчим.

Сейчас будет рассказано о том, как Линь Чжи-сяо, убрав траурный навес у входа во дворец, велел закрыть все окна и двери, подмести двор, а после этого назначил людей, которые должны были ходить ночью дозором по дворцу Жунго и отбивать стражи.

Во дворце Жунго существовало правило: как только раздавались удары, возвещавшие конец второй стражи, все ворота, ведущие во внутреннюю часть дворца, запирались наглухо, доступ для мужчин туда прекращался, и только женщинам разрешалось устраивать ночные обходы.

Фын-цзе в день похорон матушки Цзя чувствовала себя бодрее, чем прежде, но ходить все же не могла, поэтому с вечера Пин-эр и Си-чунь обошли дворец, дали указания ночным сторожам, а после этого разошлись по своим комнатам.

А сейчас нам придется вернуться к истории, о которой мы вкратце рассказывали выше.

Приемный сын Чжоу Жуя по имени Хэ Сань еще в то время, когда хозяйственными делами ведал Цзя Чжэнь, устроил драку с Бао Эром, за что был побит и изгнан из дворца, и сейчас целые дни проводил в игорных домах. Как только он узнал о смерти матушки Цзя, у него зародилась надежда, что его услуги могут вновь потребоваться.

Несколько дней подряд он ходил во дворец Жунго, но так ничего и не добился. Огорченный и расстроенный, он поплелся в игорный дом.

– Хэ Сань, почему бы тебе не попробовать отыграться? – спрашивали его.

– Мне бы очень хотелось, да денег нет, – отвечал Хэ Сань.

– Рассказывай! – усмехались люди. – Ведь ты несколько дней подряд ходил к своему папаше Чжоу Жую, неужели ничего у него не выклянчил? Он-то уж, наверное, немало денег вытянул у своих хозяев! А ты притворяешься бедняком!

– Помолчите! – закричал Хэ Сань. – Конечно, у наших господ столько золота и серебра, что не сосчитаешь, но они его прячут. Дождутся, что все добро у них грабители унесут!

– Врешь! – говорили ему. – Сколько у них может быть золота и серебра, если описали имущество?!

– Ничего вы не знаете! – воскликнул Хэ Сань. – Описать-то описали, да всего не забрали. После смерти старой госпожи осталось немало золота и серебра. Оно находится в комнатах покойницы, и делить его будут после похорон!

Один из игроков несколько раз метнул кости и вдруг сказал:

– Я проиграл, но отыгрываться не буду. Пойду спать!

С этими словами он подтолкнул Хэ Саня:

– Пойдем, дело есть…

Хэ Сань вышел.

– Ты способный, а бедный, – сказал человек. – Я бы на твоем месте не смирился с этим!

– Что поделаешь – такая судьба! – безнадежно проговорил Хэ Сань.

– Ты же только что говорил, что во дворце Жунго денег сколько угодно! Почему бы тебе не пойти туда и достать хоть немного на расходы?

– Братец мой! – воскликнул Хэ Сань. – Денег-то у них много, да разве они дадут хоть копейку?!

– Самому надо взять! – улыбнулся человек, и Хэ Сань уловил в его словах намек.

– Самому?

– Ну да. Не понимаешь? Я бы сумел!

– Как?

– Если хочешь разбогатеть, проведи нас во дворец! – тихо зашептал человек. – Мои друзья сделают все ловко и без шума. Ваши господа уехали, дома одни женщины! Если даже повстречается мужчина – не беда! Только у тебя не хватит смелости!

– Что ты говоришь о смелости! – возмутился Хэ Сань. – Неужели я испугаюсь приемного отца? Я признаю его отцом лишь ради моей матери! Боюсь только, что у нас ничего не получится, да еще попадем в беду. Ведь нет ни одного ямыня, где бы у наших господ не было знакомых чиновников! Если и удастся что-то взять, шум подымется страшный, и придется бежать.

– О, тебе повезло! – воскликнул человек. – Мои друзья приехали с морского побережья. Если удастся состряпать это дельце, мы все вместе отправимся на побережье. Согласен? Не захочешь оставить названую мать, мы и ее возьмем – будете жить с нею в свое удовольствие.

– Братец, а не пьян ли ты? – обеспокоенно спросил Хэ Сань. – Разве можно говорить о таких вещах во всеуслышание?

Он отвел своего знакомого в укромное место, где они обо всем условились, а затем разошлись каждый в свою сторону. Но об этом мы пока рассказывать не будем.

После того как Цзя Чжэн сделал Бао Юну выговор и послал его присматривать за садом, никто в доме из-за хлопот, связанных с похоронами матушки Цзя, не вспоминал о нем и не давал ему никаких поручений. Бао Юн не очень был этим опечален, работал и ел, когда ему вздумается; если становилось скучно, ложился спать, а проснувшись, гулял по саду, развлекался игрой с ножом или упражнялся в драке на дубинках.

В то утро, когда состоялась церемония выноса гроба покойницы, Бао Юн, которому никаких поручений не дали, как обычно, отправился бесцельно бродить по саду и вдруг увидел молодую буддийскую монахиню, сопровождаемую даосской монахиней-старухой, которые подошли к внутренней калитке сада и стали стучаться.

– Куда направляется почтенная настоятельница? – приблизившись к монахиням, спросил Бао Юн.

– Мы узнали, – отвечала монахиня, – что сегодня рано утром состоялся вынос гроба с телом старой госпожи и что четвертая барышня Си-чунь осталась присматривать за домом. Чтобы ей не было скучно, наша настоятельница решила навестить ее.

– За всеми воротами сада присматриваю я, – заметил Бао Юн, – и я попросил бы вас вернуться! Если хотите видеть барышню, приходите, когда возвратятся наши господа!

– Откуда ты взялся, черномазый? – рассердилась монахиня. – Какое тебе дело, куда мы ходим?

– Терпеть не могу таких, как вы! – вспылил Бао Юн. – Не пущу, и баста! Что вы мне сделаете?

– Возмутительно! – вышла из себя женщина. – Когда была жива старая госпожа, никто не мешал нам ходить через сад! А ты, разбойник этакий, никого не признаешь. Все равно пройду!

Она схватилась рукой за кольцо калитки и несколько раз изо всех сил дернула его.

Мяо-юй не могла произнести ни слова от возмущения, она уже хотела уйти, но тут женщины, присматривавшие за вторыми воротами, услышали перебранку и вышли посмотреть, в чем дело. Увидев, что Мяо-юй собирается уходить, они поняли, что Бао Юн ее обидел.

Надо сказать, что все служанки в доме знали, что Мяо-юй близка со старшими госпожами и дружит с четвертой барышней Си-чунь, и боялись, как бы Мяо-юй не рассказала хозяевам, что ее не впустили в дом.

Одна из женщин торопливо подбежала к Мяо-юй и стала извиняться.

– Простите, мы не знали, что вы придете, и опоздали открыть. Четвертая барышня дома, она как раз только что вспоминала о вас. Идите к ней! А этот малый, что присматривает за садом, новичок, он еще не знает наших порядков. Как только госпожа вернется, мы попросим, чтобы она его наказала и выгнала!

Мяо-юй сделала вид, будто не слышит слов женщины, и направилась прочь. Привратница принялась умолять ее вернуться. Она взволнованно говорила, что боится, как бы ее не обвинили во всем случившемся, и даже хотела встать перед Мяо-юй на колени. Тогда Мяо-юй последовала за нею.

Бао Юн не стал больше задерживать монахинь, только свирепо сверкнул глазами, вздохнул и зашагал прочь.

Мяо-юй и даосская монахиня, придя к Си-чунь, выразили ей соболезнование по поводу горя, постигшего семью, а затем принялись болтать с девушкой о всяких пустяках.

– Поскольку меня оставили присматривать за домом, придется несколько ночей не спать, – говорила Си-чунь. – Вторая госпожа Фын-цзе болеет, а одной мне сидеть по ночам скучно, да и страшновато. Если бы здесь был хоть один мужчина, я была бы спокойна, однако мужчинам запрещено появляться на женской половине дворца. Вы удостоили меня своим посещением, и мне хотелось бы попросить вас провести хотя бы одну ночь у меня. Мы поиграли бы в шахматы, поболтали.

Собственно говоря, Мяо-юй не очень хотелось оставаться здесь, но растерянный вид Си-чунь и упоминание о шахматах поколебали ее, и она согласилась. Даосскую монахиню она послала передать послушнице, чтобы та принесла ей чайные принадлежности и постель.

Си-чунь была вне себя от радости. Она приказала Цай-пин вскипятить собранную еще в прошлом году дождевую воду и заварить самого лучшего чаю.

Мяо-юй имела отдельный чайный прибор, и вскоре послушница принесла его.

Си-чунь собственноручно заварила чай. Затем девушки уселись и завели беседу. Когда наступило время начала страж, Цай-пин поставила перед ними шахматы, и началась игра. Си-чунь сперва проиграла две партии, и только когда Мяо-юй уступила ей четыре фигуры, она наполовину отыгралась.

Так незаметно наступила четвертая стража. Все было тихо.

– Когда начнется пятая стража, пойдешь спать, – предложила Мяо-юй, – обо мне не беспокойся, моя послушница будет мне прислуживать.

Си-чунь не хотелось уходить, но остаться было неудобно, так как она чувствовала, что Мяо-юй желает побыть одна. Но едва Си-чунь собралась уходить, как раздались крики служанок, присматривавших по ночам за восточными комнатами. Потом прибежали служанки Си-чунь.

– Караул! В дом кто-то забрался! – кричали они.

Си-чунь и Цай-пин услышали мужские голоса, растерялись от страха и сами закричали.

– О Небо! – воскликнула Мяо-юй. – Наверное, грабители!

Она быстро заперла дверь, погасила светильник и через глазок в окне выглянула наружу. Заметив несколько мужских фигур, она, онемев от страха, тихонько присела возле окна.

– Беда! – прошептала она. – Во дворе здоровенные мужчины!

Тут послышались крики ночных сторожей:

– Ловите злодеев!..

– Из верхней комнаты исчезли все вещи! – кричал кто-то. – В восточные комнаты уже побежали, а мы идем в западные!..

Служанки Си-чунь, находившиеся в передней, услышали, что подоспели свои, и закричали:

– Только что несколько человек забралось на крышу!

– Да, да, они там! – откликнулись сторожа.

Поднялся шум. С крыши полетела черепица, и сторожа в нерешительности остановились.

Но тут раздался пронзительный крик, распахнулась садовая калитка, и оттуда выскочил здоровенный детина с толстой дубиной в руках. Люди бросились кто куда.

– Ловите воров! – крикнул детина. – За мной!

Слуги и сторожа от испуга словно приросли к месту, а детина продолжал кричать. Наконец одному из слуг, обладавшему острым зрением, удалось опознать его. Это был не кто иной, как Бао Юн. Тот самый, который приехал во дворец Жунго с рекомендательным письмом из семьи Чжэнь!

Узнав, что это Бао Юн, слуги приободрились.

– Один разбойник сбежал! – сообщили они. – Остальные на крыше!

Ударив дубиной о землю, Бао Юн устремился на крышу.

Надо сказать, что, когда грабители лезли в дом, они были уверены, что во дворце нет мужчин; поэтому они пробрались во двор дома, где жила Си-чунь, заглянули в окно и, увидев монахиню необыкновенной красоты, не могли подавить в себе вожделения. Пользуясь паникой, разбойники собирались взломать дверь и проникнуть в комнату, но в это время послышались крики, и, догадавшись, что за ними гонятся, они полезли на крышу. Однако, разглядев, что преследователей немного, они решили оказать сопротивление. А когда один здоровенный детина бросился следом за ними, грабители не очень обеспокоились и вступили с ним в рукопашную схватку. Бао Юн сильным ударом дубинки сбил с крыши одного из разбойников, после чего остальные попрыгали вниз, со всех ног бросились бежать, перелезли через стену сада и скрылись.

Бао Юн помчался за ними. Разве он мог знать, что в саду притаилось еще несколько разбойников, которые должны были принимать награбленную добычу?! Как только они увидели, что их сообщники бегут, они схватились за оружие и приготовились защищаться. Но, разглядев, что преследователь только один, устремились ему навстречу.

Бао Юн разъярился и закричал:

– Эй, подлые воришки! Ну, кто отважится сразиться со мной?

– Они там пристукнули одного нашего! – переговаривались разбойники. – Жив ли он? Надо выручать!

Бао Юн вступил в драку. Несколько человек окружили его и, размахивая оружием, старались нанести ему удар.

В это время сторожа из дворца Жунго наконец пришли в себя и тоже бросились преследовать грабителей. Поняв, что одолеть врагов не удастся, те без оглядки обратились в бегство. Бао Юн устремился за ними, но споткнулся о сундук и растянулся на земле. Поднявшись на ноги, он прежде всего подумал о вещах – грабители были уже далеко, и преследовать их не имело смысла. Он велел немедленно принести фонарь, но, когда осветили сундук, оказалось, что он пуст. Приказав убрать сундук, Бао Юн снова бросился по направлению к дому. Однако дорога была незнакомой, он заблудился и попал в ту сторону, где жила Фын-цзе. Бао Юн увидел ярко освещенное окно и громко крикнул:

– Грабители здесь?

– У нас все двери заперты! – донесся изнутри дрожащий голос Пин-эр. – Беги в главный господский дом – говорят, разбойники там!

Бао Юн побежал, не разбирая дороги. Наткнувшись на ночных сторожей, он крикнул, чтобы они следовали за ним, и бросился дальше. Когда они добежали до дома, все двери там были распахнуты настежь, служанки кричали и плакали.

Через некоторое время появились Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо. Они страшно переполошились, когда узнали о грабеже. Оказалось, что дверь дома, в котором жила старая госпожа, широко распахнута. Посветив фонарем, все увидели, что замок с нее сорван. В самом помещении шкафы и сундуки были открыты.

Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо стали ругать женщин, дежуривших здесь ночью:

– Вы что, подохли? Воры в дом забрались, а вы не заметили!

– Мы должны были дежурить только во время второй и третьей стражи, – плача, оправдывались женщины, – мы ни разу не присели, обошли и осмотрели каждый уголок. В четвертую и пятую стражу сторожили другие. Как только они нас сменили, мы услышали крики. Когда мы прибежали посмотреть, в чем дело, оказалось, что вещи исчезли. Просим вас, господа, спросите у тех, кто дежурил в четвертую и пятую стражу!

– Убить вас всех мало! – гремел Линь Чжи-сяо. – Мы еще поговорим! А сейчас осмотреть весь дом! Живо!

Сторожа повели их на ту сторону, где жила госпожа Ю, но там все ворота оказались запертыми.

– Нас напугали до смерти! – послышались голоса изнутри дома.

– Здесь вещи не исчезли? – осведомился Линь Чжи-сяо.

– Все на месте, – ответили ему и отперли ворота.

Затем Линь Чжи-сяо и все сопровождавшие его направились во двор, где жила Си-чунь, и тут услышали разговоры:

– Ах, беда! Барышня от испуга упала в обморок!.. Очнитесь же!..

Линь Чжи-сяо вошел во двор, чтобы расспросить, в чем дело.

– Злодеи до смерти перепугали барышню, – сообщила женщина, открывшая дверь. – Настоятельница Мяо-юй и Цай-пин насилу привели ее в чувство!.. Вещи у нас не пропали.

– С кем дрались разбойники? – удивился Линь Чжи-сяо.

– Господин Бао Юн подоспел и выгнал разбойников, – сообщил один из сторожей. – Говорят, он даже одного убил.

– Да, да, это у ворот сада, – подтвердил Бао Юн, – идемте туда, посмотрим, там ли он!

Цзя Юнь и остальные поспешили на место, указанное Бао Юном. У ворот действительно кто-то лежал. Нагнувшись над ним, люди с удивлением заметили, что он очень похож на приемного сына Чжоу Жуя. Оставив возле убитого сторожа, Цзя Юнь послал двух других осмотреть ворота. Ворота были, как и прежде, заперты.

Линь Чжи-сяо велел отпереть ворота и отправился в ямынь, чтобы донести о случившемся военным властям.

Представители властей прибыли незамедлительно и тут же приступили к расследованию. Было установлено, что воры из узенького переулка, находящегося позади дворца Жунго, забрались на крышу дома, спустились на западный двор, а оттуда проникли в сад.

Люди, дежурившие ночью, в один голос показывали:

– Это были не просто воры, а разбойники и грабители!..

– Какие там грабители, если они действовали без факелов и не пустили в ход оружия? – раздраженно заметил один из приехавших чиновников.

– Когда мы погнались за ними, они забрались на крышу, швыряли в нас черепицей, – оправдывались сторожа, – поэтому мы не могли к ним приблизиться. Спасибо, что наш Бао Юн залез на крышу и согнал их оттуда! Потом он побежал в сад, а там тоже было несколько разбойников. Бао Юн вступил с ними в бой, они не могли его одолеть и обратились в бегство.

– Опять вы за свое! – рассердился чиновник. – Если бы это были разбойники, разве они с вами не справились бы?! Рассуждать тут нечего: проверьте, что пропало, составьте список, а я доложу начальству.

Цзя Юнь, а за ним и все остальные вновь направились в комнаты, где жила матушка Цзя. Там уже были Си-чунь и Фын-цзе, которая пришла сюда, несмотря на то, что плохо себя чувствовала.

Цзя Юнь справился о самочувствии Фын-цзе, поздоровался с Си-чунь, затем все приступили к проверке вещей.

Поскольку Юань-ян покончила с собой, а остальные служанки во главе с Ху-по уехали сопровождать гроб, никто не знал, какие вещи принадлежали старой госпоже, ибо они все время находились под замком и описей на них не существовало. Поэтому сейчас трудно было что-либо установить.

– Мы только знаем, что в сундуках и шкафах было полным-полно вещей, а теперь все исчезло, – говорили служанки. – Чтобы их перетаскать отсюда, потребовалось немало времени! Куда смотрели сторожа? К тому же убитый – приемный сын Чжоу Жуя! Конечно, он действовал заодно с разбойниками!

Услышав это, Фын-цзе вспыхнула от гнева и приказала:

– Всех женщин, которые дежурили ночью, связать и передать военным властям! Пусть их хорошенько допросят!

Раздались вопли, причитания, и все провинившиеся взмолились о пощаде.

Если вы не знаете, удалось ли этим людям избавиться от наказания и куда девались пропавшие вещи, загляните в следующую главу.

Глава сто двенадцатая, в которой повествуется о том, как Мяо-юй при жизни постигло великое несчастье и как охваченная безумием наложница Чжао собралась уйти в потусторонний мир

Итак, Фын-цзе приказала связать женщин, дежуривших ночью, и передать их военным властям для допроса. Женщины, бросившись перед нею на колени, умоляли о прощении.

– Бесполезно! – кричали им Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо. – Господин Цзя Чжэн, уезжая, наказывал хорошенько смотреть за домом! Раз вы провинились – извольте отвечать! Никто за вас не станет заступаться! Если вину свалить на сына Чжоу Жуя, будет неудобно госпоже Ван, так как Чжоу Жуй – ее старый слуга. Да и другие ее слуги попадут под подозрение!

– Да чего с ними разговаривать?! – задыхалась от гнева Фын-цзе. – Пусть уведут! Властям заявите, что пропали вещи, принадлежавшие старой госпоже, а какие именно, мы узнаем у старших господ. Когда господа возвратятся, составим опись всего пропавшего и пошлем в ямынь. В ямынь по гражданским делам мы тоже сообщим обо всем!

Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо поддакнули ей и вышли.

Си-чунь не осмеливалась вступать в разговор, она только плакала и приговаривала:

– Никогда мне не приходилось видеть ничего подобного! И нужно же было, чтобы именно на меня и Фын-цзе свалилось такое несчастье! Как мне теперь показаться на глаза господину и госпоже?! Они скажут, что оставили дом на меня, а я не смогла усмотреть! Какой позор!

– Разве все зависело только от нас? – возразила Фын-цзе. – Виноваты в первую очередь сторожа!

– Тебе хорошо говорить! – вскричала Си-чунь. – Ты больна, и с тебя никто не спросит. А как быть мне? Это моя золовка подговорила старшую госпожу оставить меня присматривать за домом! Погубила я свою репутацию!

Си-чунь горько зарыдала.

– Не только ты, – сказала ей Фын-цзе. – Если говорить о репутации, то она у нас у всех пострадала! Как послушаешь тебя, совсем невмоготу становится!

В это время со двора послышался шум.

– Я же говорил, что эти монашки приносят одни несчастья! – кричал кто-то. – У нас в семье Чжэнь их даже на порог не пускали! А здесь все иначе! Вчера едва успели вынести гроб с телом старой госпожи, как какая-то монашка упорно хотела пройти в дом! Я ее не пускал, но старухи, что присматривают за воротами, обругали меня и стали просить монашку, чтобы она вошла. Они открыли калитку, и я не знал, заперли ли ее потом. Меня это очень беспокоило, и я не мог уснуть до четвертой стражи. Вдруг поднялся шум, я бросился во двор, но ворота были заперты, и мне никто не хотел открыть. Когда крики усилились, я выломал ворота и увидел чужих людей во дворе. Я выскочил и стукнул одного дубинкой так, что убил его. Только после этого я узнал, что попал во двор четвертой барышни Си-чунь, и монашка как раз была здесь! Еще не рассвело, а монашка улизнула! Разве это не доказывает, что именно она привела разбойников?!

– Кто там болтает, забыв о приличии? – вскричали Пин-эр и другие служанки. – Барышня здесь, а он расшумелся!

– Разве вы не знаете, что он из семьи Чжэнь? – удивилась Фын-цзе. – Это тот самый слуга, которого Чжэни прислали к нам!

Слова Бао Юна смутили Си-чунь.

– О какой монашке он болтает? – спросила девушку Фын-цзе. – Или ты взяла к себе жить монашку?

Си-чунь вынуждена была рассказать, как ее навестила Мяо-юй и как она оставила ее играть в шахматы, чтобы скоротать ночь.

– Так это была она? – издала удивленный возглас Фын-цзе. – И как только она согласилась остаться? В таком случае разговаривать не о чем! Нужно сказать этому крикуну, чтобы он держался потише и не болтал, не то господин Цзя Чжэн проучит его!

Си-чунь думала о случившемся, и ей стало так страшно, что хотелось убежать. Хотя Фын-цзе самой было тяжело, но она беспокоилась за Си-чунь и просила ее никуда не уходить.

– Пусть соберут оставшиеся вещи, – приказала Фын-цзе. – Люди постерегут их!

– Лучше подождать, пока чиновники из ямыня закончат расследование, – предложила Пин-эр, – а потом соберем. Кого-нибудь послали сообщить господину о происшествии?

– Спроси у старух-служанок! – отозвалась Фын-цзе.

Вскоре посланная к старухам служанка возвратилась и сообщила:

– Господин Линь Чжи-сяо ехать не может, слугам тоже отлучаться нельзя, пока не закончится расследование, поэтому пришлось поехать второму господину Цзя Юню.

Фын-цзе кивнула, села рядом с Си-чунь и погрузилась в размышления.

Как вы уже догадались, шайку разбойников, о которой шла речь выше, привел Хэ Сань. Разбойники похитили из дома золото, серебро, драгоценности, а затем, уверенные, что никто им не помешает, хотели обворовать жилые комнаты на западной стороне. Подойдя к одному из освещенных окон, они заглянули внутрь и увидели двух красивых девушек: барышню и монахиню. Разбойники жизнью не дорожат – они хотели тут же вломиться в дом и овладеть девушками, но в этот момент на них бросился Бао Юн, и они, прихватив с собой награбленное, обратились в бегство. Они даже не заметили, что Хэ Сань куда-то исчез.

Выбравшись из дворца Жунго, они скрылись в притоне укрывателя краденого. На следующий день они навели справки и узнали, что Хэ Сань убит, а о грабеже сообщено в военный и гражданский ямыни. Посоветовавшись между собой, разбойники решили убраться отсюда, чтобы успеть присоединиться к морским пиратам, пока не вышел указ об их аресте и они еще могут беспрепятственно проезжать через заставы и переправы.

Но главарь разбойников оказался храбрецом.

– Уехать успеем, – сказал он, – я не покину этих мест без той монахини. До чего ж красива! Из какого только монастыря вырвалась эта пташечка?

– Ай-я! Вспомнил! – закричал один из разбойников. – Это настоятельница из «кумирни Бирюзовой решетки», принадлежащей семье Цзя! Помнишь, у них во дворце заболел какой-то Бао-юй? Никто не мог его вылечить, а потом неожиданно нашелся врач. И ты знаешь кто? Та монахиня!..

– Сегодня будете скрываться здесь, – решил главарь разбойников. – А утром нарядитесь купцами и проскочите через заставу. Я немного задержусь! Будете ждать меня на «склоне Двадцати ли»!

После этого разбойники разделили между собой добычу.

В это время Цзя Чжэн и другие, сопровождая гроб с телом покойной, прибыли в кумирню и совершили положенные церемонии. Затем гости и родственники стали разъезжаться.

Цзя Чжэн, который должен был остаться в кумирне, устроился во внешнем флигеле, а госпожа Син и госпожа Ван – во внутреннем, и всю ночь они плакали.

На следующий день снова были устроены жертвоприношения. В тот момент, когда подносился жертвенный рис, вошел Цзя Юнь. Поклонившись гробу матушки Цзя, он приблизился к Цзя Чжэну и, опустившись на колени, справился о его здоровье. После этого он рассказал Цзя Чжэну о происшествии во дворце, о том, как были украдены вещи старой госпожи, как Бао Юн выгнал разбойников и убил одного из них и как подали заявление о грабеже военным и гражданским властям. Выслушав его, Цзя Чжэн разволновался.

Госпожа Син и госпожа Ван, услышав дурную весть, растерялись от страха, а затем разрыдались.

– Список пропавших вещей составили? – спросил Цзя Чжэн, придя в себя.

– Нет, – ответил Цзя Юнь. – Никто не знает, что пропало.

– Хорошо, – заметил Цзя Чжэн. – У нас недавно описали имущество, и если б мы объявили, что у нас пропали ценности, нас могли бы обвинить, будто мы их утаили… Позовите скорее Цзя Ляня!

В это время Цзя Лянь повел Бао-юя и других членов семьи устраивать жертвоприношения в другое место. Цзя Чжэн распорядился немедленно вызвать его.

Как только Цзя Лянь узнал о случившемся, он вышел из себя и, не стесняясь Цзя Чжэна, обрушился на Цзя Юня с бранью:

– Мерзавец! Ничтожество! Ему доверили такое важное дело, а он, вместо того чтобы все время проверять ночных сторожей, наверное, спал как убитый. Спасибо еще, что хватило совести приехать сообщить!

И разъяренный Цзя Лянь плюнул Цзя Юню прямо в лицо. Тот стоял вытянувшись, не произнося ни слова.

– Теперь поздно ругать его, – сказал Цзя Чжэн.

– Что же делать? – вскричал Цзя Лянь, бросаясь на колени.

– Ничего! Будем просить власти, чтобы разыскали воров. Только вот затруднение: мы не знаем, какие вещи оставила старая госпожа. Что касается ее денег, то к ним никто не осмелился прикоснуться! Ведь было решено после окончания похорон этими деньгами покрыть долги, а на оставшееся серебро перевезти покойницу на юг и построить ей могильный склеп. Однако сказать точно, сколько у старой госпожи было денег и вещей, мы не можем. Власти потребуют от нас список пропавшего, и если указать ценные вещи, нам не миновать беды! Дать заведомо неправильные сведения, будто у нас пропало определенное количество золота, серебра, украшений и других вещей, тоже нельзя… Просто обидно! Не успел я уехать из дому, как все пошло кувырком!.. Ну, чего ты стоишь на коленях?

Цзя Лянь молча поднялся и направился к выходу.

– Ты куда? – крикнул Цзя Чжэн.

– Хочу поехать домой и все выяснить, – обернувшись, ответил Цзя Лянь.

Цзя Чжэн хмыкнул. Цзя Лянь потупил голову.

– Скажи своей матери, чтобы она отпустила с тобой одну или двух служанок старой госпожи, – приказал Цзя Чжэн. – Пусть они просмотрят вещи госпожи, а ты составь список пропавшего!

Цзя Лянь задумался: у кого спрашивать, какие вещи были у госпожи? Ведь всеми вещами старой госпожи ведала Юань-ян. Конечно, можно было спросить у Чжэнь-чжу, но она вряд ли могла что-либо сказать точно. Однако он не осмелился возражать Цзя Чжэну и поддакивал на все, что тот говорил.

Когда госпожа Син и госпожа Ван выслушали Цзя Ляня, они стали торопить его с возвращением домой, наказывая тщательно допросить всех, кто присматривал за домом.

– И как они будут смотреть нам в глаза, когда мы вернемся? – возмущались они.

Цзя Лянь вышел, велел заложить коляски и передать Ху-по и другим служанкам, чтобы они собирались домой. Через некоторое время он в сопровождении нескольких слуг отправился в путь верхом на муле.

Цзя Юнь больше ни о чем не докладывал Цзя Чжэну. Потихоньку выскользнув из комнаты, он вскочил в седло и помчался следом за Цзя Лянем, и по дороге не случилось ничего такого, о чем стоило бы упомянуть.

Когда Цзя Лянь прибыл во дворец, Линь Чжи-сяо справился о его здоровье, затем Цзя Лянь прошел прямо в комнаты матушки Цзя. Когда он увидел Фын-цзе и Си-чунь, его охватило негодование, но он ничего не сказал и только спросил у Линь Чжи-сяо:

– Из ямыня уже приходили?

Чувствуя себя виноватым в случившемся, Линь Чжи-сяо опустился на колени и отвечал:

– Приходили и из военного, и из гражданского ямыней, расследование провели и труп убитого освидетельствовали.

– Какой труп? – встревожился Цзя Лянь.

Линь Чжи-сяо рассказал ему, как Бао Юн убил одного грабителя, который очень похож на приемного сына Чжоу Жуя.

– Позвать сюда Цзя Юня! – приказал Цзя Лянь.

Цзя Юнь вошел и опустился перед ним на колени.

– Ты почему не сказал господину Цзя Чжэну, что приемный сын Чжоу Жуя был в числе грабителей и Бао Юн его убил? – обрушился на него Цзя Лянь.

– Сторожа говорят, что убитый похож на него, – оправдывался Цзя Юнь, – я точно ничего не знаю, поэтому и не хотел говорить.

– Дурень! – в сердцах вскричал Цзя Лянь. – Если б ты сказал раньше, я бы привез Чжоу Жуя для опознания убитого, и все сразу стало бы ясно!

– Чиновники из ямыня приказали выставить на базарной площади труп убитого для опознания, – сообщил Линь Чжи-сяо.

– Очень глупо! – вскричал Цзя Лянь. – Кто решится заявить, что знает убитого? Ведь его же самого заподозрят в соучастии в грабеже!

– А нам не нужно, чтобы его опознавали, – сказал Линь Чжи-сяо, – достаточно, что я его знаю.

Цзя Лянь задумался.

– Кажется, вспомнил! – вдруг воскликнул он. – Старший господин Цзя Чжэнь в прошлом году велел побить приемного сына Чжоу Жуя?

– Да, да, – подтвердил Линь Чжи-сяо. – Вы сами видели, как он тогда подрался с Бао Эром!

Цзя Лянь снова рассердился и хотел распорядиться, чтобы высекли ночных сторожей.

– Не гневайтесь, второй господин, – принялся умолять его Линь Чжи-сяо. – Разве их можно считать виноватыми? Ведь у нас в доме существует порядок, что после третьей стражи ни один мужчина не имеет права появляться на женской половине. Даже управляющие не смеют туда показываться, если их не позовут! Мы с братом Цзя Юнем снаружи все проверили еще с вечера. Ворота накрепко заперли, и пройти через них никто не мог! Воры проникли в дом через стену, которая выходит в переулок!

– А что делали женщины, сторожившие на женской половине? – возмутился Цзя Лянь. – Где они?

Линь Чжи-сяо рассказал, что всех этих женщин Фын-цзе приказала связать и отправить на допрос в ямынь.

– Где Бао Юн? – поинтересовался Цзя Лянь.

– Ушел в сад.

– Позовите его!

Слуги побежали за Бао Юном и, ведя его к Цзя Ляню, говорили:

– Как хорошо, что вы оказались близко! Если б не вы, разбойники разграбили бы весь дом!

Бао Юн ничего не отвечал.

Си-чунь волновалась, как бы он не рассказал о приходе Мяо-юй. Фын-цзе тоже не осмеливалась ничего рассказывать.

В это время послышалось:

– Пришла сестра Ху-по!

Все сразу вспомнили о матушке Цзя и невольно заплакали.

Цзя Лянь взволновался еще больше, когда узнал, что нет денег, чтобы рассчитаться с людьми, которые были наняты в связи с похоронами.

Ху-по ушла во внутренние комнаты и, едва увидев взломанные шкафы и сундуки, сильно расстроилась. Разве могла она в таком состоянии точно назвать пропавшие вещи?! Она с трудом вспоминала, какие вещи остались после матушки Цзя, и на основании ее слов составили список пропавшего, который отправили в военный и гражданский ямыни.

После этого Цзя Лянь назначил сторожей на ночь. Фын-цзе и Си-чунь разошлись по своим комнатам.

Цзя Лянь не ночевал дома. Он даже не стал, как обычно, ворчать на Фын-цзе, а сел на коня и уехал в кумирню.

Что касается Фын-цзе, то, опасаясь, как бы Си-чунь после потрясения не покончила с собой, она послала Фын-эр успокоить девушку.

Наступила вторая стража. К этому времени разбойники успели миновать заставу. Однако во дворце Жунго никто не решался ложиться спать.

Надо сказать, что главарь разбойников, которому понравилась Мяо-юй, не успокоился. Он понимал, что соблазнить девушку такого строгого поведения ему не удастся, поэтому, когда наступила третья стража, он захватил с собой кинжал, немного одурманивающих благовоний и снова пробрался в сад. Заметив, что в «кумирне Бирюзовой решетки» горит свет, он подкрался поближе и спрятался. Постепенно огни в окнах погасли, и ко времени четвертой стражи осталось освещенным только одно окно.

В это время Мяо-юй сидела на круглом молитвенном коврике и предавалась размышлениям:

«Я приехала в столицу из Юаньму, желая прославиться подвижнической жизнью. Но меня пригласили в этот дом, и я не могла осуществить свое намерение. Вчера я с самыми добрыми намерениями отправилась навестить четвертую барышню Си-чунь, а какой-то дурак меня оскорбил, да еще пришлось натерпеться страху».

Когда она вернулась от Си-чунь, ей не сиделось спокойно, она вся дрожала, а сердце ее трепетало. Она всегда предавалась созерцанию в одиночестве, и сегодня никого звать не захотела.

Во время пятой стражи она почувствовала сильный озноб. Она хотела позвать людей, но за окном послышался шорох. Вспомнив о грабителях, которые накануне проникли во дворец Жунго, она испугалась и закричала. Никто ей не ответил.

Вдруг она почувствовала, что какой-то дурман проникает ей в голову. Руки и ноги ее онемели, и она не могла пошевелить ими; язык отказывался повиноваться; Мяо-юй охватило волнение. Тут она увидела, что в комнату вошел человек со сверкающим кинжалом в руке. Мяо-юй была в полном сознании, только не могла двинуться с места. Она решила, что ее хотят убить, сердце ее бешено заколотилось, хотя она не испытывала никакого страха.

Вошедший спрятал кинжал, осторожно обнял Мяо-юй и положил себе на спину. Мяо-юй была словно пьяная и не соображала, что с нею происходит.

Увы, эта девушка, такая непорочная, была одурманена курениями, и негодяй смог похитить ее…

Разбойник, неся на спине Мяо-юй, подошел к задней стене сада, поднялся на нее по веревочной лестнице и спустился с наружной стороны, где его ожидали несколько сообщников с коляской. Посадив Мяо-юй в коляску, похититель нарядился чиновником и велел как можно быстрее мчаться к городским воротам. Добрались они туда как раз к моменту открытия ворот.

Стражники, глядя на коляску, решили, что едет какой-то чиновник, и даже не стали проверять документов.

Благополучно выбравшись из города, разбойники подстегнули коней и во весь дух помчались на «склон Двадцати ли», где встретились со своими остальными сообщниками, а затем, разделившись на группы, поспешили к Наньхаю.

Не будем строить догадок, приняла ли Мяо-юй безропотно позор, или покончила с собой, не стерпев обиды, так как следы молодой монахини были потеряны.

Вернемся в «кумирню Бирюзовой решетки».

Одна из буддийских монахинь, которая прислуживала Мяо-юй и жила в келье, находившейся в самой глубине кумирни, спокойно проспав до пятой стражи, была разбужена звуками, доносившимися из переднего помещения. Зная, что Мяо-юй сидит там на своем коврике, предаваясь созерцанию, монахиня подумала, что девушка разговаривает сама с собой. Потом послышались тяжелые мужские шаги, скрипнула дверь. Монахиня хотела встать, но все тело ее охватила какая-то странная истома, ей даже лень было раскрыть рот. Она не слышала голоса Мяо-юй и продолжала прислушиваться, лежа с широко раскрытыми глазами.

Лишь когда наступил рассвет, монахиня почувствовала себя легче, встала, оделась и приказала старой даосской монахине вскипятить чай для Мяо-юй, а сама отправилась посмотреть, что та делает. Но когда она вошла в помещение, где накануне вечером осталась Мяо-юй, и увидела лишь распахнутые настежь двери и окна, она очень удивилась, потом вспомнила про шум, который послышался ей ночью, и встревожилась.

«Куда она могла так рано уйти?» – подумала монахиня.

Она вышла во двор, огляделась и тут заметила веревочную лестницу, свисавшую со стены, а возле нее на земле валялись ножны от кинжала и пояс.

«Беда! – подумала женщина. – Ночью сюда пробрался какой-то злодей и одурманил нас курениями!»

Она закричала монахиням, чтобы те внимательно осмотрели кумирню, но ворота кумирни оказались запертыми.

– Зачем ты подняла нас так рано? – ворчали монахини. – Вчера в кумирне воскуривали дурманящие благовония, и мы никак не можем прийти в себя!

– Где наша настоятельница? – спросила их прислужница.

– Сидит в зале богини Гуань-инь! – отвечали монахини.

– Вы все еще не проснулись! – закричала прислужница. – Пойдите и посмотрите, там ли она?

Ничего не подозревавшие монахини бросились в зал богини Гуань-инь. Обыскав сад и не найдя Мяо-юй, они подумали, что она ушла к Си-чунь. Они бросились во дворец Жунго, стали стучаться в садовую калитку, но Бао Юн обрушился на них с бранью.

– Мы не знаем, куда ушла вечером наша настоятельница Мяо-юй, и ищем ее, – говорили ему монахини. – Откройте, мы хотим спросить у четвертой барышни, не приходила ли она сюда.

– Ваша настоятельница привела сюда грабителей! – крикнул Бао Юн. – Они ограбили наш дом, а теперь она убежала с ними!

– О всемогущий Будда! – закричали переполошенные монахини. – Побоялся бы говорить такие слова! За них ты попадешь в ад и тебе язык отрежут!

– Ерунда! – загремел Бао Юн. – Помолчите, не то я вас отколочу!

Тогда монахини, стараясь смягчить его, заулыбались и стали просить:

– Господин, откройте нам, пожалуйста, калитку! Мы поглядим, здесь ли наша настоятельница. Если ее нет, мы больше не посмеем вас тревожить.

– Не верите – идите и смотрите! – произнес Бао Юн. – Но берегитесь, попадет вам от меня, если ее там нет!

Бао Юн открыл калитку и пропустил монахинь, которые со всех ног побежали к Си-чунь, надеясь найти там Мяо-юй.

Си-чунь в это время, опечаленная, сидела у себя в комнате и думала:

«Мяо-юй ушла от меня вчера утром. Слышала ли она, что говорил о ней этот Бао Юн? Если слышала, то наверняка обиделась и больше не придет. А мне так тяжело: родителей у меня нет, жена брата меня ненавидит. Старая госпожа хоть немного меня любила, а сейчас я осталась одна-одинешенька!»

Потом она подумала, что невыносимые страдания довели до смерти Ин-чунь; Ши Сян-юнь прикована к своему больному мужу; третья сестра Тань-чунь уехала в дальние края. Одна только Мяо-юй вольна и свободна, словно облако или дикий аист.

«Какое это было бы счастье, если б я могла подражать ей! – размышляла девушка. – Но, к сожалению, я происхожу из знатной семьи, где господствуют свои порядки, и не могу распоряжаться собой! Мне поручили присматривать за домом, а я не справилась! Госпожи не понимают, что творится у меня на душе, и никогда не поймут».

Ее охватило желание сейчас же обрезать нити, связывающие ее с миром, и уйти в монастырь. Цай-пин и другие служанки пытались ее отговаривать, но Си-чунь, не слушая их, схватила ножницы и обрезала себе клок волос.

– Ну, на что это похоже? – с упреком говорила девушке Цай-пин. – Не успели уладить одну неприятность, как вы устраиваете другую!

В это время прибежали монахини, разыскивавшие Мяо-юй.

Цай-пин вышла расспросить их, в чем дело, и, узнав об исчезновении Мяо-юй, испуганно воскликнула:

– Она ушла от нас еще вчера утром!..

– Где же она? – донесся из внутренней комнаты голос Си-чунь.

Даосская монахиня рассказала ей, как ночью она слышала шум, как их всех одурманили курениями, а утром они обнаружили на стене веревочную лестницу и возле нее ножны от кинжала.

Си-чунь задумалась; вспомнив, как Бао Юн рассказывал о приходе разбойников, она решила, что разбойники видели Мяо-юй, пленились ее красотой и похитили ее. Трудно было надеяться, что Мяо-юй, строго хранившая чистоту и целомудрие, не покончит с собой!

– Неужели вы не слышали шума? – с недоумением спросила Си-чунь монахинь.

– Как не слышали?! – вскричали монахини. – Слышали, и глаза у нас были открыты, но мы не могли произнести ни слова! Непременно злодей напустил в наши помещения дурману! Может быть, и сестра Мяо-юй была сильно одурманена. Да и разбойников могло быть много, они пригрозили ей ножом, и она не осмелилась кричать.

В то время когда происходил этот разговор, со стороны садовой калитки послышался голос Бао Юна:

– Эй, монашки, убирайтесь! Я запираю калитку!

Цай-пин, боясь, как бы ей не попало от хозяев, поторопила монахинь уйти, после чего калитка была заперта.

Си-чунь еще больше расстроилась. Цай-пин приложила все усилия, чтобы успокоить ее, но Си-чунь снова схватила ножницы и обрезала остальные волосы.

Служанки посоветовались и решили не поднимать шума.

– Если даже Мяо-юй похищена, – говорили они, – нужно делать вид, будто нам ничего не известно. А когда вернутся господин и госпожа, мы им все расскажем…

С этой поры Си-чунь еще больше утвердилась в своей мысли уйти в монастырь. Но о том, что она сделала, мы пока рассказывать не будем.

Между тем Цзя Лянь, возвратившись в «кумирню Железного порога», рассказал Цзя Чжэну, что он производил опрос ночных сторожей и составил список пропавших вещей.

– Как вы составили этот список? – спросил Цзя Чжэн.

Цзя Лянь сказал, что Ху-по помнила, что было у старой госпожи, а затем добавил:

– Прежде всего мы выяснили, какие вещи присылала нам Юань-чунь, а затем занялись наиболее редкими вещами, которые имеются не у всех. Другие вещи, и особенно такие, которые есть у многих, мы в список не занесли. Я думаю, все пропавшее найдется, как только закончится наш траур.

Цзя Чжэн кивнул, но ничего не произнес.

После этого Цзя Лянь отправился во внутренние покои и сказал госпоже Син и госпоже Ван:

– Было бы хорошо, если б вы уговорили господина Цзя Чжэна пораньше возвратиться домой. Если он откажется, могут произойти новые беспорядки.

– Да, да! – отозвалась госпожа Син. – Мы тоже здесь тревожимся!

– Лучше поговорите с ним сами, – попросил Цзя Лянь. – Как вы скажете, так он и сделает!

Тогда госпожа Син уговорилась с госпожой Ван о том, как действовать.

Когда миновала ночь, Цзя Чжэн, который не имел за все это время покоя, послал Бао-юя к госпоже Син и госпоже Ван передать:

– Пусть госпожи поедут домой, а через дня два-три могут приехать обратно! Люди, оставшиеся дома, просят указаний…

Госпожа Син оставила Ин-гэ и других служанок сидеть возле гроба, за всем остальным поручила присматривать жене Чжоу Жуя, а сама отправилась домой.

В это время Цзя Чжэн и остальные родственники плакали перед гробом матушки Цзя, прощаясь с покойницей.

Когда церемония окончилась и все собрались уходить, наложница Чжао неожиданно упала. Стоящая возле нее наложница Чжоу бросилась поднимать ее. Наложница Чжао закричала, язык ее высунулся, на губах выступила пена. Цзя Хуань подбежал к матери. Наложница Чжао очнулась.

– Я не поеду домой! – закричала она. – Я хочу сопровождать на юг старую госпожу!

– Зачем? – спрашивали ее.

– Я ей служила всю свою жизнь! Старший господин строил против меня козни, и я с помощью монахини Ма пыталась отомстить, тратила деньги, но все напрасно – никого не удалось извести! Если я останусь жить, меня опять начнут терзать!

Сначала все думали, что устами наложницы Чжао говорит Юань-ян, но, когда услышали упоминание о монахине Ма, то убедились, что это не так.

Госпожа Син и госпожа Ван молчали, только Цай-юнь стала молиться.

– Сестра Юань-ян, ты сама пожелала умереть, но какое ты имеешь отношение к тетушке Чжао? Отпусти ее, не мучай!

Больше она ничего не осмелилась сказать из-за присутствия госпожи Син.

– Я не Юань-ян! – кричала наложница Чжао. – Это Янь-ван прислал за мной своих посланцев, он спрашивает меня, почему я занималась колдовством с монахиней Ма! – И она запричитала: – Дорогая вторая госпожа Фын-цзе! Не проклинай меня! Пусть я тысячу дней была плохой, но хоть один раз я сделала тебе добро! Добрая вторая госпожа! Дорогая вторая госпожа! Я не хотела губить тебя, меня ввели в заблуждение россказни той дрянной бабы!

Во время этого шума прибежал слуга Цзя Чжэна звать Цзя Хуаня.

Женщины-служанки послали сообщить ему:

– На тетушку Чжао нашло наваждение, третий господин Цзя Хуань сейчас возле нее и не может прийти.

