Уолтер Липпман

Общественное мнение

Посвящается Фэй Липпман

Уэйдинг-Ривер, Лонг-Айленд

1921 год

– …посмотри-ка: люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у каждого на ногах и на шее оковы, так что с места не двинуться, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову не могут из-за оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

– Это я себе представляю.

– Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

– Странный ты рисуешь образ и странных узников!

– Подобных нам. Ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли, чужое ли, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

– Как же им видеть что-то иное, если всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

– А предметы, которые проносят там, за стеной – разве не то же самое происходит и с ними?

– То есть?

– Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

– Именно так.

Платон. Государство. Книга седьмая[1].

Часть 1

Введение

1. Мир снаружи и картинки у нас в голове

Есть в океане остров, на котором в 1914 году проживали англичане, французы и немцы. На острове не было связи, а британский почтовый пароход заходил в его гавань лишь раз в шестьдесят дней. В сентябре он еще не приплывал, и островитянам приходилось довольствоваться обсуждением новостей из последней газеты, где сообщалось о грядущем суде над мадам Кайо, застрелившей Гастона Кальметта. В середине сентября вся община собралась на пристани с большим, чем обычно, рвением, желая услышать от капитана, каков же был приговор. Вместо этого им сообщили, что уже более шести недель англичане и французы сражаются с немцами. Целых шесть недель представители разных национальностей вели себя как друзья, хотя формально к тому времени были уже врагами.

Но сложное положение, в котором оказались эти люди, не так уж отличалось от положения, в которое попала большая часть населения Европы. Островитяне ничего не знали шесть недель; на материке этот промежуток мог сократиться до шести дней или шести часов. Тем не менее был момент, когда картинка той Европы, в которой люди жили обычной жизнью, вступала в противоречие с картинкой Европы, в которой их жизнь вот-вот полетит в тартарары. Был момент, когда человек еще пытался найти свое место в мире, которого в действительности уже не было. Еще 25 июля люди производили товары, которые не смогут потом никуда доставить, покупали товары, которые не смогут ввезти из другой страны. Люди планировали карьеру, обдумывали проекты, питали надежды и строили прогнозы, думая, что прекрасно понимают устройство мира, в котором живут. А спустя чуть больше, чем четыре года, утром в четверг пришла новость о прекращении огня, и люди выдохнули, испытав невероятное облегчение оттого, что резня закончилась. Окончание войны уже успели отпраздновать, но до настоящего перемирия прошло еще пять дней, и за это время на полях сражений успело погибнуть несколько тысяч молодых людей.

Увы, мы весьма приблизительно понимаем действительность, в которой живем. Мы понимаем, что новости могут доходить до нас порой мгновенно, а порой с опозданием. При этом то, что мы искренне считаем правдивой картинкой, мы рассматриваем как саму действительность. В настоящее время мы редко думаем о том, как обманчива наша картина мира, зато с легкостью отмечаем, насколько абсурдным было представление людей о текущих событиях в другие времена и в других странах, и удивляемся, как можно было не замечать того, что сейчас кажется столь очевидным. Имея возможность оценить ситуацию в ретроспективе, сейчас мы ясно видим, что те два мира – один, который необходимо было разглядеть, и второй, который люди видели, – часто вступали в противоречие. А еще мы понимаем, что пока они правили и сражались, торговали и проводили реформы в мире, который они себе представляли, результаты (или их отсутствие) проявлялись в мире реальном. Они открыли Америку, хотя направлялись в Индию; вешали старух, полагая, что борются со злом. Люди считали, что могут богатеть, лишь продавая и ничего не покупая. Один халиф, повинуясь, по его мнению, воле Аллаха, сжег в Александрии целую библиотеку.

Примерно в 389 году святой Амвросий так изложил положение узника пещеры Платона, который решительно отказывается повернуть голову: «Обсуждение сути природы и расположения земли не подкрепляет наши надежды на будущую жизнь. Достаточно знать, что говорится в Писании: „Ни на чем Он повесил землю“ (Иов, 26: 7). Так к чему рассуждать, подвесил ли Он землю или положил ее на воду, зачем затевать спор о том, как земля могла висеть в разреженном воздухе, или почему (если ее все-таки положили на воду) земля не опускается на дно?.. Незыблемость земли в пространстве неустойчивом и пустом обеспечивается не тем, что она находится в центре всего, как бы подвешенная в равновесии, а тем, что к этому ее принуждает воля Бога, сила Его величия»[2].