– Ерунда! – ответил Цзя Чжэн. – Нужно ехать домой!

По его распоряжению все мужчины тотчас же собрались в путь.

А наложница Чжао все безумствовала, и никто не мог ее успокоить.

Госпожа Син, опасавшаяся, как бы наложница не наговорила лишнего, приказала:

– Пошлите к ней еще нескольких служанок, а мы уезжаем! Как только прибудем в город, пришлем врача!

Госпожа Ван, не любившая наложницу Чжао, ни во что не вмешивалась, стараясь остаться в стороне. Однако Бао-чай, чуткая и добрая, несмотря на то что наложница Чжао когда-то пыталась погубить Бао-юя, все же наказала наложнице Чжоу хорошенько о ней заботиться. Наложница Чжао, которой тоже не чужда была доброта, очень этим растрогалась.

– Я тоже останусь здесь, – заявила Ли Вань.

– Это не обязательно, – возразила госпожа Ван.

Все стали собираться в путь.

– А мне можно уехать? – спросил Цзя Хуань.

– Дурак! – обругала его госпожа Ван. – Неужели ты не понимаешь, что тебе уезжать нельзя? А если с матерью что-нибудь случится?

Цзя Хуань ничего не сказал.

– Дорогой брат! – обратился к нему Бао-юй. – Тебе уезжать нельзя! Как только я приеду в город, сразу пришлю тебе в помощь слуг!

После этого все сели в коляски и отправились домой. В кумирне остались только наложница Чжао, Цзя Хуань, Ин-гэ и несколько служанок.

Цзя Чжэн и госпожа Син первыми возвратились домой и еще раз оплакали покойную. После этого Линь Чжи-сяо привел к ним слуг, и все они опустились на колени перед господами.

– Убирайтесь! – закричал на них Цзя Чжэн. – С вами я поговорю завтра!

В этот день Фын-цзе чувствовала себя особенно плохо, несколько раз теряла сознание и не выходила из дому. Встречала Цзя Чжэна только Си-чунь; увидев, что Цзя Чжэн рассержен, она покраснела от стыда и снова расстроилась.

Госпожа Син даже не взглянула на нее, госпожа Ван взяла за руку Бао-чай, намереваясь пойти с ней во внутренние покои. Ли Вань тоже ушла с ними. Только госпожа Ю не выдержала и, желая уколоть девушку, насмешливо произнесла:

– Спасибо тебе, девочка! Ты замечательно смотрела за домом!

Си-чунь не ответила ни слова и еще сильнее покраснела.

Бао-чай бросила госпоже Ю выразительный взгляд, и та замолчала. После этого все разошлись по своим комнатам.

Глядя им вслед, Цзя Чжэн только вздохнул. Вернувшись к себе в кабинет, он опустился на циновку, позвал Цзя Ляня, Цзя Жуна и Цзя Юня и дал им несколько указаний. Когда они выходили, Бао-юй хотел остаться с Цзя Чжэном, но тот махнул ему рукой.

– Не нужно, иди!

Что касается Цзя Ляня, то он не отходил от своей матери.

За всю ночь больше не произошло ничего, о чем стоило бы упоминать.

На следующее утро Линь Чжи-сяо явился в кабинет Цзя Чжэна и опустился на колени. Цзя Чжэн расспросил его, что ему известно о грабителях. Линь Чжи-сяо сообщил, что в грабеже замешан сын Чжоу Жуя, которого нашли убитым.

– Приходили из ямыня и арестовали Бао Эра, – затем сообщил Линь Чжи-сяо. – У него были найдены вещи, которые значатся в списке пропавших. Его под пыткой допрашивают, чтобы он указал, куда скрылись разбойники.

– Какой неблагодарный этот раб! – возмутился Цзя Чжэн. – Забыл о милостях и вздумал обворовывать своих хозяев!

Цзя Чжэн был так рассержен, что велел слугам немедленно поехать в кумирню за город, связать Чжоу Жуя и доставить в ямынь для допроса.

Линь Чжи-сяо все еще смиренно стоял на коленях.

– Ты чего? – спросил Цзя Чжэн.

– Я заслуживаю смерти! – вскричал Линь Чжи-сяо. – Но прошу вас, пощадите меня, господин!

В это время появились Лай Да и несколько других управляющих; они вручили Цзя Чжэну счета, в которых значились расходы на похороны матушки Цзя.

– Передайте эти счета Цзя Ляню, – распорядился Цзя Чжэн. – Пусть проверит их и доложит мне!

Потом он крикнул, чтобы Линь Чжи-сяо уходил.

Вошел Цзя Лянь, опустился на одно колено перед Цзя Чжэном, потом наклонился к его уху и что-то прошептал.

– Глупости! – вытаращив глаза, вскричал Цзя Чжэн. – Если деньги украли воры, разве можно требовать возмещения со слуг?

Цзя Лянь покраснел, но промолчал. Однако и уходить он не решался.

– Как чувствует себя Фын-цзе? – спросил Цзя Чжэн.

– Мне кажется, она безнадежна, – ответил Цзя Лянь, снова опускаясь на колени.

– Я и не предполагал, что наша семья окажется столь несчастной! – со вздохом произнес Цзя Чжэн. – Мать Цзя Хуаня тоже заболела, и неизвестно, что с ней!

Цзя Лянь молчал.

– Прикажи, чтобы к ней послали врача, – распорядился Цзя Чжэн, – пусть осмотрит ее!

Цзя Лянь поддакнул ему, вышел и распорядился, чтобы в «кумирню Железного порога» отвезли врача.

Если вы не знаете о дальнейшей судьбе наложницы Чжао, прочтите следующую главу.

Глава сто тринадцатая, повествующая о том, как, раскаиваясь в своих грехах, Фын-цзе доверилась деревенской старухе и как, избавившись от чувства неприязни, любящая служанка проявила жалость к странному юноше

Сейчас речь пойдет о наложнице Чжао, которая, оставшись в кумирне на попечении нескольких людей, все более безумствовала. Служанки перепугались не на шутку. Две женщины держали наложницу под руки, а она, стоя на коленях на полу, не переставала кричать и плакать.

Иногда она ползала по полу и умоляла:

– Убейте меня! Краснобородый повелитель, я никогда больше никому не причиню зла!

А то, сложив руки, она жаловалась, что ей больно, глаза ее выкатывались из орбит, изо рта шла кровь, волосы растрепывались. В такие минуты никто из служанок не решался к ней приблизиться.

Когда наступил вечер, голос наложницы Чжао звучал особенно мрачно, напоминая вой демонов. Женщины в ужасе шарахались от нее – пришлось позвать на помощь нескольких мужчин. Наложница Чжао лишилась чувств, но вскоре пришла в себя. Всю ночь она бушевала, а на следующий день умолкла. Лицо ее исказила гримаса, платье на груди было разорвано. Она не произносила ни слова, но все понимали, что она испытывает невыразимые страдания.

В самый критический момент появился врач. Едва взглянув на наложницу Чжао, он не стал исследовать ее пульса и только промолвил:

– Готовьте все для похорон!

– Господин, вы бы хоть пульс прощупали! – стали просить его служанки. – Тогда мы знали бы, что доложить госпоже!

Доктор взял руку больной, но пульса уже не было. Цзя Хуань зарыдал, и все стали утешать его, позабыв о наложнице Чжао, которая, босая, со всклокоченными волосами, лежала мертвая. А наложница Чжоу про себя подумала:

«Так кончают все наложницы! Хорошо, что у нее есть сын! А если умру я, кто обо мне позаботится?!»

При этой мысли наложница Чжоу расстроилась.

Между тем слуга, ездивший за доктором, возвратился домой и сообщил Цзя Чжэну о смерти наложницы Чжао. Цзя Чжэн распорядился, чтобы для нее устроили похороны, три дня с Цзя Хуанем провел возле ее гроба, а затем вместе с мальчиком возвратился домой.

После того как Цзя Чжэн отпустил слугу, среди людей поползли слухи, и вскоре все стали уверять, что наложницу Чжао постигло возмездие за совершенное ею зло.

– Пожалуй, теперь и вторая госпожа – супруга Цзя Ляня – не выздоровеет, – говорили другие. – Иначе почему бы наложница Чжао стала говорить о ней?!

Когда эти разговоры дошли до ушей Пин-эр, она страшно взволновалась, стала внимательно приглядываться к Фын-цзе, и ей показалось, что та на самом деле уже не поправится. К тому же в последнее время Цзя Лянь был занят и относился к жене грубо, словно чужой. Пин-эр все время находилась возле Фын-цзе и только занималась тем, что утешала ее.

Госпожа Син и госпожа Ван уже несколько дней как возвратились домой, но ни разу не пришли навестить Фын-цзе, а лишь присылали слуг узнать о ее самочувствии. Это заставляло Фын-цзе особенно страдать. И еще ей было больно, что Цзя Лянь со времени своего возвращения с похорон не сказал ей ни одного сочувственного слова.

В один из моментов, когда Фын-цзе жаждала поскорее умереть, ей показалось, что из внутренней комнаты вышла Ю Эр-цзе. Она приблизилась к кровати Фын-цзе и промолвила:

– Как давно я не видела тебя, сестра! Я всегда о тебе очень много думала, и мне хотелось с тобой увидеться. Лишь сейчас наконец удалось предстать перед тобой! Ты сама видишь, что весь твой ум и находчивость истощились. Наш второй господин Цзя Лянь глуп и не желает быть признательным тебе за твои добрые чувства. Напротив, он еще недоволен и обвиняет тебя, будто ты разрушила все его надежды и поставила его в такое положение, что ему стыдно перед людьми! Я вместе с тобой возмущаюсь им!

– Я раскаиваюсь, что причинила тебе зло! – невнятно пробормотала Фын-цзе. – Не надо вспоминать старое! Приходи еще раз навестить меня!

Пин-эр услышала слова, произнесенные Фын-цзе, и удивилась.

– О чем вы, госпожа?

Фын-цзе очнулась, сразу вспомнила, что Эр-цзе давно уже нет в живых, и решила, что та приходила требовать ее жизни. Как только Пин-эр окликнула ее, она умолкла и, овладев собой, произнесла:

– Не знаю, что со мной! Наверное, разговаривала во сне. Разотри мне тело!

Пин-эр подошла к Фын-цзе, собираясь исполнить ее просьбу, но тут вошла девочка-служанка и сообщила, что пришла бабушка Лю справиться о здоровье второй госпожи.

– Где она? – осведомилась Пин-эр.

– Ждет разрешения второй госпожи, – ответила девочка, – самовольно войти не осмеливается.

Пин-эр кивнула, но, подумав, что Фын-цзе не захочет никого видеть, сказала:

– Госпожа отдыхает, тревожить ее нельзя, пусть бабушка приходит в другой раз. Спроси ее, зачем пришла!

– Ее уже спрашивали, – ответила служанка. – Она говорит, что пришла просто так, и извиняется, что не знала о смерти старой госпожи и не могла прийти на похороны вовремя.

При этих словах Фын-цзе очнулась.

– Пин-эр, – позвала она, – человек пришел с добрыми намерениями, нельзя относиться к нему с пренебрежением. Пригласи бабушку, я хочу с ней поговорить!

Пин-эр отправилась приглашать бабушку Лю, а Фын-цзе закрыла глаза и снова погрузилась в забытье. И тут же ей представилось, что какие-то мужчина с женщиной подходят к кану и собираются влезть на него.

– Откуда здесь мужчина? – закричала Фын-цзе, призывая Пин-эр. – Что ему нужно?!

Она крикнула дважды, и лишь после этого к ней подбежали Фын-эр и Сяо-хун.

– Чего вам, госпожа?

Фын-цзе широко раскрыла глаза и, убедившись, что никого из посторонних в комнате нет, умолчала о том, что ей привиделось, и только спросила у Фын-эр:

– Куда девалась эта негодница Пин-эр?

– Вы же велели ей позвать бабушку Лю, – удивленно ответила девушка.

Фын-цзе немного успокоилась. Через некоторое время вошла бабушка Лю в сопровождении девочки и, оглядевшись по сторонам, спросила:

– Где же госпожа?

Пин-эр подвела старуху к кану. Увидев Фын-цзе, бабушка Лю осведомилась:

– Как вы себя чувствуете, госпожа?

Фын-цзе открыла глаза, душу ее охватила печаль, и она произнесла:

– А как ты себя чувствуешь, бабушка? Что это ты только теперь вздумала нас навестить? Какая у тебя большая внучка!

Глядя на Фын-цзе, исхудавшую и похожую на хворостинку, бабушка Лю очень опечалилась.

– Ах, госпожа моя! Неужели за то время, что мы не виделись, вы могли так измениться?.. Какая же я дура! И как мне раньше не пришло в голову навестить вас?!

Она велела своей внучке Цин-эр подойти к Фын-цзе и справиться о здоровье, но Цин-эр только засмеялась. Девочка очень понравилась Фын-цзе, и она велела Сяо-хун позаботиться о ней.

– У нас в деревне люди не болеют, – рассказывала бабушка. – Если кому-нибудь уж приходится заболеть, все молятся духам и дают обеты, но никто не пьет лекарств. Сдается мне, вторая госпожа, что ваша болезнь случилась не иначе как от какого-нибудь наваждения.

Слова бабушки Лю могли расстроить Фын-цзе, поэтому Пин-эр сзади незаметно подтолкнула старуху. Бабушка Лю сразу догадалась, в чем дело, и умолкла. Но разве она знала, что ее последняя фраза отвечала сокровенным мыслям Фын-цзе?!

– Бабушка! – собравшись с силами, проговорила Фын-цзе. – Ты человек пожилой, много видела на своем веку и всегда рассуждаешь мудро! Ты знаешь, что умерла наложница Чжао?

– О господи! – воскликнула Лю. – И как это она ни с того ни с сего умерла! Я помню ее сынишку… Что теперь с ним будет?

– Беспокоиться нечего! – ответила Пин-эр. – О нем позаботятся господин и госпожа.

– Ах, барышня! – воскликнула бабушка Лю. – Когда умирает родная мать, ее никто не заменит!

Эти слова опять расстроили Фын-цзе, и она заплакала. Все стали ее утешать.

Цяо-цзе услышала, что ее мать плачет, бросилась к кану, схватила Фын-цзе за руку и тоже разрыдалась.

– Ты поздоровалась с бабушкой? – сдержав слезы, спросила дочь Фын-цзе.

– Нет, – ответила девочка.

– Ведь это она дала тебе имя, – сказала Фын-цзе, – а это значит, что она твоя названая мать. Иди скорей и справься о ее здоровье!

Цяо-цзе приблизилась к бабушке Лю.

– Амитофо! Вот какая стала ваша дочь! – вскричала старушка. – Барышня Цяо-цзе, я тебя несколько лет не видела – ты меня узнаешь?

– Узнаю! – отвечала Цяо-цзе. – Правда, в тот год, когда мне пришлось видеть вас в саду, я была еще маленькой. А потом вы были у нас в позапрошлом году, и я просила вас принести мне цикаду, но вы до сих пор не принесли, и я подумала, что вы забыли о своем обещании.

– Милая барышня! Я совсем лишилась памяти. Если тебе нужны цикады, пожалуйста, у нас в деревне их сколько угодно! Но только ты к нам никогда не приезжаешь! Вот обещай приехать, и мы соберем этих цикад хоть целую телегу!

– Возьми мою дочку с собой, – попросила Фын-цзе.

– Ведь ваша барышня принадлежит к знатной семье, – с улыбкой возразила бабушка Лю, – ее одевают в шелка, ест она только самые изысканные кушанья. Если она приедет к нам в деревню, чем я ее буду развлекать, чем угощать? А что, если я не смогу угодить ей? – Она засмеялась. – Впрочем, я могла бы сосватать девочку! У нас в деревне тоже есть богатые, правда не знатные, люди, которые имеют по нескольку тысяч цинов земли и по нескольку сот голов скота, да и денег немало. Вы, наверное, таких людей презираете, госпожа? А у нас в деревне их почитают как святых!

– В таком случае я с удовольствием отдам дочь в семью одного из них, – отозвалась Фын-цзе.

– Вы шутите, госпожа! – засмеялась бабушка Лю. – Если вы до сих пор не отдали свою дочь в знатную чиновничью семью, разве вы согласитесь отдать ее какому-то мужику? Да если вы даже дадите согласие, старшие госпожи воспротивятся.

Цяо-цзе, которой было неприлично слушать подобные разговоры, ушла с Цин-эр. Девочки сразу нашли общий язык и вскоре подружились.

Между тем Пин-эр, опасаясь, как бы бабушка Лю своими бесконечными разговорами не растревожила Фын-цзе, дернула старуху за рукав:

– Ты сама упомянула о госпоже, а все не идешь к ней! Я позову людей, чтобы они тебя проводили. Повидаешься с госпожой, по крайней мере будешь знать, что приходила не зря!

Бабушка Лю собралась уходить.

– Зачем ты торопишься? – окликнула ее Фын-цзе. – Посиди еще, я хочу тебя кое о чем спросить. Как вы живете?

Бабушка Лю принялась на все лады благодарить за милости, которые были ей оказаны во дворце Жунго, а затем сказала:

– Если бы не вы, госпожа, родители моей Цин-эр давно умерли бы с голоду. А сейчас, хотя мы живем и небогато, у нас все же есть несколько му земли, недавно мы вырыли колодец, разводим овощи, зелень, тыкву, фрукты. От их продажи за год выручаем немало денег. Одним словом, на пропитание хватает. К тому же эти два года вы постоянно дарили нам одежду, так что в деревне нас считают зажиточными. Мы за это только благодарим Будду!.. Недавно отец Цин-эр приезжал в город и слышал, будто у вас описали имущество. Я как узнала, от страха чуть не умерла! Но потом зятю объяснили, что это не у вас, и тогда я немного успокоилась. Мне говорили, что господин Цзя Чжэн получил повышение в чине. Я этому очень обрадовалась и хотела прийти поздравить, да никак не могла выбраться, потому что нужно было сеять. А вчера я узнала, что умерла старая госпожа. Я как раз собирала бобы, и когда мне об этом сказали, я больше не могла работать, села на землю и горько заплакала. После этого я говорю зятю: «Не могу больше сидеть дома! Правду говорят или врут – хочу сама пойти в город, поглядеть!» Дочка и зять у меня тоже люди не бессовестные – как узнали такую весть, заплакали. И сегодня, еще не рассвело, я поспешила в город. Я здесь никого не знаю, и спрашивать было не у кого. Пришла я к задним воротам и вижу – на них наклеены изображения духов. Я сразу поняла, что у вас траур, и не на шутку перепугалась. Вошла в ворота, стала искать тетушку Чжоу, но не могла найти. Тут мне повстречалась какая-то молоденькая барышня, которая сказала: «Тетушка Чжоу провинилась, и ее выгнали». Потом я еще долго ждала, пока случайно не увидела знакомого человека, который и впустил меня. Не ожидала я, что вы так больны, госпожа!

Из глаз старухи полились слезы.

– Бабушка, ты так долго говоришь, что у тебя, наверное, во рту пересохло, – перебила ее взволнованная Пин-эр, – идем пить чай!

С этими словами она увела старуху в прихожую и усадила ее там, а Цин-эр осталась с Цяо-цзе.

– Не надо чаю, – сказала бабушка Лю. – Дорогая барышня, велите отвести меня к госпоже Ван, я там поплачу по старой госпоже!

– Не торопись, – ответила Пин-эр, – все равно ты не успеешь выйти из города до закрытия ворот. Я увела тебя потому, что боялась, как бы ты своими неосторожными речами не расстроила нашу госпожу. Прости меня!

– Амитофо! – воскликнула бабушка Лю. – Я вполне понимаю ваше беспокойство. Но скажите, как состояние вашей госпожи?

– А ты разве сама не заметила? – спросила Пин-эр.

– Не взыщите за смелость, но я бы сказала, что она совсем плоха, – ответила бабушка Лю.

В этот момент они услышали, что Фын-цзе зовет Пин-эр. Девушка подошла к ней, но Фын-цзе ничего ей не сказала. Тогда Пин-эр спросила у Фын-эр, что случилось.

Неожиданно в комнату вошел Цзя Лянь. Он был чем-то раздражен, покосился на Фын-цзе и скрылся во внутренних покоях. Следом за ним туда проскочила Цю-тун, налила Цзя Ляню чаю, и они долго о чем-то переговаривались. Потом Цзя Лянь позвал Пин-эр и спросил ее:

– Госпожа пила лекарство?

– А если не пила? Тогда что?

– Впрочем, ладно! Это не мое дело! Принеси ключи от шкафа!

Так как Цзя Лянь был чем-то рассержен, Пин-эр не осмеливалась задавать ему вопросы, подошла к Фын-цзе и на ухо шепнула ей несколько слов. Фын-цзе ничего не отвечала. Пин-эр взяла шкатулку, отнесла ее Цзя Ляню и собралась уходить.

– Куда тебя черт понес? – выругался Цзя Лянь. – Чего мне суешь шкатулку? Где ключи?

Сдерживая гнев, Пин-эр открыла шкатулку, вынула из нее ключи и отперла шкаф.

– Что подать? – спросила она.

– А что у нас есть? – в свою очередь спросил Цзя Лянь.

– Если вам что-нибудь нужно, говорите прямо! – воскликнула Пин-эр, едва не плача от злости. – Вы, я вижу, пришли издеваться!

– Ну ладно, ладно! – проворчал Цзя Лянь. – Наше имущество из-за вас описали, так что молчала бы! Сейчас на похороны старой госпожи не хватает четырех-пяти тысяч лян серебра, и господин Цзя Чжэн приказал взять эти деньги из общей семейной казны. А ты думаешь, они там есть? Да и долги мы не заплатили! И за что мне приходится терпеть позор?! Хорошо, что в свое время старая госпожа дала мне часть своих вещей, я продал их и заплатил кое-какие долги!.. Ну, чего стоишь?

Пин-эр молча вытащила из шкафа все, что там было.

– Сестра Пин-эр, идемте скорее! – с криком вбежала в комнату Сяо-хун. – Госпоже плохо!

Позабыв о Цзя Ляне, девушка поспешила в комнату Фын-цзе. Глядя, как Фын-цзе, задыхаясь, хватает руками воздух, Пин-эр подбежала к ней, обняла и громко зарыдала.

Цзя Лянь тоже вошел.

– Ох, совсем меня хотят извести! – крикнул он с досадой и заплакал.

– Второй господин, вас зовут! – сказала ему Фын-эр.

Цзя Ляню пришлось выйти.

Между тем Фын-цзе становилось все хуже и хуже, Фын-эр и другие служанки громко рыдали. Услышав вопли, Цяо-цзе тоже прибежала.

Бабушка Лю подошла к кану и, помянув Будду, произнесла заговор, после чего Фын-цзе почувствовала некоторое облегчение.

Вскоре пришла встревоженная госпожа Ван, которая от девочки-служанки узнала, что Фын-цзе плохо. Но теперь Фын-цзе стало немного легче, и она успокоилась.

– Бабушка Лю, как поживаешь? – спросила госпожа Ван, заметив старуху. – Когда ты пришла?

Бабушка Лю справилась о ее здоровье, а затем повела речь о болезни Фын-цзе. Казалось, разговорам ее не будет конца.

В это время вошла Цай-юнь.

– Госпожа, вас зовет господин Цзя Чжэн!

Госпожа Ван сделала Пин-эр несколько указаний и удалилась.

Фын-цзе после небольшого обморока сделалось легче. Придя в себя и увидев, что бабушка Лю здесь, она подумала, что старуха своими молитвами спасла ее, и поэтому, отпустив Фын-эр и других служанок, она пригласила бабушку Лю сесть рядом с собою и стала жаловаться, что у нее неспокойно на душе и ей все время чудятся привидения.

– У нас в деревне в таких случаях всегда молятся бодисатвам, – сказала бабушка Лю.

– Помолись за меня, – проговорила Фын-цзе. – Если нужны деньги на жертвоприношения, я дам!

Она сняла с руки золотой браслет и протянула его старушке.

– Не надо, не надо, госпожа! – запротестовала бабушка Лю. – У нас в деревне принято в таких случаях давать обет, и если больной поправляется, тогда тратят на жертвоприношения несколько сот медных монет, и все. Зачем такие дорогие вещи? Если я буду молиться за вас, мне только придется дать обет, а когда вы поправитесь, сами приедете и устроите жертвоприношение за свой счет!

Фын-цзе понимала, что бабушка Лю говорит от чистого сердца, и не стала настаивать.

– Бабушка, свою судьбу я вручаю тебе! – сказала она, убирая браслет. – Моя Цяо-цзе тоже несчастна, поэтому ее я отдаю на твое попечение!

– В таком случае я сейчас же иду молиться, – заявила бабушка Лю. – Время еще раннее, и я думаю, что успею выйти из города до закрытия ворот. А когда вы поправитесь, я приду просить вас оплатить обет, который я дам!

Фын-цзе была так напугана привидениями, которые все время мерещились ей, что никак не могла дождаться, пока бабушка Лю уйдет выполнить свое обещание.

– Если ты для меня постараешься, я буду спать спокойно, – говорила Фын-цзе, – и буду тебе за это очень признательна. А твоя внучка пусть пока живет у нас!

– Она деревенская девочка, – возразила бабушка Лю, – и неотесанна! Лучше я заберу ее!

– Какая же ты подозрительная! – упрекнула старуху Фын-цзе. – Чего боишься – ведь мы родственники! Хотя мы обеднели, но прокормить лишнего человека еще можем!

Неподдельная искренность, с которой все это сказала Фын-цзе, тронула бабушку Лю, и она согласилась, с радостью подумав, что если Цин-эр несколько дней поживет здесь, дома на нее не придется расходоваться. Она только опасалась, что Цин-эр не захочет остаться, и решила спросить об этом девочку.

Но девочка успела подружиться с Цяо-цзе, и Цяо-цзе тоже упрашивала ее остаться, поэтому Цин-эр охотно согласилась. Бабушка Лю сделала ей несколько наставлений, а затем попрощалась с Пин-эр и поспешила за город. Но это уже не столь важно.

Надо сказать, что «кумирня Бирюзовой решетки» находилась на земле, принадлежавшей семье Цзя. Когда, готовясь к приезду Гуй-фэй, сооружали «сад Роскошных зрелищ», кумирня оказалась в его пределах, но деньги на содержание монахинь семья Цзя никогда не давала. Когда была похищена Мяо-юй, монахини заявили об этом властям. Они не уходили из кумирни, так как ожидали ответа властей, да и нельзя было бросить кумирню, которая являлась собственностью Мяо-юй. Они только сразу сообщили во дворец Жунго о случившемся.

Во дворце Жунго похищение Мяо-юй сочли за мелочь и даже не стали докладывать об этом Цзя Чжэну, ибо у того было достаточно хлопот и беспокойств после похорон матушки Цзя. Лишь одна Си-чунь, вспоминая о Мяо-юй, ни днем, ни ночью не знала покоя.

Постепенно и до ушей Бао-юя дошел слух:

– Разбойники увезли Мяо-юй!..

– У этой Мяо-юй дрогнуло сердце, – говорили люди, – она сбежала с каким-то мужчиной.

«Ее, наверное, похитили, – думал опечаленный Бао-юй. – Но у нее твердый характер, и она скорее умрет, чем стерпит позор!»

Местопребывание Мяо-юй до сих пор так и не было обнаружено, чем Бао-юй был особенно обеспокоен. Каждый день он вздыхал и приговаривал:

– Она называла себя человеком, «стоящим вне порога» мирской суеты! И как могло случиться, что ее постигла такая злая судьба?!

«Как весело и шумно бывало у нас в саду! – думал он. – Потом вышла замуж Ин-чунь, некоторые сестры умерли, другие тоже вышли замуж, но я был уверен, что никакая грязь не коснется Мяо-юй. Кто бы мог представить себе, что ее судьба окажется еще более странной, чем у сестрицы Линь Дай-юй?!»

Одна мысль влекла за собой другую, и Бао-юй вспомнил слова Чжуан-цзы:

«Небытие беспредельно, а жизнь человеческая скоротечна, она проносится как ветер, улетает словно облако!»

На глаза Бао-юя навернулись слезы, и он не заметил, как зарыдал. Си-жэнь и другие подумали, что к нему возвращается безумие, и стали ласковыми словами успокаивать его.

Бао-чай не понимала, что происходит с Бао-юем, и пыталась вразумлять его. Но ее слова не действовали, Бао-юй оставался подавленным, и душа его пребывала в смятении.

Тогда Бао-чай стала выведывать у мужа, что с ним, и ей удалось выяснить, что причиной его расстройства является похищение Мяо-юй. Видя, что Бао-юй сильно расстроен, она попыталась отвлечь его от грустных мыслей.

– Цзя Лань сейчас в школу не ходит, – говорила она, – но каждую свободную минуту усердно занимается. Ведь он только правнук старой госпожи! А на тебя старая госпожа всегда надеялась, отец дни и ночи о тебе беспокоится, а ты этого не замечаешь и хочешь погубить себя! Зачем же нам заботиться о тебе?!

Бао-юй сразу даже не нашелся, что возразить жене, долго думал, а затем проговорил:

– Какое мне дело до того, кто чем занимается?! Мне тяжело при мысли, что счастье нашего рода иссякло!

– Опять ты за свое! – воскликнула Бао-чай. – Твой отец и мать только и мечтают, чтоб ты добился положения и поддержал славу своих предков, а ты упорствуешь в своих заблуждениях! Ну, что с тобой делать?

Бао-юй словно не слышал ее; он подошел к столу, облокотился и погрузился в размышления. Бао-чай приказала Шэ-юэ остаться возле него на случай, если ему что-нибудь понадобится, и сама ушла спать.

Когда все разошлись, Бао-юй подумал:

«Цзы-цзюань давно уже моя служанка, а я еще ни разу с ней не разговаривал, она все время холодна со мной, и на душе у меня невыносимо. С нею нельзя обращаться так свободно, как с Шэ-юэ или Цю-вэнь. Когда я болел, она все время сидела возле меня. Еще до сих пор я храню маленькое зеркальце, которое она дала мне! Почему же сейчас, как только она увидит меня, сразу становится холодной? Может быть, из-за Бао-чай? Но ведь Бао-чай дружила с сестрицей Линь и к Цзы-цзюань относится неплохо! В мое отсутствие Цзы-цзюань разговаривает и шутит с Бао-чай, а когда я прихожу, тотчас скрывается. Конечно, Цзы-цзюань обижена на меня за то, что сестрица Линь умерла, а я женился! Ах, Цзы-цзюань, Цзы-цзюань! Ты не знаешь, как я страдаю!»

Затем новые мысли овладели им:

«Служанки спят, никто мне не помешает. Пойду к Цзы-цзюань и обо всем расспрошу! Если я ее чем-нибудь обидел – попрошу прощения…»

Приняв такое решение, Бао-юй потихоньку вышел из дома и отправился к Цзы-цзюань.

Девушка жила в западном флигеле. Подкравшись к ее окну, Бао-юй заметил в комнате свет. Он языком продавил оконную бумагу и заглянул внутрь: Цзы-цзюань сидела возле свечи, облокотившись о стол, и о чем-то думала.

– Сестра, – тихо позвал Бао-юй, – ты не спишь?

Цзы-цзюань от неожиданности вздрогнула, испуганно огляделась и спросила:

– Кто это?

– Я, – отозвался Бао-юй.

– Второй господин? – повторила девушка, которой не верилось, что это Бао-юй.

– Да, – подтвердил Бао-юй.

– Зачем вы пришли сюда?

– Хочу поговорить с тобой! Впусти меня!

– Время уже позднее, идите отдыхать, – немного подумав, ответила Цзы-цзюань. – Если хотите мне что-нибудь сказать, приходите завтра!

Бао-юй заколебался. Ему во что бы то ни стало хотелось попасть в комнату Цзы-цзюань, но он очень боялся, что девушка ему не откроет. Конечно, лучше было бы вернуться к себе, однако слова Цзы-цзюань задели его гордость, и он не мог уйти.

– Мне очень немногое нужно тебе сказать, – произнес Бао-юй, – я хочу задать тебе только один вопрос и уйду.

– Если у вас только один вопрос, говорите, – отозвалась Цзы-цзюань.

Снова последовало молчание. Бао-юй не знал, с чего начать разговор.

Цзы-цзюань, не слыша Бао-юя и зная его странности, испугалась, не обидела ли она его – ведь это могло вызвать приступ помешательства. Она тотчас же встала, внимательно прислушалась, а затем окликнула:

– Вы ушли или все стоите здесь как дурачок? Сами хотели что-то сказать и молчите! Только раздражаете меня! Одну довели до смерти, а теперь хотите извести и меня? Зачем вы пришли сюда?

Она выглянула наружу через отверстие в бумаге на окне, проделанное Бао-юем, и увидела, что Бао-юй стоит на прежнем месте. Цзы-цзюань вновь отошла от окна и ножницами сняла нагар со свечи.

– Сестра Цзы-цзюань! – вдруг услышала она тяжелый вздох. – Прежде ты не была такой бесчувственной! Почему же теперь ты не хочешь сказать мне ласкового слова? Конечно, я недостоин твоего внимания, но объясни мне, в чем я виноват, а потом можешь всю жизнь не глядеть на меня. Если я умру, то хоть буду знать, в чем ты считала меня виновным!

Цзы-цзюань усмехнулась:

– Так вот вы зачем пришли, второй господин! А что еще вы хотите знать? Если вы желаете узнать, виноваты ли вы, могу вас успокоить – моя барышня еще при жизни простила вам все. Если же я в чем-то перед вами провинилась, можете пожаловаться своей матушке, так как она велела мне быть вашей служанкой. Конечно, с нами, служанками, считаться нечего!

Тут у нее к горлу подступил комок, и она стала всхлипывать.

– Что это значит? – обиженно проговорил Бао-юй, услышав, что она плачет. – Ты живешь здесь уже несколько месяцев и неужели не видишь, что со мной происходит? Я просил, чтобы тебе рассказали об этом, но никто не захотел. Неужели ты не позволишь мне рассказать тебе, что меня угнетает, и допустишь, чтобы я терзался до самой смерти?

Бао-юй тоже стал всхлипывать.

В тот момент, когда Бао-юй предавался горю, за спиной его раздался голос:

– Кого и что ты просил рассказать? Ты обидел человека – проси прощения! А простят ли тебя – не наше дело! Чего других впутываешь?

Слова эти были столь неожиданны, что Бао-юй и Цзы-цзюань испуганно вздрогнули. Как вы думаете, кто это был? Ну конечно Шэ-юэ! Бао-юю сразу стало неудобно.

– Что же это получается? – говорила Шэ-юэ. – Ты стараешься загладить свою вину, а она не обращает на тебя внимания! И ты еще умоляешь ее о прощении! Ай-я! Сестра Цзы-цзюань, ты чересчур жестока! На улице холодно, он столько времени тебя упрашивает, а ты даже не пошевельнешься!

И затем, обращаясь к Бао-юю, она добавила:

– Твоя жена говорит, что уже поздно. Она очень беспокоится, куда ты пропал. И чего тебе вздумалось стоять под окном?

– В самом деле, чего он стоит? – послышался из комнаты голос Цзы-цзюань. – Я давно уговариваю его уйти! Если ему надо меня о чем-то спросить, пусть приходит завтра!

Бао-юю хотелось еще что-то сказать, но присутствие Шэ-юэ смущало его. Он повернулся и, собираясь уйти вместе с Шэ-юэ, произнес:

– Ладно, о чем говорить! В этом мире, видимо, никто не поймет, что я чувствую! Одно Небо знает об этом!

Тут слезы, появившиеся неизвестно откуда, ручьем покатились из его глаз.

– Второй господин, – обратилась к нему Шэ-юэ, – бросьте глупые мысли! Не проливайте зря слез!

Ничего не отвечая, Бао-юй последовал за нею в свою комнату. Бао-чай лежала в постели, глаза ее были закрыты, однако Бао-юй знал, что она не спит.

– Если тебе нужно было что-либо сказать, неужели ты не мог сделать это завтра? – упрекнула его Си-жэнь. – Из-за тебя поднялся такой шум, что…

Она в нерешительности умолкла и после довольно продолжительной паузы спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Бао-юй не ответил, только покачал головой. Си-жэнь проводила его спать, но, само собой разумеется, он всю ночь не сомкнул глаз.

Надо сказать, что посещение Бао-юя растревожило Цзы-цзюань, и она тоже всю ночь не спала. Она плакала, вспоминала о прошлом и думала:

«Конечно, Бао-юй был болен и не знал, что его обманом женили на Бао-чай. Когда он это понял, он обезумел от горя, все время плакал и тосковал. Он не из тех, кто забывает о своих прежних чувствах и за доброту платит черной неблагодарностью. Проявление нежных чувств с его стороны способно тронуть любого! Как жаль, что барышне Линь Дай-юй не суждено было испытать это чувство на себе! И вправду, судьба человека предопределяется заранее! Когда еще не заходила речь о женитьбе Бао-юя, они оба предавались несбыточным мечтам; а когда неизбежное случилось – этот глупец, казалось, смирился, она же не могла позабыть о своих глубоких чувствах к нему, проливала слезы и печалилась. Как жаль, что она не узнает, как Бао-юй скорбит о ней! Лучше быть деревом или камнем, которые ничего не чувствуют. Тогда хоть на душе было бы спокойно!»

Эти мысли немного успокоили Цзы-цзюань. Она уже почти засыпала, когда неожиданно во дворе послышался шум.

Кто хочет узнать, в чем было дело, пусть прочтет следующую главу.

Глава сто четырнадцатая, в которой речь пойдет о том, как Ван Си-фын, пройдя назначенные судьбой испытания, возвратилась в Цзиньлин и как Чжэнь Ин-цзя, удостоившись высочайшей милости, был восстановлен в должности

Бао-юй и Бао-чай узнали, что состояние Фын-цзе ухудшилось, и торопливо встали с постели. Служанка со свечой помогла им одеться.

Во дворе они столкнулись со служанкой, посланной госпожой Ван.

– Супруге господина Цзя Ляня хуже, – рассказывала им девушка, – но она еще дышит, так что вы, второй господин, и ваша супруга можете не торопиться! У второй госпожи странная болезнь – начиная со времени третьей стражи и до самой четвертой стражи она говорила глупости: то требовала лодку, то просила дать ей паланкин, чтобы поехать в Цзиньлин записаться в какие-то реестры. Никто ничего не мог понять, а она все время плакала и кричала. Второй господин Цзя Лянь растерялся. Пришлось сделать вид, будто он пошел нанимать лодку и паланкин, и теперь он не может появиться на глаза жене – она с нетерпением дожидается его. Она сильно задыхается, и матушка приказала вам не ходить туда, пока вторая госпожа не скончается!

– Удивительно! – произнес Бао-юй. – Зачем она собирается в Цзиньлин?

– Неужели ты забыл сон, который когда-то тебе приснился? – потихоньку сказала ему Си-жэнь. – Я помню, ты еще говорил, что видел множество каких-то реестров. Наверное, и вторая госпожа Фын-цзе собирается ехать туда!

– Да, да! – закивал головой Бао-юй. – Как жаль, что я тогда не запомнил, что было записано в этих реестрах. Видимо, у каждого человека своя судьба. Я не мог до сих пор понять, куда ушла сестрица Линь Дай-юй, а сейчас, когда ты напомнила об этих реестрах, я кое-что понял. Если этот сон еще раз приснится мне, непременно внимательно прочту эти реестры, чтобы без гадателей знать, что кому предопределила судьба.

– Ну как с тобой разговаривать? – укоризненно произнесла Си-жэнь. – Я шучу, а ты всерьез! Если б ты даже заранее знал нашу судьбу, разве ты мог бы изменить ее?

– Боюсь, что заранее знать судьбу мне не дано, – согласился Бао-юй, – а если б даже я и знал, все равно не стал бы о вас беспокоиться!

– О чем вы? – спросила Бао-чай, приближаясь к ним.

– О сестре Фын-цзе, – поспешно ответил Бао-юй, желая предотвратить расспросы со стороны Бао-чай.

– Человек умирает, а вы вздумали судачить о нем, – заметила Бао-чай. – Когда-то ты говорил, будто я своими толкованиями судьбы Фын-цзе хотела навлечь на нее несчастье, но разве мое предсказание не сбывается?

– Да, да! – изумился Бао-юй. – Видимо, ты умеешь предвидеть! А не знаешь ли ты, что ожидает меня?

– Опять ты мелешь чепуху, – засмеялась Бао-чай. – То предсказание я в шутку растолковывала. Право, ты веришь в предсказания, как жена моего брата Сюэ Кэ! Когда ты потерял свою яшму, она побежала к Мяо-юй просить ее погадать. А когда получила от нее предсказание, которое никто не мог понять, она стала расхваливать Мяо-юй на все лады, как прекрасно она умеет отгадывать будущее, как постигла великую истину. Почему же Мяо-юй не могла предвидеть, что на нее самое обрушится страшная беда? Это ли умение знать заранее судьбу? Судьбу второй госпожи Фын-цзе я угадала случайно. Неужели ты думаешь, что я действительно знала, что с нею случится? Боюсь, что даже о своей собственной судьбе я ничего не могу сказать точно. Все эти предсказания – пустые слова, можно ли им верить?!

– Ладно, не будем говорить о Фын-цзе, – сказал Бао-юй. – Расскажи, как поживает сестрица Син Сю-янь, а то из-за своих неприятностей мы совсем о ней забыли. Почему ее свадьбу вы устроили кое-как? Даже не пригласили родных и друзей!

– Ничего ты не понимаешь, – возразила Бао-чай. – Родственниками нам приходятся только семья Ван и ваша семья. В семье Ван никого из достойных людей не осталось, а ваших не могли пригласить из-за траура по бабушке. На свадьбу приезжали только наши дальние родственники из других семей, но тебя там не было, поэтому ты не знаешь. Если подумать, то судьба Син Сю-янь почти ничем не отличается от моей. Когда ее просватали за Сюэ Кэ, мама хотела устроить настоящую свадьбу, но возникли препятствия: брат находится в тюрьме, и из сочувствия к его горю Сюэ Кэ отказался от пышной свадьбы; кроме того, у нас в семье были всякие неурядицы. Да и свадьбу пришлось устраивать очень поспешно, так как мама хотела поскорее забрать Сю-янь, которой в доме старшей госпожи Син приходилось очень тяжело, особенно после конфискации имущества. Я сама уговорила маму, чтобы свадьбу устроили поскорее, хотя из-за этого пришлось поступиться некоторыми обрядами и обычаями. Сейчас Сю-янь у нас чувствует себя спокойнее и оказывает моей маме в десять раз больше знаков внимания, чем я сама, да и по отношению к брату она усердно исполняет долг жены. С Сян-лин она дружна, и даже когда Сюэ Кэ не бывает дома, у них царит мир и согласие. Хотя живем мы хуже, чем раньше, зато мама довольна и ни о чем не беспокоится. Расстраивается она, только когда вспоминает Сюэ Паня. От него то и дело приезжают люди с просьбой прислать деньги на расходы. Спасибо Сюэ Кэ – он не забывает брата, достает деньги и помогает ему. Я слышала, что почти все наши дома в городе отданы под залог и остался лишь один дом, в который Сюэ Кэ собирается переселиться со своей женой.

– Зачем ему переселяться? – удивился Бао-юй. – Жили бы здесь, и тебе было бы удобнее навещать их. Ведь если они переедут, придется тратить целый день, чтобы побывать у них.

– Жить отдельно спокойнее, – возразила Бао-чай. – Да и почему они должны всю жизнь жить у родных?

Бао-юй хотел привести несколько доводов в доказательство того, что им не следовало переезжать, но в этот момент прибежала служанка госпожи Ван.

– Супруга господина Цзя Ляня скончалась! Там уже все собрались, просят и вас, второй господин, с супругой прийти!

Слезы показались на глазах Бао-юя. Бао-чай тоже была охвачена скорбью, но быстро овладела собой, чтобы не расстраивать Бао-юя.

– Чем плакать здесь, лучше пойдем туда! – сказала она.

Подойдя к дому, где жила Фын-цзе, они увидели покойницу, окруженную родственниками, которые горько рыдали. Бао-чай приблизилась к умершей и разразилась громкими воплями. Бао-юй вцепился в руку Цзя Ляня и тоже заплакал.

Все рыдали, и утешать плачущих было некому, только Пин-эр подходила к каждому и уговаривала успокоиться. Но никто не хотел ее слушать.

Цзя Лянь, совершенно подавленный, велел позвать Лай Да и приказал ему распорядиться насчет похорон. Сам он, известив Цзя Чжэна о смерти жены, отправился по хозяйственным делам. Однако все у него валилось из рук, и даже самые простые дела казались ему невыносимо тяжелыми. А когда он вспоминал, как легко управлялась со всем Фын-цзе, скорбь его усиливалась. Вид Цяо-цзе, которая безутешно оплакивала мать, еще более увеличивал его страдания.

Проплакав до рассвета, Цзя Лянь послал за Ван Жэнем.

Этот Ван Жэнь, который после смерти Ван Цзы-тэна воспользовался нерасторопностью Ван Цзы-шэна и прибрал к рукам все семейное достояние, за короткое время успел перессорить всех родственников. Как только он узнал о смерти сестры, он без промедления явился, чтобы поплакать над нею, и сразу выразил недовольство:

– Моя сестра, не жалея сил, управляла вашим хозяйством, и вам следовало бы подумать, как достойно проводить ее в последний путь. А у вас до сих пор ничего не готово.

Цзя Лянь, недолюбливавший Ван Жэня, не придал значения его словам и пропустил их мимо ушей.

Однако Ван Жэнь не унимался. Он позвал Цяо-цзе и стал наговаривать ей:

– Твоя мать вела хозяйство не так, как следовало. Она только и знала, что угождать старой госпоже, а о своих родственниках не вспоминала! Племянница моя! Ведь ты уже большая! Скажи, разве я когда-нибудь у вас что-либо требовал? Но сейчас, когда твоя мать умерла, ты во всех делах должна слушаться меня! Из всех твоих родственников по материнской линии у тебя остались только я да второй дядя! Я давно понял, что за человек твой отец: он уважает чужих, а своих и в грош не ставит! Когда у него умерла какая-то наложница Ю Эр-цзе, я слышал, что он не пожалел денег на ее похороны. Неужели, когда умерла твоя родная мать, ты не сумеешь уговорить его устроить похороны как следует?

– Моему отцу очень хотелось бы, чтобы все выглядело пышно и красиво, – возразила Цяо-цзе, – но у нас нет денег, поэтому приходится на всем экономить.