Так к чему рассуждать? Достаточно знать, что говорится в Писании. Но спустя полтора столетия после святого Амвросия веру все еще подтачивали сомнения, на этот раз вызванные проблемой антиподов. Одному монаху по имени Козьма, известному своими научными знаниями, поручили написать «Христианскую топографию», или «Христианское видение мира»[3]. Он прекрасно понимал, чего от него ждут, поскольку выстроил все свои умозаключения на основе собственной трактовки Священного Писания. Оказывается, мир – это четырехугольник на плоскости, ширина которого с востока на запад вдвое больше, чем длина с севера на юг. В центре находится земля, а вокруг нее океан, который, в свою очередь, окружен другой землей, где люди жили до потопа. Именно на той, другой земле взошел на корабль Ной. На севере возвышается конусовидная гора, вокруг которой вращаются солнце и луна. Когда солнце заходит за гору, наступает ночь. Небо приклеено к внешней земле по краю, четыре высокие стены сходятся в центре, образуя купол, а земля служит вселенной ложем. На небе c другой стороны находится океан, являющий собой «воды, которые над твердью». Пространство между небесным океаном и высшим сводом вселенной принадлежит блаженным. А в пространстве между землей и небом живут ангелы. И, наконец, так как согласно святому Павлу, все люди созданы для «обитания по всему лицу земли»[4], как могут они жить на его изнанке, где место антиподам? Имея перед глазами такой отрывок, христианин (как нам говорят) не должен «даже упоминать об Антиподах»[5].

Еще меньше он должен стремиться к ним попасть. Ни один христианский правитель не должен давать корабль для подобного дела, и ни один благочестивый моряк не должен даже выказывать подобного желания. Никаких логических противоречий в своей карте Козьма не видел. Лишь памятуя об абсолютной убежденности автора в том, что именно такой и была карта вселенной, можно дорасти до понимания, какой страх на него навели бы Магеллан, или Пири, или летчик, который, пролетев на высоте семь миль над землей, рисковал наткнуться на ангелов и небесный свод. Точно так же в наше время не стоит удивляться остервенелости, с которой ведутся войны и политическая деятельность, ведь большинство каждой партии абсолютно верит в свое представление об оппозиции, памятуя, что за факт принимается не то, что есть на самом деле, а то, что считается фактом. И, как следствие, это большинство, подобно Гамлету, пронзит Полония, скрытого за шелохнувшейся занавеской, посчитав того королем, и, быть может, подобно Гамлету, добавит:

Ты, жалкий, суетливый шут, прощай! Я метил в высшего; прими свой жребий[6];

Обычно великие люди демонстрируют публике только свои вымышленные личности. Есть все-таки крупица правды в старой поговорке: «нельзя быть героем в глазах собственного слуги». Впрочем, правды здесь действительно крупица, ибо и слуга, и личный секретарь часто сами с головой погружены в вымысел. Образчиком сконструированных личностей могут служить, без сомнения, королевские особы. Верят ли они сами в тот образ, который создан на потребу публике, или просто позволяют своему камергеру его срежиссировать, у них существуют по крайней мере два отдельных «я»: официальное королевское «я» – и негласное, человеческое. Биографии великих людей легко делятся на истории об этих двух типах личностей. Официальный биограф восстанавливает жизнь первую, общественную, откровенные мемуары описывают вторую. Образ Линкольна в биографии лорда Чарнвуда, например, являет собой благородный портрет не реального человека, а преисполненной значимости легенды, которая в дальнейшем встает на ту же ступень реальности, что и защитник Трои Эней или святой Георгий. Выписанный Оливером Гамильтон – это величественная абстракция, высеченная словом идея, «рассуждение», по словам самого автора, «об американском единстве». Едва ли это можно назвать биографией человека, скорее уж официальным памятником федерализма. Люди порой самостоятельно создают себе личину, считая при этом, что раскрывают нечто изнутри. Дневники Репингтона и Марго Асквит – своего рода автопортреты, в которых личные подробности лучше всего демонстрируют то, как авторы предпочитают думать о себе.

Однако самый интересный вид портретной характеристики тот, что непроизвольно возникает у людей в головах. Когда на трон взошла королева Виктория, по свидетельству Литтона Стрэчи, «среди граждан, сторонних наблюдателей, прокатилась волна энтузиазма. В моду вошли чувства и романтика, а зрелище проезжающей по столице своей страны королевы – скромной, невинной девочки со светлыми волосами и розовыми щечками – наполняло сердца зрителей восторгом умиления и преданности. Но прежде всего людей поразил оглушительный контраст между королевой Викторией и ее дядями. Эти омерзительные старики, распутные и эгоистичные, как ослы упрямые и нелепые, погрязшие в вечном потоке долгов, паутины проблем и позора… исчезли как прошлогодний снег, и воцарилась, наконец, лучезарная весна»[7].

Месье Жан де Пьерфе о поклонении героям знал не понаслышке, поскольку служил офицером в штабе Жозефа Жоффра в момент его величайшей славы:

«Целых два года весь мир воздавал ему должное, вознося до небес победителя сражения на Марне. Посыльный буквально сгибался под тяжестью ящиков, пакетов и писем, которые передавали совершенно незнакомые люди, исступленно желая засвидетельствовать свое восхищение. Мне кажется, что, за исключением генерала Жоффра, ни один полководец, будучи на войне, не имел представления, что такое настоящая слава. Ему присылали коробки конфет крупнейшие кондитеры мира, ящики шампанского, изысканные вина какого душе угодно урожая, фрукты, дичь, украшения, посуду, одежду, курительные принадлежности, письменные приборы, разнообразные пресс-папье. Из каждой местности присылали то, чем она славилась. Художник присылал картину, скульптор – статуэтку, милая старушка – вязаный шарф или носки, пастух, сидя в своей хижине, вырезал для него трубку. Враждебно настроенные к Германии страны отправляли ему свою лучшую продукцию: Гавана – сигары, Португалия – портвейн. Знавал я парикмахера, который не придумал ничего лучше, как смастерить портрет генерала из волос дорогих ему людей. Похожая мысль пришла в голову и какому-то профессиональному писарю, но в его случае линии на картине состояли из прославляющих генерала тысяч маленьких фраз, написанных крошечными буквами. Письма, написанные разными почерками, на всевозможных языках, приходили со всего света. Письма душевные, благодарные, преисполненные любовью, полные обожания. Его называли спасителем мира, отцом нации, посланцем Бога и покровителем человечества. Не только французы, но и американцы, аргентинцы, австралийцы… Тысячи детишек, по собственной инициативе, самостоятельно, без ведома и помощи родителей, взяв перьевые ручки, писали ему, выражая свою любовь: большинство обращалось к генералу „отец наш“. Было что-то трогательное в их излияниях, во всеобщем обожании, в этих вырвавшихся из тысяч душ при победе над варварством вздохах облегчения. Всем наивным юным сердцам Жоффр казался почти святым Георгием, сокрушившим дракона. В сознании человечества он, без сомнения, стал воплощением победы добра над злом, света над тьмой.

Безумцы, простаки, полностью сошедшие с ума или еще не совсем, обращали к нему свои затуманенные умы, будто взывая к самому разуму. Я читал письмо человека из Сиднея, который умолял генерала спасти его от врагов. Еще один, новозеландец, просил прислать пару солдат в дом джентльмена, задолжавшего десять фунтов и не желающего платить.

Наконец, несколько сотен молодых девушек, преодолевая присущую их полу робость, хотели выйти за него замуж, только чтобы об их просьбе не узнали семьи. А другие мечтали хотя бы прислуживать генералу»[8].

Этот идеальный Жоффр был выкован из одержанной им победы, из штаба и войск, из отчаяния, что принесла война, из личных горестей и надежд на будущую победу. Однако кроме культа героев существует и изгнание бесов. Ровно тем же способом, каким рождаются герои, создаются и черти. Если все хорошее исходило от Жоффра, Фоша, Вильсона или Рузвельта, то все зло исходило от кайзера Вильгельма II, Ленина и Троцкого. Они обладали такой же грандиозной силой и использовали ее во имя зла, как могущественные герои, что использовали свою силу во имя добра. И многие простодушные и запуганные люди любую политическую неудачу, забастовку, любую помеху, таинственную смерть, таинственный пожар приписывали этим закрепленным за конкретными лицами источникам зла.