– А разве у тебя мало вещей? – не унимался Ван Жэнь.

– В прошлом году у нас все описали, – отвечала девочка. – Какие могут быть вещи?

– И ты так говоришь? – сокрушался Ван Жэнь. – Ведь старая госпожа дала вам много своих вещей, их нужно продать.

Цяо-цзе сочла неудобным говорить, что эти вещи отец уже продал, а деньги ушли на расходы, поэтому она только сказала, что ничего об этих вещах не знает.

– О! Я все понял! – воскликнул Ван Жэнь. – Ты хочешь оставить эти вещи себе на приданое!

Цяо-цзе промолчала, но ей стало обидно, и она всхлипнула.

– Если хотите что-нибудь сказать, подождите нашего господина! – рассердилась Пин-эр. – Барышня еще мала, что она понимает!

– Вы все никак не могли дождаться, пока Фын-цзе умрет, чтобы стать полновластными хозяевами! – раскричался Ван Жэнь. – Мне ничего не нужно! Но устроить приличные похороны – дело вашей чести! – И разгневанный Ван Жэнь опустился на стул.

Цяо-цзе стало не по себе, и она подумала:

«Мой отец не бесчувственный человек. Когда была жива мама, дядюшка невесть сколько раз брал у нее деньги, а теперь еще так говорит!»

Чувство презрения к дяде наполнило сердце девочки.

Что же касается Ван Жэня, то он в это время ломал себе голову над тем, сколько денег накопила его сестра. Он знал, что имущество Фын-цзе тоже было описано, но разве в доме мало осталось добра?! Конечно, все родственники его сестры сговорились отвечать, что у них ничего нет, думал он, и эта маленькая тварь заодно с ними!

С этих пор Ван Жэнь возненавидел Цяо-цзе.

Цзя Лянь ничего об этом не знал, его мысли были заняты вопросом, где достать денег, и все дела он перепоручил Лай Да. Но в доме тоже требовались деньги, и Цзя Лянь приходил в полное отчаяние.

Видя, как волнуется Цзя Лянь, Пин-эр однажды позвала его и сказала:

– Не нужно так убиваться, второй господин! Поберегите здоровье!

– Какое там здоровье! – вскричал Цзя Лянь. – У нас нет денег даже на повседневные расходы, а как устроить похороны? И еще этот дурак привязался! Ну скажи, что мне делать?

– И все-таки не следует волноваться, – повторила Пин-эр. – У меня есть кое-какие вещи, которые, к счастью, не описали. Если вам нужны деньги, можете их заложить!

Цзя Лянь был очень тронут и с улыбкой сказал:

– Хорошо! Если так, у меня будет меньше хлопот! Как только у меня появятся деньги, я непременно тебе верну!

– Я ведь служанка вашей жены. Какие могут быть счеты! – возразила Пин-эр. – Самое главное, чтобы похороны госпожи были устроены как следует!

Цзя Лянь в душе был признателен Пин-эр. Он взял вещи, которые она ему дала, и заложил их. С тех пор он во всех делах советовался с Пин-эр. Цю-тун была этим очень недовольна и при всяком удобном случае говорила:

– Как только не стало нашей госпожи, эта Пин-эр вздумала возвыситься! Меня подарил Цзя Ляню его отец, а он чуждается меня!

Пин-эр не обращала на нее внимания, а Цзя Лянь, слушая, как ворчит Цю-тун, возненавидел ее и при случае всегда срывал на ней свой гнев.

Слухи об этом дошли до госпожи Син, и она часто ругала Цзя Ляня, однако он сдерживался и молчал. Но об этом мы не рассказываем.

Через десять дней состоялись похороны Фын-цзе. Цзя Чжэн, соблюдавший в это время траур по матушке Цзя, жил в своем внешнем кабинете. Компаньоны постепенно отошли от него, при нем остался только один Чэн Жи-син, с которым Цзя Чжэн часто беседовал.

– Не везет нашей семье, – говорил он Чэн Жи-сину. – Умерло подряд несколько человек, а моего старшего брата и племянника Цзя Чжэня отправили в ссылку. Состояние наше пошатнулось, доходов от поместий нет, и жить с каждым днем становится все труднее и труднее.

– Я здесь уже несколько лет, – отвечал Чэн Жи-син, – и за это время убедился, что у вас в семье каждый старается жить в свое удовольствие, а когда все стремятся вытянуть деньги из семейной казны, приходится залезать в долги. Вам пришлось немало расходоваться на старшего брата и на господина Цзя Чжэня. Кроме того, вы вынуждены были дать властям денег, чтобы они разыскали грабителей. Почтенный друг, если хотите, чтобы у вас в доме был порядок, поручите присмотр за домом доверенному человеку. Всех нечестных людей выгоните, честных – оставьте! Вам нужно рассчитаться с долгами, постарайтесь найти на это средства! Ведь у вас есть сад – с него можно получить немало доходов! Почему вы не пошлете людей присматривать за ним? Вас несколько лет не было дома, а за это время мошенники успели наделать такого шуму, что никто в сад не решается войти! Я предлагаю проверить всех слуг и тех, которые не подходят, – выгнать! Это самый разумный выход из положения.

– Эх, приятель, ты многого не понимаешь! – вздохнул Цзя Чжэн. – Я не только на слуг, но и на собственного племянника не могу положиться! Если даже я их проверю, разве мне удастся за всем присмотреть?! К тому же мне приходится сейчас соблюдать траур, и не хватает времени на все, да и домашними делами я никогда не занимался и не разбираюсь в них.

– Друг мой, вы слишком гуманны, – заметил Чэн Жи-син. – Если бы такое положение создалось в другой семье, там первым долгом спросили бы с управляющих. Если б вы это сделали, я уверен, что через пять-десять лет ваше состояние поправилось бы, тем более что ваш родственник является начальником одного из уездов и может вам помочь.

– Неудобно вытягивать деньги у родственников, – заметил Цзя Чжэн, – лучше уж самим быть бережливее! Я боюсь, что у нас многое из имущества числится только по описи.

– Вы совершенно правы, – отозвался Чэн Жи-син. – Потому я и говорю, что вам нужно все проверить!

– Ты, наверное, что-нибудь знаешь!

– Может быть, и знаю, но сказать не могу, – отвечал Чэн Жи-син. – Управляющие у вас хитры, всегда сумеют оправдаться.

Цзя Чжэн уловил скрытый намек в словах Чэн Жи-сина и со вздохом проговорил:

– Начиная с деда у нас в семье все были гуманными людьми, и никогда никто не притеснял слуг. Но сейчас мне кажется, что эти люди с каждым днем все более портятся! Наверное, слуги заметили, что я бестолков и только пытаюсь изображать из себя всезнающего хозяина, и смеются надо мной?!

Пока они разговаривали, вошел привратник и доложил:

– Господин Чжэнь из Цзяннани.

– Что это вдруг господин Чжэнь приехал в столицу? – удивился Цзя Чжэн.

– Я его спрашивал об этом, – ответил слуга, – он говорит, что удостоился высочайшей милости и восстановлен в должности.

– Ладно, – прервал привратника Цзя Чжэн, – проси его!

Привратник вышел и пригласил приехавшего войти.

Этого господина Чжэня – отца Чжэнь Бао-юя – звали Чжэнь Ин-цзя, по прозвищу Ю-чжун; он был потомком заслуженного сановника, уроженца Цзиньлина.

Когда-то он поддерживал родственные отношения с семьей Цзя, но потом провинился по службе, и у него было конфисковано имущество. Однако государь вспомнил о заслугах Чжэнь Ин-цзя и приказал вернуть ему наследственную должность, а самого его потребовал в столицу на аудиенцию. И вот сейчас господин Чжэнь, зная о смерти матушки Цзя, приехал, чтобы совершить жертвоприношения покойнице.

Цзя Чжэн, соблюдавший траур, не мог выйти встречать гостя за ворота и ожидал его у входа в свой кабинет.

Как только господин Чжэнь увидал его, горе его смешалось с радостью. Поскольку во время траура нельзя было совершать церемоний, обычно положенных при встрече, он только взял друга за руку, рассказал ему о невзгодах, которые ему пришлось испытать, и после этого они оба уселись, как полагается гостю и хозяину.

Затем подали чай, и беседа продолжалась.

– Когда же тебе пришлось видеть государя, дружище? – спросил Цзя Чжэн.

– Позавчера, – отвечал Чжэнь Ин-цзя.

– Я уверен, что повелитель был очень щедр и милостив и ты получил от него хороший указ, – продолжал Цзя Чжэн.

– Да, милость повелителя нашего необъятна, – сказал Чжэнь Ин-цзя.

– Что же он повелел тебе? – поинтересовался Цзя Чжэн.

– В последнее время разбойники в Юэ совершенно распоясались, и в приморских областях народ не имеет покоя, – стал рассказывать Чжэнь Ин-цзя, – поэтому высочайший приказал Аньго-гуну усмирить разбойников. Поскольку мне знакомы те места, я тоже получил повеление туда отправиться, но вчера я узнал, что ваша матушка отошла к бессмертным, поэтому я приготовил курения и решил возжечь их перед ее гробом.

Цзя Чжэн с благодарностью поклонился гостю и сказал:

– Дорогой мой друг, твой приезд тронул меня до глубины души! Я тебе очень признателен за твою искренность! Только теперь я убедился в твоих достоинствах и уверен, что тебя ожидает счастье! В Чжэньхае управляет мой родственник, и я все время надеюсь на его благосклонность.

– А в каком родстве состоишь ты с тамошним правителем? – спросил Чжэнь Ин-цзя.

– В тот год, когда я пребывал на должности начальника по сбору хлебного налога в провинции Цзянси, я выдал свою дочь за его сына, – отвечал Цзя Чжэн. – С тех пор прошло уже три года. Но так как в приморских провинциях бесчинствуют разбойники, вести от дочери перестали приходить… Судьба девочки очень меня беспокоит, и, если ты, друг мой, покончив с делами, поедешь в те места, я попрошу тебя передать ей весточку. Я сейчас напишу письмо, и если ты передашь его, я буду бесконечно тебе признателен!

– Любовь родителей к детям свойственна всем, – отвечал на это Чжэнь Ин-цзя. – И я хотел просить тебя кое о чем! Недавно я удостоился милости государя, который вызвал меня в столицу; я решил взять с собой своего сына, поскольку дома некому за ним присматривать. Государь потребовал меня к себе очень срочно, и мне пришлось ехать безостановочно; семья моя, которая не могла ехать так быстро, доберется до столицы лишь через несколько дней. Как только я получу высочайший указ, я должен буду выехать. Моей семье, кроме вас, не у кого остановиться, и, конечно, мой сын придет поклониться тебе. Надеюсь, ты уделишь ему внимание и, если возможно, подберешь для него подходящую невесту. Буду тебе за это весьма благодарен!

Цзя Чжэн охотно обещал исполнить все просьбы.

Поговорив еще немного, Чжэнь Ин-цзя собрался уходить, на прощание сказав Цзя Чжэну:

– Завтра за городом увидимся!

Зная, что у Чжэнь Ин-цзя много дел, Цзя Чжэн проводил его из кабинета. Цзя Лянь и Бао-юй уже поджидали у выхода, чтобы проводить гостя дальше. В кабинет они входить не осмеливались.

Как только Чжэнь Ин-цзя вышел, они оба приблизились к нему и справились о здоровье.

При первом же взгляде, брошенном на Бао-юя, Чжэнь Ин-цзя поразился:

«Как он похож на нашего Бао-юя. Только и разница, что этот в траурных одеждах».

– Я так давно у вас не бывал, что даже господ не могу упомнить, – произнес он.

Указывая на Цзя Ляня, Цзя Чжэн тотчас же сказал:

– Это сын моего старшего брата Цзя Шэ, мой племянник Цзя Лянь. – И затем указал на Бао-юя. – А это мой недостойный щенок Бао-юй.

– Удивительно! – всплеснул руками Чжэнь Ин-цзя. – Я давно слышал разговоры, что твой сын родился с драгоценной яшмой во рту и зовут его Бао-юй. Моего сына зовут точно так же, и я подумал, что это редкий случай. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что люди с одинаковыми именами встречаются довольно часто, и не стал придавать этому факту серьезного значения. Однако у них не только внешность, но и манеры одинаковые. Поистине, удивительно!

Он спросил, сколько лет Бао-юю, и узнал, что он примерно на год старше его сына.

После этого Цзя Чжэн вспомнил о Бао Юне, которого Чжэнь Ин-цзя когда-то ему рекомендовал, а затем завел речь об удивительном совпадении имен их сыновей. Но мысли Чжэнь Ин-цзя были всецело заняты Бао-юем, он пропустил мимо ушей упоминание о Бао Юне и только продолжал удивляться:

– Какое совпадение!

Он взял Бао-юя за руку и ласково привлек к себе. Однако, вспомнив, что Аньго-гун должен скоро выезжать и ему самому нужно спешно готовиться в дальний путь, спохватился, быстро распрощался и ушел. Цзя Лянь и Бао-юй последовали за ним, и Чжэнь Ин-цзя все время беседовал с Бао-юем. Вскоре они добрались до коляски, Чжэнь Ин-цзя сел в нее и уехал.

Цзя Лянь и Бао-юй возвратились к Цзя Чжэну и рассказали ему, о чем с ними говорил Чжэнь Ин-цзя. После этого Цзя Чжэн отпустил их. Цзя Лянь удалился, чтобы распорядиться насчет похорон Фын-цзе, а что касается Бао-юя, то он пошел к себе и принялся рассказывать Бао-чай о встрече с Чжэнь Ин-цзя.

– Сегодня я познакомился с отцом того самого Чжэнь Бао-юя, о котором все так часто говорят. А я думал, нам никогда не удастся свидеться! На днях сам Бао-юй будет в столице и придет на поклон к моему отцу. Господин Чжэнь Ин-цзя говорит, что его сын очень похож на меня, но я не верю. Если он приедет к нам, вы сами поглядите!

– Тьфу! – воскликнула Бао-чай. – С каждым днем ты все больше глупеешь! Говоришь о каком-то мужчине, который похож на тебя, и еще посылаешь нас смотреть на него!

Бао-юй смутился и хотел объяснить подробно, что он имеет в виду.

Но если вы не знаете, что говорил Бао-юй, прочтите следующую главу.

Глава сто пятнадцатая, из которой читатель узнает о том, как, исполнившись непреклонной решимостью, Си-чунь поклялась осуществить свое давнишнее желание и как, встретившись со своим двойником, Бао-юй не нашел в нем взаимопонимания

Когда Бао-юй допустил неосторожность и был поставлен в тупик словами Бао-чай, он захотел загладить свою ошибку. Но этому помешало появление Цю-вэнь, которая сообщила:

– Второго господина Бао-юя зовет отец!

Бао-юй едва не вскрикнул от неожиданности, но делать было нечего, и он поспешил к Цзя Чжэну.

– Я позвал тебя по важному делу, – сказал Цзя Чжэн, как только Бао-юй явился. – Сейчас у нас траур, и в школу тебе ходить неудобно, но следует дома повторять пройденное. Пока я свободен, ты должен каждые два-три дня писать сочинение и представлять мне на просмотр. Я хочу проверить, как ты продвинулся в своих занятиях.

Бао-юй только поддакивал.

– Твоему младшему брату Цзя Хуаню и племяннику Цзя Ланю я тоже велел повторять пройденное, – продолжал Цзя Чжэн. – Если твои сочинения окажутся хуже, чем у них, я в тебе окончательно разочаруюсь.

– Слушаюсь! – произнес Бао-юй, не осмеливаясь возражать отцу.

– Иди!

Бао-юй вышел, но тут же столкнулся с Лай Да, которого сопровождало несколько человек, несущих какие-то книги. Все они направлялись к Цзя Чжэну.

Бао-юй прибежал домой. Бао-чай бросилась к нему с расспросами и очень обрадовалась, когда узнала, что отец велел ему писать сочинения. Одному Бао-юю это приказание не доставило никакой радости, однако нарушать повеление отца он не решался. Как только он присел, чтобы собраться с мыслями, пришли две монахини из монастыря Ди-цзан-вана.

– Как поживаете, вторая госпожа? – спросили они, увидев Бао-чай.

– А вы как? – не отвечая на вопрос, осведомилась Бао-чай и приказала служанкам угостить монахинь чаем.

Бао-юю очень хотелось поговорить с монахинями, но он знал, что это не понравится Бао-чай. Монахини, встретив холодный прием со стороны Бао-чай, вскоре стали прощаться.

– Посидели бы немного, – предложила Бао-чай.

– Простите нас, – ответила одна из монахинь. – В последние дни нам все время приходилось молиться и устраивать жертвоприношения в «кумирне Железного порога», и мы не могли прийти справиться о здоровье госпожи и ее невесток. Сегодня нам наконец удалось навестить госпожу, а сейчас мы торопимся к четвертой барышне Си-чунь!

Бао-чай кивнула, предоставив монашкам поступать как им угодно.

Направляясь к Си-чунь, монахини повстречали Цай-пин.

– Твоя барышня дома? – спросили они.

– Ох, и не говорите о ней! – воскликнула Цай-пин. – Уже несколько дней она не притрагивается к еде.

– Почему? – удивились монахини.

– Это длинная история. Пройдите к ней, она сама вам охотно расскажет.

Си-чунь, услышав голоса монашек, вышла им навстречу.

– Здравствуйте! – сказала она. – А я-то думала, вы совсем нас забыли, так как наши дела плохи!

– Амитофо! – воскликнули монахини. – Получим мы еще что-либо от вас или нет, все равно будем считать вас своими благодетелями – ведь наш монастырь все время находился на содержании у вашей семьи, и мы получали много милостей от старой госпожи. В связи со смертью старой госпожи мы пришли повидаться с госпожами и их невестками. Мы уже всех обошли, только у вас не были, вот и решили вас навестить!

Си-чунь поинтересовалась, что с монахинями из монастыря Шуйюэ.

– У них в монастыре какая-то неприятность, – отвечали монахини, – их привратница даже никого туда не впускает. Вы не слышали, что настоятельница Мяо-юй из «кумирни Бирюзовой решетки» сбежала с каким-то мужчиной?

– Откуда такие сплетни? – возмутилась Си-чунь. – Тому, кто эти слухи распространяет, язык надо отрезать! Ее похитили разбойники, а на нее клевещут.

– Настоятельница Мяо-юй всегда вела себя очень странно, и нам казалось, что она только напускает на себя вид праведницы, – заметила одна из монахинь. – Но неудобно было говорить вам об этом, барышня! Разве она была похожа на нас, которые посвятили себя чтению молитв, занимаются самоусовершенствованием и поисками путей к спасению?!

– А в чем можно найти спасение? – спросила Си-чунь.

– О таких людях, как мы, говорить не приходится, – отвечали монахини, – а вот знатные барышни вроде вас вряд ли смогут всю жизнь прожить в роскоши. Но когда на них обрушится несчастье, о спасении думать будет поздно! Тут только великоласковая и великоскорбящая бодисатва Гуань-инь может растрогаться вашими страданиями и указать путь к спасению. Вот почему все говорят: «Великоласковая, великомилосердная, спасающая от мук и несчастий бодисатва Гуань-инь!» Мы отреклись от мира, и хотя нам приходится претерпевать больше страданий, чем госпожам и барышням из знатных семейств, зато нас подстерегает меньше опасностей и затруднений. Мы никогда не станем бодисатвами, но благодаря самоусовершенствованию можем надеяться, что когда-либо нам представится возможность возродиться в мужском теле, а для нас это уже счастье. Мы не будем похожи на нынешних женщин, которым некому пожаловаться на свое горе и обиды.

– Ах, барышня! Если вы выйдете замуж, вам всю жизнь придется следовать за мужем и выполнять перед ним свой долг, и тут уж будет не до самоусовершенствования. Ведь для этого нужна вся жизнь. Настоятельница Мяо-юй всегда считала, что обладает большими способностями, чем мы, простые монахини, и относилась к нам неприязненно, считая нас невеждами. Она не знала, что судьба иногда посылает счастье простым людям, а таких, как она, обрекает на страдания!

Слова монахини затронули самые сокровенные мечты Си-чунь, и, невзирая на присутствие служанки, она рассказала им, как к ней относится госпожа Ю, как ей тяжело пришлось, когда она присматривала за домом, а затем показала монахиням свои обрезанные волосы.

– Неужели вы думаете, что я нерешительна и чувствую привязанность к этому грязному миру? – сказала она. – У меня уже давно созрела мысль стать монахиней, но только не придумаю, как это сделать!

– Замолчите, барышня! – вскричала монашка, притворяясь встревоженной. – Если супруга господина Цзя Чжэня услышит, она подумает, что это мы вас подбиваем, будет нас ругать и еще выгонит из монастыря! У вас такой характер, барышня, что, если вы выйдете замуж за достойного человека, всю жизнь будете жить в довольстве и счастье…

– Вы думаете, только супруга Цзя Чжэня может вас выгнать, – оборвала ее Си-чунь. – А я не могу?

Монахиня поняла, что Си-чунь рассердилась, и стала оправдываться:

– Не осудите нас, барышня, мы понимаем, что ошиблись в вас. Но разве госпожи позволят вам стать монахиней? Ведь мы говорим в ваших интересах!

– Ладно, что будет то будет! – отвечала Си-чунь.

Цай-пин и другие служанки, чувствуя, что разговор принимает неприятный оборот, стали делать монашкам знаки, чтобы они поскорее уходили. Монашки поняли, что от них требуется, к тому же они сами были встревожены, поэтому без всяких возражений попрощались с Си-чунь. Девушка не стала их удерживать и холодно сказала:

– Не думайте, что во всей Поднебесной есть только монастырь Ди-цзан-вана!

Монахини не посмели ничего ответить и молча вышли.

Цай-пин чувствовала себя виноватой, ибо она прислала сюда монашек и побудила их завести этот разговор, и, чтобы оправдаться, она поспешила к госпоже Ю и сказала ей:

– Наша барышня не оставила мысли уйти в монахини, поэтому и обрезала себе волосы. Она вовсе не больна, а все время ропщет на свою судьбу, так что будьте начеку, госпожа, а то потом нас обвинят!

– Неужели она действительно хочет уйти в монастырь? – недоверчиво спросила госпожа Ю. – Я думала, что она обрезала волосы, чтобы позлить меня – ведь после отъезда Цзя Чжэня она не хочет жить со мною в мире! Впрочем, пусть делает, что ей угодно!

Цай-пин пыталась уговорить Си-чунь отказаться от своего намерения, однако Си-чунь стояла на своем, не прикасалась к еде и упорно твердила, что уйдет в монастырь. Тогда Цай-пин пошла жаловаться госпожам. Госпожа Син и госпожа Ван тоже говорили с Си-чунь, но убедить ее ни в чем не могли.

Они отправились за советом к Цзя Чжэну, однако им помешал слуга, который доложил:

– Прибыли госпожа Чжэнь и ее сын Бао-юй!

Все поспешно вышли навстречу гостям и проводили госпожу Чжэнь в комнату госпожи Ван.

О том, как гости совершали приветственные церемонии и обменивались вежливыми фразами, мы рассказывать не будем. Лучше обратимся к госпоже Ван, которая, вспомнив разговоры о том, что Чжэнь Бао-юй очень похож на ее сына, велела служанке пригласить Чжэнь Бао-юя.

Служанка вышла, но вскоре вернулась и сказала:

– Господин Чжэнь Бао-юй разговаривает в кабинете с господином Цзя Чжэном. Господину Цзя Чжэну он очень понравился, поэтому господин Цзя Чжэн велел послать за Бао-юем и Цзя Хуанем. Цзя Ланю он велел скорее пообедать и тоже прийти.

Затем в женских покоях стали накрывать на стол.

Цзя Чжэн, глядя на Чжэнь Бао-юя, столь похожего на его сына, захотел испытать способности гостя и завел с ним беседу. Чжэнь Бао-юй отвечал ему складно, без запинок, и Цзя Чжэн решил позвать своего Бао-юя, Цзя Хуаня и Цзя Ланя, чтобы поставить Чжэнь Бао-юя им в пример, а заодно сравнить с ним своего сына.

Услышав приказ, Бао-юй облачился в траурную одежду и вышел к отцу в сопровождении Цзя Хуаня и Цзя Ланя. С Чжэнь Бао-юем он встретился как со старым знакомым. Чжэнь Бао-юй тоже держался так, словно они уже где-то виделись.

После того, как два Бао-юя совершили друг перед другом приветственные церемонии, с гостем поздоровались Цзя Хуань и Цзя Лань.

Цзя Чжэн, сидевший на циновке на полу, предложил Чжэнь Бао-юю сесть на стул, но тот, будучи младшим по отношению к Цзя Чжэну, не посмел сесть выше него, а положил на пол подушку и опустился на нее.

Когда явился Бао-юй с братом и племянником, Чжэнь Бао-юй уже не мог сидеть рядом с Цзя Чжэном, в то время как Бао-юй, будучи старше его, должен был стоять.

Цзя Чжэн догадался, что стесняет гостя, поэтому он встал, приказал накрывать на стол, а затем проговорил:

– Я покидаю вас, мой сын составит вам компанию! Побеседуйте, пусть младшие слушают вас да ума набираются.

– Извините, уважаемый дядюшка, – почтительно возразил Чжэнь Бао-юй, – мне хотелось бы послушать наставления старшего брата Бао-юя!

Цзя Чжэн в ответ произнес несколько ничего не значащих фраз и направился во внутренний кабинет. Чжэнь Бао-юй хотел проводить его, но Цзя Чжэн сделал ему знак оставаться на месте.

Что касается Бао-юя, то, заметив, что Цзя Чжэн собирается уходить, он побежал к двери кабинета и ожидал там отца. Как только Цзя Чжэн скрылся за дверьми, он вернулся и пригласил Чжэнь Бао-юя сесть. Между ними завязался разговор о том, что они уже давно слышали друг о друге и мечтали о встрече. Но это не столь интересно.

Лучше расскажем о том, как Бао-юй при встрече с двойником вспомнил о своем сне. Ему много говорили о Чжэнь Бао-юе, и он полагал, что Чжэнь Бао-юй придерживается одних с ним взглядов, а поэтому был уверен, что в лице его обретет друга. Но так как они разговаривали впервые, Бао-юю неудобно было опрометчиво пускаться в рассуждения, особенно в присутствии Цзя Хуаня и Цзя Ланя, поэтому он только восхвалял своего собеседника и восхищался им.

– Давно мне приходилось слышать ваше благоуханное имя, – говорил он. – Как жаль, что до сих пор я не имел возможности подружиться с вами! Но сегодня я убедился, что вы поистине небожитель, спустившийся на землю!

Что касается Чжэнь Бао-юя, то он тоже давно знал, что собой представляет Бао-юй, и сегодня при встрече убедился, что не ошибся в своих предположениях, однако понял, что Бао-юй может лишь учиться с ним вместе, но никогда не пойдет по одному пути.

«Мы носим одно и то же имя, обладаем одинаковой внешностью, – думал Чжэнь Бао-юй, – наши души были связаны еще в прежних жизнях. Я уже кое-что понимаю в жизни и мог бы высказать ему свои взгляды! Но это наша первая встреча, и я не знаю, каких взглядов придерживается он. Вероятно, с такой беседой придется повременить».

– Я давно слышал о ваших талантах, брат мой, – сказал он вслух. – Таких безупречных и одаренных людей, как вы, едва ли найдется один на десять тысяч. А я груб и глуп и чувствую, что позорю имя «Драгоценная яшма».

«А он действительно и внешностью похож на меня, и мыслим мы одинаково, – подумал Бао-юй, – но только мы с ним мужчины и не можем быть такими чистыми, как девушки. Почему он относится ко мне так, будто я девушка?»

– Дорогой брат, я не заслуживаю столь лестных похвал, – произнес он. – Я грязен и туп и ничем не отличаюсь от простого булыжника! Разве я посмею сравниться с вами и считать себя достойным имени, которое мне дали?!

– В детстве я был самонадеян, – возразил Чжэнь Бао-юй, – и думал, что меня можно уподобить отполированному драгоценному камню. Разве я представлял себе, что, если нашу семью постигнут несчастья и мне в течение нескольких лет придется терпеть лишения, я окажусь не лучше обломка черепицы?! Хотя я не берусь утверждать, что до конца испытал счастье и горе, но законы мира и чувства людей мне немного известны. Вы же, старший брат, живете в роскоши и довольстве, желания ваши всегда удовлетворяются, и я уверен, что в умении писать сочинения вы стоите намного выше простых людей, за что мой уважаемый дядя Цзя Чжэн дорожит вами, как жемчужиной. Вот почему я считаю, что вы оправдываете свое драгоценное имя.

Бао-юй подумал, что Чжэнь Бао-юй намекает на чиновничью карьеру, и размышлял, что ответить.

Цзя Хуань, который не принимал участия в разговоре, чувствовал себя неловко. Однако Цзя Лань, услышав последние слова Чжэнь Бао-юя, которые отвечали его мыслям, не вытерпел и вмешался:

– Вы слишком скромничаете, дядя! Если уж говорить об умении писать сочинения, то оно достигается благодаря врожденному таланту и упорному труду. Когда я был мал годами, я не знал, что представляют собой сочинения, но потом, когда стал изучать их, они доставляли мне наслаждение, и я понял, что слава и безупречная репутация в сто раз дороже богатства и роскоши.

Чжэнь Бао-юй еще не успел ответить, как Бао-юй, услышав слова Цзя Ланя, с недовольством подумал:

«С каких пор этот мальчишка научился столь высокоученым рассуждениям?»

– Я слышал, что вы тоже осуждаете общепринятые обычаи и нравы и придерживаетесь собственных взглядов, – произнес Бао-юй, обращаясь к гостю. – Ныне, когда мне посчастливилось встретиться с вами, я хотел бы услышать ваши рассуждения о вещах возвышенных, дабы избавиться от слепоты и просветиться в своем невежестве! Не ожидал я, что вы отнесетесь ко мне как к тупице и заведете разговор о простой чиновничьей карьере!

Чжэнь Бао-юй подумал:

«Ему рассказывали, каким я был в детстве, но он не знает, каков я сейчас, и думает, что я неискренен с ним. Лучше я скажу все откровенно! Может быть, поняв меня, он станет моим другом. Это было бы очень хорошо».

– Вы мудро рассуждаете, брат мой, – сказал он, – в детстве я тоже ненавидел разговоры на эту банальную тему. Но потом, когда стал подрастать, а мой батюшка, оставив службу, жил на покое дома и не имел желания принимать гостей и делать ответные визиты, он поручил это дело мне, благодаря чему я имел возможность встречаться с высокопоставленными сановниками и убедился, что все они люди, которые своими личными заслугами приумножают славу своих предков. К тому же во многих книгах проводится мысль, что во времена правления мудрого государя достоин жить лишь тот, кто почтителен к родителям, кто славится своими добродетелями и умеет написать что-либо полезное, и никогда не позволит себе отплатить черной неблагодарностью родителям, взрастившим его, и учителям, которые его наставляли. Таким образом, я постепенно избавился от ложных представлений и глупых увлечений, владевших мною в детстве. Ныне мое единственное желание – найти себе достойных учителей и друзей, которые просвещали бы меня. Я счастлив, брат мой, что встретился с вами, и надеюсь, что вы не оставите меня своими наставлениями. И то, что я недавно говорил о сочинениях, вовсе не пустые слова.

Чем больше слушал его Бао-юй, тем тяжелее становилось ему. Вместе с тем он понимал, что нельзя отрицать справедливость слов Чжэнь Бао-юя, и поэтому напряженно думал, что ответить.

К счастью, из внутренних покоев передали:

– Если молодые господа поели, господина Чжэнь Бао-юя просят во внутренние покои!

Бао-юй, воспользовавшись этим, стал торопить Чжэнь Бао-юя поскорее идти. Таким образом, Чжэнь Бао-юй, сопровождаемый Бао-юем, прошел в комнату госпожи Ван.

Как только Бао-юй вошел в комнату и увидел госпожу Чжэнь, он приблизился к ней и справился о здоровье. Цзя Хуань и Цзя Лань тоже приветствовали гостью. Чжэнь Бао-юй в это время справился о здоровье госпожи Ван. Таким образом, две матери и два сына познакомились друг с другом.

Хотя Бао-юй был женат, но госпожа Чжэнь, как человек пожилой, да к тому же его родственница, не удержалась, чтобы не приласкать Бао-юя, столь похожего на ее сына.

А госпоже Ван молодой Чжэнь так понравился, что она привлекла его к себе, стала с ним разговаривать и сразу почувствовала, что он умнее и опытнее ее сына. Она оглянулась на Цзя Ланя, и он тоже показался ей незаурядным, и хотя красотой он не мог соперничать с Бао-юем и с молодым Чжэнем, все же он не намного уступал им. Лишь Цзя Хуань по-прежнему казался ей грубым и неуклюжим.

Как только в доме стало известно о приезде гостя, вся прислуга прибежала посмотреть на него.

– Поистине удивительно! – говорили люди друг другу. – В том, что имена у них одинаковые, ничего особенного нет, но как могло случиться, что ростом и внешностью они походят друг на друга! Если б наш Бао-юй не был одет в траур, их бы и не различить!

Цзы-цзюань, глядя на них, задумалась. Она вновь вспомнила Дай-юй: «Как жаль, что барышня Линь Дай-юй умерла! Она, пожалуй, охотно пошла бы замуж за Чжэнь Бао-юя!»

В этот момент послышался голос госпожи Чжэнь:

– Наш Бао-юй стал уже совсем взрослым, и мой супруг просил господина Цзя Чжэна подобрать для него невесту.

Госпоже Ван, как мы говорили выше, Чжэнь Бао-юй понравился, поэтому она сказала:

– Мне очень хотелось бы позаботиться о вашем сыне! У нас в доме было четыре девушки, но две из них умерли, а третья замужем. Есть, правда, младшая сестра Цзя Чжэня, но она слишком молода и не подойдет вашему сыну. Зато одна из сестер моей старшей невестки Ли Вань вполне подходит. Вторую барышню Ли Вэнь уже просватали, а третья барышня Ли Ци как раз в пару вашему сыну. Через день я ее сосватаю… Одно плоховато: семья у нее не совсем состоятельная.

– Стоит ли упоминать об этом! – отвечала госпожа Чжэнь. – Разве дела нашей семьи обстоят лучше? Я даже боюсь, как бы они не отказали нам из-за нашей бедности!

– Ведь вашего супруга восстановили в должности, – заметила госпожа Ван, – теперь ваша семья снова будет процветать!

– Хотелось бы, чтобы ваше предсказание сбылось! – воскликнула госпожа Чжэнь. – Так, значит, вы будете свахой?

Как только Чжэнь Бао-юй услышал, что мать говорит о его сватовстве, он вышел и направился в кабинет Цзя Чжэна, чтобы продолжить разговор с Бао-юем. Цзя Чжэн в это время был там, и когда гость появился, между ними завязалась беседа.

Через некоторое время слуга из семьи Чжэнь подошел к дверям кабинета и окликнул Чжэнь Бао-юя:

– Господин, матушка собирается уезжать!

Чжэнь Бао-юй попрощался и вышел. Цзя Чжэн приказал Бао-юю, Цзя Хуаню и Цзя Ланю проводить его.

С того дня как Бао-юй повстречался с отцом Чжэнь Бао-юя и узнал, что скоро должен приехать в столицу и сам Чжэнь Бао-юй, он целыми днями мечтал об этой встрече, ибо думал, что в лице Чжэнь Бао-юя обретает друга. Он и не представлял себе, что даже непродолжительной беседы окажется достаточно, чтобы выявить расхождения во взглядах!

После отъезда гостя опечаленный Бао-юй вернулся к себе. Он ни с кем не разговаривал, был угрюм, и все чувствовали, что он раздражен.

– Чжэнь Бао-юй в самом деле похож на тебя? – спросила мужа Бао-чай.

– Только внешностью, – отвечал Бао-юй. – Но если судить по его рассуждениям, он слишком ограничен.

– Зачем ты порочишь людей! – возмутилась Бао-чай. – Как ты мог заключить, что он ограничен, если видел его всего один раз?

– Мы с ним долго беседовали, – отвечал Бао-юй, – и он увиливал от прямого и откровенного разговора. Я ничего от него не слышал, кроме рассуждений о «служебных делах» да о «преданности и почтении». Ну разве такого человека можно не назвать ограниченным?! И почему он уродился похожим на меня? Я думал, что он будет служить мне идеалом, а теперь я хотел бы отказаться от своей внешности, чтобы только не походить на него!

– Послушаешь тебя, и смеяться хочется! – сказала Бао-чай. – Ну как можно отказаться от внешности? К тому же рассуждения господина Чжэня вполне здравы, каждый мужчина должен стремиться возвыситься и прославить свое имя. Разве подобает мужчине думать только о своих собственных удовольствиях?! Мало того что ты сам не обладаешь достоинствами настоящего мужчины, ты еще обвиняешь других в ограниченности!

Бао-юй и так был недоволен беседой с Чжэнь Бао-юем, а слова Бао-чай совершенно расстроили его; он помрачнел, но промолчал и лишь усмехнулся. Бао-чай подумала, что сказала что-либо не так и он насмехается над нею, поэтому не придала значения его смеху. Она и не предполагала, что Бао-юй может снова заболеть.

Как ни старались Си-жэнь и другие служанки вывести Бао-юя из состояния оцепенения, все было тщетно.

Прошла ночь, а на следующее утро все заметили, что Бао-юй сделался таким же безумным, как прежде, во время своей болезни.

Между тем госпожа Ван решила поговорить с Цзя Чжэном о Си-чунь, так как девушка заявила, что хочет непременно постричься в монахини, и госпожа Ю не могла ей воспрепятствовать. Госпожа Ван видела, что Си-чунь находится в таком состоянии, что если не разрешить ей исполнить свое желание, она покончит с собой, если за ней будут следить даже день и ночь.

– Не знаю, что делали во дворце Нинго! – недовольным тоном произнес Цзя Чжэн. – Как могла наша семья дойти до такого позора!

Цзя Чжэн позвал Цзя Жуна, сделал ему выговор и велел передать матери:

– Пусть она поговорит с Си-чунь. Если та будет настаивать на своем, мы перестанем ее считать членом нашей семьи!

Цзя Чжэну и в голову не приходило, что, если бы госпожа Ю не пыталась воздействовать на Си-чунь, все, может быть, обошлось бы благополучно, но она донимала девушку, и та решила покончить с собой.

– Девушка всю жизнь не может жить дома, – сказала ей Си-чунь. – Если со мной случится то же, что со второй старшей сестрой Ин-чунь, я все равно умру и только доставлю огорчение старому господину и госпожам. Отпустите меня, считайте, что я умерла, – тогда я всю жизнь проживу в чистоте, и вы докажете мне свою любовь! К тому же я не собираюсь выходить замуж. Нам принадлежит «кумирня Бирюзовой решетки», я хочу быть в ней монахиней. Все, что у меня есть, можете взять себе! Очень хорошо, что монахини, служившие Мяо-юй, еще не ушли. Если вы позволите мне стать монахиней, вы сохраните мне жизнь; если не разрешите, мне ничего иного не останется, как умереть! Я следую своему собственному желанию, и когда вернется домой старший брат, я скажу ему, что вы не принуждали меня избрать такой путь. Если мой брат узнает, что я умерла, он сразу поймет, что это вы довели меня до смерти!

Госпожа Ю давно не ладила с Си-чунь и, услышав слова девушки, не стала с ней спорить, а отправилась к госпоже Ван.

Но госпожа Ван в это время находилась у сына, так как ей сказали, что он снова лишился рассудка. Она была очень расстроена состоянием Бао-юя и упрекнула Си-жэнь:

– Вы все очень невнимательны! Почему вы не доложили мне сразу, что второй господин заболел?!

– Состояние господина Бао-юя не поймешь, – проговорила Си-жэнь, – то он чувствует себя хорошо, то болеет. Еще сегодня он приходил к вам справляться о здоровье, а потом вдруг почувствовал себя плохо. Вторая госпожа Бао-чай хотела доложить вам об этом, но побоялась, как бы вы не разволновались.

Бао-юй слышал, как мать ругает служанок, и, не желая, чтобы те из-за него пострадали, сказал:

– Матушка, успокойтесь, я вполне здоров! Только на душе тоскливо!

– Если ты знаешь, отчего ты заболел, сказал бы раньше, – промолвила госпожа Ван, – я бы велела пригласить врача, он тебя осмотрел бы и прописал лекарство! Выпил бы раза два и поправился! А ты молчишь! Ты представляешь, сколько было бы хлопот, если бы с тобой повторилась та же история, как после утери яшмы?!

– Если уж, матушка, вы так беспокоитесь, пусть врач осмотрит меня, – заявил Бао-юй, – буду принимать лекарства!

Госпожа Ван велела служанкам распорядиться, чтобы пригласили врача. Мысли ее сейчас были всецело заняты Бао-юем, и она забыла о Си-чунь.

Вскоре пришел врач. Он осмотрел Бао-юя, прописал лекарство, и лишь после этого госпожа Ван вернулась к себе.

Прошло несколько дней, а Бао-юю становилось все хуже, и он не притрагивался к пище.

Все в доме заволновались. А тут еще настало время церемонии снятия траура, всем пришлось уехать, и поэтому заботы по приглашению врачей к Бао-юю возложили на Цзя Юня. У Цзя Ляня дома никого не было, и ему пришлось пригласить Ван Жэня, тем более что Цяо-цзе, которая дни и ночи оплакивала мать, тоже заболела. Для обитателей дворца Жунго вновь наступили тяжелые дни.

Однажды, после того как окончилась церемония снятия траура и все возвратились домой, госпожа Ван пришла навестить Бао-юя и увидела его без сознания. Она растерялась, заплакала и поспешила к Цзя Чжэну.

– Врач сказал, что Бао-юю уже не нужны лекарства, – сообщила она. – Остается лишь приготовиться к похоронам!

Цзя Чжэн тяжело вздохнул. Он сам пришел навестить сына и, убедившись, что госпожа Ван не преувеличивает, приказал Цзя Ляню сделать соответствующие распоряжения.

Цзя Лянь молча вышел; он оказался в весьма затруднительном положении, ибо не знал, где раздобыть денег.

– Второй господин! – с криком вбежал в комнату мальчик-слуга. – Беда!

– В чем дело? – спросил перепуганный Цзя Лянь, тараща глаза на слугу.

– К нашим воротам подошел какой-то монах, – стал рассказывать мальчик, – он держит в руках ту самую яшму, которую когда-то потерял второй господин Бао-юй, и требует, чтобы ему немедленно заплатили за нее десять тысяч лян серебра!

– Тьфу! – огрызнулся Цзя Лянь и плюнул в лицо слуге. – Я думал, важное дело, а ты лезешь со всякими пустяками! Неужто ты не помнишь, как нам уже однажды пытались подсунуть фальшивую яшму! Пусть даже у хэшана та самая яшма – для чего она нам, если Бао-юй умирает?

– Я точно так же говорил тому хэшану, – возразил мальчик. – Но он уверяет, что, если ему уплатят, второй господин Бао-юй тотчас выздоровеет!

Во дворе послышался шум, а через некоторое время прибежали другие слуги.

– Этот монах ворвался в дом! Мы не могли его задержать!..

– Да что же это творится? – вскипел Цзя Лянь. – И вы не вышвырнули его?!

На шум вышел Цзя Чжэн.

В это время со стороны внутренних покоев донеслись вопли:

– Второй господин умирает!

Цзя Чжэна охватило сильное волнение, но тут он услышал голос хэшана:

– Если хотите, чтобы он жил, – давайте деньги!

«Когда-то Бао-юя вылечил точно такой же монах, – вспомнил Цзя Чжэн, – может быть, появление монаха сейчас тоже спасет его? Но как быть: отдашь ему деньги, а яшма окажется ненастоящей?..»

И он решил ничего не предпринимать, пока не убедится, действительно ли монах чудотворец. Он велел беспрепятственно пропустить хэшана, и тот, даже не совершив приветственных церемоний, со всех ног бросился во внутренние покои.

– Куда тебя несет? – пытался удержать монаха Цзя Лянь и схватил его за руку. – Ведь там женщины!

– Если опоздаю, его никто не спасет, – отвечал монах на ходу. Цзя Лянь едва поспевал за ним, крича:

– Все, кто есть во внутренних покоях, прячьтесь! Хэшан идет! Прекратите плач!

Но госпожа Ван и все остальные продолжали плакать – где им было прислушиваться к словам Цзя Ляня?!

Цзя Лянь вбежал в комнату и снова повторил просьбу. Тогда госпожа Ван и другие, обернувшись и увидев перед собою рослого монаха, заволновались, так как не успели скрыться.

Между тем хэшан устремился прямо к кану, на котором лежал Бао-юй. Бао-чай поспешила скрыться, но Си-жэнь, видя, что госпожа Ван остается на месте, не осмелилась уйти.

– Благодетель мой, я принес твою яшму! – провозгласил хэшан и перекинул яшму с ладони на ладонь. – Скорее несите деньги, я его спасу!

Госпожа Ван и другие от испуга словно приросли к месту. Им и в голову не приходило, что монах может их обмануть.

– Спасите его и получите деньги, – промолвила госпожа Ван.

– Нет, давайте сейчас! – настойчиво повторил монах.

– Не беспокойтесь, мы вам заплатим, только обменяем серебро, – заверила его госпожа Ван.

Хэшан раскатисто захохотал, повертел в руке яшму и, наклонившись к уху Бао-юя, позвал:

– Бао-юй! Бао-юй! Яшма вернулась к тебе!

Едва монах произнес эти слова, Бао-юй приоткрыл глаза.

– Ему лучше! – радостно закричала Си-жэнь.

– Где яшма? – спросил Бао-юй.

Хэшан положил яшму на ладонь Бао-юю. Тот крепко сжал ее, потом разжал пальцы, поднес яшму к глазам и внимательно присмотрелся.

– Ай-я! Как долго я не видел ее!

Все бывшие поблизости в комнате и за ее пределами от радости стали громко поминать Будду, а Бао-чай даже забыла о присутствии хэшана. Цзя Лянь подошел к постели и, убедившись, что Бао-юй действительно пришел в себя, тоже обрадовался. Он хотел выйти из комнаты, но монах молча схватил его за руку и вышел с ним. Цзя Ляню ничего не оставалось, как отвести его к Цзя Чжэну и рассказать обо всем.

Цзя Чжэн обрадовался, бросился к монаху, стал низко ему кланяться и благодарить. Монах в свою очередь совершил перед ним приветственную церемонию и опустился на стул.

Цзя Лянь с беспокойством подумал: «Конечно, он не уйдет, пока не получит денег…»

Внимательно приглядевшись к хэшану, Цзя Чжэн подумал, что никогда не видел его прежде, поэтому засыпал его вопросами:

– Где вы взяли эту драгоценность? Как зовут уважаемого наставника? Почему мой сын сразу ожил, как только вы подошли к нему?

– Не знаю, – с легкой улыбкой отвечал монах. – Дайте мне десять тысяч лян серебра, и поскорее покончим с этим!

Грубость и заносчивость монаха возмутили Цзя Чжэна, но он сдержался.

– Деньги сейчас будут, – только и произнес он.

– Поскорее! – требовал монах. – Мне надо уходить!

– Прошу вас, почтеннейший, посидите, – попросил Цзя Чжэн, – позвольте мне взглянуть на сына!

– Идите, только не задерживайтесь!

Цзя Чжэн прошел во внутренние покои и молча приблизился к кану. При появлении отца Бао-юй хотел встать, но не мог, так как был слишком слаб.

– Лежи, не двигайся! – бросившись к сыну, наказала госпожа Ван.

– Яшма снова у меня, – с улыбкой произнес Бао-юй, протягивая яшму Цзя Чжэну.

Цзя Чжэн с первого взгляда заметил, что яшма не фальшивая, и не стал ее разглядывать, а только сказал госпоже Ван:

– Бао-юй поправился, но как мы будем расплачиваться?

– Я отдам все, что у меня есть, лишь бы отблагодарить монаха! – воскликнула госпожа Ван.

– Боюсь, что деньги ему не нужны, – сказал Бао-юй.

– Этот монах какой-то странный, – заметил Цзя Чжэн, кивая головой, – но он во всеуслышание сказал, что ему нужны деньги.

– А вы попросили бы его остаться, – посоветовала госпожа Ван мужу, – может быть, мы и узнали бы, что ему нужно.

Когда Цзя Чжэн вышел, Бао-юй заявил, что он голоден, выпил чашку рисового отвара, а затем потребовал каши. Служанки принесли кашу, но госпожа Ван никак не решалась дать ему.

– Каша мне не повредит, я совсем здоров! – не унимался Бао-юй.

Он приподнялся на постели, съел кашу и почувствовал себя лучше. Затем он потребовал, чтобы ему помогли сесть.

Шэ-юэ поспешно подошла и подняла Бао-юя.

– Поистине, эта яшма – сокровище! – сказала она негромко. – Как только он ее увидел, сразу выздоровел! Какое счастье, что он не разбил ее раньше!

Едва Бао-юй услышал ее слова, он побледнел, отшвырнул яшму далеко в сторону и упал на подушки.

Кого интересует дальнейшая судьба Бао-юя, пусть прочтет следующую главу.

Глава сто шестнадцатая, рассказывающая о том, как, попав в «область Небесных грез», Бао-юй познал судьбы бессмертных и как, исполняя сыновний долг, Цзя Чжэн сопровождал на родину гроб с телом матери

Итак, мы остановились на том, что, когда Бао-юй услышал слова Шэ-юэ, он упал без сознания. Госпожа Ван и все остальные вновь заплакали.

Шэ-юэ упрекала себя за то, что сболтнула лишнее, но госпожа Ван была так взволнована, что ей даже в голову не приходило ругать девушку.

Шэ-юэ громко рыдала, думая про себя:

«Если умрет Бао-юй, я покончу с собой, чтобы всегда следовать за ним!..»

Не будем подробно останавливаться на том, что творилось в душе Шэ-юэ, а обратимся к госпоже Ван. Она несколько раз окликнула Бао-юя, но он не отзывался; тогда она приказала служанкам поскорее отыскать монаха и попросить его, чтобы он спас ее сына. Откуда ей было знать, что за то время, пока Цзя Чжэн находился возле Бао-юя, хэшан бесследно исчез?!

Когда Цзя Чжэн возвратился в комнату и обнаружил исчезновение монаха, он был крайне удивлен. Потом он услышал шум во внутренних покоях и поспешил туда. Он увидел, что Бао-юй снова безнадежен: зубы его крепко сжаты, пульс не прощупывается. Цзя Чжэн притронулся рукой к груди юноши – она была едва теплая.

Встревоженный Цзя Чжэн приказал немедленно позвать врача.

Он ведь не знал, что душа Бао-юя улетела из тела.

Но как вы думаете, читатель, умер Бао-юй? Нет, он не умер!

Дело в том, что когда Бао-юй лишился сознания, душа его перелетела в главный зал дворца Жунго, где увидела хэшана, который принес яшму, и совершила перед ним приветственные церемонии. При появлении души Бао-юя хэшан торопливо встал и увлек ее за собой.

Следуя за хэшаном, Бао-юй неожиданно почувствовал, что тело его стало легким как пушинка и взвилось в воздух. Бао-юй не видел, чтобы они выходили из дворца Жунго, но обнаружил, что находится в незнакомом месте, диком и пустынном, и лишь вдали виднелась арка, которая как будто ему знакома. Бао-юй собирался расспросить хэшана, где они, но тут увидел фигуру женщины, промелькнувшую впереди.

«Откуда взялась такая красавица в пустыне? – подумал он. – Наверное, бессмертная фея спустилась в бренный мир».

Бао-юй подошел поближе – женщина показалась ему знакомой. Он стал присматриваться к ней, но не мог вспомнить, кто она. В это время женщина поклонилась монаху и исчезла.

Бао-юю показалось, что она похожа на Ю Сань-цзе, и он с горечью подумал:

«Почему она тоже здесь?..»

Он хотел спросить хэшана, но тот, держа его за руку, направился под арку. Тут же Бао-юй увидел на арке горизонтальную дощечку, на которой было написано: «Обетованная земля бессмертных праведников», а по обе стороны арки параллельные вертикальные надписи:

Ложь исчезает, а правда приходит:

правда сильнее, чем ложь;

Было сначала ничем бытие,

но бытие – не ничто.

Как только они миновали арку, перед ними появились ворота дворца. Над ними красовалась горизонтальная надпись из четырех крупных иероглифов: «Счастье – добро, зло – разврат», и по обе стороны вертикальные парные надписи:

Даже о мудрых не скажет никто,

Будто бы с прошлой и будущей жизнью

связь они могут порвать;

Даже у близких – ты это пойми —

Прошлых причин и грядущих последствий

не разгадаешь никак.

Бао-юй подумал:

«Вот оно что! А я собирался спрашивать о причинах и следствиях, о прошедшем и грядущем».

Вдруг недалеко впереди он увидел Юань-ян, которая манила его рукой.

«Я шел очень долго, а, оказывается, не вышел за пределы сада, – снова подумал Бао-юй, – но почему сад так сильно изменил свой облик?..»

Он устремился к Юань-ян, собираясь с нею поговорить, но в то же мгновение девушка исчезла. Душу Бао-юя охватили сомнения. Он направился к тому месту, где только что стояла Юань-ян, и увидел высокий зал. Повсюду были расставлены плиты с надписями. Бао-юй не имел никакого желания читать их и побежал в том направлении, куда скрылась Юань-ян. Дверь, ведущая в зал, оказалась приотворенной. Юноша не осмеливался войти в зал и хотел спросить разрешения у монаха, но когда он обернулся, то обнаружил, что монах тоже исчез.

Бао-юй стал присматриваться, и ему показалось, что зал этот высок, как гора, и совершенно не похож ни на одно строение в «саду Роскошных зрелищ». Он в нерешительности остановился, поднял голову и прочел надпись над его входом: «Прозрение ведет к избавлению от страстей» – и вертикальные парные надписи по сторонам:

Веселье, и радость, и скорбь, и печаль —

все это лишь ложь и обман;

Стремленья, и жадность, и ревность, и грусть —

все это безумия плод.

Прочитав надписи, Бао-юй кивнул в знак одобрения и невольно вздохнул. Он решил войти в зал, разыскать Юань-ян и спросить у нее, что это за место. Он еще раз внимательно огляделся, и так как место казалось ему знакомым, набрался смелости и толкнул дверь. В помещении было темным-темно, и как Бао-юй ни приглядывался, Юань-ян не было видно нигде. Юношу невольно охватил страх. Он собрался выйти, но тут он заметил около десятка больших шкафов, дверцы которых были полуоткрыты.

«Ведь я же еще в детстве во сне бывал здесь! – вдруг вспомнил Бао-юй. – Какое счастье, что я снова попал сюда!»

Мысль о Юань-ян сразу вылетела у него из головы, он расхрабрился, подошел к первому шкафу, распахнул дверцы и заглянул внутрь. Увидев там несколько книг, он еще больше обрадовался и подумал:

«Многие не придают значения снам, они даже не предполагают, что с ними наяву могут произойти такие же события, которые им приснились! Я давно желал, чтобы мой сон повторился, и сегодня совершенно неожиданно мое желание сбылось! Интересно, те ли это реестры, которые я когда-то видел?»

Он протянул руку, снял с верхней полки первую книгу и прочитал: «Основной реестр двенадцати драгоценных шпилек из Цзиньлина».

Бао-юй подумал:

«Кажется, я читал тогда именно эту книгу. Досадно, что не помню точно!»

Он открыл первую страницу и начал читать. Сверху он увидел какой-то расплывчатый рисунок и не мог разобрать, что он изображает. На оборотной стороне страницы было написано несколько строк, хотя тоже не совсем ясно, но кое-что разобрать было возможно. Бао-юй напряг зрение и, увидев иероглиф «линь» – «лес», ниже которого шли иероглифы «яшмовый пояс», подумал:

«Не иначе, как здесь говорится о сестрице Линь!»

Он стал читать внимательнее. Когда ему попались слова «шпилька златая[44] в снегу под сугробом лежит», он очень удивился и пробормотал:

«Как будто опять зашифровано имя!..»

Затем, составив вместе прежде прочитанные фразы с последующими, он прочел их сразу.

«Не могу уловить смысла, – сокрушался Бао-юй, – видимо, в этих словах только зашифрованные имена. Досадно, что встречаются такие слова, как „жалеть“ и „вздыхать“. Что бы они могли значить?..»

Бао-юй расстроился, и тут в голове его мелькнула мысль:

«Я читаю украдкой, как вор! А вдруг увидят! Тогда я не успею дочитать все до конца! Не буду терять времени зря!»

Бао-юй даже не стал разглядывать рисунок под надписью и принялся читать снова. Дойдя до слов: «Вот заяц тигра повстречал – сна-жизни больше нет», он словно прозрел.

«Ну конечно! – мысленно воскликнул он. – Предопределение совершенно точное! Это сказано о моей сестре Юань-чунь! Ведь она умерла в год, обозначенный циклическими знаками зайца и тигра! Если и дальше будет так же понятно, постараюсь записать и выучить наизусть, что предопределила судьба моим сестрам. Я не стану разглашать тайны, но смогу, „не прибегая к гаданию, все знать наперед“. Это избавит меня от излишних тревог и размышлений».

Бао-юй огляделся и, конечно, ни кисти, ни тушечницы не нашел. Опасаясь, как бы ему не помешали, он счел за лучшее поскорее читать дальше. Он перевернул страницу и увидел рисунок, изображавший человека, запускающего змея, но не стал его рассматривать. Зато он внимательно прочитал следовавшие далее двенадцать стихотворений; одни из них он понял сразу, другие – после некоторого размышления, третьи вообще были непонятны, и он постарался только запомнить их наизусть.

Бао-юй вздохнул, снял с полки «Дополнительные реестры судеб девушек из Цзиньлина» и опять принялся за чтение.

Дочитав до места «Ревность несносна – только актеру достанется счастье; кто бы подумал: обижен судьбой этот юноша знатный», он на первых порах ничего не понял. Но как только взглянул на рисунок и увидел циновку с цветами, которую обычно называют «хуаси», то сразу догадался, что речь идет о Хуа Си-жэнь. Бао-юй сначала изумился, а потом горько заплакал.

Овладев наконец собой, он хотел читать дальше, но в этот момент ему послышался голос:

– Ты сошел с ума! Сестрица Линь зовет тебя!

Бао-юю показалось, что это голос Юань-ян. Он быстро обернулся, но поблизости никого не было.

Бао-юй в растерянности огляделся, и тут в дверях появилась Юань-ян и поманила его рукой.

Обрадованный Бао-юй выбежал, но Юань-ян быстро удалялась.

– Дорогая сестра! – вскричал юноша. – Подожди!

Юань-ян продолжала удаляться и даже не оглянулась. Бао-юй побежал за нею вдогонку. И вдруг его взорам предстал величественный дворец: повсюду высились башни и пагоды, украшенные ажурной резьбой храмы и залы, возле которых неясно вырисовывались силуэты девушек-служанок. Эта картина захватила Бао-юя, и он снова забыл о Юань-ян.

Легкими, неслышными шагами Бао-юй вошел в ворота. Во дворце росли диковинные цветы и редкостные травы, названий которых он даже не знал, но его внимание сразу привлекла тоненькая зеленая травка с листиками, отливающими пурпуром, которая вилась по мраморной решетке.

«Интересно, как называется эта травка? – подумал юноша. – Какая она гордая и благородная!»

Налетел легкий порыв ветерка, травка закачалась и затрепетала. Она была так изящна и нежна, что при виде ее у Бао-юя дрогнуло сердце и на душе сделалось как-то сладостно и приятно.

Бао-юй уставился на травку, но тут же рядом кто-то произнес:

– Безумец, откуда ты явился? Как смеешь ты смотреть на траву бессмертия?!

Бао-юй испуганно обернулся и, увидев перед собой фею, поспешно совершил приветственные церемонии и сказал:

– Я искал сестру Юань-ян и случайно забрел в обитель бессмертных. Простите меня за мое невежество! Святая сестра, позвольте спросить у вас, что это за место? Почему мне явилась сестра Юань-ян и сказала, что меня желает видеть сестрица Линь? Умоляю вас, объясните, что это значит!

– Да кто тут знает твоих сестер? – недовольным тоном проговорила фея. – Я присматриваю за травкой бессмертия и не позволю простым смертным смотреть на нее!

Бао-юй хотел поскорее уйти, но никак не мог оторваться от травки и стал упрашивать фею:

– Святая сестра! Если ты присматриваешь за травкой бессмертия, значит ты непременно покровительница цветов. Но скажи мне, какими достоинствами обладает эта травка?

– Ты сам должен знать. Рассказывать об этом слишком долго, – отвечала фея. – Эта травка когда-то росла на берегу реки Душ – Линхэ, и называют ее «Пурпурной жемчужиной». Как-то она засыхала от недостатка влаги, но на ее счастье явился Хрустальноблещущий служитель, который изо дня в день окроплял ее сладкой росой и помог ей вырасти. Потом она спустилась в людской мир, отблагодарила благодетеля своими слезами за оказанные ей милости и снова ушла в страну праведников и бессмертных. Вот почему бессмертная фея Цзин-хуань приставила меня к ней и велела отгонять от нее пчел и мотыльков.

Бао-юй ничего не понял из того, что она говорила, но, поскольку перед ним стояла покровительница цветов, он боялся в ее присутствии сделать какую-либо глупость и только спросил:

– Святая сестра, вы присматриваете только за этой травкой? Но ведь есть еще множество цветов, за которыми присматривают другие? Я, конечно, не посмею докучать вам, но только скажите мне, кто присматривает за цветами лотоса?

– Не знаю, – отвечала фея. – Об этом может сказать только моя повелительница.

– А кто ваша повелительница?

– Фея реки Сяосян.

– Неужели! – воскликнул Бао-юй. – Разве вы не знаете, что эта фея – моя двоюродная сестра Линь Дай-юй?

– Глупости! – произнесла фея. – Здесь обитель бессмертных, и пусть даже ты звал свою сестрицу феей реки Сяосян, ей далеко до А-хуан и Нюй-ин! Разве может она состоять в родстве с простыми смертными?! Не болтай ерунды, не то позову богатыря-служителя и он выгонит тебя!

Услышав это, Бао-юй расстроился – у него родилось ощущение, что он мерзок и грязен, и он хотел поскорее уйти, но в этот момент послышался голос:

– Меня послали за Хрустальноблещущим служителем!..

– Мне тоже приказали привести его, и я его ожидаю, – ответила фея. – Неужели его не было? Где ж его искать?

– А разве ты только что не прогнала его? – спросил тот же голос.

Фея бросилась вслед за Бао-юем, крича:

– Хрустальноблещущий служитель, вернитесь!

Бао-юй подумал, что кого-то зовут, и, опасаясь преследования, со всех ног бросился бежать. И тут на его пути кто-то встал с драгоценным мечом в руках и загородил ему дорогу:

– Куда бежишь?

Испуганный Бао-юй застыл на месте, но затем набрался смелости, поднял глаза и увидел перед собой… Ю Сань-цзе.

– Сестра, и ты пришла угрожать мне? – немного успокоившись, произнес он.

– Среди твоих братьев нет ни одного порядочного человека, – отвечала та. – Они только бесчестят девушек и мешают им устраивать свою жизнь. Раз уж ты попал сюда, не жди от меня пощады!

Бао-юй, услышав слова Ю Сань-цзе, растерялся.

– Сестра, задержи его! – послышался в этот момент голос за спиной Бао-юя. – Не давай ему уйти!

– Я давно по повелению феи поджидаю его, – ответила Сань-цзе. – Сейчас я своим мечом перерублю нити, связывающие его с бренным миром!

Эти слова привели Бао-юя в полное смятение, хотя он не совсем понял их смысл. Он повернулся и хотел бежать, но тут лицом к лицу столкнулся с Цин-вэнь. При виде девушки скорбь и радость смешались в его душе.

– Я остался один и сбился с дороги, – принялся объяснять он. – Мне хотят мстить. Я думал бежать, но не знаю куда. Хорошо, что увидел тебя! Сестра Цин-вэнь, отведи меня домой!

– Почтенный служитель, вы заблуждаетесь, – ответила дева. – Я не Цин-вэнь. Я получила приказ феи пригласить вас к ней и вовсе не собираюсь причинять вам зло.

Душу Бао-юя наполнили сомнения:

– Сестра, какая фея зовет меня?

– Об этом пока не спрашивайте; когда увидите ее, сами поймете!

Бао-юй торопливо последовал за девушкой, так похожей на Цин-вэнь.

«Не может быть ошибки – и голос и внешность в точности, как у нее, – размышлял он, разглядывая девушку. – Но почему она не хочет признаться? Ладно, пойду к фее: если я в чем-нибудь виноват, попрошу прощения! Женщины по натуре мягки и добры, надо только попросить, и они простят».

Тем временем они приблизились к роскошному дворцу, сверкавшему всеми цветами радуги. Перед дворцом зеленел бамбук, позади дворца высились голубые сосны. На террасе, под навесом, стояли служанки, наряженные точно так же, как при императорском дворе.

При виде Бао-юя они стали переговариваться между собой:

– Так это и есть Хрустальноблещущий служитель?

– Да, это он, – ответила дева, сопровождавшая Бао-юя, – скорее доложите о нем!

Одна из прислужниц улыбнулась и, поманив юношу рукой, направилась к дверям, ведущим внутрь дворца. Бао-юй последовал за нею.

Они миновали несколько залов и покоев и остановились у главного зала, вход в который закрывали длинные жемчужные занавески.

– Ждите, пока вас позовут, – сказала Бао-юю прислужница.

Бао-юй не произнес ни слова и застыл на месте. Прислужница прошла в зал, а через некоторое время появилась и сказала юноше:

– Пожалуйста, Хрустальноблещущий служитель!..

Тотчас же другая прислужница отдернула занавес, и Бао-юй увидел девушку с венком на голове, одетую в расшитое причудливыми узорами платье. Гордо выпрямившись, она сидела посреди зала.

Приподняв голову, Бао-юй внимательно пригляделся. Девушка показалась ему очень похожей на Дай-юй, и он не удержался от возгласа:

– Сестрица, ты здесь?! А я все время думал о тебе!

– До чего ж невежлив этот служитель! – гневно воскликнула служанка, стоявшая возле занавеса. – Живо убирайся отсюда!

В то же мгновение другая прислужница опустила жемчужный занавес. Бао-юю хотелось броситься в зал, но он не осмеливался, ему хотелось спросить, кто эта дева, но он не успел, прислужницы стали гнать его из дворца. Он надеялся встретиться с Цин-вэнь и поговорить с нею, но Цин-вэнь нигде не было.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, Бао-юй вышел из дворца и в нерешительности остановился. Он стал искать дорогу домой и никак не мог ее найти. Он растерялся, но неожиданно под навесом заметил Фын-цзе, которая манила его к себе.

«Вот хорошо! – обрадовался Бао-юй. – Оказывается, я дома! Как же я мог заблудиться?!»

Он подбежал к Фын-цзе:

– Так ты здесь, сестра? Все эти люди насмехались надо мной, а сестрица Линь даже не захотела меня видеть, и я не могу понять почему!

Он приблизился к тому месту, где стояла Фын-цзе, и, внимательно приглядевшись, обнаружил, что это не Фын-цзе, а первая жена Цзя Жуна – госпожа Цинь Кэ-цин.

Бао-юй в недоумении остановился и хотел спросить ее, где же Фын-цзе, но госпожа Цинь повернулась и ушла в дом.

Бао-юй стоял в растерянности, не осмеливаясь войти следом за нею, и сокрушенно вздыхал:

«В чем же я провинился? Почему все отворачиваются от меня?»

Он горько заплакал, но тотчас же появилось несколько богатырей с плетями в руках, которые закричали:

– Откуда тут мужчина? Как он осмелился вторгнуться в нашу страну бессмертных? Убирайся!

Бао-юй не издал ни звука в ответ и снова бросился искать дорогу, но вдруг он увидел вдали толпу девушек, которые шли ему навстречу. Бао-юй стал присматриваться к ним, и одна из девушек показалась ему очень похожей на Ин-чунь.

– Я заблудился! – крикнул девушкам Бао-юй. – Помогите!

В это же мгновение Бао-юй заметил, что богатыри-служители настигают его, и пустился бежать. Девушки обратились в злых демонов и накинулись на него.

Бао-юя охватил ужас, но тут он увидел перед собой того самого хэшана, который принес ему яшму. Хэшан держал в руке зеркало, которое на мгновение поднес к лицу Бао-юя, и проговорил:

– По высочайшему повелению государыни Юань-чунь я пришел, чтобы спасти тебя!

Все видения мгновенно исчезли, и Бао-юй очутился совершенно один среди пустынной равнины.

– Я помню, что вы привели меня сюда, а сами исчезли! – воскликнул Бао-юй, хватая хэшана за руку. – Я встретил здесь нескольких близких мне людей, но они не захотели говорить со мной, а потом вдруг превратились в демонов! Скажите, снилось мне все это или происходило наяву?

– Ты читал что-либо украдкой, когда попал сюда? – спросил его хэшан.

«Если он привел меня в страну бессмертных, значит он и сам бессмертный, – подумал Бао-юй. – Разве можно от него что-либо скрыть? К тому же мне надо кое о чем его расспросить».

– Я читал реестры, – признался Бао-юй.

– Выходит, ты ни в чем не изменился! – со вздохом произнес хэшан. – Если ты читал реестры, неужели ты опять ничего не понял? Все мирские страсти – это наваждение! Постарайся запомнить это, и если все же тебе что-то останется непонятным, я объясню! А сейчас иди домой!

С этими словами он так толкнул Бао-юя, что тот не устоял на ногах и упал.

– Ай-я-я-я! – вырвался у него крик…

…Все находившиеся в комнате, глядя на Бао-юя, плакали, но, когда он закричал, они поняли, что он приходит в себя, и стали окликать его. Бао-юй открыл глаза – он по-прежнему лежал на кане, а возле него стояли госпожа Ван, Бао-чай и другие близкие с покрасневшими и вспухшими от слез глазами.

«Я вырвался из объятий смерти!..» – подумал Бао-юй, вспоминая, что ему пришлось пережить. Все события отчетливо сохранились в его памяти, и он невольно расхохотался:

– Да, да! Так и есть!..

Госпожа Ван решила, что он снова впадает в безумие, и поспешила позвать врача, а затем послала девочку-служанку доложить Цзя Чжэну:

– Бао-юй пришел в себя и заговорил, так что приготовления к похоронам можно отменить!

Тогда Цзя Чжэн пришел поглядеть на сына. Убедившись, что Бао-юй действительно в полном сознании, он вскричал:

– Несчастный! Как ты нас напугал!

Из глаз Цзя Чжэна покатились слезы, он несколько раз тяжело вздохнул, а затем вышел, чтобы распорядиться насчет врача, который должен был осмотреть Бао-юя и прописать ему лекарство.

Шэ-юэ, которая незадолго перед этим подумывала, как бы покончить с собой, сейчас успокоилась. Госпожа Ван приказала подать коричный отвар и заставила Бао-юя выпить несколько глотков, после чего силы стали понемногу возвращаться к юноше. Госпожа Ван даже повеселела и на радостях простила Шэ-юэ, затем распорядилась передать Бао-чай принесенную монахом яшму, наказав молодой женщине следить за тем, чтобы Бао-юй носил яшму на шее.

«Где он нашел эту яшму? – думала госпожа Ван, вспоминая о хэшане. – И почему он сначала требовал деньги, а потом исчез? Может быть, это какой-нибудь святой?»

– Судя по намекам хэшана, можно предположить, что эту яшму он нигде не нашел, – сказала Бао-чай, – видимо, он просто потихоньку утащил ее у нас из дому, когда ее где-то затеряли.

– Но как он мог ее взять, если яшма была в доме? – удивилась госпожа Ван.

– Если смог принести, значит мог и утащить, – уверенно сказала Бао-чай.

– В тот год, когда потерялась яшма, старший господин Линь Чжи-сяо ходил гадать, – вмешались Си-жэнь и Шэ-юэ, – и потом, после свадьбы нашей второй госпожи Бао-чай, мы говорили ей, что в предсказании было слово «шан» – «вознаграждать», и нам показалось, что речь идет о деньгах. Вы помните об этом, вторая госпожа?

– Да, вы говорили мне, что в предсказании было написано, будто яшму нужно искать в ломбардах, – немного подумав, подтвердила Бао-чай. – Но только сейчас я поняла, что знак «шан», о котором вы слышали, означает вовсе не «вознаграждение» и не деньги, а слог, который входит в состав слова «хэшан». Разве после этого можно сомневаться, что яшму унес хэшан?!

– Этот хэшан поистине какой-то странный! – согласилась госпожа Ван. – Когда Бао-юй был болен, монах говорил, что у нас в доме есть драгоценность, которая может вылечить Бао-юя, и указал при этом на яшму. Значит, он знал, что у яшмы необычное происхождение. Она была найдена во рту твоего мужа, когда он родился. С древнейших времен и поныне не было ничего подобного, но все же, что это за яшма, мы себе даже не представляем! Болеет Бао-юй – яшма, выздоравливает – яшма, даже когда родился – опять яшма…

Госпожа Ван внезапно умолкла и заплакала.

Все, о чем говорила мать, Бао-юю было давно известно, но он никому не говорил об этом, а только вспоминал, что видела его душа во время странствий на небесах. В это время в разговор вмешалась Си-чунь.

– В тот год, когда была потеряна яшма, – сказала она, – мы попросили Мяо-юй посоветоваться с духами и получили ответ, что яшма находится «под этой высокой вершиной Цингэн у сосен стволов вековых…» Далее следовали слова, которых я не запомнила, но под конец там говорилось: «В мой дом заходя, улыбнись – и увидишь, как только успеешь войти». Суть кроется в словах «в мой дом». Я уверена, что под домом подразумевалась обитель, где процветает учение Будды, но только сомневаюсь, чтобы брат Бао-юй смог войти в нее.

Бао-юй усмехнулся, а Бао-чай недовольно нахмурила брови.

– Опять ты о Будде! – рассердилась на Си-чунь госпожа Ю. – Неужели ты до сих пор не оставила мысли уйти в монастырь?!

– Да! – подтвердила Си-чунь. – И признаюсь вам откровенно – я уже давно перестала есть мясную пищу!

– Дитя мое, опомнись! – воскликнула госпожа Ван, обращаясь к Си-чунь. – И не смей даже думать об этом!

Си-чунь замолчала. Зато Бао-юю слова девушки напомнили строки из стихов в реестре судеб, где было сказано: «Возле древнего Будды, где тусклой лампады свет», и он несколько раз вздохнул. Потом он вспомнил стихи, где говорилось о циновке «си» и цветке «хуа», бросил взгляд на Си-жэнь и невольно заплакал.

Бао-юй то печалился, то смеялся, и все были уверены, что у него снова начался приступ безумия. Они ведь не знали, что Бао-юю удалось прочесть книги судеб и ему были известны судьбы обитателей дворца Жунго.

Но мы пока об этом рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о том, как Бао-юй, возвратившись к жизни, несколько дней подряд принимал лекарство и постепенно окреп.

Цзя Чжэн, убедившись, что сыну становится лучше, перестал беспокоиться о нем, зато стал все чаще и чаще думать о Цзя Шэ, которому еще неизвестно сколько предстояло находиться в изгнании. Кроме того, гроб с телом матушки Цзя все еще стоял в кумирне, и это не давало Цзя Чжэну покоя. И вот как-то раз Цзя Чжэн позвал Цзя Ляня и заявил, что хочет отвезти гроб с телом матушки Цзя на юг, чтобы похоронить.

– Вы совершенно правы, господин, – выслушав его, сказал Цзя Лянь. – Сделайте это, пока вы в отпуске по случаю траура – потом времени не будет. Только я без отца ничего не смею вам советовать. Ваш план хорош, но для его осуществления потребуется несколько тысяч лян серебра. Хотя власти разыскивают воров, боюсь, что украденное нам не вернуть!

– Собственно говоря, я уже все решил, – признался Цзя Чжэн, – и хочу тебе только кое-что сказать. Тебе никуда нельзя отлучаться, так как дома мужчин нет. Меня беспокоит, смогу ли я управиться, – ведь мне придется везти несколько гробов! Я думаю взять с собой Цзя Жуна, так как гроб его жены тоже надо отвезти. Придется захватить и гроб Линь Дай-юй, ибо старая госпожа завещала вместе с нею непременно отвезти останки девочки на родину. Деньги на это удастся собрать лишь в том случае, если нам одолжат.

– Разве на кого-нибудь можно надеяться?! – проговорил Цзя Лянь. – Вы сейчас в трауре, мой отец – в дальних краях. Много денег я сразу достать не смогу – придется заложить строения и землю.

– Разве можно закладывать дома, ведь они построены за счет казны!

– Конечно, дома, в которых мы живем, закладывать нельзя. Но ведь у нас есть несколько домов, которые можно временно заложить. Если отец вернется и его восстановят в должности, их можно будет снова выкупить! Меня только беспокоит, что вам приходится нести столько хлопот!

– Самое главное – похоронить как следует старую госпожу, – сказал Цзя Чжэн. – И от тебя требуется в первую очередь хорошенько присматривать за домом!

– Не беспокойтесь об этом, господин! Хоть я и глуп, но постараюсь оправдать ваше доверие! Вы ведь возьмете с собой кое-кого из людей, а тех, кто останется, я прокормить всегда сумею… Если же вам не хватит денег на дорогу, то, когда будете проезжать через уезд, которым правит Лай Шан-жун, намекните ему, что вы в затруднительном положении, и он выручит!

– Неудобно обращаться за помощью к чужим, – возразил Цзя Чжэн, – ведь речь идет о похоронах матери – здесь все надо делать самим!

– Да, вы правы, – согласился с ним Цзя Лянь и вышел, чтобы позаботиться о деньгах на дорогу для Цзя Чжэна.

Цзя Чжэн рассказал о своем намерении госпоже Ван и велел ей хорошенько присматривать за домом в его отсутствие. Затем он выбрал счастливый день для отъезда.

В это время здоровье Бао-юя полностью восстановилось, а Цзя Хуань и Цзя Лань усердно занимались учебой.

Поручив Цзя Ляню строго присматривать за его сыновьями и Цзя Ланем, Цзя Чжэн сказал:

– В нынешнем году состоятся большие экзамены! Цзя Хуань носит траур и не сможет принять в них участие, но Цзя Лань приходится мне внуком, и траур по бабушке его не касается. Пусть он экзаменуется вместе с Бао-юем. Если кто-либо из них получит звание цзюйжэня, наша семья сохранит свое положение!

Цзя Лянь и остальные почтительно поддакнули ему. Цзя Чжэн сделал еще несколько наставлений родным, а затем, совершив жертвоприношения в кумирне предков, в сопровождении Линь Чжи-сяо и других слуг отправился в путь. Он даже не стал приглашать на проводы родственников и друзей, и его провожали только близкие, и то до первой станции за городом.

Поскольку Цзя Чжэн перед отъездом наказывал Бао-юю во что бы то ни стало принять участие в предстоящих государственных экзаменах, госпожа Ван все время проверяла, как занимается сын, и подгоняла его. О том, что Бао-чай и Си-жэнь торопили юношу с занятиями, и говорить не приходится!

Надо сказать, что по мере того как к Бао-юю возвращалось здоровье, мысли его принимали все более странное направление: помимо отвращения к чиновничьей карьере, у него появилось чувство отчуждения к девушкам. Но никто не замечал этого, и Бао-юй никому об этом не говорил.

Цзы-цзюань, проводившая гроб с телом Дай-юй на родину, опечаленная сидела у себя в комнате и плакала.

«Какой Бао-юй все же бесчувственный! – думала она. – Ведь он видел, что гроб Дай-юй увозят, и не уронил ни одной слезинки! Я так убита горем, а он и не думает прийти утешить меня! Лишь смотрит на меня и смеется! Неблагодарный! Своими сладкими речами он только морочит нас! Как хорошо, что недавно ночью я не впустила его и не поверила ему. Почему он стал так холодно относиться к Си-жэнь и почти не обращает внимания на жену, а Шэ-юэ и других служанок вовсе не замечает?! Видимо, девушки зря расточали на него свои ласки!»

Тут вошла У-эр. Увидев Цзы-цзюань, всю заплаканную, девочка сказала:

– Сестра, опять оплакиваешь барышню Линь Дай-юй?.. Да, верно говорят: «Лучше человека увидеть собственными глазами, чем знать о нем понаслышке!» Прежде я слышала, что второй господин Бао-юй замечательно относится к служанкам, и моя мать постаралась устроить меня к нему. Однажды он заболел, и мне пришлось ухаживать за ним. Но когда он выздоровел, он не сказал мне доброго слова, а сейчас даже не глядит на меня!

– Тьфу, негодница! – фыркнула Цзы-цзюань, едва сдерживаясь от смеха. – Как же, по-твоему, должен относиться к тебе Бао-юй? И не стыдно тебе говорить об этом? Ты ведь девушка! Да и разве у него есть время обращать на тебя внимание? Он на своих наложниц не хочет смотреть!.. – Цзы-цзюань усмехнулась. – Ну скажи, кто ты для Бао-юя?

У-эр покраснела. Она хотела пояснить, что ей от Бао-юя ничего не нужно, что ее только возмущает равнодушие, с каким он стал относиться к служанкам, но тут за воротами послышался шум.

– Опять пришел монах и требует десять тысяч лян серебра! – говорил кто-то. – Госпожа Ван волнуется. Она хотела просить второго господина Цзя Ляня поговорить с монахом, но его нет дома! Госпожа Ван велела позвать вторую госпожу Бао-чай, чтобы посоветоваться с нею!

Если вы не знаете, каким образом удалось выпроводить хэшана, прочтите следующую главу.

Глава сто семнадцатая, прочитав которую можно узнать, как две прекрасных девушки самоотверженно защитили яшму и как непутевый молодой человек, собрав разгульную компанию, управлял домом

Сейчас речь пойдет о том, как госпожа Ван прислала за Бао-чай свою служанку, ибо хотела посоветоваться с молодой женщиной. Бао-юй, услышав, что пришел монах, бросился с криком к дверям:

– Где мой учитель?

Бао-юй долго кричал, но монах не появлялся. Тогда он выбежал во двор и увидел, как Ли Гуй загораживает дорогу монаху и не дает ему войти.

– Госпожа велела мне пригласить учителя в дом! – крикнул Бао-юй.

Ли Гуй почтительно вытянулся перед Бао-юем, и монах, раскачиваясь, прошел мимо него.

С первого взгляда Бао-юй убедился, что хэшан точь-в-точь похож на того, который приснился ему. Юношу словно осенило, он подошел к хэшану, совершил приветственные церемонии и промолвил:

– Учитель, простите, что я опоздал встретить вас!..

– Я и не требую, чтобы меня встречали, – возразил монах. – Пусть мне дадут деньги, и я уйду!

Бао-юю показалось, что такое требование не к лицу монаху. Он еще раз взглянул на пришельца и, заметив, что тот грязен и оборван, а голова его покрыта паршой, подумал:

«С древнейших времен говорят: „Праведник не показывает своего истинного облика, а если показывает – он не праведник“. Нужно быть осторожным, чтобы не допустить промаха. Лучше всего пообещать ему деньги, а потом выведать его намерения».

– Не торопитесь, учитель, – произнес он. – Садитесь пожалуйста, сейчас моя матушка обо всем распорядится! Позвольте вас спросить: вы пришли из «области Небесных грез»?

– Каких грез? – удивился хэшан. – Пришел я оттуда, откуда явился, и уйду туда, куда скроюсь. Я просто принес тебе яшму. А ты знаешь, откуда появилась твоя яшма?

Бао-юй не мог ничего ответить.

– Не знаешь, откуда сам появился, – усмехнулся монах, – а еще спрашиваешь, откуда я!

Бао-юй был умен от природы; кроме того, побывав в «области Небесных грез», он познал судьбы своих близких и постиг тщетность мирской суеты, однако до сих пор не мог понять, что сам он собой представляет. Слова монаха о яшме произвели на него такое впечатление, словно его больно хлестнули, и он сказал:

– Я знаю, что деньги вам не нужны! Я вам отдам яшму обратно!

– Конечно, она должна вернуться ко мне, – улыбнулся в ответ монах.

Не промолвив ни слова, Бао-юй повернулся и бросился в дом. Там никого не оказалось; он подбежал к кровати, схватил яшму и бросился наружу. В дверях неожиданно для себя он столкнулся с Си-жэнь. Та сначала отпрянула, но потом, овладев собой, сказала:

– Матушка говорила, что ты сидишь и мирно беседуешь с хэшаном. Она собирает для него деньги. Почему ты убежал от монаха?

– Скажи моей матушке, что никаких денег не нужно, – взволнованно заговорил Бао-юй, – я отдам ему яшму, и делу конец.

– Что ты задумал! – закричала Си-жэнь. – Эта яшма – твоя жизнь! Если монах унесет ее, ты опять заболеешь!

– Не заболею! – усмехнулся Бао-юй. – Зачем мне яшма, если я прозрел?

Отстранив Си-жэнь, он направился во двор.

– Вернись, я хочу кое-что тебе сказать! – закричала Си-жэнь, бросаясь за ним вдогонку.

– Тебе больше говорить нечего, – обернувшись на ходу, бросил Бао-юй.

Си-жэнь подбежала к юноше и, схватив его за рукав, запричитала:

– Когда исчезла яшма, меня едва не лишили жизни! А сейчас ты хочешь ее отдать! Если ты ее лишишься, не жить на свете ни тебе, ни мне! Ты отдашь ее только через мой труп!

С этими словами она вцепилась в Бао-юя, решив ни за что не отпускать его.

– Умрешь ты или нет, а яшму придется отдать, – рассердился Бао-юй.

Он грубо оттолкнул от себя Си-жэнь, но она быстро оправилась, ухватилась за его пояс и не отпускала, разразившись громкими рыданиями.

Услышав шум, из внутренних комнат выбежала девочка-служанка.

– Беги скорее к госпоже! – закричала ей Си-жэнь. – Бао-юй хочет отдать хэшану свою яшму!

Девочка не чуя под собой ног бросилась к госпоже Ван.

Бао-юй еще больше рассердился. Он собрал все силы, чтобы разнять руки Си-жэнь, но та, невзирая на боль, продолжала сжимать пальцы.

Цзы-цзюань, находившаяся поблизости, услышала, что Бао-юй собирается отдать свою яшму, и взволновалась больше, чем кто-либо другой. Она позабыла о неприязни, которую питала к Бао-юю, и, выбежав из своей комнаты, стала помогать Си-жэнь удерживать юношу.

Бао-юй прилагал все усилия, чтобы вырваться от них, но не мог – девушки вцепились в него мертвой хваткой.

Поняв, что освободиться ему не удастся, Бао-юй со вздохом произнес:

– Вы вцепились в меня из-за куска какой-то яшмы! А что бы вы делали, если б я ушел без нее?

Си-жэнь и Цзы-цзюань разразились горестными воплями. Положение создалось затруднительное. К счастью, прибежали госпожа Ван и Бао-чай.

– Бао-юй! – вскричала госпожа Ван. – Ты сошел с ума!

Увидев мать, Бао-юй сказал:

– Что такое? Выходит, я опять причиняю вам волнения? Эти служанки вечно подымают шум из-за пустяков! Мне было трудно договориться с хэшаном, он требовал десять тысяч лян серебра, не уступая ни на йоту. Я рассердился и хотел отдать ему яшму, заявив, что она фальшивая. Увидев, что мы не проявили большого интереса к ней, он согласился бы на меньшую сумму и не взял бы яшму.

– Я думала, ты в самом деле хочешь отдать ему свою яшму! – воскликнула обрадованная госпожа Ван. – Почему ж ты сразу об этом не сказал? Ты представляешь, сколько ты доставил тревог своим служанкам?

– Если это так, то еще ничего, – промолвила Бао-чай. – Но все же тот хэшан какой-то странный, не посыплются ли на нас несчастья, если ему отдадут яшму? А деньги мы могли бы собрать, если заложить мои украшения!

– Хорошо, так и сделаем, – согласилась госпожа Ван.

Бао-юй не произнес ни слова. Тогда Бао-чай подошла к нему, взяла яшму у него из рук и сказала:

– Тебе незачем появляться на глаза монаху, мы с госпожой сами отдадим ему деньги!

– Можно не возвращать ему яшму, – покорно произнес Бао-юй, – но повидаться еще раз с ним мне необходимо!

Си-жэнь по-прежнему держала Бао-юя. Бао-чай немного подумала и сказала:

– Отпусти его, пусть идет, если ему угодно!

Си-жэнь отпустила Бао-юя.

– Эх вы! – укоризненно покачал головой Бао-юй. – Цените эту яшму больше, чем меня. Вот вы меня отпустили, а я возьму да и уйду с хэшаном! Посмотрим тогда, что вы станете делать с этим куском камня!

Си-жэнь забеспокоилась и снова хотела схватить Бао-юя, но в присутствии госпожи Ван и Бао-чай вынуждена была сдержаться. Бао-юй этим воспользовался и выбежал из комнаты.

Си-жэнь сказала девочке-служанке, чтобы та велела Бэй-мину предупредить слуг у всех трех ворот дворца:

– Пусть все внимательно присматривают за вторым господином, он опять помешался!

Девочка поддакнула и вышла.

Госпожа Ван и Бао-чай стали расспрашивать Си-жэнь, что случилось. Си-жэнь во всех подробностях передала им, что говорил ей Бао-юй. Госпожа Ван и Бао-чай очень обеспокоились, велели служанке предупредить всю дворцовую прислугу, чтобы следили за хэшаном и внимательно слушали, что он будет говорить. Вскоре посланная служанка возвратилась и доложила госпоже Ван:

– Второй господин действительно немного помешался. Мальчики-слуги передают, что, выйдя к хэшану, Бао-юй попросил, чтобы хэшан взял его с собой.

– Этого еще не хватало! – воскликнула госпожа Ван. – Ну а что говорит хэшан?

– Он говорит, что ему нужна яшма, а не Бао-юй.

– И не требует денег? – удивилась Бао-чай.

– О деньгах никто ничего не слышал, – сказала служанка. – Затем хэшан и второй господин стали беседовать и смеяться, и их разговор для слуг остался непонятным.

– Дураки! – рассердилась госпожа Ван. – Если они не могли понять разговора, хоть запомнили бы, о чем говорилось. Позови мне того слугу, который слушал их разговор!

Девушка побежала выполнять приказание. Вскоре слуга поднялся на террасу, приблизился к окну и почтительно справился о здоровье госпожи Ван.

– Вы не поняли слов, которые употребляли в разговоре хэшан и второй господин, – сказала госпожа Ван, – но неужели вы не могли их запомнить?

– Некоторые слова я помню, – отвечал слуга. – Они упоминали гору «Дахуаншань», «хребет Цингэн», потом что-то вроде «область Небесных грез», «обрубает нити мирской суеты».

Госпожа Ван тоже ничего не понимала. Зато Бао-чай при первых же словах слуги испуганно вытаращила глаза и не могла вымолвить ни слова. Она хотела приказать людям немедленно привести Бао-юя, но в этот момент он появился сам и, хихикая, сказал:

– Все в порядке! Все в порядке!

Бао-чай рассердилась.

– Что означают твои безумные речи? – спросила госпожа Ван.

– Я говорю серьезно, а вы считаете это безумием! – удивился Бао-юй. – Этого хэшана я знаю давно, он приходил, чтобы повидаться со мною. Неужели вы думаете, что ему нужны были деньги? Он должен был совершить доброе дело и мне все объяснил, а сам ушел. Вот я и говорю, что все в порядке!

Госпожа Ван не поверила и велела слуге, который все еще стоял под окном, пойти к привратникам. Вскоре слуга вернулся и доложил:

– Хэшан действительно ушел, сказав на прощание: «Передайте госпоже, чтобы она не беспокоилась, – деньги мне не нужны, я прошу лишь разрешения, чтобы второй господин почаще навещал меня. Все свершится по предопределению судьбы – таков нерушимый закон».

– Оказывается, это добрый хэшан! – воскликнула госпожа Ван. – Где он живет?

– Привратник спрашивал его, – ответил слуга, – но он сказал, что второй господин Бао-юй знает.

– Ты знаешь, где живет этот хэшан? – спросила Бао-юя удивленная госпожа Ван.

– Трудно сказать, – ответил Бао-юй, – это место далеко и вместе с тем близко.

– Опомнись! – вскричала Бао-чай, не давая Бао-юю закончить. – Оставь свои заблуждения! Ведь батюшка и матушка любят тебя, и батюшка велел тебе во что бы то ни стало добиться славы и достигнуть положения!

– А разве я говорю не о том же? – возразил Бао-юй. – Неужели вы не знаете истины: «Если один сын уйдет в монахи, семь поколений предков вознесутся на небо»?