Столь масштабное, на мировом уровне, внимание к символической личности встречается довольно редко и не может трактоваться однозначно, к тому же каждый автор питает слабость к какому-то одному яркому и неопровержимому примеру. Такие примеры выявляет подробное изучение войны. Когда общество живет более-менее нормальной жизнью, символические образы тоже управляют поведением, тем не менее каждый символ обычно находит своего почитателя, он не направлен на всех, поскольку у него есть конкуренты. Мало того, что он вызывает меньший эмоциональный посыл, поскольку представляет в лучшем случае только часть населения, но и внутри этой части людей присутствуют индивидуальные различия. В относительно безопасное, спокойное время эти символы общественного мнения измеряют и сравнивают. Они появляются и исчезают, сливаются в единое целое и уходят в небытие, так и не обобщив полноценно эмоции всей группы. Всплеск активности, побуждающий целые народы на создание священных союзов, происходит в разгар войны, когда страх, желание подраться и ненависть, обеспечив полное господство духа, либо подавляют всякий другой инстинкт, либо пользуются им себе во благо, пока люди не будут полностью обессилены.

В другие времена, даже в процессе неактивных военных действий, чтобы пройти весь путь от выбора и сомнений к компромиссу, требуется больший диапазон чувств. В пятой главе мы увидим, что символизму общественного мнения обычно присущи следы некоторого баланса интересов. Вспомните, например, сколь быстро после заключения мира исчез шаткий и совершенно неудачно выбранный символ союзного единства, как почти тотчас же последовал крах символического представления о входящих в это единство нациях: Британия защищает международное право, Франция стоит на страже свободы, Америка выступает крестоносцем. Вспомните затем о том, как внутри каждой нации посыпалась ее символическая картинка, когда под воздействием партийных и классовых конфликтов, а также личных амбиций, забурлили отложенные проблемы. Как сменялись символические образы лидеров, когда один за другим Вильсон, Клемансо, Ллойд Джордж перестали воплощать человеческую надежду и превратились в глазах разочарованного мира в простых членов делегации, в чиновников.

При этом не имеет значения, сожалеем ли мы о происходящем, понимая, что это не худшее из всех зол, или приветствуем такое возвращение к здравомыслию. Когда имеешь дело с вымыслом и символами, следует забыть об их значимости для существующего общественного устройства, их следует считать просто важной частью механизма человеческого общения. В наши дни в любом обществе, которое не полностью замкнуто на своих интересах и не настолько мало, что любой его член может узнать все обо всем происходящем, мнения должны формироваться вокруг событий, которые нельзя наблюдать и которые сложны для понимания.

Мисс Шервин из городка Гофер-Прери[9] знает, что во Франции свирепствует война, и пытается как-то это осмыслить. Во Франции она никогда не была и уж точно никогда не приближалась к тому месту, где проходит линия фронта. Фотографии французских и немецких солдат мисс Шервин видела, но ей сложно себе представить три миллиона человек. На самом деле три миллиона человек никто не в силах представить, а профессионалы даже не пытаются. Последние думают о них в военных терминах, представляя, скажем, две сотни дивизий. Но у мисс Шервин нет доступа к оперативным картам, и поэтому, думая о войне, она вцепляется в образы Жоффра и кайзера, словно те сражаются на дуэли один на один. Не исключено, что, проникнув в ее сознание, мы увидели бы образ, который мало отличается от изображения великого полководца на гравюре восемнадцатого века. Тот доблестно высится (больше размером, чем в натуральную величину), излучая невозмутимость, а позади него – армия, крошечные фигурки на фоне окружающего пейзажа.

Непохоже, что великие мира сего забывают о подобных ожиданиях. Вот как де Пьерфе повествует о визите фотографа к Жоффру. Генерал находился в своем «довольно скромном кабинете за пустым, освобожденным от бумаг рабочим столом, куда присел, чтобы поставить подпись. Вдруг заметили, что на стенах нет ни одной карты. И так как генерала без карт представить себе совершенно невозможно, пришлось водрузить пару-тройку ради хорошего снимка и убрать сразу после съемки»[10].

Единственное чувство, которое может возникнуть у человека по поводу события, которому он сам не был свидетелем, – это чувство, вызванное мысленным образом этого события. Поэтому, пока мы не установим, что известно свидетелю, нельзя в полной мере понять его поступки. Я был знаком с одной девушкой, выросшей в шахтерском городке в Пенсильвании, которая, увидев, что порывом ветра разбило окно на кухне, погрузилась в пучину горя. Несколько часов она была безутешна, и я пребывал в полной растерянности. Но когда она смогла заговорить, выяснилось, что разбитое оконное стекло означает смерть близкого родственника. Соответственно, она скорбела о своем отце, из-за страха перед которым сбежала из дома. Отец, естественно, оказался вполне себе жив и здоров, что вскоре и подтвердил телеграфный запрос. А пока телеграмма не пришла, расколовшееся стекло выступало для этой девушки правдоподобным сообщением. Хотя почему оно считалось правдоподобным, видимо, мог сказать лишь опытный психиатр после длительного изучения вопроса. Но даже стороннему наблюдателю было ясно, что девушка, сильно переживая из-за семейных неурядиц, навыдумывала себе небылиц, опираясь на какую-то внешнюю случайность, всплывшее в памяти суеверие, и все это из-за сумятицы в мыслях и угрызений совести, из-за страха перед отцом и любви к нему.