– Какая несчастная у нас судьба! – сокрушенно вздохнула госпожа Ван. – Си-чунь все время твердит, что станет монахиней, а теперь и ты туда же! Зачем мне после этого жить?!

Госпожа Ван громко заплакала, Бао-чай бросилась к ней и принялась утешать ее.

– Я пошутил, – с улыбкой сказал Бао-юй.

– И все остальное тоже было шуткой? – спросила госпожа Ван, переставая плакать.

– Вернулся второй господин Цзя Лянь! – сообщила вбежавшая в комнату девочка-служанка. – На нем лица нет, и он просит вас, госпожа, выйти к нему!

Госпожа Ван встревожилась.

– Позови его сюда, – распорядилась она, – Бао-чай давно ему знакома, и ей можно не прятаться!

Цзя Лянь вошел и справился о здоровье госпожи Ван. Затем к нему вышла Бао-чай, которая в свою очередь справилась о его здоровье.

После этого Цзя Лянь доложил:

– Я только что получил письмо от отца. Он сообщает, что тяжело болен, и велит мне немедленно приехать. Если я задержусь, пишет он, возможно, нам больше не удастся свидеться!

Из глаз Цзя Ляня покатились слезы.

– Он не пишет, чем болен? – спросила госпожа Ван.

– Сначала он простудился, но потом у него признали чахотку, – ответил Цзя Лянь. – Сейчас он особенно плохо себя чувствует и поэтому послал человека с письмом. Этот человек сказал мне: «Если помедлите день-два, пожалуй, не увидите батюшку!» Поэтому я пришел доложить вам, госпожа, что должен немедленно ехать. Только за домом некому присматривать. Цзя Цян и Цзя Юнь глупы, но все-таки мужчины, и я думаю, если что-нибудь случится, они смогут довести это до сведения госпожи. Что касается домашних дел, то я привел их в полный порядок. Цю-тун не пожелала оставаться у нас, и я велел отправить ее к матери. Думаю, так лучше, да и Пин-эр будет спокойнее. Некому присматривать за Цяо-цзе, но я надеюсь, что Пин-эр добра и не даст ее в обиду. Дочка у меня умная и характером тверже матери, так что прошу вас, госпожа, не оставляйте ее своими поучениями!

С этими словами он вытащил платок из сумочки, висевшей у него на поясе, и стал вытирать слезы.

– У твоей дочки есть своя бабушка, вот и оставь девочку на ее попечение, – возразила госпожа Ван. – Зачем ты с такими делами обращаешься ко мне?

– Госпожа, ваши слова меня убивают! – воскликнул Цзя Лянь. – Я ведь от вас ничего не требую, только прошу пожалеть меня!

Цзя Лянь опустился перед госпожой Ван на колени. Глаза госпожи Ван тоже увлажнились, и она сказала:

– Встань! Зачем ты себя так ведешь в присутствии женщин? Скажи мне вот что! Дочь твоя уже взрослая; если ты задержишься у отца, а в это время кто-нибудь вздумает свататься к ней – ждать твоего приезда или поступать так, как решит твоя мать?

– Поскольку вы и моя матушка остаетесь дома, решайте по своему усмотрению!

– Перед тем как поедешь, напиши дяде Цзя Чжэну, что дома не осталось мужчин, – сказала госпожа Ван, – и попроси его, чтобы он поскорее возвращался, ибо неизвестно, как здоровье твоего отца и сколько времени тебе придется задержаться!

– Слушаюсь, – ответил Цзя Лянь и собрался уходить, но потом вдруг повернулся и добавил: – В доме у нас достаточно слуг для всяких поручений, только в саду нет никого! Бао Юн уехал со своим господином. Второй господин Сюэ Кэ, живший в доме тетушки Сюэ по соседству с садом, переехал в другое место. В саду все помещения пустуют, за ними некому присматривать, так что, госпожа, заставляйте слуг ежедневно обходить сад! Земля, на которой стоит «кумирня Бирюзовой решетки», принадлежит нам, Мяо-юй исчезла неизвестно куда, и монахини, не смея самовольно распоряжаться имуществом кумирни, просят прислать к ним кого-нибудь из нашего дома, кто взял бы на себя управление над ними.

– Мы со своими делами не знаем, как управиться, а ты говоришь о кумирне! – возмутилась госпожа Ван. – Лучше бы помолчал! Если об этом узнает Си-чунь, она опять начнет скандалить и грозить, что уйдет в монахини. Подумай, какое положение занимает наша семья. На что это будет похоже, если наша барышня уйдет в монахини!

– Но не забудьте, госпожа, – сказал Цзя Лянь, – что у четвертой барышни Си-чунь родителей нет, старший брат уехал, а жена его плохо относится к девушке. Я слышал, что Си-чунь несколько раз пыталась покончить с собой. Мне кажется, если она решила стать монахиней, не следует отговаривать ее, а то она еще действительно покончит с собой!

– Я не знаю, что делать! – воскликнула госпожа Ван. – И решать я ничего не могу – пусть жена Цзя Чжэня поступает как сочтет нужным.

Поговорив с госпожой Ван, Цзя Лянь вышел от нее, созвал слуг, точно распределил между ними обязанности, затем он написал письмо Цзя Чжэну, собрал свои вещи и приготовился к отъезду. Пин-эр и другие, как обычно, сказали ему на дорогу несколько напутственных слов. Цяо-цзе, расставаясь с отцом, страшно убивалась и плакала.

Цзя Лянь хотел оставить дочь на попечение Ван Жэня, но Цяо-цзе ни за что не соглашалась. А когда она узнала, что все дела на время отсутствия Цзя Ляня поручены Цзя Цяну и Цзя Юню, она осталась недовольной, хотя ничего не сказала. Проводив отца, девочка стала жить вместе с Пин-эр.

Фын-эр и Сяо-хун сразу же после смерти Фын-цзе пожелали уйти. Первая попросила отпуск, а вторая сослалась на болезнь. Пин-эр хотела взять в дом какую-нибудь девочку, которая могла бы быть подружкой для Цяо-цзе и помогать ей, Пин-эр, по хозяйству. Она перебрала всех девочек, оставшихся в доме, и остановилась на Се-луань и Сы-цзе, прежде бывших любимицами матушки Цзя. Однако Сы-цзе вышла замуж и уехала, а Се-луань тоже была просватана и со дня на день должна была переехать в дом мужа. Узнав об этом, Пин-эр отказалась от своего намерения.

А сейчас расскажем о том, как Цзя Юнь и Цзя Цян, проводив Цзя Ляня, явились повидаться с госпожой Син и госпожой Ван.

Почувствовав себя хозяевами, они стали жить во внешнем кабинете; они постоянно скандалили со слугами, а иногда приводили своих приятелей и устраивали попойки. Дело даже дошло до азартных игр, но женщины, не выходившие из внутренних покоев, ничего не знали об этом.

Однажды к ним пришли Ван Жэнь и старший дядя Син. Веселая и бесшабашная жизнь, которую вели Цзя Юнь и Цзя Цян, понравилась им, и они зачастили во дворец Жунго под предлогом, что будут помогать присматривать за домом, на самом же деле они устроили во внешнем кабинете целый притон, где играли на деньги и пьянствовали.

Наиболее старательных слуг взял с собой Цзя Чжэн, другие уехали с Цзя Лянем, таким образом дома остались лишь сыновья да племянники из семей Лай и Линь. Все они привыкли жить за счет родителей и не разбирались в хозяйстве. Так как старшие уехали, они, как говорится, были «конями без узды». Если Цзя Цян и Цзя Юнь толкали их на дурные поступки, они все делали с радостью. И во дворце Жунго пошли такие беспорядки, что никто не мог понять, что происходит.

Цзя Цян вознамерился вовлечь в свою компанию Бао-юя, однако Цзя Юнь вовремя удержал его.

– Бао-юю не суждено жить такой жизнью, не трогай его, – сказал он. – Когда-то я подобрал для него замечательную невесту: отец девушки служит сборщиком налогов, владеет несколькими ломбардами, и сама девушка красивее небесной феи. Я написал ему об этом письмо, но судьба не дала ему счастья. – Тут Цзя Юнь умолк, огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, продолжал: – Ведь он уже давно связался с Бао-чай! Разве ты не слышал? Да потом эта Линь Дай-юй! Кому не известно, что она умерла от тоски по нему? Но это все ерунда – у каждого своя судьба, и она предопределяет, кому с кем сочетаться брачными узами. Из-за того письма Бао-юй возненавидел меня. Он подумал, что я хотел его сосватать потому, что меня кто-то подкупил!

Цзя Цян закивал головой. Слова Цзя Юня убедили его, и он отказался от своего намерения.

Надо сказать, что ни тот, ни другой не знали, что после встречи Бао-юя с монахом Бао-юй хотел разорвать нити, связывающие его с бренным миром. Однако он не осмеливался заявить об этом в присутствии госпожи Ван и только стал чуждаться Си-жэнь и Бао-чай. Молодые служанки пытались заигрывать с ним, не догадываясь о его состоянии, но Бао-юй совершенно не обращал на них внимания. Он также не заботился о домашних делах.

Госпожа Ван и Бао-чай все время уговаривали Бао-юя старательнее заниматься. Он делал вид, что занимается, но мечтал, чтобы поскорее явился хэшан и увел его в страну бессмертных, а на окружающих смотрел как на простых, заурядных людей. Сидеть дома ему было тяжело, а поэтому каждую свободную минуту он убегал к Си-чунь. Они нашли общий язык, и желание Бао-юя уйти в монахи еще более окрепло. Теперь он не замечал даже Цзя Хуаня и Цзя Ланя.

Что касается Цзя Хуаня, то, поскольку отец его был в отъезде, мать умерла, а госпожа Ван не очень за ним присматривала, он вступил на тот путь, по которому шел Цзя Цян. Правда, Цай-юнь пыталась его удерживать, но в ответ слышала только ругань и оскорбления.

Юй-чуань, которой казалось, что Бао-юй совсем помешался, попросила свою мать, чтобы она взяла ее домой.

Итак, Цзя Хуань и Бао-юй, обладая совершенно различными склонностями, занимались, чем они считали нужным, и никто не подозревал об этом. Только Цзя Лань, за которым неусыпно следила мать, продолжал усердно заниматься, писал сочинения и показывал их Цзя Дай-жу. Но в последнее время Дай-жу был болен и лежал в постели, поэтому Цзя Ланю приходилось трудиться самому.

Ли Вань жила очень замкнуто и выходила из дому лишь затем, чтобы справиться о здоровье госпожи Ван или повидаться с Бао-чай. Все свое время она посвящала сыну и его учебе.

Таким образом, каждый из обитателей дворца Жунго заботился только о себе.

Пользуясь таким положением, Цзя Хуань и Цзя Цян, а за ними и все остальные стали еще больше безобразничать: воровали вещи и продавали их. Цзя Хуань даже дошел до того, что ночевал с проститутками и предавался азартным играм.

Однажды во время попойки во внешнем кабинете дядя Син, по прозвищу «Дурак», и Ван Жэнь настолько разошлись, что позвали еще нескольких своих собутыльников и стали горланить песни.

– Скучно вы развлекаетесь! – закричал Цзя Цян. – Я хочу объявить застольный приказ!

– Давай! – откликнулись все.

– Будем играть на слово «луна»! – предложил Цзя Цян. – Я буду читать стихи, в которых говорится о луне. Как только я произнесу слово «луна», начнем считать, каким по порядку будет это слово от начала стихотворения, а затем посчитаем начиная от меня, и тот, на кого падет число, соответствующее этому слову по порядку, должен выпить кубок вина. Распорядитель игры определит, что говорить до вина и после вина. Кто не повинуется приказу, будет пить три больших кубка!

Никто не возражал. Цзя Цян первый осушил кубок и произнес:

Украшенный перьями кубок взлетает,

мы все под луною пьяны.

Слова «под луною» по порядку выпали на Цзя Хуаня. Цзя Цян приказал ему произнести строку, в которой было бы слово «корица». Цзя Хуань, поднявшись с места, продекламировал:

Не слышно ни звука: холодной росой

корицы цветы увлажнились.

– Что дальше? – спросил Цзя Хуань.

– Прочитай стихи, в которых был бы «аромат», – потребовал Цзя Цян.

Цзя Хуань прочитал:

Над тучами вьется

небесных цветов аромат.

– Это скучно! – закричал дядюшка Син. – Ты притворяешься грамотным, а что ты понимаешь в стихах? Это не веселье, а издевательство над нами! Лучше играть в цайцюань! Кто не отгадает, будет пить штрафной кубок по приказанию выигравшего и петь. Если петь не умеет, пусть рассказывает смешной анекдот.

– Идет! – закричали присутствующие.

И затеяли игру на пальцах. Ван Жэнь проиграл и вынужден был пропеть песню.

– Замечательно! – кричали гости.

Игра продолжалась. Теперь проиграл один из собутыльников, который пропел песенку: «Девочка, девочка, как ты хороша!..»

– Хорошо! – восхищались все.

Затем проиграл дядя Син, и все потребовали, чтобы он спел какую-нибудь арию.

– Я петь не умею, – стал отказываться дядя Син. – Если хотите, расскажу вам анекдот!

– Ладно, – разрешил Цзя Цян, – но, если не смешной, мы тебя оштрафуем!

Старший дядя Син выпил кубок вина и приступил к рассказу:

– В одной деревне был храм императора Юань-ди, а рядом с ним – кумирня духа-хранителя той местности. Юань-ди часто приглашал к себе духа и беседовал с ним. Однажды храм Юань-ди был ограблен, и Юань-ди велел духу-хранителю местности произвести расследование. «В нашей местности разбойников нет, – сказал дух. – Я думаю, просто ваши полководцы были невнимательны и к нам проникли разбойники из других мест». – «Глупости, – возмутился Юань-ди. – Ты дух-хранитель данной местности, и с тебя я спрошу за грабеж! Тебе полагалось изловить разбойников, а ты еще обвиняешь моих полководцев». Тогда дух сказал: «Я обвинил полководцев в невнимательности, но дело еще не в них, а в неудачной планировке храма». – «А в чем это выражается?» – спросил Юань-ди. «Дайте мне немного осмотреться», – отвечал дух. Он осмотрел все вокруг, а потом говорит: «Сзади вас, владыка, находится дверь, и вы не видите, кто входит в храм. За моей же спиной – каменная стена. Если за вами сделать стену, грабежи прекратятся». Юань-ди счел эти слова разумными и послал своих полководцев выложить стену. Небесные полководцы со вздохом сказали: «Ныне люди перестали возжигать курительные свечи. На какие же деньги нанять людей, чтобы они выложили стену?» Юань-ди не знал, что делать, и велел полководцам придумать выход, но те не могли ничего посоветовать. Тогда встал состоявший при Юань-ди полководец Черепаха и сказал: «Все вы никуда не годитесь! Я предлагаю такой план: снимите дверь, а когда наступит ночь, я загорожу проход своим панцирем, и получится глухая стена». Божественные полководцы воскликнули: «Прекрасно! И денег не затратим, и стена будет прочная!» Полководец Черепаха сделал все как сказал. Но кто бы подумал, что через несколько дней в храме опять произойдет грабеж?! Тогда божественные полководцы сказали духу той местности: «Ты уверял, что, если заложить стену, грабежи прекратятся. Почему же они продолжаются?» Дух ответил: «Видно, стена непрочная». Полководцы зашумели: «Пойди и погляди сам!» Стена показалась духу довольно прочной, и его удивило, как через нее в храм могли проникать грабители. Но тут он ощупал стену рукой и воскликнул: «Я-то думал, что стена настоящая, а оказывается, „стена фальшивая“»![45]

Все расхохотались. Цзя Цян тоже прыснул со смеху:

– Вот так дядюшка Дурак! Ловко! Я тебя не задевал, а ты обижаешь меня[46]. Штраф тебе! Пей большой кубок!

Дядюшка Син осушил кубок и совсем охмелел. Остальные выпили по нескольку кубков и тоже опьянели.

Дядюшка Син принялся жаловаться на свою сестру, Ван Жэнь стал плохо отзываться о своей сестре, и оба не скупились на колкие и язвительные замечания. Цзя Хуань, расхрабрившись от вина, тоже ввязался в разговор и стал бранить Фын-цзе, которая будто бы жестоко с ним обращалась.

– Люди должны быть добрыми и справедливыми, – поддержали остальные, – а Фын-цзе, пользуясь покровительством старой госпожи, творила всякие бесчинства, но потом, как говорится, «обожгла кончик хвоста». А теперь ее дочке придется расплачиваться за зло, содеянное матерью!

Эти слова вызвали у Цзя Юня воспоминание об обиде, которую нанесла ему когда-то Фын-цзе, и о том, как при виде его Цяо-цзе расплакалась, и он тоже вовсю принялся поносить покойницу и ее дочь.

– Пей лучше вино! – оборвал его Цзя Цян. – Зачем оговаривать человека?

– Сколько лет девочке? – спросили его собутыльники. – Какова она собой?

– Тринадцать лет, – ответил Цзя Цян, – внешностью – красавица.

– Жаль, что такая хорошая девочка родилась в вашей семье! – воскликнули собутыльники Цзя Цяна. – Если бы она была из бедной семьи, ее родители и братья благодаря ей могли бы стать чиновниками и разбогатеть.

– Как это так? – вырвался у всех остальных изумленный возглас.

– Я недавно узнал, – рассказал тогда один из собутыльников, – что где-то в дальних краях есть один ван, большой любитель наслаждений и поклонник женской красоты. Он ищет себе вторую жену и обещает забрать к себе и родителей девушки, которая ему понравится. Ну разве это не счастье?

Никто не придал особого значения его словам, только в душе Ван Жэня мелькнула недобрая мысль. Однако он и виду не подал и по-прежнему пил вино.

– Как у вас весело! – раздались восклицания, и на пороге появились сыновья Лай Да и Линь Чжи-сяо.

– Лао-да, Лао-синь, почему опоздали? – закричала вся компания. – А мы вас ждем!

– До нас дошел слух, будто в доме опять что-то произошло, – стали оправдываться молодые люди. – Мы обеспокоились и начали наводить справки, – оказалось, это не у нас.

– Не у нас, и делу конец, – отвечали им. – Но почему вы так долго?

– Хотя это случилось не у нас, но некоторое отношение к нам имеет, – возразили оба. – Вы знаете, о ком речь? О почтенном господине Цзя Юй-цуне. Оказывается, ему надели кангу, и ходят слухи, что его должны везти на допрос в судебную палату! Зная, что он состоит в родственных отношениях с нашими господами, мы стали ждать, и когда его повезли, последовали за ним, надеясь послушать, не грозят ли нашим господам новые неприятности.

– Да, конечно, вы должны были постараться все подробно узнать, – согласился Цзя Юнь. – Садитесь, пейте, а потом доскажете!

Молодые люди сначала отказывались, но затем выпили и продолжали рассказ:

– Господин Цзя Юй-цунь – человек очень способный и благодаря своему умению находить покровителей получил высокую должность. Однако он жаден до денег, и его уже несколько раз обвиняли в вымогательстве. В обвинении говорится, что он «обирал своих подчиненных» под видом, будто берет у них деньги взаймы. Нынешний государь – пусть он здравствует десять тысяч лет – самый мудрый и просвещенный, самый гуманный и добрый из всех правителей! Стоит ему услышать, что кто-то «алчен», «грабит народ» или, «пользуясь своею властью, обманывает людей», как его охватывает гнев. Когда ему донесли о Цзя Юй-цуне, он сразу же издал указ об его аресте. Если обвинение подтвердится, Цзя Юй-цуню придется плохо! Если же окажется, что обвинение было необоснованным, несдобровать тем, кто оклеветал Цзя Юй-цуня. Поистине, сейчас благоприятный момент. Кому судьба сулила счастье, тот может без труда стать чиновником – место освободится!

– Твой старший брат и так счастлив! – сказали все, обращаясь к сыну Лай Да. – Разве плохо быть начальником уезда?

– Пусть мой брат начальник уезда, – отвечал сын Лай Да, – но если он будет действовать так, как Цзя Юй-цунь, ему долго не удержаться!

– Неужто и у него руки длинные? – удивились все.

Парень кивнул, поднял кубок и осушил его.

– Что еще удалось разузнать? – спросили его.

– Больше ничего. Слышали только, будто поймали разбойников, орудовавших на морском побережье, и доставили их на допрос в судебный ямынь. Потом еще выявили несколько злодеев, скрывавшихся здесь же в городе и занимавшихся похищением людей. Их переловили благодаря усердию господ, которые служат при дворе государя.

– Значит, те, которые были в городе, пойманы! – воскликнули слушавшие. – А не нашли среди них разбойников, ограбивших наш дом?

– Об этом мы не знаем, – отвечали молодые люди. – Правда, мы слышали, будто один из разбойников похитил какую-то женщину и бежал с нею на морское побережье, но женщина отказалась ему покориться, и он ее убил. Тот разбойник и его сообщники хотели бежать через заставу, однако стража их задержала, и они были казнены.

– Может быть, это Мяо-юй, которую похитили из «кумирни Бирюзовой решетки»? – выразил предположение кто-то.

– Ну конечно, это она! – вскричал Цзя Хуань.

– Откуда ты знаешь?

– Эту Мяо-юй я ненавидел как никого! – вскричал Цзя Хуань. – Когда она с кем-либо встречалась, на ее лице появлялось кислое выражение, но, как только ей на глаза попадался Бао-юй, она вся расплывалась в улыбке. Меня она не желала даже удостоить взглядом! Как бы я был рад, если б это оказалась она!

– Может быть, это и не она? – сказал кто-то. – Разве мало похищают людей?

– А мне кажется, Цзя Хуань прав! – вмешался Цзя Юнь. – Недавно мне рассказывали, что одной монашке в кумирне приснился сон, будто Мяо-юй убита.

– Да что значат сны! – засмеялись все. – Выдумки!

– Выдумки или не выдумки – нас не касается! – закричал дядюшка Син. – Давайте есть, а ночью будем играть!

Предложение было охотно принято, и после еды все снова принялись за игру. Игра продолжалась до четвертой стражи, пока за дверью не послышался голос слуги:

– Четвертая барышня Си-чунь повздорила с супругой своего брата и остригла себе волосы. Она просит госпожу Син и госпожу Ван, чтобы ей разрешили стать монахиней, иначе грозится покончить с собой. Госпожа Син и госпожа Ван не знают, что делать, и просят на совет господина Цзя Цяна и господина Цзя Юня.

Цзя Юнь слышал, что подобная мысль зародилась у Си-чунь еще тогда, когда ее оставили присматривать за домом, и знал, что Си-чунь все равно не отговорить от принятого ею решения. Поэтому он сказал Цзя Цяну:

– Мы ничем не можем помочь госпожам, да и решать что-либо нам неудобно. Лучше для виду поговорим с четвертой барышней. Если она нас не послушает, дело ее! Мы напишем письмо Цзя Ляню и таким образом снимем с себя ответственность!

Выработав план действий, они направились к госпоже Син и госпоже Ван, где пытались уговорить Си-чунь отказаться от своего намерения. Однако Си-чунь упорно твердила, что непременно уйдет в монахини, а если ей не разрешат, она просила отвести хоть пустую комнату, где она могла бы читать сутры и совершать поклоны Будде.

Никто не знал, на что решиться. Тогда госпожа Ю, боясь, как бы Си-чунь не покончила с собой, сказала:

– Если мы ее отпустим, люди подумают, что мы не могли ужиться с барышней и вынудили ее уйти в монахини! Поэтому отпускать ее нельзя! Она останется дома, и я беру ответственность за это на себя! Брат Цзя Цян напишет письмо Цзя Ляню и Цзя Чжэню и расскажет им об этом!

Цзя Цян в ответ поддакнул.

Если вы хотите знать, согласились ли на такое предложение госпожа Син и госпожа Ван, прочтите следующую главу.

Глава сто восемнадцатая, в которой повествуется о том, как дядя и брат за свои прежние обиды мстили беззащитной девочке и как жена и наложница, встревоженные загадочными высказываниями, пытались вразумить странного юношу

Сейчас речь пойдет о госпоже Син и госпоже Ван, которые, выслушав госпожу Ю, поняли, что им не удастся уговорить Си-чунь отказаться от своего намерения.

– Видимо, желание Си-чунь стать монахиней связано с ее предыдущей жизнью и мы не в силах ее удержать, – произнесла госпожа Ван. – Как бы только люди не сочли неприличным, что девушка из такой семьи, как наша, уйдет в монастырь. Жена твоего старшего брата говорит, – продолжала госпожа Ван, обращаясь к Си-чунь, – что, разрешив тебе заниматься самоусовершенствованием, мы сделаем доброе дело. Но все же я советовала бы тебе не остригать волос. Если твое желание искренне, какое может иметь значение, острижены или не острижены у тебя волосы? Подумай сама, ведь Мяо-юй тоже не остригла волос. Я не представляю себе, как она могла дойти до того, чтобы с кем-то сбежать. Но если твое решение твердо, мы охотно будем считать дом, в котором ты живешь, твоею кельей, а твоих служанок – послушницами. Нужно только поговорить с ними. Если они захотят остаться при тебе, мы не выдадим их замуж, а если откажутся – придется позаботиться о них!

Слова госпожи Ван успокоили Си-чунь, она вытерла слезы и поблагодарила ее, а заодно поклонилась госпоже Син, Ли Вань, госпоже Ю и другим.

После этого госпожа Ван позвала служанок и спросила их, хотят ли они вместе со своей барышней стать монахинями.

– Как вам угодно, госпожа, – отвечала за всех Цай-пин.

Госпожа Ван поняла, что никто из служанок не жаждет быть послушницей, и задумалась, кого же дать Си-чунь. Си-жэнь, стоявшая позади Бао-юя, опасалась, как бы происходящий здесь разговор не взволновал его и не вызвал приступа болезни. Но против ее ожиданий, Бао-юй был совершенно спокоен и только вздохнул и тихо произнес:

– Да, поистине найти трудно!

Слова Бао-юя опечалили Си-жэнь. Бао-чай молчала, снова убедившись, что Бао-юй заблуждается, и украдкой уронила слезу.

Госпожа Ван между тем хотела опросить других служанок, но неожиданно Цзы-цзюань опустилась перед ней на колени и проговорила:

– Госпожа, вы только что разговаривали с девушками, состоящими при четвертой барышне! Что вы думаете с ними делать?

– Разве я могу насильно заставить их идти в монахини? – сказала госпожа Ван. – Все зависит от их собственного желания.

– Барышня захотела заниматься самоусовершенствованием сама, и никто из служанок не оказывал на нее влияния, – заметила Цзы-цзюань. – Я хочу кое-что сказать вам, госпожа, пусть другие служанки не сочтут это упреком по своему адресу, так как каждый поступает в соответствии со своим желанием. Я долго служила барышне Линь Дай-юй, и вы, госпожа, знаете, как она ко мне относилась. Доброта ее поистине простиралась выше гор, и я не знаю, как ее отблагодарить! Сейчас барышни Линь нет в живых, и я очень досадую, что в свое время не последовала за нею. Я не могла этого сделать, так как не успела отблагодарить своих господ за великие милости, которые я от них получала. Ныне, когда четвертая барышня решила заняться самоусовершенствованием, я прошу разрешить мне всю жизнь прислуживать ей. Если мне не откажут, я буду бесконечно счастлива!

Госпожа Син и госпожа Ван долго молчали. Бао-юю, которому снова напомнили о Дай-юй, стало невыразимо тяжело, и на глаза его навернулись слезы. Но как только его хотели спросить, каково его мнение, он расхохотался и воскликнул:

– Мне не следовало ничего говорить! Но так как матушка была настолько милостивой, что сделала Цзы-цзюань моей служанкой, я осмеливаюсь просить матушку разрешить ей поступить так, как она желает.

Госпожа Ван была удивлена словами сына.

– Прежде, когда твои сестры выходили замуж, ты убивался и рыдал, а сейчас, когда четвертая сестра собирается уходить в монахини, ты не только не убеждаешь ее отказаться от своего намерения, но еще и оправдываешь. Что с тобой сталось?

– Окончательно ли четвертой сестре разрешено стать монахиней и окончательно ли ее решение? – спросил в свою очередь Бао-юй. – Если все окончательно, я кое-что скажу матушке.

– Какой ты смешной, второй брат! – проговорила Си-чунь. – Разве я посмела бы разговаривать с госпожами, если бы не приняла твердого решения?! Могу повторить слова Цзы-цзюань: «Если мне не откажут, я буду бесконечно счастлива!» Если же откажут, для меня остается один выход – смерть! Так что не бойся, брат! Если у тебя есть что сказать, говори!

– Пусть никто не подумает, что я разглашаю какую-то тайну, – проговорил тогда Бао-юй, – просто я скажу, что предопределила судьба. Разрешите мне прочесть стихотворение!

– У людей горе, а ты вздумал сочинять стихи! – зашумели на него. – Только раздражаешь всех!

– Я не собираюсь сочинять стихи! – возразил Бао-юй. – Просто я был в одном месте и там их прочел, а теперь хочу, чтобы и вы послушали.

– Ну ладно, – сказали ему. – Читай стихи, но не плети всякую чушь!

Бао-юй начал читать:

Узнает она: трех весен других

недолог будет расцвет.

Заменит однажды черный наряд

наряд ее прежних лет.

Какая досада, что знатного рода,

богатого дома дочь

Должна возле древнего Будды лежать,

где тусклой лампады свет.

Больше всего стихи взволновали Бао-чай и Ли Вань.

– Амитофо! – воскликнули они. – В Бао-юя вселилась нечистая сила!

Госпожа Ван только сокрушенно головой покачала:

– Бао-юй, скажи мне, где ты прочитал эти стихи?

– Не спрашивайте, матушка, – отвечал Бао-юй, который не мог сказать правду, – прочел я в том месте, где эти стихи записаны.

Госпожа Ван задумалась над стихами, потом вдруг заплакала:

– Ты все время говорил ерунду, откуда ты узнал эти стихи? Впрочем, я все поняла! Но что же мне делать? Совершенно не знаю, как быть! Ах, поступайте как вам вздумается! Только подождите, пока я навек сомкну глаза!

Бао-чай, которая пыталась успокоить госпожу Ван, услышав ее слова, почувствовала в сердце невыразимую боль и горько зарыдала. Си-жэнь от горя почти лишилась чувств и рухнула бы на пол, если б ее не подхватила Цю-вэнь.

Что же касается Бао-юя, то он не плакал, никого не успокаивал, а только молчал. Цзя Лань и Цзя Хуань поспешили скрыться.

– Брату Бао-юю очень больно, что Си-чунь хочет уйти в монахини, поэтому он стал болтать глупости, – пыталась утешать Ли Вань госпожу Ван, – его болтовню нельзя принимать всерьез. Решайте скорее, как быть с Цзы-цзюань, – она все еще стоит на коленях.

– Что я могу сделать?! – вскричала госпожа Ван. – Если человек избрал себе путь, его не заставишь свернуть в сторону! К тому же это, как говорил Бао-юй, предопределено судьбой!

Цзы-цзюань отвесила госпоже Ван земной поклон. Си-чунь тоже низко поклонилась и поблагодарила госпожу Ван. Потом Цзы-цзюань поклонилась Бао-юю и Бао-чай.

– Амитофо! – воскликнул Бао-юй. – Вот и хорошо! Не ожидал я, сестра, что ты первой вступишь на праведный путь!

Бао-чай обладала твердым характером, но все же ей было трудно владеть собой. Что касается Си-жэнь, то, не стесняясь присутствия госпожи Ван, она горестно зарыдала и стала причитать:

– Я хочу тоже уйти в монахини!..

– Желание у тебя хорошее, – ласково сказал ей Бао-юй, – но судьба не сулила тебе наслаждаться таким счастьем!

– Значит, я должна умереть? – сквозь слезы проговорила Си-жэнь.

Горе Си-жэнь тронуло Бао-юя, но он промолчал.

В это время наступила пятая стража. Бао-юй убедил госпожу Ван лечь отдохнуть. Ли Вань и все остальные тоже разошлись.

Цай-пин продолжала прислуживать Си-чунь до тех пор, пока не была выдана замуж. Цзы-цзюань, поступив в услужение Си-чунь, так и осталась при ней на всю жизнь, не изменив своего решения. Но об этом речи не будет.

А сейчас расскажем о Цзя Чжэне, который сопровождал на родину гроб с телом матушки Цзя. Ехать быстро было невозможно, так как по всем водным путям в столицу возвращались войска из похода на юг, и Цзя Чжэн очень волновался.

В пути Цзя Чжэн повстречался с чиновником из приморской провинции и узнал, что правитель Чжэньхая императорским указом вызван в столицу. Подумав при этом, что Тань-чунь сможет побывать дома, Цзя Чжэн испытывал радость. Его беспокоило только одно – ему не удалось узнать, когда они выедут.

Поездка затянулась, Цзя Чжэну не хватило денег, и он вынужден был послать со своим человеком письмо Лай Шан-Жуну с просьбой одолжить пятьсот лян серебра.

Прошло несколько дней, а Цзя Чжэну удалось проплыть по реке лишь десяток с небольшим ли. Тут к нему вернулся слуга, ездивший к Лай Шан-Жуну, и вручил письмо, в котором Лай Шан-Жун сообщал о своих затруднениях и посылал только пятьдесят лян серебра.

Цзя Чжэн вышел из себя, велел слуге отвезти деньги обратно и передать Лай Шан-Жуну извинение за причиненное беспокойство. Слуге не оставалось ничего иного, как повиноваться.

Когда слуга прибыл к месту службы Лай Шан-Жуна и вручил ему деньги и письмо, тот был очень обеспокоен и, понимая, что поступил нехорошо, решил прибавить сто лян и стал просить человека вновь отвезти деньги Цзя Чжэну и замолвить за него доброе словечко. Однако, вопреки ожиданиям Лай Шан-Жуна, слуга швырнул деньги на пол и ушел.

Встревоженный Лай Шан-Жун тотчас написал письмо домой, советуя своему отцу Лай Да уйти со службы, пока не поздно.

Получив письмо, Лай Да попросил Цзя Цяна и Цзя Юня походатайствовать перед госпожой Ван, чтобы она его отпустила. Цзя Цян прекрасно понимал, что госпожа Ван ни в коем случае не отпустит Лай Да, поэтому, не говоря ни о чем с госпожой Ван, он через день сообщил Лай Да, что госпожа отказалась исполнить его просьбу. Тогда Лай Да попросил дать ему отпуск, а сам послал человека к месту службы Лай Шан-Жуна с просьбой, чтобы тот под видом болезни отказался от службы. Госпожа Ван ничего об этом не знала.

Надо сказать, что Цзя Юнь не придал значения ответу Цзя Цяна на просьбу Лай Да. Он, как и прежде, играл в азартные игры и однажды проиграл крупную сумму. Он обратился к Цзя Хуаню с просьбой дать ему взаймы денег, но у Цзя Хуаня не было ни копейки, а все сбережения, которые оставила после смерти его мать, он давно промотал. Когда Цзя Юнь попросил у него денег, Цзя Хуань вспомнил, как его обижала Фын-цзе, и, воспользовавшись отсутствием Цзя Ляня, решил с помощью Цзя Юня за свою обиду отомстить Цяо-цзе.

– Ты старше меня, – сказал он Цзя Юню, – а не умеешь добывать деньги! Как только тебе понадобились деньги, ты сразу ко мне!

– Странно ты рассуждаешь! – удивился Цзя Юнь. – Мы всегда вместе развлекаемся, и ты знаешь, что денег взять больше негде!

– А ты не слышал, что кто-то из дальних краев хочет купить себе наложницу? – спросил Цзя Хуань. – Почему бы тебе не договориться с дядей Ван Жэнем и не отдать Цяо-цзе?

– Я давно об этом слышал, – отвечал Цзя Юнь, – только боялся говорить, чтобы не рассердить тебя. Разве ты не знаешь, что человек, который хочет купить себе наложницу, не осмелится обратиться к таким людям, как мы?

Тогда Цзя Хуань наклонился к уху Цзя Юня и прошептал несколько слов. Цзя Юнь промолчал, так как ему казалось, что Цзя Хуань рассуждает слишком наивно.

– О чем вы тут совещаетесь? – спросил Ван Жэнь, неожиданно появляясь на пороге. – Хотите обмануть меня?

Тогда Цзя Юнь шепотом рассказал ему все, о чем только что говорил Цзя Хуань.

– Замечательно! – воскликнул Ван Жэнь, всплеснув руками. – Ведь у нас деньги появятся! Только бы вы не струсили! А мне бояться нечего – я ее родной дядя и могу распоряжаться ее судьбой. Нужно только, чтобы третий господин Цзя Хуань сначала поговорил со старшей госпожой Син, а я потолкую со старшим дядей Сином. Когда госпожи спросят наше мнение, мы в один голос будем уверять, что отдать Цяо-цзе – лучший выход из положения.

После того как заговорщики обо всем договорились, Цзя Юнь пошел к госпоже Син и госпоже Ван, а Ван Жэнь отправился на переговоры к старшему дяде Сину. Цзя Юнь не жалея слов расхваливал свое предложение, суля всем необычайные выгоды.

Госпоже Ван предложение понравилось, хотя она не особенно в него верила. А госпожа Син, которой сказали, что все делается с согласия дядюшки Сина, не возражала и только велела послать за Сином, намереваясь сама поговорить с ним.

Дядя Син знал, что ему кое-что перепадет от этого дела, и всячески старался убедить сестру:

– Князь, за которого хотят сватать вашу внучку, человек приличный! Если вы согласитесь выдать девочку за него замуж, можно ручаться, что ваш муж тут же будет восстановлен в должности, а это поможет всему дому Жунго.

Госпожа Син всегда была легковерной, и слова дядюшки Дурака ввели ее в заблуждение. Она пригласила на переговоры Ван Жэня, он обрисовал все в самых ярких красках, и тогда госпожа Син вызвала к себе Цзя Юня и сказала ему, что надо делать. Ван Жэнь велел послать людей на подворье вана и сговориться с ним.

Князь, не зная, кого ему предлагают, послал людей посмотреть девочку. Однако Цзя Юнь перехватил людей по дороге и объяснил им:

– Мы обманули весь дом, сказав, что князь сватает девочку. Но это не важно: все делается с согласия бабушки, а родной дядя выступает поручителем. Так вы и говорите!

Посланные согласились. Тогда Цзя Юнь сообщил госпоже Ван и госпоже Син, что все устроилось. Ли Вань и Бао-чай, не зная истинного положения, радовались судьбе Цяо-цзе.

Однажды приехали женщины, наряженные в роскошные платья. Их приняла госпожа Син. Женщины держались очень степенно, ибо знали, что разговаривают со знатной дамой.

Поскольку сватовство Цяо-цзе не было еще окончательно решено, госпожа Син позвала внучку и сказала ей, что с нею хотят повидаться родственники.

Цяо-цзе была еще ребенком и ни в чем не разбиралась. Вместе со своей нянькой она пришла к ожидавшим ее женщинам, одетым в дворцовые одежды. Обеспокоенная Пин-эр тоже последовала за ними. При появлении Цяо-цзе женщины встали и принялись оглядывать ее с головы до ног, затем взяли ее за руки и оглядели еще раз. Посидев немного, они удалились.

Столь бесцеремонный осмотр смутил Цяо-цзе, и, вернувшись домой, она задумалась. Она никогда раньше не видела подобных родственниц и решила расспросить о них у Пин-эр.

Что касается Пин-эр, то она сразу догадалась, в чем дело.

«Безусловно, это свахи! – думала она. – Пока второго господина Цзя Ляня нет, все решает старшая госпожа Син. Однако непонятно, из какой семьи они приходили. Если они из знатной семьи и знают, какое положение занимает наша семья, они не могли так бесцеремонно осматривать девочку. Судя по виду, эти женщины из какого-то княжеского дворца, но не здешнего. Надо навести справки, а потом сказать Цяо-цзе».

Пин-эр начала действовать. Девочки и женщины-служанки в свое время находились в распоряжении Пин-эр и поэтому охотно передавали ей все разговоры, которые им удавалось где-либо услышать.

Пин-эр не на шутку встревожили рассказы служанок. Она ничего не сказала Цяо-цзе, но поспешила поделиться своими опасениями с Ли Вань и Бао-чай и просила их обо всем рассказать госпоже Ван.

Госпожа Ван поняла, что дело принимает дурной оборот, и предупредила об этом госпожу Син. Но госпожа Син, безраздельно доверявшая словам своего брата и Ван Жэня, заподозрила госпожу Ван в нечестных намерениях по отношению к ее внучке и сказала:

– Моя внучка уже выросла! Лянь-эра нет дома, и за него это дело могу решить я. К тому же мой брат и дядя Цяо-цзе наводили справки о семье жениха, неужели им нельзя верить?! Я одобряю этот брак. В случае неприятностей мы с Лянь-эром ни на кого не будем в обиде!

Слова госпожи Син рассердили госпожу Ван, но она и виду не подала. Вернувшись к себе, она рассказала Бао-чай о своем разговоре с госпожой Син и даже заплакала.

– Матушка, не волнуйтесь! – поспешил успокоить ее Бао-юй. – Ничего из этого дела не выйдет. Цяо-цзе ждет другая участь, и не нужно вмешиваться в ее жизнь!

– Ты только и знаешь, что говорить глупости! – рассердилась госпожа Ван. – Ведь люди уже сговорились и со дня на день могут забрать девочку! Разве Цзя Лянь простит меня, если все получится так, как говорит Пин-эр? Если бы даже Цяо-цзе не была твоей племянницей, а нашей дальней родственницей, все равно следовало бы позаботиться, чтобы все было устроено хорошо. Барышню Син Сю-янь просватали мы, она вышла замуж за твоего двоюродного брата Сюэ Кэ и живет с ним в мире и согласии. Барышне Бао-цинь, которую взяли в семью Мэй, тоже живется неплохо: говорят, она богато одевается и живет в полном достатке. Только барышне Ши Сян-юнь, которую выдал замуж ее дядя, не повезло; недавно она похоронила мужа и сильно страдает, но она поклялась до конца дней своих оставаться вдовой… Ведь если по оплошности отдать Цяо-цзе недостойному человеку, меня будут осуждать и говорить, что я сделала это со зла.

В это время пришла Пин-эр – она хотела навестить Бао-чай, а заодно разузнать, чем окончился разговор госпожи Ван с госпожой Син.

Когда госпожа Ван рассказала ей, что ответила госпожа Син, ошеломленная Пин-эр бросилась перед ней на колени.

– Жизнь Цяо-цзе всецело зависит от вас, госпожа! Если верить рассказам людей, то не только Цяо-цзе придется весь век страдать, но и вы будете чувствовать себя виноватой. Как вы объясните все случившееся второму господину Цзя Ляню?

– Ты умная девушка, – сказала госпожа Ван. – Встань и выслушай меня! Ведь Цяо-цзе – внучка старшей госпожи Син, а старшая госпожа уже приняла решение. Как я могу ей помешать?

– И не возражайте ей, – вмешался в разговор Бао-юй, – все равно из ее затеи ничего не получится.

Пин-эр, опасаясь, как бы Бао-юй не стал безумствовать, промолчала и вскоре попрощалась с госпожой Ван.

Мрачные мысли расстроили госпожу Ван; опираясь на руку девочки-служанки, она возвратилась в свою комнату, намереваясь прилечь. Бао-юя и Бао-чай, которые провожали ее, она не пустила к себе, сказав:

– Полежу немного!

Но едва удрученная госпожа Ван вошла к себе, как ей доложили о приходе тетушки Ли. Вслед за тем появился Цзя Лань и, справившись о ее здоровье, сказал:

– От дядюшки прибыл человек с письмом. Это письмо передали слуги, которые стоят у ворот. Письмо приняла моя матушка и хотела отнести вам, но, так как пришла моя тетя, матушка велела мне отнести письмо и передать, что она скоро придет. Тетушка тоже просила сказать, что навестит вас.

С этими словами Цзя Лань подал госпоже Ван письмо.

– А зачем пришла твоя тетушка? – поинтересовалась госпожа Ван.

– Не знаю, – отвечал Цзя Лань. – Я слышал, что прибыло какое-то известие из семьи свекрови моей третьей тети.

Госпожа Ван сразу вспомнила, что когда-то Ли Ци просватали за Чжэнь Бао-юя, а вскоре состоялся сговор. Сейчас, по-видимому, девочку собирались взять в семью Чжэнь, и тетушка Ли приехала посоветоваться с Ли Вань. Госпожа Ван кивнула и распечатала письмо, в котором говорилось:

«В последнее время все речные пути запружены судами с войском, возвращающимся из похода на морское побережье, поэтому ехать быстро нет никакой возможности.

Я получил известие, что Тань-чунь со своим свекром и мужем направляются в столицу. Знаете ли вы об этом?

Недавно получили письмо от Цзя Ляня, что его отец все еще нездоров. Не знаю, известно ли вам об этом.

У Бао-юя и Цзя Ланя приближается срок экзаменов, поэтому они должны заниматься с особым усердием и ни в коем случае не лениться!

Потребуется еще много времени, пока я доставлю гроб с телом старой госпожи на родину. Я чувствую себя хорошо, не беспокойтесь!

Мой наказ передайте Бао-юю!»

Далее следовала дата, подпись и приписка: «Цзя Жун напишет отдельно».

Госпожа Ван возвратила письмо Цзя Ланю со словами:

– Отнеси своему второму дяде Бао-юю – пусть и он прочтет, а затем передашь матери.

Но в это время вошла Ли Вань, сопровождаемая тетушкой Ли. Они справились о здоровье, и госпожа Ван предложила им сесть. Тетушка Ли сообщила о предстоящем переезде Ли Ци в семью Чжэнь.

– Вы уже прочитали письмо? – спросила после этого Ли Вань.

– Да, – ответила госпожа Ван.

Цзя Лань подал письмо матери.

Ли Вань пробежала его глазами и сказала:

– Третья барышня Тань-чунь уже несколько лет замужем, но ни разу не навещала нас. Сейчас, когда она приедет, у вас на душе будет спокойнее!

– Да, на душе у меня было неспокойно, – согласилась госпожа Ван. – Но сейчас я чувствую себя лучше. Интересно, когда можно ожидать Тань-чунь?

Тетушка Ли стала расспрашивать, что пишет Цзя Чжэн. После этого Ли Вань сказала сыну:

– Ты читал? Экзамены приближаются, и твой дедушка сильно беспокоится! Скорее отнеси письмо дяде Бао-юю, пусть он прочтет!..

– Ведь они оба долго не ходили в школу, – заметила тетушка Ли. – Как они могут сдавать экзамены?

– Когда мой муж служил в должности сборщика хлебного налога, он купил для обоих право значиться студентами государственного училища Гоцзыцзяня, – сказала госпожа Ван.

Тетушка Ли кивнула. Цзя Лань взял письмо и отправился к Бао-юю.

Между тем, попрощавшись с госпожой Ван, Бао-юй взял «Осеннюю воду» и углубился в чтение. Бао-чай, выйдя из внутренней комнаты и заметив, что Бао-юй старательно занимается, была довольна усердием своего супруга. Однако, когда она подошла поближе и увидела, что он читает, она очень опечалилась:

«Для него ничего не существует, только бы „уйти от мира и удалиться от людей“! Это может плохо кончиться!»

Она понимала, что Бао-юя не переубедишь.

– Что с тобой? – вдруг спросил Бао-юй, поглядев на Бао-чай, усевшуюся возле него, и догадываясь о ее состоянии.

– Я подумала, что мы с тобой муж и жена, – отвечала Бао-чай, – а это значит, что ты должен служить мне опорой до конца жизни. Одной физической близости недостаточно. Слава и богатство, процветание и знатность – все это лишь дымок или облачко, которые быстро рассеиваются. Но с древнейших времен мудрейшие и мудрые придавали значение поведению человека.

Бао-юй отложил в сторону книгу и еле заметно улыбнулся.

– Вот ты говоришь о поведении человека, о древних мудрецах! А разве тебе неизвестно, что мудрецы говорили: «Не теряй чувств, которыми ты обладал, когда родился»? Что представляет собой новорожденный? У него нет ни ума, ни знаний, он не жаден, не завистлив. А мы с детства погрязли в жадности, мы тупы, обезумели от любви, и эти чувства засасывают нас как тина! Как уйти от этого?! Как уйти из мирской суеты? Только сейчас я понял смысл выражения «жизнь проходит во встречах и разлуках», которое часто упоминали древние и которое до сих пор никого не вразумило. Если говорить о поведении человека, то кто может сравниться с ребенком, только что появившимся на свет?

– Если ты говоришь о чувствах новорожденного младенца, – заметила Бао-чай, – то древние мудрецы подразумевали под этим верность долгу и сыновнее послушание, а вовсе не стремление бежать от мира – это не имеет никакого отношения к чувствам новорожденного. Яо, Шунь, Юй, Чэн Тан, Чжоу-гун и Кун-цзы постоянно стремились помочь народу и спасти его от страданий, поэтому, говоря о чувствах новорожденного, они имели в виду «нетерпимо относиться к жестокости». Если же истолковать только что приведенное выражение в том смысле, как это сделал ты, выходит, что мудрецы вообще поощряли уход от общества и семьи! А разве это соответствует истине?!

– Яо и Шунь никогда не принуждали Чао Фу и Сюй Ю, а У-ван и Чжоу-гун не заставляли Бо И и Шу Ци… – начал было Бао-юй, но Бао-чай резко оборвала его:

– Нет! Если бы в древности все были такими, как Чао Фу, Сюй Ю, Бо И или Шу Ци, то почему мудрецами считают Яо, Шуня, Чжоу-гуна и Кун-цзы? А ссылаться на Бо И и Шу Ци нет оснований! Они жили в конце правления династии Шан-Инь, им приходилось трудно, поэтому они бежали из родных краев. Мы же живем при самом мудром и просвещенном правителе, деды наши одевались в парчу и ели самые изысканные яства, и тебя с самого появления на свет любили все – и бабушка, и мать, и отец. Вспомни об этом и подумай о своих словах! Разве ты прав?

Бао-юй ничего не ответил, только запрокинул назад голову и рассмеялся.

– Поскольку все твои возражения и доказательства исчерпаны, я прошу тебя хорошенько подумать над моими словами и отныне старательно заниматься, если ты хочешь завоевать первое место на экзаменах. Если даже ты остановишься на этом, все равно можно будет считать, что ты не зря пользовался добродетелями предков и милостями Неба!

– Быть первым?! – со вздохом произнес Бао-юй. – Это нетрудное дело. Да и слова твои «остановишься на этом» и «не зря пользовался добродетелями предков и милостями Неба» не расходятся с моими желаниями!

Только Бао-чай хотела ответить ему, как в разговор вмешалась Си-жэнь:

– Вторая госпожа, вы только что говорили о древних мудрецах, и я ничего не поняла. Я с малых лет неизменно старательно прислуживаю второму господину Бао-юю. Мне приходилось много волноваться из-за него, и хотя так и должно быть, но, по-моему, второй господин Бао-юй должен был бы оценить это. К тому же вы так почтительны к родителям Бао-юя, что, даже если бы вы не были супругами, он все равно должен был проявить к вам чувство благодарности. Что же касается святых и бессмертных, то разговоры о них – сплошной вымысел! Кто их видел среди простых смертных?! Ну кто может сказать, откуда явился хэшан, который наговорил второму господину Бао-юю всяких глупостей?! А он поверил!.. Второй господин, ведь вы ученый человек! Неужели вы больше верите словам этого безумного хэшана, чем отцу и матери?

Бао-юй понурил голову. Си-жэнь хотела продолжать, но снаружи послышались шаги и через окно кто-то спросил:

– Второй дядюшка дома?

– Входи, входи! – поспешно отозвался Бао-юй, услышав голос Цзя Ланя, и встал.

Бао-чай тоже встала.

Улыбающийся Цзя Лань вошел в комнату, справился о здоровье Бао-юя, поздоровался с Си-жэнь, которая поклонилась ему, а затем подал Бао-юю письмо.

Пробежав глазами письмо, Бао-юй спросил Цзя Ланя:

– Значит, твоя третья тетя Тань-чунь приедет?

– Если дедушка пишет, значит приедет, – отвечал Цзя Лань.

Бао-юй только кивнул и о чем-то задумался.

– Вы все прочли? – спросил Цзя Лань. – Дедушка в конце письма пишет, чтобы мы хорошенько учились! А вы, дядюшка, наверное совсем перестали заниматься сочинениями?

– Я как раз собираюсь написать несколько сочинений, чтобы набить себе руку, – усмехнулся Бао-юй, – а заодно создать видимость, будто я в учебе ушел далеко вперед.

– В таком случае предложите несколько тем для сочинений, – сказал Цзя Лань, – я буду писать вместе с вами, потому что мне тоже придется сдавать экзамены. Нехорошо, если я сдам чистый лист, – будут смеяться не только надо мной, но и над вами!

– Ну, с тобой этого не случится! – уверенно произнес Бао-юй.

Бао-чай предложила Цзя Ланю сесть. Бао-юй опустился на прежнее место, а Цзя Лань осторожно присел напротив него. Они заговорили о сочинениях, и лица их оживились.

Чтобы не мешать беседе Бао-юя с племянником, Бао-чай удалилась во внутреннюю комнату, думая про себя:

«Судя по состоянию Бао-юя, он, кажется, прозрел. Только не пойму, почему он согласился со словами „на этом остановишься“?»

Чувства сомнения снова охватили Бао-чай. Одна лишь Си-жэнь, слушая, как Бао-юй с увлечением рассуждает о сочинениях и о предстоящих экзаменах, радовалась в душе и думала:

«Амитофо! Наконец-то он стал говорить о таких серьезных вещах, как „Четверокнижие“!»

Пока Бао-юй с Цзя Ланем рассуждали о сочинениях, Ин-эр принесла им чай. Цзя Лань встал и взял у нее чашку. После этого он заговорил о порядке сдачи экзаменов и о том, что пригласил Чжэнь Бао-юя сдавать экзамены вместе с ними. Последнее особенно понравилось Бао-юю.

Вскоре Цзя Лань ушел, оставив Бао-юю письмо отца. Бао-юй взял письмо, усмехаясь прошел во внутренние комнаты и отдал его Шэ-юэ, чтобы она спрятала. Затем он убрал книгу «Чжуан-цзы», позвал Шэ-юэ, Ин-эр и Цю-вэнь и велел им унести и спрятать «Цаньтунци», «Юаньминбао», «Удэнхуэйюань» и другие книги, которыми прежде очень увлекался.

Бао-чай была крайне удивлена поступками Бао-юя и, желая выведать у него, в чем дело, спросила:

– Хорошо, что ты не будешь читать эти книги, но зачем их убирать?

– Я понял, что все эти книги ничего не стоят, – ответил Бао-юй. – Я хочу их сжечь, чтобы разделаться с ними раз и навсегда!

Это обрадовало Бао-чай, ибо она предположила, что наконец-то муж ее поумнел, однако тут же снова расстроилась, услышав, как Бао-юй бормочет:

Во «Внутреннем своде», во всех рассужденьях,

нет сути учения Будды;

В придачу к рецептам лекарства бессмертья

еще есть бессмертия челн.

Бао-чай не все расслышала: ей удалось разобрать лишь слова «нет сути учения Будды» и «есть бессмертия челн», и душу ее снова охватили сомнения, однако она и виду не подала, а принялась наблюдать за Бао-юем.

Бао-юй приказал Шэ-юэ и Цю-вэнь привести в порядок одну из пустовавших комнат, перенести туда все необходимые к экзаменам книги и принялся усердно заниматься. После этого Бао-чай немного успокоилась.

Си-жэнь только диву давалась, словно услышала до сих пор никогда не слыханное, увидела никогда не виданное, и, улыбаясь, говорила Бао-чай:

– Ваши уговоры подействовали на второго господина! Наконец он понял, что поступал неправильно! Жаль только, что до экзаменов остается мало времени!

– Выдержит ли он экзамены, зависит от судьбы, – еле заметно улыбаясь, сказала Бао-чай. – А когда он стал усердно заниматься – не имеет никакого значения. Единственное, чего я желаю от всей души, – пусть он отныне старается и идет по правильному пути, чтобы все безумства и наваждения больше никогда не возвращались к нему!

Бао-чай огляделась и, убедившись, что в комнате, кроме них, никого нет, тихо добавила:

– Разумеется, я довольна, что он образумился! Но меня тревожит, как бы у него снова не вспыхнула старая болезнь, и он опять не начал бы льнуть к девушкам! Это было бы ужасно!

– Да, да, госпожа, – согласилась Си-жэнь. – С тех пор как второй господин поверил хэшану, он совершенно охладел к сестрам; если он перестанет верить монаху, действительно он может вновь заболеть. Я знаю, что второй господин не слишком обращает внимание на вас и меня. Цзы-цзюань ушла, и сейчас у нас осталось только четыре служанки. Среди них обольстительной можно считать одну У-эр. Правда, говорят, что ее мать просила старшую госпожу Ли Вань и вас отпустить У-эр домой, ибо она собирается выдать ее замуж, но пока она еще здесь. К Шэ-юэ и Цю-вэнь придраться нельзя, они только иногда озорничают, так как за несколько лет второй господин Бао-юй избаловал их. Таким образом, остается одна Ин-эр. Второй господин не слишком ее жалует, да и сама Ин-эр скромная и не позволит себе легкомысленных поступков. Мне кажется, что во всех случаях, когда второй господин станет требовать чаю или воды, нужно посылать к нему либо Ин-эр, либо малолетних девочек-служанок. Что вы думаете об этом, госпожа?

– Я очень беспокоюсь, – отвечала Бао-чай. – Пусть будет так, как ты сказала.

С этих пор только Ин-эр и малолетние девочки-служанки стали прислуживать Бао-юю.

Бао-юй совершенно перестал выходить из дому и только ежедневно посылал справляться о здоровье госпожи Ван. Госпожа Ван радовалась, что сын ее образумился, и не тревожила его.

Третьего числа восьмого месяца исполнился год со дня смерти матушки Цзя. Бао-юй с утра пошел поклониться в кумирню предков, а затем удалился в свою комнату.

После обеда Бао-чай и Си-жэнь вместе с другими сестрами болтали у себя с госпожой Син и госпожой Ван.

Бао-юй молча сидел в своей тихой комнате. Вдруг к нему вошла Ин-эр с блюдом фруктов и проговорила:

– Это вам прислала ваша матушка по поводу годовщины со дня смерти бабушки.

Бао-юй встал, кивнул головой, потом опустился на место и сказал:

– Поставь вон туда!

Ин-эр поставила блюдо с фруктами, а затем потихоньку сказала Бао-юю:

– Ваша матушка очень расхваливает вас, второй господин!

Бао-юй улыбнулся.

– Госпожа говорит, что раз вы стали старательно заниматься, то скоро сдадите экзамены, а через год получите звание цзиньши и станете чиновником. Она надеется, что вы не обманете ее надежд!

Бао-юй кивнул и снова засмеялся.

Ин-эр вдруг вспомнила слова Бао-юя, которые он произнес, когда она делала ему чехол для веера, и промолвила:

– Если вы выдержите экзамен, поистине это будет счастье для вашей супруги! Помните, как вы, живя в саду, велели мне сплести чехол для веера с узором из цветов сливы и говорили, что завидуете счастливцу, в чью семью заберет меня моя барышня, когда выйдет замуж? Теперь я у вас, и вы должны быть счастливы!

От этих слов сердце Бао-юя дрогнуло, но он овладел собой и тихо засмеялся.

– По-твоему, я счастлив, моя жена тоже счастлива – ну а ты как?

Ин-эр смутилась, покраснела, но, сделав над собой усилие, произнесла:

– Мы всего-навсего служанки! Какое счастье может дать нам судьба?

– Если б ты весь век осталась служанкой, я мог бы сказать, что ты счастливее меня!

Услышав такие слова, Ин-эр подумала, что юноша снова помешался. Она испугалась, что была этому виною, и решила поскорее уйти.

– Глупая девочка! – услышала она голос Бао-юя. – Иди сюда, я тебе все расскажу!

Если вы хотите знать, что рассказал ей Бао-юй, прочтите следующую главу.

Глава сто девятнадцатая, повествующая о том, как Бао-юй, одержавший победу на экзаменах, разорвал узы, связывавшие его с бренным миром, и как семья Цзя по милости государя вновь стала пользоваться благами, перешедшими по наследству от предков

Итак, Ин-эр не могла понять, о чем говорит Бао-юй, и собралась уходить, но Бао-юй окликнул ее:

– Глупая девочка, я тебе сейчас все расскажу! Раз твоя барышня счастлива, то и ты будешь счастлива. На сестру Си-жэнь положиться нельзя, поэтому ты, не жалея сил, должна прислуживать барышне! Может быть, ты когда-нибудь приобретешь положение, и это будет вознаграждением тебе за все, что ты претерпела, прислуживая ей!

Сначала Ин-эр как будто все понимала, но потом перестала понимать и, оборвав Бао-юя, сказала:

– Хорошо, я запомню, а сейчас мне надо идти – меня ждет ваша жена. Если захотите фруктов, велите служанке позвать меня!

Бао-юй кивнул, и Ин-эр ушла. Вскоре вернулись Бао-чай и Си-жэнь. Но об этом мы рассказывать не будем.

Через несколько дней наступил срок сдачи экзаменов. Все в доме надеялись, что Бао-юй и Цзя Лань напишут сочинения и выдержат экзамены. Только Бао-чай сомневалась в этом, хотя Бао-юй усиленно занимался. Она опасалась, как бы Бао-юй и его племянник, которым впервые приходилось сдавать экзамены, не оробели в присутствии большого количества людей и не наделали ошибок. Хотя после ухода хэшана Бао-юй совершенно не выходил из дома и усердно занимался, Бао-чай не верилось, что он мог так быстро измениться к лучшему, и она с опасением думала, нет ли для этой перемены какой-либо особой причины. Перед экзаменами она послала Си-жэнь вместе с Су-юнь, служанкой Ли Вань, и другими девочками-служанками приготовить все, что могло понадобиться Бао-юю и Цзя Ланю, сама все просмотрела и сложила; кроме того, она вместе с Ли Вань попросила госпожу Ван послать с Бао-юем и Цзя Ланем несколько опытных и надежных слуг, мотивируя свою просьбу тем, что она боится, как бы в сутолоке не затерли молодых людей.

На следующий день Бао-юй и Цзя Лань, переодевшись в простую одежду, радостные, явились к госпоже Ван.

– Вы впервые участвуете в экзаменах, – наставляла их госпожа Ван, – и несмотря на то, что вы уже совсем взрослые, вам еще ни разу не приходилось покидать меня даже на один день. Когда меня не было с вами, вас окружали служанки и вы никогда не проводили ночи в одиночестве. Сейчас же вы будете предоставлены самим себе, вокруг вас будут только чужие, и вам придется самим о себе заботиться! Кто из вас первым закончит сочинение, пусть вместе со слугами скорее возвращается домой, чтобы мы не беспокоились.

Госпожа Ван расстроилась; Цзя Лань на каждое ее слово только поддакивал, а Бао-юй молчал, и лишь когда госпожа Ван окончила наставления, он встал на колени, со слезами на глазах трижды поклонился ей и произнес:

– Матушка, вы родили меня на свет, а я ничем вас не отблагодарил. Если мне удастся хорошо написать сочинение и я получу ученую степень цзюйжэня, я буду считать, что свой долг перед вами выполнил. Пусть этим будет искуплено все плохое, что я сделал.

Госпожа Ван еще больше расстроилась и сказала:

– Хорошо, что у тебя есть такое желание, и очень жаль, что твоя бабушка не может видеть тебя!

Роняя слезы, госпожа Ван привлекла к себе Бао-юя. А тот, продолжая стоять на коленях, говорил:

– Независимо от того, увидит ли меня бабушка, она узнает обо всем, и это доставит ей радость. А если она будет испытывать радость, это будет равносильно тому, как если бы она видела меня. Она ведь покинула только свою оболочку, а душа ее продолжает жить!

Слушая рассуждения Бао-юя, Ли Вань стала опасаться, как бы он снова не заболел. Кроме того, ей казалось, что подобные разговоры вообще не сулят ничего хорошего, и она поспешила вмешаться:

– Госпожа, у нас великая радость, а вы печалитесь! Брат Бао-юй многое понял, стал с особым почтением относиться к родителям и усердно заниматься. Он вместе с Цзя Ланем отправится на экзамены и напишет сочинение, а затем покажет написанное сочинение нашим ученым друзьям и будет дожидаться радостного известия о победе.

Ли Вань приказала служанкам поднять Бао-юя с колен.

Бао-юй повернулся к Ли Вань и отвесил ей низкий поклон:

– Дорогая золовка, не беспокойтесь! Мы выдержим экзамены непременно! Ваш Цзя Лань добьется большого успеха в жизни, и вам еще выпадет счастье одеваться в головной убор феникса и носить расшитую накидку!

– Как бы мне хотелось, чтобы твои слова сбылись! – воскликнула Ли Вань. – Тогда бы не напрасно…

Она мгновенно умолкла, не желая своими словами расстроить госпожу Ван.

– Тогда можно было бы сказать, – подхватил Бао-юй, – что у вас хороший сын, который достоин принять наследие предков. Если его отец даже не увидит этого, все равно ваш сын выполнит все, к чему стремился его отец.

Ли Вань промолчала. Бао-чай, слушая этот разговор, словно остолбенела – не только в словах Бао-юя, но и в рассуждениях госпожи Ван и Ли Вань ей чудились недобрые предзнаменования. Однако она старалась не верить в них и, сдерживая слезы, молчала.

Приблизившись к жене, Бао-юй низко поклонился ей. Поведение Бао-юя казалось всем странным, но никто не мог догадаться, что он затевает. А когда Бао-чай заплакала, все еще больше удивились.

– Сестра! – произнес Бао-юй. – Мне пора! Заботься о матушке и жди от меня радостных вестей!

– Ладно! – ответила Бао-чай. – Иди!

– Не торопи меня, – остановил ее Бао-юй, – я и сам знаю, что пора уходить!

Бао-юй обвел всех взглядом и, заметив отсутствие Си-чунь и Цзы-цзюань, сказал:

– Передайте поклон четвертой сестрице Си-чунь и сестре Цзы-цзюань! Скажите, что с ними я непременно увижусь!

Никто не мог понять, говорит ли он серьезно, или это речи безумного. Все решили, что Бао-юй взволнован, так как впервые покидает дом, и лучше всего поторопить его скорее уйти!

– Тебя ожидают люди! – сказали ему. – Если будешь мешкать, можешь опоздать!

– Иду, иду! – отозвался Бао-юй. – Успокойтесь! Все уже кончено!

– Ладно, иди скорее! – смеясь, торопили его.

Госпожа Ван и Бао-чай прощались с Бао-юем так, будто расставались навеки. Они едва удерживались, чтобы не зарыдать, а Бао-юй, смеясь как безумный, вышел за ворота и удалился.

Поистине:

Явился и жил он в богатой и славной,

не знающей равных семье;

А ныне из этой он вырвался клетки,

разбил он свой первый замок.

Не будем рассказывать, как Бао-юй и Цзя Лань отправились на экзамены. Лучше расскажем о Цзя Хуане, который после их отъезда возмущался и, строя из себя хозяина, говорил:

– Я еще отомщу за свою мать! В доме не осталось ни одного мужчины, старшая госпожа Син во всем соглашается со мной, и мне некого бояться!

Он побежал к госпоже Син справиться о здоровье и наговорил ей кучу льстивых слов.

Польщенная госпожа Син воскликнула:

– Какой ты умный мальчик! Ты прав: такое дело, как сватовство Цяо-цзе, должна решать я! И как глуп твой дядя Цзя Лянь, что поручил это посторонним людям!

– Между прочим, те люди, которые приходили сватать, говорили, что все уже твердо решено, – сообщил ей Цзя Хуань, – и они готовят вам большие подарки. Неужели вы сомневаетесь, что, если ваша внучка будет замужем за влиятельным князем, ваш муж получит высокую должность?! Не в укор госпоже Ван будь сказано: они всех нас сильно притесняли, когда Юань-чунь была женой государя! Пусть Цяо-цзе не окажется такой бессовестной. Пойду-ка поговорю с ней!

– Да, ты все должен ей рассказать, – согласилась госпожа Син. – Только тогда она оценит твою доброту. Я уверена, что отец Цяо-цзе не мог бы найти для своей дочери лучшей пары! Какая дура эта Пин-эр: все время твердит, что наша затея нехорошая. Даже госпожа Ван против нее! Наверное, из-за принципа! Если мы будем тянуть и вернется домой Цзя Лянь да услышит такие разговоры, нам ничего не удастся сделать!

– Со стороны жениха никаких препятствий нет, там только ждут гороскоп Цяо-цзе, – сказал Цзя Хуань. – По обычаю, существующему во дворцах ванов, невесту можно взять в дом через три дня после сговора. Но есть одно препятствие: в доме жениха не решаются открыто брать в жены внучку опального чиновника, поэтому просят доставить Цяо-цзе в дом тайком. Свадьбу можно будет отпраздновать, как только старший господин Цзя Шэ получит прощение.

– Против чего же здесь возражать? – ответила госпожа Син. – Ведь этого требуют обстоятельства.

– В таком случае напишите гороскоп!

– Ты глупый мальчик! – рассмеялась госпожа Син. – Ведь у нас в доме остались одни неграмотные женщины! Пусть гороскоп напишет Цзя Юнь!

Обрадованный Цзя Хуань поддакнул и вышел. Не медля ни минуты, он договорился с Цзя Юнем, а затем потребовал от Ван Жэня, чтобы тот прошел на подворье к чужеземному вану, подписал соответствующую бумагу и получил деньги.

Кто бы мог подумать, что весь разговор между госпожой Син и Цзя Хуанем услышит девочка-служанка госпожи Син?!

А та девочка получила место благодаря Пин-эр, поэтому она тут же прибежала к Пин-эр и передала ей содержание разговора. Пин-эр больше не сомневалась, что затевается недоброе дело, и рассказала обо всем Цяо-цзе. Взволнованная Цяо-цзе настаивала на том, чтобы подождать возвращения отца, и проплакала всю ночь, не соглашаясь с решением госпожи Син. Ей хотелось во что бы то ни стало поговорить с госпожой Ван.

– Не торопись, барышня! – поспешно удержала ее Пин-эр. – Ведь старшая госпожа приходится тебе родной бабушкой. Поскольку твоего отца нет дома, все предоставлено решать ей, особенно когда твой дядя выступает поручителем. Все они действуют заодно – разве ты сможешь их переубедить?! Я простая служанка и ничего сказать им не могу. Нужно подумать, как спасти тебя, но при этом не сделать неосторожного шага.

– Барышня, придумайте что-нибудь! – вскричала девочка-служанка госпожи Син. – Иначе барышню Цяо-цзе увезут!

С этими словами она бросилась вон.

Пин-эр глядела на Цяо-цзе, которая лежала, свернувшись клубком на кане, и плакала.

– Барышня, плакать бесполезно! – сказала она. – Отец ваш далеко и не поможет. Судя по тому, что я слышала…

Пин-эр умолкла на полуслове, так как появилась служанка госпожи Син и сказала:

– В жизни барышни наступило радостное событие! Мне велели передать Пин-эр, чтобы она собрала вещи, принадлежащие барышне. Что касается приданого, то им займутся после возвращения второго господина Цзя Ляня, о чем уже и договорились с семьей жениха.

Пин-эр кивнула, и служанка ушла. Вскоре пришла госпожа Ван. Цяо-цзе с рыданиями бросилась к ней на грудь. Госпожа Ван тоже расплакалась.

– Не волнуйся, девочка! – говорила она, успокаивая Цяо-цзе. – Я пыталась говорить с твоей бабушкой, но, видимо, ее не переубедишь! Нам остается лишь оттянуть время, а пока послать человека сообщить обо всем твоему отцу.

– Разве вы ничего не знаете, госпожа? – вмешалась Пин-эр. – Еще рано утром третий господин Цзя Хуань наговаривал старшей госпоже, что, по обычаю, существующему в дальних краях, девушка должна переезжать в дом мужа на третий день после сватовства. Сегодня старшая госпожа велела Цзя Юню отвезти гороскоп Цяо-цзе! Разве можно дожидаться второго господина Цзя Ляня?!

Услышав, что все это козни Цзя Хуаня, госпожа Ван задохнулась от гнева. Придя в себя, она несколько раз громко крикнула, чтобы позвали Цзя Хуаня. Его не могли найти, и госпоже Ван доложили:

– Он уехал утром с Цзя Цяном и господином Ван Жэнем.

– А где Цзя Юнь? – спросила госпожа Ван.

– Не знаем, – ответили ей.

Люди, собравшиеся в комнате Цяо-цзе, растерянно переглядывались.

Госпоже Ван нельзя было спорить с госпожой Син, и она только плакала. В это время в комнату торопливо вошла женщина и доложила:

– Человек, присматривающий за задними воротами дворца, велел передать, что пришла бабушка Лю.

– У нас у самих хватает хлопот, – недовольным тоном произнесла госпожа Ван. – До нее ли нам? Скажите ей, пусть уйдет.

– Госпожа, следовало бы позвать ее, – робко произнесла Пин-эр. – Она ведь считается названой матерью барышни Цяо-цзе и должна все знать!

Госпожа Ван не стала возражать. Вскоре женщина привела бабушку Лю. Она поздоровалась со всеми, справилась о здоровье.

Бабушка Лю сразу заметила, что у всех глаза красны от слез, но, не догадываясь, в чем дело, помедлила некоторое время, а потом спросила:

– Что у вас случилось? Госпожа, барышни, или вы вспомнили о второй госпоже Фын-цзе?

Упоминание о матери вызвало у Цяо-цзе новый приступ рыданий.

– Бабушка, не говорите попусту, – сказала Пин-эр. – Вы названая мать барышни, и вам следует знать все!

Пин-эр подробно рассказала старухе, что произошло. Бабушка Лю пришла в ужас.

– Барышня, ведь ты умная! – оправившись от испуга, воскликнула она. – Неужели ты не знаешь, что из любого положения можно найти выход!

– Вы можете нам помочь? – закричала Пин-эр. – Говорите скорее!

– А что здесь трудного? – в свою очередь спросила старуха. – Пусть никто ничего не знает, а барышня словно в воду канет!

– Нет, это ерунда! – решительно сказала Пин-эр. – Ну куда могут скрыться такие люди, как мы?!

– Боюсь только, что вы не захотите уехать, – отвечала старуха. – А если согласны, поедем к нам в деревню! Там я спрячу барышню, велю своему зятю найти надежного человека, и барышня напишет несколько слов своему отцу. Тот человек отвезет письмо, и отец ее сейчас же приедет. Ну как?

– А если узнает старшая госпожа? – обеспокоилась Пин-эр.

– А разве она знает, что я пришла? – спросила старуха.

– Очевидно, – ответила Пин-эр. – Старшая госпожа жестоко обращается с людьми и наказывает их, если они что-нибудь от нее скрывают. Она живет в передней части дворца, и, если ты пришла через парадные ворота, она безусловно знает, но, если ты пришла через задние ворота, можно не беспокоиться!

– Давайте сговоримся о времени, – предложила бабушка Лю. – Я велю зятю прислать повозку, и мы увезем барышню!

– О каком времени может идти речь? – воскликнула Пин-эр. – Посидите, я сейчас же распоряжусь!

Она побежала во внутреннюю комнату и рассказала госпоже Ван о предложении бабушки Лю. Госпожа Ван задумалась – предложение казалось ей неприемлемым.

– У нас не остается иного выхода! – доказывала ей Пин-эр. – Только вам я осмеливаюсь говорить об этом открыто. Госпожа, притворитесь, будто вы ничего не знаете, и даже спросите у старшей госпожи, не знает ли она, куда исчезла Цяо-цзе. Мы же оттуда, из деревни, пошлем человека ко второму господину Цзя Ляню, и он приедет!

Госпожа Ван только вздохнула в ответ.

– Госпожа, спасите меня! – снова стала умолять ее Цяо-цзе. – Мой отец, когда вернется, будет бесконечно вас благодарить!

– Рассуждать некогда! – оборвала ее Пин-эр. – Госпожа, прошу вас, возвратитесь к себе и пришлите человека, который присматривал бы за комнатами в наше отсутствие.

– Смотрите, будьте осторожны! – сказала тогда госпожа Ван. – Да, вам еще нужно приготовить одежду и постели!

– Если ехать, так сейчас, – возразила Пин-эр. – Нельзя ждать, пока они сговорятся и приедут сюда. Тогда будет поздно!

– Да, да! Поспешите! – словно проснувшись от глубокого сна, заторопилась госпожа Ван. – Если что, я помогу!

Госпожа Ван ушла к себе, а затем отправилась к госпоже Син, чтобы поболтать с ней и помешать ей выйти из дому.

Пин-эр между тем собрала людей и отдала им необходимые распоряжения.

– Не прячьтесь, делайте все открыто! – предупреждала она. – Если кто-либо увидит, говорите, что старшая госпожа велела приготовить коляску для бабушки Лю.

Затем она велела слугам, присматривавшим за задними воротами дворца, нанять коляску. Когда коляску подали, она одела Цяо-цзе так, как обычно одевалась Цин-эр, и вышла вместе с нею. Делая вид, что они провожают бабушку и внучку, Пин-эр незаметно юркнула в коляску, и все уехали.

Следует сказать, что, хотя задние ворота дворца Жунго были открыты, за ними присматривали только два-три человека, так как остальные слуги, которых осталось очень мало, едва успевали обслуживать огромные помещения, и фактически за воротами никто не следил. Госпожа Син сурово обращалась со слугами, и те из них, которые видели Пин-эр и Цяо-цзе, беспрепятственно пропустили их, скрыв это от госпожи Син. Напротив, они были тронуты добротой Пин-эр.

Что касается госпожи Син, то она в это время разговаривала с госпожой Ван и, конечно, ни о чем не знала. На душе госпожи Ван было неспокойно, и она решила пойти поговорить с Бао-чай.

Встревоженный вид госпожи Ван сразу бросился Бао-чай в глаза, и она спросила:

– Чем вы расстроены, госпожа?

Госпожа Ван рассказала ей.

– Это очень опасно! – заметила Бао-чай. – Надо сейчас же позвать Цзя Юня и сказать, чтобы он отказался от сговора.

– Я не могла найти Цзя Хуаня, – ответила госпожа Ван.

– Вам следует делать вид, будто вы ничего не знаете, – сказала Бао-чай. – Разрешите мне подумать, и я найду людей, которые смогут умело доложить старшей госпоже о том, что случилось.

Госпожа Ван кивнула, и Бао-чай погрузилась в размышления.

Сейчас расскажем о князе, который, приехав из окраинной области, хотел купить себе несколько девочек в наложницы. Введенный в заблуждение сводней, которая расхваливала ему Цяо-цзе, он послал женщин посмотреть девушку. Женщины вернулись и доложили обо всем виденном. Князь стал расспрашивать подробно о происхождении девочки, и женщины рассказали ему все без утайки. Поняв, что девочка из родовитой и высокопоставленной семьи, ван сказал:

– Это нарушение закона! Меня чуть не вовлекли в неприятность! К тому же при дворе мне делать нечего, и придется отсюда уезжать. Если кто-нибудь приедет из семьи этой девочки, отправьте обратно!

Как раз в тот самый день Цзя Юнь и Ван Жэнь привезли вану гороскоп Цяо-цзе, но слуги, увидев их у ворот, замахали руками:

– Мы получили повеление князя задержать и отдать под суд тех, кто приедет из дома Цзя с девушкой, выдаваемой за дочь простолюдина! Кто осмелился заниматься такими делами в годы твердой императорской власти, установившей в стране спокойствие?!

Перепуганный Ван Жэнь, а за ним и все остальные бросились бежать. Они вернулись домой ни с чем, проклиная тех, кто выдал их. Когда Цзя Хуаню, ожидавшему вестей, сказали, что его зовет госпожа Ван, он страшно переполошился. Увидев Цзя Юня одного, Цзя Хуань бросился к нему с вопросом:

– Устроили?

– Все погибло! – с досадой сказал Цзя Юнь. – Нас выдали!

И он рассказал Цзя Хуаню о постигшей их неудаче.

Цзя Хуань от волнения словно остолбенел.

– Еще утром я все так красиво расписывал старшей госпоже, что же теперь делать? – говорил он. – Вы хотели погубить меня и завлекли в ловушку!

– Старшая госпожа Син и госпожа Ван зовут вас, третий господин! – послышался голос слуги.

Скрыться было невозможно, и Цзя Хуань с Цзя Юнем, трепеща от страха, отправились к госпоже Ван. Едва они вошли в комнату, как увидели искаженное гневом лицо госпожи Ван.

– Хорошенькое дельце вы затеяли! – обрушилась на них госпожа Ван. – Извели Цяо-цзе и Пин-эр! Сейчас же разыщите их трупы!

Цзя Хуань и Цзя Юнь бросились перед нею на колени. Перепуганный Цзя Хуань лишился дара речи, а Цзя Юнь, понурив голову, произнес:

– Я ничего не сделал. Старший господин Син и господин Ван Жэнь сказали нам, что они сосватали Цяо-цзе, а мы только доложили об этом вам. Старшая госпожа не возражала и велела мне написать гороскоп девочки. Однако семья жениха отказалась от Цяо-цзе. Чем же мы довели ее до гибели?

– Цзя Хуань говорил старшей госпоже, что Цяо-цзе должны забрать через три дня, – грозно продолжала госпожа Ван. – Разве так сватают? Но сейчас дело не в этом – мы поговорим, когда вернется господин Цзя Чжэн, а пока найдите Цяо-цзе!

Госпожа Син молчала и только плакала.

– Твоя мать была негодяйкой! – бранила Цзя Хуаня госпожа Ван. – А ты выродок, вполне достойный ее!

Она поднялась и велела девочке-служанке проводить ее домой. Когда она ушла, госпожа Син, Цзя Хуань и Цзя Юнь начали препираться, стараясь свалить вину друг на друга.

– Сейчас возмущаться бесполезно, – сказала госпожа Син. – Я уверена, что Цяо-цзе жива и просто Пин-эр увезла ее к каким-нибудь родственникам и там спрятала.

Госпожа Син велела позвать к ней людей, присматривавших за воротами, выругала их и стала допрашивать:

– Куда уехали Цяо-цзе и Пин-эр?

Но все в один голос заявили:

– Старшая госпожа, зачем вы нас спрашиваете? Спросите лучше тех, кого оставили хозяйничать! От них вы все узнаете. А на нас кричать бесполезно! Все, что мы знаем, мы расскажем только госпоже Ван. Хотите бить – бейте всех, хотите штрафовать – штрафуйте всех! Мало того что молодые хозяева безобразничают, с тех пор как уехал второй господин Цзя Лянь, нам перестали выдавать жалованье и рис! Господа все время пьют, играют на деньги, путаются с молодыми артистами и приводят в дом женщин! Разве они смогут отрицать это?

Цзя Юнь сразу прикусил язык и не посмел больше произнести ни слова. В это время вошла служанка госпожи Ван.

– Госпожа приказала, чтобы младшие господа сейчас же явились к ней, – сказала она.

Цзя Хуань и его сообщники были настолько подавлены, что даже не решались расспрашивать служанок, куда девалась Цяо-цзе. Они чувствовали, что все их ненавидят, и были уверены, что Цяо-цзе спрятали. Но как объяснить все это госпоже Ван?.. Они пытались узнавать о девочке через родственников, однако им не удалось обнаружить следа пропавшей. Несколько дней ни госпожа Син, ни Цзя Хуань не находили себе покоя.

Не успели оглянуться, как подошел срок окончания экзаменов. Госпожа Ван с нетерпением ждала возвращения Бао-юя и Цзя Ланя. Она прождала до полудня, но ни тот ни другой не возвращались. Госпожа Ван встревожилась, и эта тревога передалась Ли Вань и Бао-чай; тогда они послали людей на место экзаменов, чтобы разузнать, не случилось ли чего-нибудь. От молодых людей по-прежнему не было вестей, посланные на розыски тоже не возвращались. Через некоторое время послали других людей, но и они не вернулись. Наконец, когда ожидающим от нетерпения казалось, что сердца их словно прижигают горячими углями, явился Цзя Лань.

– Где Бао-юй? – бросились к нему с расспросами.

Цзя Лань, даже не приветствуя никого, упал на колени и, заливаясь слезами, воскликнул:

– Дядя Бао-юй пропал!..

Для госпожи Ван это был удар. Она потеряла сознание и упала на кровать. Цай-пин подскочила к ней и привела ее в чувство. Бао-чай, казалось, тоже вот-вот упадет в обморок. Только Си-жэнь, рыдая, как заправская плакальщица на похоронах, ругала Цзя Ланя:

– Какой же ты дурень! Как мог пропасть твой дядя, если вы были вместе?..

– Пока мы жили в гостинице в ожидании экзаменов, мы все время ели и спали с ним вместе, – оправдывался Цзя Лань. – Сегодня утром дядя Бао-юй первым написал сочинение и ждал, пока я окончу! Мы сдали свои работы и вышли погулять возле ворот, но попали в давку, и когда я обернулся, его нигде не было. Наши слуги тоже были в недоумении. Ли Гуй сказал: «Я видел, что вы были почти рядом – как он мог исчезнуть?!» Тогда я велел Ли Гую и другим слугам искать дядю, но они его не нашли. Лишь после этого я решил вернуться домой!

Госпожу Ван душили рыдания. Бао-чай в душе догадывалась, что произошло; Си-жэнь горько плакала. Цзя Цян, не ожидая приказаний, сам отправился на розыски Бао-юя. Таким образом, во дворце Жунго понапрасну хлопотали, устраивая угощения в честь такого события, как окончание экзаменов!

Между тем Цзя Лань, позабыв о собственной усталости, тоже выразил желание немедленно ехать на поиски Бао-юя.

– Дитя мое! – к удивлению всех, удержала его госпожа Ван. – Если пропал твой дядя, разве мы можем допустить, чтобы пропал и ты? Лучше оставайся!..

Однако Цзя Лань не соглашался. Тогда госпожа Ю принялась настойчиво убеждать его. Из всех присутствующих одна Си-чунь поняла, что произошло, но, так как ей неудобно было вмешиваться в разговор, она лишь спросила Бао-чай:

– Брат Бао-юй взял с собой яшму?

– Как он мог не взять ее?! – ответила Бао-чай. – Ведь он носил ее при себе!

Си-чунь умолкла. Си-жэнь сразу вспомнила, как она отнимала у Бао-юя яшму, и решила, что и сейчас дело не обошлось без монаха. Сердце ее едва не разрывалось от боли, и слезы, словно жемчужинки, одна за другой катились по щекам.

Она стала вспоминать, какие прежде существовали отношения между нею и Бао-юем, и думала:

«Иногда я его раздражала, и он сердился, однако он обладал такими достоинствами, которые вызывали к нему симпатию. Когда нужно было посочувствовать кому-нибудь, Бао-юй был вне всяких сравнений. Но стоило его рассердить, как он клялся, что уйдет в монахи! И кто бы мог представить себе, что он исполнит свою угрозу!»

Но оставим Си-жэнь с ее горькими мыслями и скажем только, что наступила четвертая стража, а о Бао-юе так ничего и не было известно.

Ли Вань, опасавшаяся, что госпожа Ван не перенесет удара, насилу уговорила ее уйти к себе в комнату. Все последовали за ней, и только госпожа Син распрощалась да Цзя Хуань ушел. Тогда госпожа Ван отпустила Цзя Ланя и легла, но всю ночь не могла сомкнуть глаз.

На следующий день слуги, посланные на розыски Бао-юя, вернулись, и все говорили одно и то же:

– Мы искали повсюду, но не нашли!

Встревоженные тетушка Сюэ, Сюэ Кэ, Сян-юнь, Бао-цинь и тетушка Ли часто приходили справляться о здоровье госпожи Ван и выражали ей сочувствие по поводу исчезновения Бао-юя.

Так продолжалось некоторое время. Госпожа Ван от горя даже аппетит потеряла, и жизнь ее была в опасности.

Неожиданно одна из служанок доложила ей:

– С морского побережья приехал человек от правителя области. Он говорит, что завтра приезжает третья барышня.

Услышав о приезде Тань-чунь, госпожа Ван почувствовала себя немного легче, хотя и не перестала беспокоиться о Бао-юе.

На следующий день приехала Тань-чунь. Все вышли встречать ее. Тань-чунь еще более похорошела, поправилась, стала лучше одеваться. Изможденный вид госпожи Ван и припухшие от слез глаза остальных взволновали Тань-чунь, она заплакала и лишь через некоторое время, овладев собой, совершила приветственные церемонии.

Си-чунь в одеянии даосской монахини тоже произвела на нее неприятное впечатление.

Потом ей рассказали, как Бао-юй, сбившись с истинного пути, ушел из дому, а также обо всех остальных неприятностях. Все снова начали плакать.

К счастью, Тань-чунь умела убеждать, доводы ее были вескими и основательными; она не торопясь стала успокаивать госпожу Ван, и у той постепенно стало легче на душе.

На следующий день приехал муж Тань-чунь и, узнав, что произошло во дворце Жунго, разрешил своей жене несколько дней пожить у родных.

Женщины и девочки-служанки, уезжавшие вместе с Тань-чунь и сейчас встретившиеся со своими сестрами и подругами, без умолку болтали друг с другом.

Теперь в доме, начиная от хозяев и кончая слугами, дни и ночи с нетерпением ожидали вестей о Бао-юе.

Через несколько дней, во время пятой стражи, слуги, дежурившие у наружных ворот, прибежали ко вторым воротам и сообщили служанкам радостную весть. Служанки бросились в дом и, даже не рассказав ничего старшим служанкам, прислуживавшим в комнатах, ворвались в покои госпожи Ван с возгласами:

– Госпожа, великая радость!!!

Госпожа Ван решила, что пришел Бао-юй, и торопливо спросила:

– Нашли? Где он? Пусть скорее идет сюда!

– Он прошел в цзюйжэни! Седьмым по счету! – захлебываясь от радости, говорили девочки.

– А где он сам? – оборвала их госпожа Ван.

Служанки молчали. Госпожа Ван опустилась на место.

– Кто прошел седьмым по счету? – спросила у девочек Тань-чунь.

– Второй господин Бао-юй.

Снаружи снова послышались голоса:

– Господин Цзя Лань тоже прошел!

Люди побежали и вскоре принесли список выдержавших экзамены. Цзя Лань в них значился сто тридцатым. Радостное волнение охватило Ли Вань при этом известии, но отсутствие Бао-юя омрачало ее радость, и она не осмеливалась проявлять своих чувств. Успех Цзя Ланя, разумеется, обрадовал и госпожу Ван, и она подумала: «Если бы Бао-юй вернулся, какая это была бы для всех нас радость!»

Бао-чай страдала, однако сдерживалась, считая неудобным плакать при всех.

Все, поздравляя друг друга, уверенно говорили:

– Поскольку судьба предопределила, чтобы Бао-юй выдержал экзамены, он никуда не может пропасть – пройдет день-два, и его непременно найдут!

Уверенность остальных понемногу передалась госпоже Ван, и она тоже успокоилась и повеселела. Воспользовавшись этим, ее стали уговаривать поесть.

Неожиданно за дверьми послышался голос Бэй-мина:

– Раз второй господин стал цзюйжэнем – значит, он не потеряется!

– Почему ты так думаешь? – спросили его.

– Известно же: «Кто победил на экзаменах – снискал славу на всю Поднебесную!» Где бы второй господин ни появился, его опознают и вернут домой! Кто посмеет его задерживать?!

– Этот малый хоть и невежда, но он, пожалуй, прав! – говорили друг другу те, кто находился в комнатах.

– Ну конечно! – поддержала Си-чунь. – Ведь Бао-юй взрослый, разве он может пропасть?! Боюсь только, что, познав суетность мирской жизни, он ушел в монахи! Тогда его не отыскать!

Слова Си-чунь вызвали у госпожи Ван безудержные рыдания.

– Да, большинство тех, кто становился бодисатвами или бессмертными, отказывались ради этого от титулов и богатств, – заметила Ли Вань.

– Но он ведь отказался от отца с матерью! – воскликнула сквозь слезы госпожа Ван. – Значит, он непочтительный сын! Разве такой может стать бодисатвой?!

– Появление человека на свет не должно сопровождаться необычными явлениями, – заметила Тань-чунь. – Когда у брата Бао-юя при рождении оказалась яшма во рту – все говорили, что это к счастью. А сейчас выходит, что все беды связаны именно с этой яшмой. Если через несколько дней он не вернется, то – не сердитесь на меня, госпожа, – я чувствую, что на это есть причина, и вам лучше считать, что у вас никогда не было сына. Если его появление в мире было вызвано какими-то причинами и он снова вернулся к состоянию блаженства, это явилось результатом добрых дел, совершенных вами в течение нескольких перерождений.