Что считать в таких случаях аномалией – вопрос лишь степени отклонения. Когда генеральный прокурор, напуганный разорвавшейся на его пороге бомбой, убеждает себя, что революция точно произойдет 1 мая 1920 года, мы понимаем: задействован примерно тот же механизм. Конечно, большим количеством примеров для этой модели поведения нас снабдила война: случайный факт, живое воображение, желание верить – из этих трех элементов вырастала фальшивая реальность, на которую впоследствии шла бурная инстинктивная реакция. Предельно ясно, что в определенных условиях люди реагируют на вымысел так же сильно, как и на реальную действительность. Во многих случаях они сами помогают ее создавать, а потом сами на нее и реагируют. И пусть в меня бросит камень тот, кто не посчитал, что русская армия в августе 1914 года пересекла Англию, кто не поверил ни одной байке о кровавых злодеяниях, не имея на то прямых доказательств, и кто ни разу не видел заговора, предателя или шпиона там, где их на самом деле не было. Пусть бросит камень тот, кто никогда не выдавал за объективную, но скрытую от общественности правду то, что он слышал от кого-то на деле столь же неосведомленного.

Во всех подобных случаях следует особо выделить один общий фактор: между человеком и средой образуется определенная вставка – псевдосреда. На эту псевдосреду и реагирует человек своим поведением. Однако последствия его поведения, если это какие-то действия, проистекают не в псевдосреде, в которой стимулируется подобное поведение, а в реальной среде, где у каждого действия есть результат. Если поведение представляет собой не настоящее действие, а то, что можно грубо обозначить как мысли и эмоции, то хоть сколь либо заметный разрыв в ткани вымышленного мира произойдет далеко не сразу, на это потребуется время. Когда же псевдофакт стимулирует реальное действие, противоречия вскрываются довольно быстро. Затем приходит чувство, что ты бьешься головой о каменную стену, что учишься на собственном опыте и становишься свидетелем трагедии Герберта Спенсера, когда жестокие факты убивают прекрасную теорию. На уровне общественной жизни то, что называется адаптацией человека к среде, происходит именно посредством вымысла.

Под вымыслом я не подразумеваю ложь. Я имею в виду представление об окружающей среде, которое в большей или меньшей степени создается самим человеком. Диапазон вымысла простирается от полноценной галлюцинации до совершенно сознательного использования ученым схематической модели, учитывая, что для конкретной задачи точность за пределами определенного числа знаков после запятой не важна. Например, художественное произведение, которое является вымыслом, может иметь почти любую степень достоверности, и пока мы ее принимаем во внимание, произведение нас не обманывает. На самом деле человеческая культура в значительной степени представляет собой обнаружение и отбор моделей и стилизацию того, что Уильям Джеймс называл «случайными отзвуками и перераспределением наших идей»[11]. Альтернативой вымыслу является прямое воздействие приливов и отливов чувственного восприятия. Но такая альтернатива – ненастоящая, ведь хотя и полезно порой взглянуть на проблему совершенно чистым и невинным взглядом, невинность, сама по себе, не является мудростью; она лишь выступает для мудрости источником и способом ее корректировки. Настоящая среда в принципе слишком велика, слишком сложна и слишком мимолетна, чтобы ее можно было узнавать непосредственно. Нам не дано иметь дело с такой тонкой и разнообразной материей, с таким множеством сочетаний и перестановок. И поскольку мы живем в этой среде, чтобы справиться с ней, приходится ее воспроизводить в более простой модели. Чтобы путешествовать по миру, людям нужны карты; проблема заключается в том, чтобы раздобыть такие карты, на которых в береговой линии Богемии не отражено желание самих людей (или чье-то еще).