Бао-чай молча слушала Тань-чунь, и только Си-жэнь не могла сдержать горя; сердце ее неожиданно пронзила острая боль, в голове помутилось, и словно подкошенная она рухнула на пол. Госпоже Ван стало жалко ее, она приказала служанкам поднять Си-жэнь и под руки увести домой.

Успех Бао-юя и Цзя Ланя на экзаменах и неудача с делом Цяо-цзе обозлили Цзя Хуаня, но вместе с тем он чувствовал себя неудобно и старался обвинить во всем Цзя Юня и Цзя Цяна. Он был уверен, что Тань-чунь не простит его, поэтому ему было не по себе.

На следующий день Цзя Лань поехал благодарить экзаменаторов за милость и узнал там, что Чжэнь Бао-юй тоже сдал экзамены. Когда Чжэнь Бао-юю стало известно об исчезновении Бао-юя, он только вздохнул.

Вскоре обо всех экзаменационных сочинениях было доложено государю. Тот выразил желание прочесть их и нашел, что почти все они заурядны. Лишь когда он прочитал сочинение под номером семь, которое было подписано именем Цзя Бао-юя, уроженца Цзиньлина, и сочинение сто тридцатое, написанное Цзя Ланем, уроженцем Цзиньлина, он заинтересовался авторами этих сочинений.

– Узнайте, не приходятся ли эти Цзя родственниками покойной Гуй-фэй Цзя Юань-чунь, – приказал император.

Приближенные государя велели вызвать Бао-юя и Цзя Ланя. Но явился только Цзя Лань. Он сообщил старшему сановнику об исчезновении Бао-юя, а затем рассказал о своих предках, и сановник доложил об этом государю.

Император, самый мудрый и просвещенный, самый гуманный и добродетельный, вспомнил о заслугах рода Цзя и приказал сановникам проверить послужной список и доложить ему. Сановники сделали подробный доклад, и государь приказал еще раз проверить дело, за которое был наказан Цзя Шэ. Затем государь стал читать доклад, озаглавленный «Восстановление нормальной жизни в приморских провинциях после уничтожения разбойников и отвода правительственных войск». В этом докладе сообщалось, что спокойствие в приморских провинциях восстановлено и народ с радостью возвратился к своим занятиям. Мудрейший повелитель возликовал душой, приказал девяти высшим сановникам представить ему описание подвигов наиболее отличившихся в походе и объявить в Поднебесной великую амнистию, раздав при этом награды отличившимся.

После того как все придворные сановники разошлись, Цзя Лань поблагодарил экзаменатора за милость, а затем тотчас же уехал домой, спеша сообщить новость об амнистии. Вся семья повеселела, снова все стали надеяться на возвращение Бао-юя. Тетушка Сюэ радовалась больше всех и рассчитывала, как откупить Сюэ Паня от наказания.

Как-то раз госпоже Ван доложили, что приехал господин Чжэнь Ин-цзя с мужем третьей барышни Тань-чунь, чтобы принести поздравления. Госпожа Ван велела Цзя Ланю принять их. Цзя Лань вышел и через некоторое время с улыбкой возвратился:

– Госпожа, у нас снова великая радость! Только что господин Чжэнь Ин-цзя был во дворце и слышал, что господину Цзя Шэ прощаются все его провинности. А господин Цзя Чжэнь не только прощен, но и восстановлен в наследственной должности Нинго-гуна! Звание Жунго-гуна по-прежнему остается за моим дедушкой Цзя Чжэном, и он снова будет назначен в ведомство работ, как только окончится траур по матери. Все конфискованное имущество полностью возвращается нам. Сочинение моего второго дяди Бао-юя государь прочел и остался им очень доволен. Он стал расспрашивать приближенных о Бао-юе и, узнав, что Бао-юй приходится родным братом Юань-чунь, захотел повидаться с ним. Этому помогло еще и то обстоятельство, что Бэйцзинский ван расхваливал государю достоинства Бао-юя. Тогда сановники сообщили государю: «По словам Цзя Ланя, его дядя Бао-юй исчез, выйдя из экзаменационного помещения, и нынче его повсюду разыскивают». Тогда государь приказал разослать строгое приказание в ямыни, ведавшие охраной пяти дорог столицы, чтобы чиновники приложили все усилия к розыскам Бао-юя. Если государь столь милостив к моему дяде, госпожа, можете не беспокоиться – его непременно разыщут!

После сообщения Цзя Ланя никто в доме не скрывал своей радости, только Цзя Хуань ходил мрачный, разыскивая Цяо-цзе, – он ведь не знал, что Цяо-цзе вместе с Пин-эр и бабушкой Лю находятся в деревне.

Бабушка Лю, желая услужить Цяо-цзе, по прибытии домой предоставила для нее и Пин-эр свою лучшую комнату. Она постоянно приносила им пищу, и хотя эта пища была приготовлена по-деревенски, но чисто и вкусно. Пин-эр все время была здесь, и это особенно успокаивало Цяо-цзе.

Между тем деревенские богачи узнали, что в дом бабушки Лю приехала молодая барышня из знатной семьи. Кому из них не хотелось поглядеть на девушку?! И все в один голос говорили, что это – небожительница, спустившаяся в мир смертных, и поэтому старались умилостивить ее: одни присылали дичь, другие – овощи и фрукты, щеголяя друг перед другом.

Среди всех этих богачей самым богатым был Чжоу, достояние которого исчислялось десятками тысяч лян серебра, а земли – тысячами цинов. У него был четырнадцатилетний сын, красивый и способный юноша. Родители наняли для него учителя, и на последних экзаменах он получил ученую степень сюцая.

Однажды мать этого юноши, увидев Цяо-цзе, загорелась завистью и подумала:

«Как жаль, что мы, деревенские люди, не можем взять в жены нашему сыну такую барышню!..»

Но бабушка Лю, подглядывавшая за этой женщиной, поняла, в чем дело, и как-то сказала ей:

– Я понимаю, чего ты хочешь, и буду свахой!..

– Ты же знаешь, какие они люди! – возразила старуха Чжоу. – Лучше не морочь меня! Разве они согласятся отдать свою дочь за деревенского парня?

– Я поговорю с ними! – отвечала бабушка Лю.

Женщины разошлись.

Не зная, что происходит во дворце Жунго, бабушка Лю была очень обеспокоена и велела Бань-эру разузнать.

Когда Бань-эр пришел в город, он увидел возле ворот дворцов Жунго и Нинго много колясок и паланкинов и стал спрашивать, в чем дело.

– Семьям Жунго и Нинго возвращены наследственные должности и конфискованное имущество, – сказали ему, – и теперь они снова высоко вознесутся, только вот беда – их второй господин Бао-юй, сдав экзамены, не вернулся домой…

Бань-эр уже собрался уходить, но в этот момент к воротам дворца подъехало несколько всадников. Их встретили привратники, и до Бань-эра донеслись восклицания:

– Второй господин вернулся! Какая радость! Как чувствует себя старший господин?

– Он поправился! – отвечал старший из приехавших. – Государь оказал ему милость, и он скоро вернется! А что это за люди?

– Они присланы государем, который объявил свою милость и велел возвратить конфискованное у нас имущество.

Приезжий с улыбкой на лице вошел в дом. Бань-эр понял, что это Цзя Лянь. Не став больше ничего разузнавать, он поспешил домой и обо всем виденном рассказал своей бабушке.

Сияющая от счастья бабушка Лю побежала поздравить Цяо-цзе и передала ей слова Бань-эра.

– Спасибо тебе, бабушка, что ты нас спасла! – сказала старухе Пин-эр. – Иначе никогда бы моей барышне не дожить до такого счастья!

Нечего и говорить, что Цяо-цзе была вне себя от радости.

Пока происходил этот разговор, возвратился человек, ездивший с письмом к Цзя Ляню, и сообщил:

– Господин Цзя Лянь очень тронут, что вы так великодушно обошлись с его дочерью, и велел мне, как только я вернусь домой, сейчас же привезти девочку к нему. Кроме того, он дал мне в награду несколько лян серебра.

Бабушка Лю была довольна такой развязкой и приказала тотчас же запрячь две коляски – для Цяо-цзе и Пин-эр. Цяо-цзе уже успела привыкнуть к дому бабушки Лю и ни за что не хотела уезжать. Цин-эр тоже привязалась к девочке и плакала, не желая отпускать ее. Видя, как девочкам тяжело расставаться, бабушка Лю разрешила Цин-эр тоже съездить в город. Все сели в коляски и отправились во дворец Жунго.

А сейчас возвратимся к Цзя Ляню, который, узнав, что отец тяжело болен, поспешил к месту ссылки. Встретившись, отец и сын плакали и сетовали на свою судьбу, но присутствие Цзя Ляня успокаивающе действовало на Цзя Шэ, и вскоре он стал понемногу поправляться. Потом Цзя Лянь получил письмо из дому, в котором сообщалось об истории с Цяо-цзе, он рассказал об этом Цзя Шэ и поспешил обратно. В дороге ему стало известно о великой амнистии, и это заставило его ехать с удвоенной скоростью. Таким образом, он попал домой в тот момент, когда прибыли придворные сановники, чтобы объявить указ о высочайшей милости. Госпожа Син и другие очень сетовали, что в доме нет мужчины, который мог бы принять императорский указ. Цзя Ланя они считали слишком молодым для столь важного дела.

Цзя Лянь подоспел как нельзя более кстати. Поздоровавшись с госпожами и даже не успев с ними поговорить, он вышел в зал встречать сановников, прибывших из дворца, чтобы принять от них высочайший указ.

Старший сановник спросил у Цзя Ляня о здоровье его отца, а затем сказал:

– Завтра приходите во дворец принимать высочайшую награду! Все строения дворца Нинго передаются вам!

Когда Цзя Лянь вышел проводить сановников, он увидел у ворот несколько деревенских повозок, которым слуги не разрешили остановиться. Цзя Лянь сразу догадался, что приехала Цяо-цзе, и с бранью набросился на слуг.

– Дураки безмозглые! – кричал он. – Когда меня не было дома, вы обманывали хозяев, вынудили Цяо-цзе бежать, а сейчас, когда она вернулась, не хотите впускать ее! За что вы ненавидите меня?

Слуги с самого начала понимали, что вся история с Цяо-цзе не сулит ничего хорошего, но не ожидали, что Цзя Лянь, возвратившись домой, сразу узнает о ней, поэтому неожиданно резкие слова Цзя Ляня произвели на слуг должное впечатление.

– Когда вы уехали, второй господин, одни из нас болели, другие были в отпуске, – принялись оправдываться они, – и всеми делами в доме распоряжались третий господин Цзя Хуань, господин Цзя Цян и второй господин Цзя Юнь. Все, что они делали, нас не касается!

– Идиоты! – возмутился Цзя Лянь. – Я еще с вами поговорю, как только покончу с делами! Эй вы, скорее впустите коляски!

Цзя Лянь отправился к госпоже Син, но ничего ей не сказал, а от нее пришел к госпоже Ван и, опустившись перед нею на колени, произнес:

– Госпожа, только благодаря вашей помощи моя дочь возвратилась ко мне! О брате Цзя Хуане, разумеется, говорить нечего! Но не ожидал я, что Цзя Юнь может оказаться таким подлецом! В первый раз, когда ему поручили присматривать за домом, произошел скандал! Сейчас за время моего долгого отсутствия он опять натворил безобразий! Не сочтите за дерзость, госпожа, но я считаю, что такого человека следует выгнать и больше никогда не иметь с ним дела!

– Но почему Ван Жэнь оказался таким мерзавцем?! – воскликнула госпожа Ван.

– Не беспокойтесь, госпожа, я с ним разделаюсь! – ответил Цзя Лянь.

– Пришла барышня, – доложила в это время Цай-юнь.

Вошла Цяо-цзе и поклонилась госпоже Ван. Госпожа Ван вспомнила, при каких обстоятельствах она расставалась с девочкой, и заплакала. Цяо-цзе тоже всплакнула. Цзя Лянь бросился к бабушке Лю и стал ее благодарить, а госпожа Ван завела с ней разговор о прошедших днях.

Затем Цзя Лянь встретился с Пин-эр; он ничего ей не сказал, только на глазах у него выступили слезы благодарности. Отныне он проникся к Пин-эр уважением и решил, как только приедет Цзя Шэ, попросить у него разрешения сделать ее своей законной женой. Однако об этом речи не будет.

Надо сказать, что, когда вернулся Цзя Лянь, госпожа Син забеспокоилась, поэтому, узнав, что Цзя Лянь отправился к госпоже Ван, она послала девочку-служанку выведать, о чем они говорят. Девочка возвратилась и сообщила госпоже Син, что там находятся Цяо-цзе и бабушка Лю и о чем-то разговаривают. Госпожа Син поняла, что ее одурачили, и стала роптать на госпожу Ван:

– Ясное дело, она сеет вражду между мною и сыном. Но интересно, кто рассказал обо всем Пин-эр?

В это время вошла Цяо-цзе. За нею следовали бабушка Лю и госпожа Ван, которая, даже не заводя положенного вежливого разговора, прямо обвинила во всем Цзя Юня и Ван Жэня.

– Старшей госпоже, – говорила она, – все время твердили, что все делается для счастья девочки. Откуда ей было знать, что это козни?

Госпожа Син смутилась. Она вспомнила, как госпожа Ван убеждала ее не давать разрешения на сватовство, и сейчас виновато молчала. Поговорив немного, госпожа Син и госпожа Ван успокоились.

Пин-эр поклонилась госпоже Ван, а затем вместе с Цяо-цзе отправилась к Бао-чай справиться о здоровье, и они стали делиться друг с другом своими невзгодами.

– Милость государя беспредельна, и можно надеяться, что наша семья снова будет процветать, – сказала Пин-эр. – Я уверена, что второй господин Бао-юй возвратится домой!

В тот момент, когда они разговаривали, прибежала встревоженная Цю-вэнь:

– Си-жэнь плохо!..

Если вы не знаете, в чем было дело, прочтите следующую главу.

Глава сто двадцатая, в которой речь пойдет о том, как Чжэнь Ши-инь рассуждал о тщетности мирской суеты и как Цзя Юй-цунь сделал заключение ко сну в красном тереме

Как только Бао-чай услышала, что Си-жэнь плохо, она бросилась к ней в комнату. Цяо-цзе и Пин-эр последовали за нею.

Когда они приблизились к кану, на котором лежала Си-жэнь, у девушки были такие сердечные боли, что она задыхалась. Бао-чай приказала дать ей немного теплой воды и поудобнее уложить ее, а затем послала за доктором.

– Что это сестра Си-жэнь так тяжело заболела? – удивленно спросила Цяо-цзе у Бао-чай.

– Позавчера вечером она так рыдала от горя, что у нее началось головокружение, – отвечала Бао-чай, – и она упала без чувств. Госпожа велела отнести ее домой и уложить. Но тогда было много хлопот, врача пригласить не успели, и состояние ее ухудшилось.

Вскоре пришел врач, и Бао-чай поспешила удалиться. Врач обследовал пульс больной, заявил, что она заболела от волнения, и прописал лекарство. Надо сказать, что после того как Си-жэнь отвели домой, она краем уха слышала разговоры, что, если Бао-юй не вернется домой, всех его служанок отошлют из дома. Это сильно взволновало ее.

Когда Цю-вэнь ушла готовить лекарство, Си-жэнь лежала словно в бреду. Сначала ей чудилось, что перед ней стоит Бао-юй, но потом он исчез, словно растаял в тумане, а вместо него появился хэшан с каким-то свитком в руках и прочитал: «Ты не принадлежишь нам, тебе суждено выйти замуж…»

Си-жэнь хотелось заговорить с хэшаном, но в это время подошла Цю-вэнь.

– Сестра, лекарство готово. Выпей…

Си-жэнь открыла глаза и поняла, что видела сон. Однако она никому об этом не сказала.

Выпив лекарство, девушка стала размышлять:

«Конечно, Бао-юй ушел с хэшаном. Когда он хотел отдать монаху свою яшму, я чувствовала, что он хочет уйти из дома. Я пыталась задержать его, он неистово отбивался, и в нем не было никакой жалости ко мне. Потом у него появилось нескрываемое отвращение к жене, да и на девушек он перестал обращать внимание; а ведь это значит, что он познал истину. Но даже если это так, разве можно бросать жену?! Госпожа Ван сделала меня его наложницей, мне платили больше, чем другим наложницам, но я никогда не говорила об этом его отцу, и меня считали простой служанкой. Если господин Цзя Чжэн и госпожа Ван предложат мне уйти, а я начну упорствовать, надо мной будут смеяться. Если же я уйду безропотно, то потом все время буду вспоминать, как ко мне относился Бао-юй, и сильно страдать».

Подобные мысли встревожили ее, но тут она вспомнила о только что приснившемся сне и подумала:

«Мне было сказано, что я буду принадлежать другому, – так не лучше ли сразу умереть?!»

Но после принятого лекарства боли утихли, и ей захотелось встать; только усилием воли она заставила себя остаться в постели. Через несколько дней Си-жэнь стало лучше, и она принялась прислуживать Бао-чай.

Бао-чай часто вспоминала о Бао-юе и, украдкой проливая слезы, сетовала на свою горькую судьбу. Она знала, что ее мать все время думает, как откупить Сюэ Паня от наказания, много хлопочет, чтобы достать денег, и как могла помогала ей. Но об этом мы пока не рассказываем.

Сейчас расскажем о том, как Цзя Чжэн вез на родину гроб матушки Цзя, а Цзя Жун сопровождал гробы госпожи Цинь, Фын-цзе и Юань-ян. Сначала они прибыли в Цзиньлин, устроили похороны, а затем Цзя Жун отправился дальше, чтобы отвезти в родные места гроб с телом Дай-юй.

Однажды, когда Цзя Чжэн был занят делами, связанными с похоронами, ему вручили письмо, присланное из дому. Цзя Чжэн стал внимательно читать его… Когда он дочитал до того места, где говорилось, что Бао-юй и Цзя Лань выдержали экзамены, сердце его наполнилось радостью, но как только он узнал об исчезновении Бао-юя, то сразу расстроился, потом рассердился и решил немедленно вернуться домой. В пути он услышал о великой амнистии, объявленной государем, а затем получил из дому второе письмо, подтвердившее слухи об амнистии. Он с еще большей радостью устремился домой, не останавливаясь на отдых ни днем, ни ночью.

Когда он добрался до станции Пилин, неожиданно ударил мороз и выпал снег. Пришлось остановиться.

Цзя Чжэн послал слугу на берег навестить друзей и просить их не беспокоиться о нем.

В лодке остался один мальчик, а сам Цзя Чжэн уселся в каюте и принялся писать письмо домой, намереваясь отправить его сухопутным путем, ибо надеялся, что оно придет раньше, чем он доедет до дому. Только он хотел спросить о Бао-юе, как неожиданно кисть его опустилась. Он машинально поднял голову и увидел на носу лодки вырисовывающуюся сквозь снежную пелену фигуру человека с обритой головой, босого, закутанного в красный шерстяной плащ. Человек поклонился, Цзя Чжэн выскочил из каюты и бросился к нему. Человек отвесил четыре поклона и произнес слова приветствия, Цзя Чжэн тоже поклонился ему, а затем, выпрямившись, узнал в нем своего сына.

– Бао-юй! – воскликнул он, пораженный до глубины души.

Человек ничего не ответил, и на лице его отразилась не то радость, не то скорбь.

– Почему ты так одет и как попал сюда? – спросил Цзя Чжэн.

Бао-юй не успел ответить, как вдруг появились два монаха – буддийский и даосский, – подхватили Бао-юя под руки и сказали:

– Все нити, связывающие тебя с бренным миром, порваны! Почему ты до сих пор не уходишь?

С этими словами они потащили Бао-юя на берег и стали быстро удаляться. Несмотря на то что падал снег и было скользко, Цзя Чжэн бросился за ними. Три фигуры маячили впереди, и он никак не мог их догнать. Только слышались слова песни, которую кто-то из них пел:

То место, где я поселяюсь,

Найдешь у Цингэна – высокого пика.

То место, где буду бродить я,

Зовут Пустотой первозданной, великой.

Кто вместе со мною уходит?

За кем неизменно я следовать буду?

Туда, в бесконечный, безбрежный,

Великий Простор, возвращаюсь отсюда!

Цзя Чжэн продолжал бежать следом. Но когда он обогнул склон холма, три фигуры исчезли. Взволнованный и задыхающийся Цзя Чжэн остановился в растерянности. Повернувшись и увидев подбегавшего к нему мальчика-слугу, Цзя Чжэн спросил:

– Ты видел трех людей, которые шли впереди нас?

– Видел, – ответил мальчик. – Я побежал за вами, как только понял, что вы хотите их догнать. Но потом они исчезли, и я видел только вас.

Цзя Чжэн хотел идти дальше, но впереди виднелось лишь бескрайнее снежное поле. Ему это показалось странным, и он счел за лучшее вернуться.

Слуги уже возвратились и расспрашивали лодочника, куда девался Цзя Чжэн. Лодочник сказал им, что он сошел на берег и погнался за какими-то двумя хэшанами и даосом. Тогда слуги отправились по следу за Цзя Чжэном, но он уже сам подходил к лодке, и они вместе вернулись.

Войдя в каюту, Цзя Чжэн сел, чтобы немного отдышаться, а затем рассказал о встрече с Бао-юем. Слуги в ответ зашумели и заявили, что будут искать его.

– Все напрасно, – вздохнул Цзя Чжэн. – Я видел сына собственными глазами, это не было наваждением, а в словах песни, которую я слышал, скрыта великая тайна. Когда Бао-юй родился, во рту у него нашли яшму, и я сразу сказал, что это не к добру. Я заботливо растил Бао-юя лишь потому, что его любила старая госпожа! Что касается хэшана, то я видел его уже три раза: в первый раз он приходил рассказать о достоинствах яшмы, потом, когда Бао-юй заболел, он прочел над его яшмой молитву и мальчик поправился, и в третий раз хэшан явился и принес яшму. Он сидел в зале, и не успел я оглянуться, как он исчез. Меня это очень удивило, и я подумал, что у Бао-юя необыкновенная судьба, если такие праведники, как даос и хэшан, покровительствуют ему. Но мне и в голову не приходило, что он – бессмертный, сошедший в наш мир, и в течение девятнадцати лет вводил в заблуждение старую госпожу! Теперь мне все понятно!

Цзя Чжэн умолк, и из глаз его полились слезы.

– Если второй господин Бао-юй действительно святой, сошедший в мир смертных, зачем ему было сдавать экзамен на цзюйжэня? – возразили ему. – И почему он ушел лишь после того, как сдал экзамен?

– Что вы понимаете?! – вскричал Цзя Чжэн. – Ведь он сродни владыкам созвездий на небесах, отшельникам и святым старцам, скрывающимся в горах и пещерах! Он никогда серьезно не занимался. Но стоило ему чуть-чуть постараться, как для него не было ничего невозможного. Да и характером он совершенно не походил на других.

Цзя Чжэн тяжело вздохнул. Слуги завели разговор о Цзя Лане, который тоже сдал экзамены, и этим немного отвлекли Цзя Чжэна от мрачных мыслей.

Цзя Чжэн снова принялся писать письмо домой. Он описал свою встречу с Бао-юем и наказывал домашним не беспокоиться. Закончив письмо, он приказал слуге доставить его поскорее, а сам следом за ним продолжал путь.

Но об этом мы рассказывать не будем.

Надо сказать, что, как только тетушка Сюэ узнала об амнистии, она приказала Сюэ Кэ взять в долг денег, затем выбрала счастливый день и отправила Сюэ Кэ за Сюэ Панем. В ведомстве наказаний деньги приняли, издали соответствующее распоряжение, и Сюэ Паня отпустили на свободу.

О том, как встретились Сюэ Пань с матерью и сестрой, нечего и говорить! Разумеется, при этом было высказано немало всяких слов, и радостных и горестных.

– Если ко мне возвратятся прежние пороки, пусть подвергнут меня самой жестокой казни, пусть разрежут на куски! – торжественно заявил Сюэ Пань.

Тетушка Сюэ торопливо зажала ему рот рукой, опасаясь, как бы он своими словами не накликал на себя несчастья.

– Достаточно, если ты так решил! – испуганно сказала она. – Зачем еще говорить всякие глупости? Сян-лин немало пришлось терпеть из-за тебя, и раз уж Цзинь-гуй покончила с собой, пусть эта несчастная девушка станет твоей женой. Я думаю, как бы мы ни были бедны, прокормить ее сумеем! А?

Сюэ Пань кивнул, выражая согласие.

– Вот это правильно, – одобрила Бао-чай и поглядела на Сян-лин, которая вся так и вспыхнула. – Будешь прислуживать старшему господину, как прислуживала мне. Что тебя так смутило?

С этих пор все в доме стали именовать Сян-лин старшей госпожой и беспрекословно ей повиновались.

Сюэ Пань заявил, что хочет пойти в семью Цзя и поблагодарить за помощь, которую ему оказывали. Тетушка Сюэ и Бао-чай отправились вместе с ним. Сюэ Пань всем поклонился, а затем завязался непринужденный разговор.

В это время прибыл слуга Цзя Чжэна. Он передал письмо госпоже Ван и сказал:

– Господин приедет на днях.

Госпожа Ван приказала Цзя Ланю вслух прочесть письмо. Как только Цзя Лань дочитал до того места, где Цзя Чжэн описывал свою встречу с Бао-юем, послышались рыдания, а госпожа Ван, Бао-чай и Си-жэнь плакали больше всех.

Когда Цзя Лань стал читать строки, где Цзя Чжэн просил не беспокоиться о Бао-юе, так как он считал, что Бао-юй – это небожитель, воплотившийся в теле простого смертного, все стали утешать госпожу Ван:

– Если бы он стал чиновником да совершил преступление, разорилась бы вся семья! Пусть лучше из нашего дома выйдет один небожитель, ведь это показывает, что он явился в нашу семью благодаря вашим добродетелям. Извините за то, что мы вспоминаем об этом, госпожа, но когда-то господин Цзя Цзин из восточного дворца занимался самоусовершенствованием и, несмотря на то что затратил на это почти десять лет, не смог стать бессмертным. Стать же бодисатвой еще труднее! Если вы подумаете об этом, госпожа, ваша душа сразу успокоится!

Госпожа Ван с рыданиями говорила тетушке Сюэ:

– Бао-юй покинул меня, и я не ропщу на него! Но мне жаль его жену! Ведь они поженились недавно, как он мог оказаться таким черствым?!

Тетушка Сюэ расстроилась, а Бао-чай горько заплакала.

Тогда госпожа Ван сказала:

– Мне всегда приходилось тревожиться за сына, и лишь после того как он женился, выдержал экзамены и мы узнали, что его жена беременна, я немного успокоилась. Не ожидала я от него такого поступка! Если б я знала раньше, что он уйдет из дому, я не позволила бы ему жениться, чтобы не губить девушку!

– Видимо, так предопределила судьба, – заметила тетушка Сюэ. – О чем здесь говорить? Счастье еще, если дочка родит внука, который сделает карьеру и сможет служить опорой для семьи. Поглядите на Ли Вань! Ее сын уже выдержал экзамен на цзюйжэня, в будущем году получит степень цзиньши и станет чиновником. Для Ли Вань теперь наступят дни радости, и все это лишь благодаря ее достоинствам. Ведь вы же, сестра, знаете Бао-чай: она не легкомысленна. Так что не убивайтесь!

Убежденная разумными доводами тетушки Сюэ, госпожа Ван про себя подумала:

«Бао-чай была скромной, тихой девочкой, больше всего любила простоту и покой. Как ей не повезло! Видимо, все мы действительно рождаемся с предопределенной судьбой! Хотя Бао-чай тяжело, она держится твердо и даже утешает меня. Поистине, такие люди встречаются редко. Не предполагала я, что Бао-юю не дано ни крупинки счастья в нашем людском мире!..»

Затем госпожа Ван задумалась над судьбой Си-жэнь:

«Если бы дело касалось другой служанки, все было бы просто: взрослую можно было бы выдать замуж, малую – сделать служанкой Бао-чай. И только с Си-жэнь я не знаю, как поступить».

В это время в комнате было много людей, и госпожа Ван не могла высказать тревоживших ее дум. Она дожидалась вечера, намереваясь посоветоваться с тетушкой Сюэ наедине.

В тот день тетушка Сюэ решила не возвращаться домой, так как боялась, что Бао-чай, оставшись одна, будет плакать, и поэтому осталась с дочерью, чтобы утешать ее.

Бао-чай была умна и, думая о том, что случилось, рассуждала так: «Бао-юй был странным с самого рождения – так предопределила судьба в одной из его прежних жизней. Плакать и горевать бесполезно».

Она поделилась своими соображениями с матерью. Тетушка Сюэ неожиданно для себя почувствовала успокоение в душе и, придя к госпоже Ван, рассказала ей о том, что говорила Бао-чай.

Госпожа Ван только кивнула и со вздохом промолвила:

– Если бы у меня не было добродетелей, мне бы не попалась такая замечательная невестка!

Госпожа Ван снова расстроилась, и тетушке Сюэ пришлось ее утешать. После этого тетушка Сюэ сказала:

– Я замечаю, что Си-жэнь страшно похудела, тоскуя о Бао-юе. Если бы она была его законной женой, ей следовало бы оставаться вдовой, но для наложницы это не обязательно. К тому же, хотя Си-жэнь считалась наложницей Бао-юя, об этом не было объявлено открыто!

– Я как раз о ней думала и хотела посоветоваться с вами, – произнесла госпожа Ван. – Домой она уехать не захочет, еще, пожалуй, покончит с собой! Оставить ее здесь тоже нельзя – муж не разрешит! Просто не знаю, что делать.

– Я тоже думаю, что ваш муж не захочет ее здесь держать, – согласилась с ней тетушка Сюэ. – Да и он не знает, какое положение занимала Си-жэнь, и считает ее простой служанкой. Разве у него есть основания оставлять ее здесь? Придется вам, сестра, вызвать ее родных, приказать, чтобы они выбрали ей жениха, и дать ей побольше приданого. Си-жэнь молода, характер у нее покладистый, служила она вам неплохо, и если вы поступите так, никто вас не упрекнет, что вы ее не отблагодарили. Я могу поговорить с Си-жэнь и убедить ее не упрямиться. Пока не будем говорить ей, что мы собираемся вызвать ее родных. Когда они найдут кого-нибудь, мы разузнаем, кто он, как живет, и лишь после этого выдадим ее замуж!

– Вы правы, сестра, – согласилась госпожа Ван. – Если б мы предоставили это дело моему мужу, он не стал бы церемониться с девушкой. А это было бы равносильно тому, что погубить ее!

– Конечно, – отвечала тетушка Сюэ, кивая в знак согласия.

Они поговорили еще немного, затем тетушка Сюэ попрощалась с госпожой Ван и отправилась к Бао-чай. Когда она пришла туда, ей бросилось в глаза заплаканное лицо Си-жэнь. Тетушка Сюэ стала утешать ее, призвав на помощь все свое красноречие.

Будучи скромной и застенчивой, Си-жэнь не знала, что отвечать. На каждую фразу тетушки Сюэ она только поддакивала, а когда тетушка окончила, она сказала:

– Я всего лишь служанка, а вы, госпожа, настолько добры ко мне, что даже утешаете! Я не осмелюсь перечить вам – делайте со мной, что вам угодно!

«Как покорна эта девочка!» – подумала про себя тетушка Сюэ, необычайно обрадовавшись в душе.

Бао-чай тоже поговорила с Си-жэнь о долге, который должна выполнять каждая женщина.

Через несколько дней, тепло встреченный родными, Цзя Чжэн возвратился домой. Первым долгом он повидался с Цзя Шэ и Цзя Чжэнем, которые уже вернулись из ссылки, и они рассказали друг другу о пережитом за время разлуки. Затем он пришел к женщинам. Разговор невольно зашел о Бао-юе, и все снова расстроились.

– Такова судьба! – успокаивал их Цзя Чжэн. – Сейчас самое главное – беречь репутацию нашей семьи и не допускать в доме никаких беспорядков! Каждая ветвь нашего рода будет вести свое хозяйство отдельно. А все хозяйственные дела у нас в доме ты возьмешь на себя, – сказал он госпоже Ван. – Следи, чтобы все делалось как полагается!

Госпожа Ван рассказала мужу, что Бао-чай беременна, и добавила:

– Придется нам отпустить всех служанок Бао-юя!

Цзя Чжэн только кивнул головой, но ничего не сказал.

На следующий день Цзя Чжэн прибыл ко двору и говорил высшим сановникам:

– Я бесконечно тронут милостью, которую оказал мне государь. Но так как траур по моей матери еще не закончился, я не знаю, как благодарить государя за высочайшую милость, и очень прошу вас просветить меня в моем невежестве!

Придворные сановники обещали ему, что доложат государю и попросят его указаний.

Государь оказался настолько милостив, что разрешил Цзя Чжэну прибыть на личную аудиенцию.

Цзя Чжэн явился ко двору и поблагодарил государя за оказанную ему милость. Высочайший удостоил его несколькими наставлениями, а затем поинтересовался Бао-юем. Цзя Чжэн все рассказал ему.

Высочайший сначала выразил удивление, но потом заметил, что сочинение Бао-юя было написано безупречно, видимо, потому, что он был необыкновенным человеком.

– Он мог бы быстро продвинуться при дворе, – сказал император, – но, поскольку он отказался от почестей, ему можно пожаловать звание «Праведника великой учености».

Цзя Чжэн поклонился государю, а затем возвратился домой, где его встретили Цзя Лянь и Цзя Чжэнь.

Цзя Чжэн подробно рассказал о своем разговоре с императором, чем вызвал всеобщую радость.

Потом Цзя Чжэнь сообщил:

– Все строения дворца Нинго приведены в порядок, и можно переселяться туда. «Кумирня Бирюзовой решетки» передается в распоряжение сестры Си-чунь.

Цзя Чжэн только велел еще раз поблагодарить государя за его небесные милости.

Воспользовавшись удобным случаем, Цзя Лянь доложил Цзя Чжэну:

– Отец и мать разрешили отдать Цяо-цзе в семью Чжоу.

Цзя Чжэн, который еще накануне вечером узнал всю историю с Цяо-цзе, сказал:

– Если твои родители так решили, то и ладно! В деревне тоже жить неплохо, лишь бы девочке попался хороший муж, который стремился бы учиться и добивался высокого положения. Не все придворные сановники из городских!

Цзя Лянь почтительно поддакнул ему и добавил:

– Мой отец серьезно болен, и ему придется несколько лет жить на покое и лечиться, поэтому все дела по дому он передает вам!

– Как бы и мне хотелось пожить на покое где-нибудь в деревне! – воскликнул Цзя Чжэн. – Но государь оказал мне величайшую милость, и я должен не жалеть сил, чтобы отблагодарить его!

Когда Цзя Чжэн удалился во внутренние покои, Цзя Лянь велел позвать бабушку Лю и передал ей, что сватовство прошло благополучно. Бабушка Лю поклонилась госпоже Ван, а затем стала расписывать, как отныне будут повышаться по службе господа из семьи Цзя, как их семья вновь обретет счастье и как их сыновья и внуки будут процветать.

– Пришла жена Хуа Цзы-фана справиться о здоровье, – сообщила вошедшая в комнату девочка-служанка.

Госпожа Ван спросила жену Хуа Цзы-фана, просватала ли она Си-жэнь. Тогда женщина рассказала, что нашла жениха из семьи Цзян, которая живет к югу от города, владеет домами, участками земли и несколькими лавками. Жених, говорила она, на несколько лет старше Си-жэнь, но до сих пор не женат, и таких людей едва ли сыщешь одного на целую сотню!

Госпожа Ван была очень довольна сообщением жены Хуа Цзы-фана и сказала:

– Передай в семью Цзян, что я согласна. Через несколько дней заберешь Си-жэнь!

Затем госпожа Ван распорядилась тайком проверить, верны ли сведения у жены Хуа Цзы-фана, и узнала, что жених действительно хороший человек. Тогда госпожа Ван рассказала об этом Бао-чай и велела ей попросить тетушку Сюэ поговорить с Си-жэнь.

Когда Си-жэнь узнала, что ее выдают замуж, она сильно расстроилась, хотя и не осмелилась протестовать. Вспомнив, как когда-то Бао-юй был у нее дома и как она уверяла его, что лучше умрет, чем покинет его, она подумала:

«Это воля госпожи, и если я буду перечить ей, меня сочтут бессовестной. Но выходить замуж противно моему желанию».

Мысли эти вконец расстроили Си-жэнь, и она рыдала до хрипоты.

Тетушка Сюэ и Бао-чай настойчиво утешали ее, и мысли Си-жэнь постепенно приняли другое направление:

«Я умру, – решила она, – но только не здесь, чтобы меня не сочли неблагодарной. Я сделаю это дома».

Когда настало время уезжать, Си-жэнь, едва сдерживая скорбь, попрощалась со всеми. Служанкам тяжело было расставаться с нею, и все они, разумеется, были опечалены.

С твердой мыслью как можно поскорее покончить счеты с жизнью Си-жэнь села в коляску. При встрече с братом и его женой она тоже заплакала, но ничего не сказала им.

Потом Хуа Цзы-фан показал ей свадебные подарки, присланные семьей Цзян, и приданое, которое для нее приготовил, а затем сказал:

– Это подарила госпожа, а это приготовили мы!

Си-жэнь молчала, но все два дня, которые она прожила у брата, она думала:

«Мой брат обо всем позаботился, и если я покончу с собой в его доме, я докажу, что я неблагодарна, да еще поврежу брату!»

Си-жэнь размышляла долго, но так ни к чему и не пришла. Поистине, она была слабохарактерна и предпочитала страдания смерти.

В тот день, который был признан счастливым для переезда в дом мужа, Си-жэнь молча села в паланкин, приняв твердое решение умереть сразу же по прибытии в дом мужа.

Она даже не представляла себе, что в семье Цзян ее примут как настоящую жену и отнесутся к этому браку очень серьезно.

Как только она въехала в ворота дома, где жила семья Цзян, все служанки бросились к ней и именовали ее «госпожой».

Си-жэнь, окончательно решившая умереть в доме мужа, сочла это неудобным, ибо могла причинить ущерб репутации семьи Цзян. Всю ночь она проплакала, отказываясь удовлетворить желание мужа. И тем не менее муж был с нею ласков и терпелив.

На следующий день, разбирая приданое, Си-жэнь вытащила из сундука красный пояс. Взглянув на него, ее муж сразу понял, что Си-жэнь была служанкой Бао-юя.

Он знал, что Бао-юю прислуживала какая-то служанка матушки Цзя, но даже не предполагал, что это могла быть Си-жэнь.

Глядя на пояс, молодой Цзян вспомнил о былой дружбе с Бао-юем и преисполнился почтением к своей жене. Он показал Си-жэнь зеленый пояс, который выменял когда-то у Бао-юя на свой красный, и Си-жэнь догадалась, что ее муж не кто иной, как Цзян Юй-хань, о котором ей когда-то рассказывал Бао-юй. Только теперь она поверила, что ее брачные узы были заранее предопределены судьбой.

Когда Си-жэнь поведала ему свои мысли, Цзян Юй-хань был потрясен. Он больше не осмеливался принуждать свою жену, а стал еще более внимателен к ней, буквально ходил за ней по пятам, и Си-жэнь никак не могла найти места, где покончить с собой.

Дорогой читатель, судьба все предопределяет. Она не обходит ни грешного сына, ни неблагодарного сановника, ни честного мужа, ни целомудренную жену. Поэтому судьба Си-жэнь тоже была занесена в реестр.

Поистине, наши предки, побывавшие в «храме Персиковых цветов», о которых сложены стихи, правильно говорили:

В глубинах веков она все горевала,

что можно лишь раз умереть;

Но разве одна только сердцем скорбила

супруга правителя Си?

Но не будем рассказывать о том, как счастливо жила Си-жэнь. Сейчас речь пойдет о Цзя Юй-цуне, который был арестован по обвинению во взяточничестве и вымогательствах. Поскольку вышел указ государя об амнистии, Цзя Юй-цунь избежал тяжкого наказания и лишь был сослан в свою родную местность, а также лишен всех должностей и званий.

Отправив семью вперед к месту своего жительства, Цзя Юй-цунь в коляске со всем багажом, имея при себе лишь одного мальчика-слугу, отправился следом. Когда он добрался до «брода Заблуждений» на «переправе Стремительного течения», из небольшой соломенной хижины, стоявшей на самом берегу, вышел какой-то даос и почтительно приветствовал его. Цзя Юй-цунь узнал в нем Чжэнь Ши-иня и тоже почтительно ему поклонился.

– Как поживаете, почтенный господин Цзя? – осведомился Чжэнь Ши-инь.

– Святой наставник, ведь вы все-таки господин Чжэнь, – промолвил Цзя Юй-цунь. – Почему же при нашей прошлой встрече вы не признали меня? Я страшно тревожился за вас, когда услышал, что ваша хижина сгорела. Ныне, когда нам посчастливилось встретиться, я от всей души выражаю восхищение вашими высочайшими и глубочайшими добродетелями. Я же так и остался грубым и невежественным и потому нахожусь в бедственном положении.

– Прежде, когда вы занимали высокую должность и носили громкое имя, разве такой бедный даос, как я, мог заявить, что знаком с вами? – возразил Чжэнь Ши-инь. – И только во имя старой дружбы я осмелился сказать вам несколько слов. Для меня было совершенно неожиданным, что мы настолько разойдемся друг с другом. Однако богатство, знатность, удачи и неудачи в жизни не случайны. Мне кажется очень удивительным то, что мы с вами снова встретились! Отсюда недалеко до моей хижины. Если не возражаете, пройдем туда, побеседуем!

Цзя Юй-цунь с радостью принял приглашение. Они оба рука об руку направились к хижине, а мальчик-слуга с повозкой последовал за ними.

Когда они подошли к камышовой хижине, Чжэнь Ши-инь пригласил Цзя Юй-цуня войти и предложил ему сесть. Послушник принес чай.

Затем Цзя Юй-цунь попросил святого праведника рассказать, каким образом удалось ему избавиться от пут мирской суеты.

– В бренном мире все быстро изменяется, – с улыбкой сказал Чжэнь Ши-инь. – Вот вы, почтенный господин, пришли из области процветания. Разве вы не знаете, что там, в приюте неги и богатства, жил Бао-юй?

– Как не знать?! – воскликнул Цзя Юй-цунь. – Я слышал, будто он тоже вступил в буддийские монахи. В свое время я несколько раз встречался с ним, но не предполагал, что у такого человека, как он, хватит решимости навсегда порвать с миром.

– Здесь вы ошибались! – возразил Чжэнь Ши-инь. – У него удивительная судьба, и я давно об этом знал. Много лет назад, еще до того, как вы появились у ворот моего старого дома в переулке Жэньцин, почтенный господин, я уже встречался с Бао-юем.

– Как вы могли с ним встретиться? – вскричал пораженный Цзя Юй-цунь. – Ведь ваша родина так далеко от столицы!

– Нас давно связывало духовное знакомство, – сказал Чжэнь Ши-инь.

– В таком случае, святой наставник, вы, наверное, знаете, где сейчас Бао-юй? – продолжая удивляться, спросил Цзя Юй-цунь.

– Ведь Бао-юй – это «драгоценная яшма», – проговорил Чжэнь Ши-инь. – За год перед тем, как было конфисковано имущество во дворцах Жунго и Нинго, в день, когда Бао-чай отдалилась от Дай-юй, эта яшма покинула мир, дабы укрыться от бедствий и обрести единение. Таким образом, прежние узы разорваны, форма и сущность пришли к единству. Яшма еще раз проявила свою чудодейственную силу, высоко вознесла знатного юношу на экзаменах и соединилась затем с кем ей предназначено. Когда-то великие праведники Ман-ман и Мяо-мяо принесли эту необыкновенную яшму в мир смертных, а сейчас она уже исполнила на земле все, что ей назначила судьба, и оба праведника вновь отнесли ее на место, откуда она явилась. Там находится и Бао-юй.

Речь Чжэнь Ши-иня была настолько туманной, что Цзя Юй-цунь ничего не мог понять и лишь смутно догадывался.

– Вот оно что! – произнес он, кивая головой. – А я-то, глупый, не знал! Но если у Бао-юя такое удивительное происхождение, как могло случиться, что сначала он до такой степени заблуждался в чувствах, а потом вдруг столь же неожиданно прозрел? Растолкуйте мне, пожалуйста!

– Если я стану вам рассказывать, почтенный друг, вы, возможно, не все поймете, – улыбнулся Чжэнь Ши-инь. – «Область Небесных грез» – это обитель истинного и неизменного. А ведь Бао-юй дважды просматривал книги судеб и из них узнал, как найти туда путь. Так неужели после этого он мог не прозреть?! Если травка бессмертия ушла в мир праведников, разве могла чудотворная яшма не уйти туда же?!

Цзя Юй-цунь не совсем понимал слова Чжэнь Ши-иня, но расспрашивать его не решался, ибо знал, что небесные тайны Чжэнь Ши-инь разглашать не посмеет.

– С Бао-юем мне все понятно, – сказал он. – Но объясните, почему у нас в роду столько девушек, но у всех у них, начиная с государыни Юань-чунь, столь обычная судьба?

– Простите меня за грубость! – вздохнул Чжэнь Ши-инь. – Все девушки вашего рода явились в мир людей из мира чувств и моря грехов. С древнейших времен и поныне девушкам не только нельзя переступать границу того, что обозначается словом «разврат», но даже понятие, выраженное словом «чувство», не должно их касаться. Поэтому Цуй Ин-ин и Су Сяо не кто иные, как выразительницы мирских побуждений небожительниц, а Сун Юй и Сыма Сян-жу – самые большие грешники и словоблуды среди литераторов. О том, чем кончают люди, попавшие в сети чувств, всем известно, об этом можно и не спрашивать!

Дослушав до этого места, Цзя Юй-цунь потеребил усы и вздохнул.

– Скажите мне, святой наставник, – после некоторого молчания произнес он, – будут ли снова процветать дворцы Жунго и Нинго?

– Добрым посылается счастье, а злым – бедствие, – изрек Чжэнь Ши-инь, – таков неизменный закон! Обитатели дворцов Жунго и Нинго, которые творили добро, получили вознаграждение, а все те, кто чинил зло, понесли наказание. В будущем же, когда «расцветет орхидея и будет благоухать корица», к семье Цзя вновь вернется прежнее благополучие. Таков непреложный закон!

Цзя Юй-цунь опустил голову, долго думал, а потом, вдруг оживившись, воскликнул:

– Ну конечно! В семье Цзя есть внук по имени Лань – «орхидея», – который уже выдержал экзамены на цзюйжэня. Святой наставник, очевидно, вы его имели в виду, когда сказали: «Расцветет орхидея и будет благоухать корица»? И потом вы еще сказали, что яшма «высоко вознесет знатного юношу». Как это понимать? Или это означает, что во чреве жены Бао-юя сейчас находится младенец, который сделает стремительную карьеру, по быстроте своей равную галопу знаменитого коня Фэй-хуана?

– Все, о чем вы говорите, – дело будущего, – загадочно улыбнулся Чжэнь Ши-инь, – заранее ничего сказать нельзя.

Цзя Юй-цунь хотел задать еще один вопрос, но тут Чжэнь Ши-инь приказал накрыть на стол и пригласил его поесть.

После еды Цзя Юй-цунь хотел расспросить Чжэнь Ши-иня о своей дальнейшей судьбе, но Чжэнь Ши-инь, как бы угадав его намерение, вдруг сказал:

– Отдохните в моей хижине, почтенный друг! Я ненадолго отлучусь; одна нить связывает меня с бренным миром, но сегодня она прервется.

– Вы достигли совершенства! – воскликнул Цзя Юй-цунь. – Что может связывать вас с бренным миром?!

– Моя любовь к дочери, – ответил Чжэнь Ши-инь.

– Позвольте, – изумился Цзя Юй-цунь, – о ком вы говорите?

– О моей дочери Ин-лянь, которую когда-то похитили, – отвечал Чжэнь Ши-инь, – и вы сами, едва лишь вступив в должность, выносили судебное решение по делу, связанному с нею. Она находится в семье Сюэ и сейчас рожает сына, который продолжит жертвоприношения предкам семьи Сюэ. Но от тяжелых родов она умрет, и мне нужно встретить ее, чтобы проводить в лучший мир.

С этими словами Чжэнь Ши-инь взмахнул рукавами и встал. Что касается Цзя Юй-цуня, то неожиданно он почувствовал какую-то вялость, опустился на циновку и уснул.

Между тем Чжэнь Ши-инь удалился освободить Сян-лин от пут бренного мира и проводил ее в «область Небесных грез», чтобы доложить бессмертной фее Цзин-хуань, что девочка пережила все, предписанное ей судьбою. Но едва Чжэнь Ши-инь приблизился к арке, как навстречу ему вышли два монаха – буддийский и даосский, – и Чжэнь Ши-инь, завидев их, воскликнул:

– Святые отцы, поздравляю вас! Какая великая радость! Вы закончили дело, связанное с развратом!

– Не совсем! – ответил буддийский монах. – Однако тот заблудший вернулся к нам. Нужно проводить его туда, откуда он пришел, да растолковать ему смысл того, что он пережил, чтобы он понял, что его приход в мир не был напрасным.

Чжэнь Ши-инь сложил руки, поклонился монахам и расстался с ними.

Буддийский монах взял «драгоценную яшму» – «бао юй», отнес ее к подножию хребта Цингэн, положил ее на место, где когда-то богиня Нюй-ва выплавляла камни для починки неба, а сам растаял подобно облаку. Отныне стали считать, что:

Письмо из далекой страны сообщило

о жизни в далекой стране, —

И люди, живущие в разных краях,

как будто бы встретились вдруг.

В тот день даос Кун-кун снова проходил у подножия хребта Цингэн и снова увидел камень, который когда-то не был использован при починке небосвода. Он лежал на прежнем месте, следы иероглифов по-прежнему отчетливо виднелись на нем, но на обратной стороне его при внимательном рассмотрении можно было обнаружить после буддийской гаты длинную запись, в которой рассказывалось о треволнениях, испытанных этим камнем в людском мире.

Покачав укоризненно головой, Кун-кун вздохнул:

– Брат-камень, в прошлый раз, когда я встретился с тобой, мне показалось, что история твоя удивительна и ее можно поведать миру. Поэтому я переписал ее, но никогда не думал, что ты снова вернешься туда, откуда ушел. Когда же успели сделать на тебе эту новую запись? Только сейчас я понял, что ты побывал в мире смертных, избавился от своих заблуждений, усовершенствовался, и теперь тебе больше не придется роптать на свою судьбу! Только я боюсь, что иероглифы, написанные на тебе, потеряют четкость и их будут ошибочно толковать, поэтому я решил снова переписать твою историю, найти человека, свободного от мирских страстей, и попросить его поведать твою историю миру, чтобы все поняли, что в самом удивительном нет ничего удивительного, в простом нет ничего простого, в истинном – нет истинного, в ложном – ложного. Возможно, ты, побывав в мире людском, по зову чудесной птицы лишь на время вернулся сюда, и дух священной горы вновь заставит тебя претерпеть превращение? Этого знать никому не дано!

Затем он переписал историю камня, спрятал ее у себя в рукаве и отправился в мир роскоши и процветания на поиски нужного ему человека. Он побывал во многих местах, но повсюду встречал людей, которые думали только о славе и богатстве, мечтали о хорошей одежде, сытной еде. Да разве способен был кто-либо из них заниматься историей какого-то камня?!

Наконец праведник попал в камышовую хижину у «брода Заблуждений» на «переправе Стремительного течения», где увидел спящего человека. Решив, что это и есть тот человек, какого он ищет, праведник решил разбудить его и отдать ему записанную им «Историю камня».

Он стал дергать спящего за рукав, но тот и не думал просыпаться. Кун-кун дернул сильнее, и человек наконец открыл глаза и сел. Приняв от даоса его записи, он бегло просмотрел их, а затем сказал:

– Я был свидетелем всех событий, о которых здесь говорится. Вы все записали правильно. Я могу указать вам человека, который поведает эту историю людям.

Даос Кун-кун тотчас же осведомился, что это за человек.

– Когда наступит такой-то час, такой-то день, такого-то месяца, такого-то года, – говорил проснувшийся, – явитесь на «террасу Скорби по ушедшему счастью», там вы найдете господина Цао Сюэ-циня. Скажите ему, что Цзя Юй-цунь просит его рассказать людям историю камня. – С этими словами человек лег и снова уснул.

Даос Кун-кун запомнил слова Цзя Юй-цуня, через несколько веков и калп отыскал «террасу Скорби по ушедшему счастью» и увидел на ней господина Цао Сюэ-циня, который перелистывал какую-то древнюю книгу. Кун-кун передал ему просьбу Цзя Юй-цуня, а затем дал прочесть «Историю камня».

Господин Цао Сюэ-цинь улыбнулся и промолвил:

– Эта история действительно представляет собой собрание вымышленных фраз и деревенских выражений![47]

– Откуда вы знаете того человека? – удивился Кун-кун. – И почему вы так охотно соглашаетесь по его просьбе писать эту историю?

– Недаром вас зовут Кун-кун! – засмеялся господин Цао Сюэ-цинь. – Слова, обозначающие ваше имя, можно истолковать как «пустой-пустой»! Поистине, в голове у вас пусто!.. Пусть эта история написана вымышленными фразами и деревенскими выражениями, но в ней нет ошибок и противоречий, так что после обильного вина и сытного обеда я охотно буду с друзьями коротать над нею длинные дождливые вечера. Мне не требуется росчерка кисти высокопоставленного лица, который открыл бы моему повествованию широкую дорогу в свет. Доискиваться истины, как делаете вы, я считаю столь же нелепым занятием, как «искать в реке меч по зарубке, сделанной на борту лодки» или «играть на лютне с заклеенными колками»!

Выслушав его, даос Кун-кун поднял лицо к небу и расхохотался, затем бросил ему рукопись и стремительными шагами направился прочь.

– Значит, все это выдумки! – воскликнул он. – Ни автор, ни переписчик, ни читатель не узнают, истинные ли события положены в основу этого повествования! Вся эта история – лишь вымысел и написана под влиянием настроения!

Впоследствии, когда это повествование попало в руки потомков, они в заключение к нему сочинили гату, дополнявшую вступительное стихотворение автора к «Истории камня»:

Дошел рассказ

до скорбного конца;

Нескладных слов

звучанье все грустней.

Все миновало,

все прошло как сон, —

Умолкни, смех

над глупостью людей!

Комментарии

…Фан-гуань или Юань-гуань… – игра слов. Слог «фан» из имени Фан-гуань значит «квадратный», а слог «юань» из имени Юань-гуань – «круглый».

«Прошу вас влезть в кувшин»… – Во времена танской императрицы У-хоу сановники Чжоу Син и Цю Шэнь-цзи составили против нее заговор. Императрица приказала своему сановнику Лай Цзюнь-чэню произвести расследование. Лай Цзюнь-чэнь пригласил Чжоу Сина на обед и спросил его: «Что делать с преступником, который не желает сознаваться в своей вине?» – «Обложите большой кувшин раскаленными углями, посадите в него преступника, и он сознается во всем», – ответил Чжоу Син. Лай Цзюнь-чэнь так и сделал и сказал Чжоу Сину: «Вас обвиняют в тяжелом преступлении, прошу вас влезть в этот кувшин». Тогда Чжоу Син испугался и признался, что собирался устроить заговор.

Чэнь Цань (715–770) – известный поэт танской эпохи; занимал высокие государственные должности.

Динчжоуский фарфор – служил для изготовления посуды, выделывавшейся в округе Динчжоу при династии Сун. Изделия из него украшались рисунками разных цветов, главным образом пионов. Особенно ценился в Китае фарфор выделки начала XII века.

…лицом к стене. – Намек на индийского монаха Дамо (рубеж V–VI вв.), который поселился в кумирне на священной горе Суншань (пров. Хэнань) и девять лет просидел лицом к стене, предаваясь созерцанию.

Юй Цзи – возлюбленная чуского гегемона Сян Юя (III–II вв. до н. э.). Когда Сян Юй потерпел поражение в битве с войсками основателя Ханьской династии Лю Бана, он написал стихи, начинающиеся словами; «О Юй Цзи, о Юй Цзи! Как мне быть?» Юй Цзи в ответ сочинила стихотворение, начинающееся словами: «Мой милый с двойными зрачками!»

Пэн Юэ и Ин Бу – полководцы, служившие у Сян Юя, затем перешедшие на сторону Лю Бана. После установления династии Хань их обвинили в заговоре и казнили, несмотря на то что они оказали Лю Бану большую услугу при разгроме Сян Юя.

Мин-фэй – одно из имен знаменитой древней красавицы Ван Чжао-цзюнь, или Ван Цян.

Люй Чжу – любимая наложница цзиньского сановника Ши Чуна (IV в.). Отличалась необыкновенной красотой. По преданию, Ши Чун приобрел ее за целую меру жемчуга. Впоследствии враг Ши Чуна – влиятельный сановник Сунь Сю попросил, чтобы тот отдал ему наложницу, и когда Ши Чун отказался, Сунь Сю оклеветал его и добился его казни. Люй Чжу, узнав об этом, покончила с собой, бросившись с башни.

…в шатре у Ян Су… – Однажды знаменитый полководец династии Суй (589–619) по имени Ли Цзин увидел в шатре первого министра Ян Су девушку-служанку, которая отгоняла от Ян Су мух. Эта девушка не отводила от Ли Цзина глаз, а ночью пришла к нему в шатер. Зная о ее тяжелой жизни у Ян Су, Ли Цзин оставил девушку у себя.

Ван Цзин-гун, или Ван Ань-ши (1021–1086) – крупный государственный деятель, ученый и писатель времен династии Сун.

…увидеть не смог… – Намек на ханьского императора Юань-ди, который не знал, что в его дворце живет красавица Ван Чжао-цзюань, и отдал ее гуннам.

…барышня Линь повалится, а барышня Сюэ растает! – Игра слов. Фамильный иероглиф «Линь» имеет значение «лес», а иероглиф «Сюэ» означает «снег».

Хань Синь – знаменитый полководец начала династии Хань. Предлагал свои услуги Сян Юю, но тот отказался, и тогда он перешел на сторону Лю Бана и получил звание главного полководца; в 196 г. до н. э. был казнен императрицей Люй-хоу по обвинению в заговоре.

Чжан Лян – один из сподвижников основателя Ханьской династии Лю Бана.

Чжун Яо и Ван Си-чжи – знаменитые ученые и каллиграфы времен династии Цзинь (III–IV в.).

«Правитель Нанькэ» – новелла танского писателя Ли Гун-цзо, основанная на предании, что некий Фэнь Чунь-юй увидел во сне, будто он попал в сказочное государство Хуайнаньго, женился на дочери царя и был назначен правителем области Нанькэ. Через некоторое время он потерпел поражение в войне с соседним государством, потом умерла его жена, и царь, недовольный Фэнь Чунь-юем, изгнал его. Тут Фэнь Чунь-юй проснулся и увидел, что лежит под южными ветвями дерева хуай возле муравейника. Впоследствии выражение «правитель Нанькэ» стало употребляться в смысле фантастического сна.

Байхуачжоу – «Остров всех цветов», находится на озере к востоку от города Наньчана в пров. Цзянси. Остров был обсажен ивами, и весной его покрывал ивовый пух.

Яньцзылоу – башня возле города Тушань в пров. Цзяньсу, построенная при Танской династий Чжан Цзянь-фыном для своей любимой наложницы Гуань Пань-пань.

Ханьские парки – императорские парки при династии Хань в древних столицах Китая, городах Чанъань и Лоян. В них почти не было ивовых деревьев.

Суйские дамбы – построены суйским императором Ян-ди (605–616) по берегам Великого канала и рек, впадающих в него. Были густо обсажены ивами.

…кто сдал чистый лист? – То есть признался в своей неспособности написать сочинение на заданную тему.

Гуань-мэй – «чиновничья сваха», должность в старом Китае.

Сунь Да-шэн (Сунь У-кун) – персонаж из фантастического романа У Чэн-эня «Путешествие на запад». На голове Сунь У-куна был металлический обруч; если Сунь У-кун пытался причинить кому-либо зло, монах Сюань-цзан произносил заклинание, благодаря которому обруч сжимался, причиняя Сунь У-куну невыносимую боль, и заставлял его отказываться от своего намерения.

«Великие и малые оды» – общее название разделов «Шицзина» («Книги песен»).

«Мемуары Цзо Цю-мина» – развернутое изложение летописи «Чуньцю», по преданию, составленной Конфуцием.

«Состязание в Линьтуне» – название пьесы времен династии Юань. В ней рассказывается, как циньский князь Му-гун, стремившийся захватить семнадцать княжеств, созвал в Линьтуне правителей княжеств, намереваясь расправиться с ними. Чтобы не вызвать у князей подозрения относительно своих намерений, он объявил, будто собирается устроить выставку сокровищ, и велел каждому из князей привезти по две самых дорогих своих вещи. Правитель княжества Чу, тоже приехавший в Линьтун, вместо сокровищ привез с собой своего военачальника У Юаня. Когда дошла очередь до чуского князя показывать свои сокровища, он сказал, что его страна бедна и что его единственная достопримечательность – У Юань. Тогда Му-гун решил испытать У Юаня и приказал ему поднять треножник в тысячу цзиней весом, а затем сразиться с двумя его лучшими военачальниками. У Юань поднял треножник и победил военачальников, расстроив тем самым замысел Му-гуна.

В данном случае выражение означает хвастаться своими богатствами.

…«гоняли барана»… – Имеется в виду игра в кости, заключавшаяся в том, что бросали шесть костей, затем кости с одинаковым количеством очков убирали и подсчитывали очки на остальных костях. Выигрывал тот, у кого набиралось большее количество очков.

…«Трудно сказать, кто из обоих». – Намек на рассказ о юношах Чжан-вэне и Сяо-сяне, которые однажды заспорили, чей отец добродетельнее. Когда они обратились к мудрецу Тай-цю, чтобы он разрешил спор, он заявил, что трудно сказать, кто из их отцов добродетельнее.

Вэнь Фэй-цин (818–872) – знаменитый поэт танской эпохи.

…смысл сокровенный открою. – Игра, заключавшаяся в том, что по трем предложениям или стихотворным строкам отгадывалось задуманное слово, намек на которое имелся во всех трех фразах.

…узор на костях домино… – По преданию, танский император Сюань-цзун сумел отгадать, что на трех перевернутых обратной стороной костях домино есть четверка. Поэтому в честь императора четверка в китайском домино имеет красный цвет.

…движенье цветка круговое. – Китайская игра, заключавшаяся в том, что цветок под барабанный бой передавался по кругу. Проигрывал тот, у кого в руках оказывался цветок, когда барабан умолкал.

Лунная жаба – жаба из серебра, по китайским легендам – одно из существ, населявших луну.

Лунный заяц – один из обитателей луны, который якобы постоянно приготовлял лекарство для жителей луны.

Дева сбежала в небо… – Намек на легенду о Хэн Э (Чан Э), которая бежала на луну от гнева своего мужа.

К внучке Владыки помчусь на плоту далеко я. – По китайским легендам, если поплыть вверх по Хуанхэ, можно было добраться до места, где небо сходится с землей, и попасть в Небесную реку (Млечный Путь), возле которого находилась Ткачиха, внучка Небесного владыки.

…если не старший Юань, то младший Юань! – Юань Сянь и Юань Цзи – дядя и племянник, крупные поэты, жившие при династии Цзинь (265–420).

Ли Чан-цзи (Ли Хэ) – известный танский поэт, живший на рубеже VIII–IX вв.

Чжицяо – башня во дворце Гаоцюань в пров. Шэньси, где ханьский император У-ди любил проводить жаркие летние месяцы.

Седьмая ночь седьмого месяца – старинный китайский праздник. Как гласит легенда, в ночь с седьмого на восьмое число седьмого месяца встречались Ткачиха и Пастух. В этот день женщины украшали дома, расставляли во дворах столы с угощениями и вином, а вечером выходили во двор и, держа в руке иголку против луны, старались продеть нитку в ушко. Это было своего рода соревнование. Победительницей и лучшей рукодельницей считалась та женщина, которой удавалось сделать это сразу.

Бай-ди (Белый император) – один из пяти небесных владык, повелевавший западной частью неба.

Жунань – название уезда в пров. Хэнань.

Цзыцзэ – название местности в пров. Хэнань.

Е Фа-шань – даосский монах, живший при династии Тан. По преданию, Е Фа-шань, собираясь поставить могильную плиту своему деду Е Го-чжуну, попросил своего друга Ли Юна (Ли Чан-цзи) сделать для нее надпись. Ли Юн сочинил надпись, но не хотел ее записывать. Однажды Ли Юну приснился сон, будто Е Фа-шань просит его под диктовку записать текст надписи к памятной плите. Ли Юн охотно согласился, но не успел он окончить надпись, как раздался удар колокола, и он проснулся. А через некоторое время к нему явился Е Фа-шань с законченной надписью и стал благодарить. Когда Ли Юн удивился, Е Фа-шань объяснил ему, что вызвал его душу и заставил ее записать надпись.

Ван-шу – дух-повелитель луны.

…на луанях и грифах… – Луани и грифы – мифические волшебные птицы.

Фын-лянь – повелитель ветров.

Су-нюй – женское божество, покровительница музыки. Изобрела пятидесятиструнную арфу – сэ, но играла на ней так печально, что небесный владыка не выдержал и приказал уменьшить число струн до двадцати пяти.

Ми-фэй – дочь мифического императора Фу-си. Как гласит легенда, утопилась в реке Лошуй и стала духом этой реки, получив имя Ло-шэнь. Ми-фэй лучше всех играла на китайской цитре – цинь.

Лун-юй – дочь циньского правителя Му-гуна (жившего во время Чуньцю). Согласно преданию, полюбила некоего Сяо Ши, замечательно игравшего на флейте – шэне, и была выдана за него замуж. Сяо Ши научил ее исполнять на флейте песнь феникса, и она играла настолько хорошо, что феникс, тронутый ее игрой, спустился к ней и унес ее с собой вместе с мужем.

Хань-хуан – дух-покровитель музыкальных инструментов.

Сунъюэ (Суншань) – одна из пяти священных гор Китая; находится в пров. Хэнань.

Хозяйке вершины Лишань… – Имеется в виду повелительница горы Лишань, находящейся в пров. Шэньси.

На берег Лошуй к тебе черепаха спешит… – По китайским легендам, в реке Лошуй жила божественная черепаха.

Сяньчи – местность на крайнем западе, куда, по преданию, солнце уходило на ночь.

Чишуй (Красная река) – река в пров. Сычуань и Гуйчжоу, которую, по китайским легендам, населяли драконы.

Жемчужный лес – лес, в котором якобы обитали фениксы.

К вершинам Сячэн твои кони несутся… – Сячэн (Чичэн) – горы в пров. Чжэцзян, где, по китайским легендам, обитали бессмертные.

Юаньпу – сады бессмертных, якобы находившиеся на крайнем западе Китая.

…желание «Сунского Тай-цзу уничтожить южную Тан»… – Как гласит предание, сунский император Тай-цзу (960–976), собираясь в поход против своего врага, императора династии южная Тан, воскликнул: «В чем провинилась передо мною Цзяннань? Ни в чем! Но Поднебесная должна быть едина, и нельзя позволить чужому человеку храпеть возле твоей постели!» В данном случае намек на Цзинь-гуй, которая ревновала Сюэ Паня к Сян-лин.

Чжоу Бо – один из сановников основателя Ханьской династии Гао-цзу (Лю Бана), оказывавший на императора большое влияние.

…железные лошадки под стрехой. – Как гласит предание, однажды император Юань-ди (48–33 гг. до н. э.) увидел на берегу пруда засохший бамбук. Вспомнив, что его жена не может уснуть, не слыша шелеста бамбука, он велел сделать из яшмы фигурки драконов и повесить их под стрехой покоев, где жила императрица. Когда дул ветер, фигурки ударялись друг о друга, и звук ударов напоминал шелест бамбука. Впоследствии этот обычай распространился, но подвешивали фигурки лошадей, сделанных из металла, поскольку дракона отождествляли с императором и никто не имел права держать у себя его изображение.

…«С сожалением гляжу на орхидею» и «Думаю о мудреце»… – В данном случае речь идет о Конфуции, которому приписывается авторство песни «С сожалением гляжу на орхидею». Как гласит предание, Конфуций одно время странствовал из княжества в княжество, желая поступить на службу к какому-нибудь князю. Проезжая по ущелью из княжества Бэй в княжество Лу, он увидел одиноко растущую орхидею и со вздохом сказал: «Орхидея своим благоуханием достойна услаждать вана, а она растет здесь среди простых трав. Так и мудрец – если время его не пришло, вынужден жить в окружении невежественных людей». Он остановил свою повозку и сочинил песню об орхидее.

Цзян-хоу – жена чжоуского князя Сюань-вана (830–780 гг. до н. э.), славилась мудростью и добродетелями. В знак протеста против пиров и развлечений, которыми увлекался ее муж, Цзян-хоу распустила волосы и при помощи своей матери пыталась воздействовать на князя. Настойчивость ее образумила князя, он отказался от забав и занялся государственной деятельностью.

У Янь – жена циского князя Сюань-вана. Была безобразна и до сорока лет не выходила замуж. Сама явилась к Сюань-вану, и тот, пораженный ее умом, взял ее себе в жены. У Янь помогла Сюань-вану навести порядок в своих владениях и укрепить княжество.

Цао Да-гу, или Бань Чжао (I–II вв.) – жена некоего Цао Ши-шу, сестра знаменитого историка Бань Гу, автора книги «История династии Ранняя Хань». Отличалась необыкновенной ученостью и талантами.

Бань Цзе-юй – знаменитая поэтесса, бывшая одно время фавориткой ханьского императора Чэн-ди (32–8 гг. до н. э.).

Цай Вэнь-цзи – известная поэтесса III в., в молодости была уведена в плен гуннами. Была выкуплена из плена государственным деятелем Цао Цао после того, как до него дошли песни, сочиненные ею в плену.

Се Дао-юнь (IV в.) – известная поэтесса. Первая ввела в китайскую поэзию образ, в котором падающий снег сравнивается с летящими ивовыми пушинками.

…мать Бао Сюаня… – Мать известного ученого и государственного деятеля, жившего на рубеже I в. до н. э. – I в. н. э.

…мать Тао Каня… – Мать известного ученого (IV в.), прославившегося своими добродетелями и сыновним послушанием.

Лэ Чан (VI в.) – жена придворного сановника Сюй Дэ-яня. Когда рушилась династия Чэнь, Лэ Чан, понимая, что ей придется разлучиться с мужем, разбила на две части зеркало. Одну половинку она отдала мужу, другую оставила себе, надеясь, что впоследствии, когда настанут спокойные времена, они по половинкам зеркала сумеют разыскать друг друга. Когда династия Чэнь пала, Лэ Чан была продана сановнику Ян Су. Через некоторое время Сюй Дэ-янь приехал в столицу и случайно увидел на базаре человека, продававшего половинку зеркала. По ней он узнал, где находится Лэ Чан, сочинил стихи «О разбитом зеркале» и попросил передать их жене. Лэ Чан, сильно страдая от разлуки с мужем, перестала прикасаться к пище. Узнав об этом, Ян Су пригласил к себе Сюй Дэ-яня и возвратил ему жену.

Су Хуэй (III в.) – известная поэтесса, виртуозно владевшая искусством стихосложения.

Му Лань (VII в.) – девушка-патриотка, вступившая в армию вместо своего престарелого отца и принимавшая участие в сражениях.

Госпожа Цао (III в.) – жена придворного сановника, отличавшаяся непоколебимым характером. Когда после смерти мужа родственники пытались выдать ее вторично замуж, госпожа Цао изуродовала свое лицо, чтобы никто не захотел на ней жениться.

Фань Су – служанка и наложница крупнейшего танского поэта Бо Цзюй-и (772–846). Известна также как искусная певица.

Сяо Мань – знаменитая танцовщица, наложница Бо Цзюй-и.

…срок «ответного визита на девятый день». – По обычаю, существовавшему в старом Китае, на девятый день после свадьбы жена: обязана была вместе с мужем навестить свою мать.

У нее нет душ. – По старинным китайским поверьям, у каждого человека было две души: «хунь» – душа разума и «по» – душа тела. «Хунь» со смертью человека якобы улетала на небеса, а «по» погибала.

…из «кумирни Осыпающей цветами». – «Осыпающая цветами» – у буддистов небесная дева. В одном из буддийских канонов говорится, что когда дева осыпала цветами праведников, цветы к ним не приставали и падали на землю, когда же она стала осыпать цветами учеников этих праведников, цветы пристали к ним. Тогда небесная дева сказала, что ученики праведников еще не освободились от своей привязанности к человеческому миру и поэтому не могут быть отнесены к числу праведников.

…совершая цикл… – Согласно теории старой китайской медицины, болезнь, вызванная простудой, совершала в теле больного определенный цикл, переходя от одних органов к другим в строгой последовательности. Так, в первый день болезнь влияла на мочевой пузырь и тонкие кишки, во второй день – на желудок и толстую кишку, в третий – на пищевод и желчный пузырь и т. д. По прошествии цикла на седьмой день больной должен был выздороветь. Если состояние больного ухудшалось, делалось заключение, что причина болезни не в простуде.

Тай-и – название звезды и имя небесного духа, считавшегося властителем востока (Дун-хуан).

Хунь-юань – по понятиям древних китайцев, первозданный хаос, из которого был сотворен мир.

Шан-цин – верховное божество, владыка неба у даосов.

Четыре седовласых старца с гор Шаншань – мудрецы, которые, спасаясь от смут во времена династии Цинь (III в. до н. э.), бежали в горы Шаншань.

…«Лю и Юань уходят к вершинам Тяньтай». – Намек на легенду о Лю Чэне и Юань Чжао, которые, отправившись в горы Тяньтай собирать лекарственные травы, дошли до Персикового источника. Там их встретили две женщины, увели в пещеру и услаждали яствами, пением и вином. Когда друзья вернулись домой, оказалось, что сменилось несколько поколений с тех пор, как они покинули родные места.

…укрыться сумеет от Цинь… – Намек на легенду о Персиковом источнике, рассказанную в произведении выдающегося поэта Тао Юань-мина (III–IV вв.) «Персиковый источник». Там говорится о людях, скрывшихся в обетованном крае Персикового источника от смут, охвативших страну в конце династии Чжоу (III в. до н. э.). Долгое время спустя случайно попавший к ним человек с удивлением узнал, что этим людям совершенно неизвестно, что произошло в стране за несколько сот лет, минувших со времени их ухода.

…силы двойки и пятерки… – Так назывались в древней китайской космогонии две противоположные друг другу силы природы: «инь» (мрак) – женское начало и «ян» (свет) – мужское начало.

«Осенняя вода» – название сочинения древнего философа Чжуан-цзы, где содержатся рассуждения о происхождении и свойствах вещей.

«Цаньтунци» – священная книга, в первой части которой говорилось о способах приготовления пилюль бессмертия, во второй – излагались принципы буддийского учения.

«Юаньминбао» – гадательная книга, написанная в ханьскую эпоху на основе канонов и впоследствии выдаваемая даосами за священную книгу.

«Удэнхуэйюань» – одна из священных книг у буддистов, в которой описывались различные течения буддийской религии.

«Внутренний свод» – свод буддийских канонов, в отличие от «Внешнего свода», к которому относятся еретические, не буддийские сочинения.

…бессмертия челн. – На челне бессмертия даосские святые якобы переплывали море, отделявшее страну бессмертных от земли.

Супруга правителя Си. – В конце VII в. до н. э. княжество Чу уничтожило удел Си, и чуский князь взял себе в жены супругу правителя Си, которая родила ему двух сыновей. Однажды чуский князь спросил ее, почему она все время молчит. «Я дважды была замужем, – ответила женщина, – но дважды умереть я не могу. У меня было два мужа, но кому из них я должна прислуживать на том свете?»

В. А. Панасюк,

Л. Н. Меньшиков

Примечания

1

Здесь и дальше стихи в переводе Л. Н. Меньшикова под редакцией.

2

Условное название кости 1:3 в китайском домино.

3

Имеется в виду мотив, на который поются многие народные песни.

4

Изречение из старинного китайского календаря.

5

Архат – буддийский святой.

6

Цайцюань – азартная игра, основанная на отгадывании разогнутых на руке пальцев.

7

Ю – по-китайски «замечательный», «превосходный».

8

Ши Чун (династия Цзинь) и Дэн Тун (династии Хань) – известные богачи.

9

«Лунные лепешки» – лепешки со сладкой начинкой, специально готовившиеся к празднику середины осени.

10

Серебряная река – Млечный Путь.

11

Сунский Тай-цзу (960–975) – император династии Сун.

12

Цзян Янь – известный поэт V в.

13

Дунфан Шо (161–87 гг. до н. э.) – крупный писатель и государственный деятель Ханьской эпохи.

14

Чжан Сэн-яо – знаменитый художник V в.

15

Царь рыб – мифическое существо, жившее на дне моря. Согласно преданию, когда царь рыб плакал, его слезы застывали и превращались в жемчуг.

16

У китайцев существуют специальные рифмические словари, где все рифмующиеся слова расположены группами, каждая из которых имеет определенный порядковый номер.

17

Чжугэ Лян – знаменитый полководец и государственный деятель III в.

18

Юэ Фэй – прославленный национальный герой, боровшийся против иноземных захватчиков в XII в.

19

Ши-лан – название придворной должности в старом Китае.

20

«Желтые повязки» – участники крестьянского восстания, вспыхнувшего и направленного в 184 г. н. э. против династии Хань.

21

«Краснобровые» – участники крестьянского восстания (18–27), направленного против династии Хань.

22

Цин – мера площади в 6,15 га.

23

Дао Чжэ – знаменитый разбойник. Согласно преданию, съедал печень убитых им людей.

24

Водяной орех – по-китайски сян-лин.

25

Тяньци – по преданию, дух священной горы Тайшань, находящейся в провинции Шаньдун.

26

Цао Мын-дэ – поэт и государственный деятель эпохи Троецарствия (II–III вв.).

27

Цзян Тай-гун – один из советников чжоуского Вэнь-вана (XII в. до н. э.). Его часто видели сидящим на берегу и ловящим рыбу на прямой крючок. Поэтому в шутку говорили, что на этот крючок могла попасться лишь рыба, желающая быть пойманной.

28

«Приказ парчовых одежд» – тайная императорская полиция при династии Мин. При династии Цин этот термин служил образным обозначением ведомства юстиции.

29

По преданию, слуги богини Гуань-инь.

30

Ши Куан – знаменитый музыкант, живший в княжестве Цзин во времена Чуньцю.

31

Ши Сян – музыкант, живший в княжестве Лу при Кун-цзы.

32

Намек на поговорку: «Не играй на цине перед быком».

33

Название мостов в провинции Цзянсу, где в древности двадцать четыре знаменитых красавицы играли на флейтах.

34

Последний император династии Поздняя Тан, правивший в 945 г.

35

Кун Юн и Ван Цзи-синь – знаменитые шашисты, первый из которых жил во времена Троецарствия, второй – при династии Тан.

36

Ли Лун-мянь (Ли Гун-линь) – знаменитый художник VIII в.

37

Ударами в доску возвещалось начало времени ночных страж, то есть семь часов вечера.

38

Сочетание элементов «запад» и «ракушка» составляет иероглиф «Цзя», а «трава» и «секира» – «Цинь», что в целом составляет имя Цзя Цинь.

39

Игра слов: Цзя Бао-юй звучит по-китайски так же, как слова «фальшивая яшма» – «цзя баоюй».

40

Бэйман – название древнего кладбища в окрестностях гор Лояна.

41

По старым китайским поверьям, персиковое дерево обладало способностью отгонять нечистую силу.

42

Чжан Чан – сановник ханьского императора Сюань-ди (73–48 гг. до н. э.), прославившийся тем, что красил брови, как женщина.

43

Во время застольных игр каждый из играющих получал бирку, и если он клал ее на свое место, это означало, что он временно выходит из игры.

44

Намек на Бао-чай, так как слог «чай» из ее имени значит «шпилька».

45

«Фальшивая стена» – по-китайски «цзя цян», звучит так же, как имя Цзя Цян.

46

Черепаха в китайском языке бранное слово, поэтому рассказ о черепахе, закрывшей пролом в стене, был воспринят Цзя Цяном на свой счет.

47

Это выражение по-китайски звучит «Цзя юй цунь янь» и может быть воспринято так же, как «речи Цзя Юй-цуня». Так его понял Кун-кун.

Content

Цао Сюэ-цинь
Сон в красном тереме. Том 2

Глава шестьдесят первая, в которой речь пойдет о том, как Бао-юй покрывал воровство, чтобы, «бросая камень в крысу, не разбить вазу», и как Пин-эр вершила справедливый суд, пользуясь своими правами

Глава шестьдесят вторая, которая повествует о том, как опьяневшая Сян-юнь спала на подушке из опавших лепестков гортензии и как глупая Сян-лин испачкала юбку из гранатового шелка

Глава шестьдесят третья, повествующая о том, как во «дворе Наслаждения розами» был устроен ночной пир по случаю дня рождения и как родственники хоронили того, кто умер от пилюль бессмертия

Глава шестьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как чистая и добродетельная девушка написала пять стихотворений, в которых оплакивала пять красавиц древности, и как молодой распутник преподнес в подарок «подвеску девяти драконов»

Глава шестьдесят пятая, из которой можно узнать о том, как Цзя Лянь тайно от всех взял себе в жены Ю Эр-цзе и как Ю Сань-цзе задумала во что бы то ни стало выйти замуж за Лю Сян-ляня

Глава шестьдесят шестая, в которой речь пойдет о том, как любящая девушка, оскорбленная в своих чувствах, ушла в иной мир и как безжалостный юноша с холодным сердцем вступил в секту пустоты

Глава шестьдесят седьмая, из которой читатель узнает о том, как, глядя на подарки, Дай-юй вспоминала о родных краях и как, раскрыв тайну, Фын-цзе допрашивала слугу

Глава шестьдесят восьмая, повествующая о том, как многострадальная Ю Эр-цзе была обманным путем перевезена в «сад Роскошных зрелищ» и как ревнивая Фын-цзе учинила великий скандал во дворце Нинго

Глава шестьдесят девятая, прочитав которую можно узнать о том, как Фын-цзе задумала чужими руками убить человека и как Эр-цзе, почувствовав безвыходность своего положения, покончила с собой, проглотив золото

Глава семидесятая, в которой речь пойдет о том, как Линь Дай-юй возродила общество под названием «Цветок персика» и как Ши Сян-юнь случайно написала стихи об ивовых пушинках

Глава семьдесят первая, которая повествует о том, как обиженные и недовольные старались породить недовольство и вражду и как влюбленные неожиданно повстречались с Юань-ян

Глава семьдесят вторая, в которой говорится о том, как самонадеянная Ван Си-фын стыдилась говорить о своей болезни и как жена Лай Вана, пользуясь своим положением в доме, сватала собственного сына

Глава семьдесят третья, в которой рассказывается о том, как глупая девчонка случайно подобрала вышитый мешочек с любовным зельем и как робкая барышня не осмеливалась потребовать возвращения своего золотого феникса

Глава семьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как подозрение в разврате и клевета повлекли за собой обыски в «саду Роскошных зрелищ» и как желание укрыться от сплетен и ссор вызвало разрыв с дворцом Нинго

Глава семьдесят пятая, повествующая о том, как во время ужина слышались скорбные вздохи и как было сделано предсказание по стихам, сочиненным в праздник середины осени

Глава семьдесят шестая, из которой можно узнать о том, как мелодия флейты в «зале Лазоревого бугра» навевала грусть и как в парных фразах, сочиненных в «павильоне Кристальной впадины», сквозило чувство одиночества

Глава семьдесят седьмая, повествующая о том, как прекрасная девушка была несправедливо обвинена в разврате и как прелестные актрисы, отрекшись от мирских чувств, ушли в монастырь

Глава семьдесят восьмая, в которой речь пойдет о том, как старый ученый задал тему для стихов о полководце Вэй-хуа и как безрассудный юноша написал поминальную молитву, посвященную Покровительнице лотосов

Глава семьдесят девятая, из которой читатель узнает о том, как Сюэ Пань взял в жены сварливую девушку и как Ин-чунь вышла замуж за жестокого молодого человека

Глава восьмидесятая, рассказывающая о том, как прекрасная Сян-лин была безвинно побита своим ненасытным супругом и как даос Ван в шутку говорил о средстве от женской ревности

Глава восемьдесят первая, прочитав которую можно узнать, как, гадая о счастье, четыре красавицы удили рыбу и как после строгого наставления отец отвез сына в домашнюю школу

Глава восемьдесят вторая, в которой повествуется о том, как старый учитель своими наставлениями предостерегал упорствующего в заблуждениях юношу и как дурной сон встревожил душу обитательницы «павильона реки Сяосян»

Глава восемьдесят третья, повествующая о том, как родные навестили больную Юань-чунь в покоях императорского дворца и как Бао-чай сдержала слезы во время скандала на женской половине

Глава восемьдесят четвертая, из которой читатель узнает о том, как после проверки знаний Бао-юя впервые зашла речь о его женитьбе и как, навестив больную Цяо-цзе, Цзя Хуань снова вызвал к себе ненависть

Глава восемьдесят пятая, из которой читатель узнает о том, как Цзя Чжэн получил повышение в должности и как Сюэ Пань по распущенности совершил преступление и должен был подвергнуться наказанию

Глава восемьдесят шестая, рассказывающая о том, как почтенный чиновник, получив взятку, изменил содержание судебного постановления и как непорочная дева, затаившая в себе нежные чувства, объясняла правила игры на цине

Глава восемьдесят седьмая, прочитав которую можно узнать, как расстроенная печальными стихами и воспоминаниями о прошлом девушка играла на цине и как в молодую монахиню, предававшуюся созерцанию, вселился дух блуждающего огня

Глава восемьдесят восьмая, повествующая о том, как Бао-юй, на радость всей семьи, расхваливал сироту и как Цзя Чжэнь для поддержания порядка в доме отколотил дерзкого слугу

Глава восемьдесят девятая, в которой повествуется о том, как случайно попавшаяся на глаза вещь напомнила знатному юноше об умершей служанке и он написал о ней стихи и как страдающая излишней мнительностью чернобровая девушка отказалась прикасаться к пище

Глава девяностая, в которой речь пойдет о том, как бедной девушке, потерявшей кофту, пришлось терпеть недовольство служанок и как молодой человек, получивший в подарок фрукты, терялся в догадках

Глава девяносто первая, из которой читатель узнает о том, как Бао-чань, поощряя разврат, составила план обольщения молодого человека и как Бао-юй, очутившись в сетях сомнений, рассуждал об истинах буддийского учения

Глава девяносто вторая, рассказывающая о том, как Цяо-цзе выражала восхищение, слушая жизнеописания знаменитых женщин, и как Цзя Чжэн, забавляясь жемчужиной, рассуждал о возвышениях и падениях

Глава девяносто третья, прочитав которую можно узнать, как слуга из семьи Чжэнь нашел приют в семье Цзя и как были раскрыты грязные делишки в монастыре Шуйюэ

Глава девяносто четвертая, в которой повествуется о том, как матушка Цзя устроила угощение и любовалась цветами и как утеря чудесной яшмы предвещала Бао-юю несчастья

Глава девяносто пятая, из которой читатель узнает о том, как действительно умерла Юань-чунь, о смерти которой прежде ходили ложные слухи, и как на самом деле сошел с ума Бао-юй, о безумии которого распространялись лишь сплетни

Глава девяносто шестая, в которой речь пойдет о том, как Фын-цзе придумала хитрый план, чтобы обмануть юношу, и как душу Дай-юй охватило отчаяние от случайно открытой тайны

Глава девяносто седьмая, из которой читатель узнает о том, как Линь Дай-юй, отказавшись от несбыточных мечтаний, сожгла рукописи стихов и как Сюэ Бао-чай после брачной церемонии переехала в дом мужа

Глава девяносто восьмая, рассказывающая о том, как душа многострадальной Пурпурной жемчужины возвратилась на небеса и как слезы изнуренного болезнью Хрустально-блещущего служителя оросили землю в месте вздохов и печали

Глава девяносто девятая, прочитав которую можно узнать, как цеплявшиеся за казенные должности коварные рабы сговорились нарушить закон и как, читая правительственный вестник, дядюшка испытывал тревогу

Глава сотая, в которой повествуется о том, как, случайно помешав неблаговидному делу, Сян-лин навлекла на себя ненависть и как, скорбя об уезжающей сестре, Бао-юй осознал горечь разлуки

Глава сто первая, повествующая о том, как лунной ночью в «саду Роскошных зрелищ» была встревожена одинокая душа и как в «кумирне Осыпающей цветами» гадательная пластинка предупредила о необыкновенном событии

Глава сто вторая, в которой речь пойдет о том, как во дворце Нинго начались бедствия и болезни и как из «сада Роскошных зрелищ» наговорной водой и заклинаниями изгоняли оборотней и нечистую силу

Глава сто третья, из которой читатель узнает о том, как Цзинь-гуй, подсыпав яд другому, сама отравилась и как встреча со старым другом не принесла прозрения ослепленному Цзя Юй-цуню

Глава сто четвертая, рассказывающая о том, как от мелкой рыбешки – Пьяного алмаза – поднялись большие волны и как у одержимого юноши воспоминания о прошлом разбередили еще не зажившие душевные раны

Глава сто пятая, прочитав которую можно узнать, как служители из приказа Парчовых одежд конфисковали имущество во дворце Нинго и как цензор обвинил правителя округа Пинъань в злоупотреблении служебным положением

Глава сто шестая, в которой повествуется о том, как Ван Си-фын страдала от сознания, что она виновница обрушившегося на семью несчастья, и как молилась Небу об отвращении несчастья матушка Цзя

Глава сто седьмая, повествующая о том, как матушка Цзя, раздав свое личное имущество, исполнила великий долг и как Цзя Чжэн, удостоившись небесной милости, был восстановлен в наследственной должности

Глава сто восьмая, в которой речь пойдет о том, как, стараясь быть веселой, «царевна Душистых трав» принимала поздравления с днем рождения и как преследуемый воспоминаниями юноша услышал рыдания души «феи реки Сяосян»

Глава сто девятая, из которой читатель узнает о том, как Бао-юй оказывал У-эр незаслуженные знаки расположения и как Ин-чунь, завершив земное существование, отошла в потусторонний мир

Глава сто десятая, рассказывающая о том, как, исчерпав свое долголетие, матушка Цзя ушла в потусторонний мир и как, израсходовав свои силы, Фын-цзе утратила симпатии людей

Глава сто одиннадцатая, прочитав которую можно узнать, как отошла в небытие дева, верная своей госпоже, и как подлый раб, позабывший о милостях, привел злодеев в дом своих господ

Глава сто двенадцатая, в которой повествуется о том, как Мяо-юй при жизни постигло великое несчастье и как охваченная безумием наложница Чжао собралась уйти в потусторонний мир

Глава сто тринадцатая, повествующая о том, как, раскаиваясь в своих грехах, Фын-цзе доверилась деревенской старухе и как, избавившись от чувства неприязни, любящая служанка проявила жалость к странному юноше

Глава сто четырнадцатая, в которой речь пойдет о том, как Ван Си-фын, пройдя назначенные судьбой испытания, возвратилась в Цзиньлин и как Чжэнь Ин-цзя, удостоившись высочайшей милости, был восстановлен в должности

Глава сто пятнадцатая, из которой читатель узнает о том, как, исполнившись непреклонной решимостью, Си-чунь поклялась осуществить свое давнишнее желание и как, встретившись со своим двойником, Бао-юй не нашел в нем взаимопонимания

Глава сто шестнадцатая, рассказывающая о том, как, попав в «область Небесных грез», Бао-юй познал судьбы бессмертных и как, исполняя сыновний долг, Цзя Чжэн сопровождал на родину гроб с телом матери

Глава сто семнадцатая, прочитав которую можно узнать, как две прекрасных девушки самоотверженно защитили яшму и как непутевый молодой человек, собрав разгульную компанию, управлял домом

Глава сто восемнадцатая, в которой повествуется о том, как дядя и брат за свои прежние обиды мстили беззащитной девочке и как жена и наложница, встревоженные загадочными высказываниями, пытались вразумить странного юношу

Глава сто девятнадцатая, повествующая о том, как Бао-юй, одержавший победу на экзаменах, разорвал узы, связывавшие его с бренным миром, и как семья Цзя по милости государя вновь стала пользоваться благами, перешедшими по наследству от предков

Глава сто двадцатая, в которой речь пойдет о том, как Чжэнь Ши-инь рассуждал о тщетности мирской суеты и как Цзя Юй-цунь сделал заключение ко сну в красном тереме

Комментарии

Примечания