Поэтому исследователь общественного мнения должен для начала признать наличие связей в треугольнике, углы которого представляют собой место действия, человеческое о нем представление и человеческую реакцию на представление о том, что происходит на месте действия. Это похоже на пьесу, предложенную актерам их собственным опытом, в которой действие разворачивается в реальной жизни, а не только на сцене. Довольно мастерски такой двойной конфликт внутреннего мотива и внешнего поведения подчеркивается в кино. Двое мужчин ссорятся, формально из-за денег, но с необъяснимым накалом страстей. Затем картинка затемняется и показывают то, что один из них представляет у себя в голове. За столом они ссорились из-за денег. А в голове они снова молоды, и одного из них бросает девушка – естественно, ради второго. Внешний конфликт предельно ясен: герой вовсе не жадный, герой влюблен.

Примерно такая сцена разыгралась в сенате США. Утром 29 сентября 1919 года за завтраком кто-то из сенаторов прочитал сообщение в «The Washington Post» о высадке американских морских пехотинцев на побережье Далмации. Газета сообщила:

ФАКТЫ И ТОЛЬКО ФАКТЫ

«Установлены следующие важные факты. Приказы контр-адмиралу Эндрюсу, командующему американскими военно-морскими силами в Адриатике, поступили от британского адмиралтейства через Военный совет и контр-адмирала Кнаппа в Лондоне. У министерства ВМС США подтверждения не запрашивали…»

ДЭНИЭЛСА НЕ ПОСТАВИЛИ В ИЗВЕСТНОСТЬ

«Нельзя не признать, что мистер Дэниэлс оказался в специфическом положении, когда дошли телеграммы, в которых сообщалось, что силы, которые должны были находиться под его непосредственным контролем, ведут без его ведома самые настоящие боевые действия. Стало ясно как день, что британское адмиралтейство может отдать приказ контр-адмиралу Эндрюсу действовать от имени Великобритании и ее союзников, поскольку ситуация потребовала жертв ради сдерживания сторонников д’Аннуцио».

«А еще стало понятно, что в соответствии с планом новой Лиги Наций иностранцы будут иметь возможность руководить американскими военно-морскими силами в чрезвычайных ситуациях с согласия министерства ВМС США или без оного…» и т. д. (курсив мой. – У.Л.).

Первым сенатором, предоставившим комментарий, становится мистер Нокс из Пенсильвании. Он с негодованием требует провести расследование. У мистера Брандеги из Коннектикута, который выступил следом, негодование спровоцировало доверчивость. Тогда как мистер Нокс, возмущаясь, желает выяснить, настоящий ли этот доклад, мистер Брандеги всего тридцать секунд спустя интересуется, что произошло бы, если бы морских пехотинцев убили. Мистер Нокс, переключившись на этот вопрос, забывает о своем требовании провести расследование, и отвечает: если бы погибли американские морские пехотинцы, началась бы война. Настрой полемики пока не ясен. Дебаты продолжаются. Мистер Маккормик из Иллинойса напоминает сенату, что администрация Вильсона имеет склонность развязывать мелкие несанкционированные войны, и повторяет шутку Теодора Рузвельта о «борьбе за мир». И снова дебаты. Мистер Брандеги замечает, что пехотинцы действовали «по приказу какого-то Верховного Совета», но он не припомнит, кто представляет в названном органе США. Этот Верховный Совет не прописан в Конституции США. Поэтому мистер Нью из Индианы предлагает принять резолюцию с требованием установить факты.

Сенаторы хотя и туманно, но осознают, что обсуждают слухи. Будучи юристами, они еще помнят, что слова должны быть подкреплены доказательствами. Однако, люди активные, они уже полны негодования по поводу того факта (и это вполне оправданно), что американских морских пехотинцев отправило на войну какое-то иностранное правительство, притом без согласия Конгресса. Эмоционально они хотят в это верить, поскольку они – республиканцы, противодействующие Лиге Наций. Что распаляет лидера демократов, мистера Хичкока из Небраски. Он защищает Верховный Совет: тот действовал на основании чрезвычайных полномочий, обусловленных войной. Мир до сих пор не заключен, поскольку его оттягивают республиканцы. Поэтому предпринятые действия необходимы и законны.

Теперь уже обе стороны полагают, что отчет правдив, а выводы, к которым они приходят, основаны на их приверженности партии. При этом столь экстраординарное предположение дискутируется в рамках принятия резолюции по установлению истинности самого предположения. Ситуация вскрывает, что даже квалифицированные юристы втягиваются в конфликт, не дождавшись официальных отчетов. Они выдают реакцию моментально. Вымысел принимается за правду, поскольку вымысел крайне необходим.

Спустя пару дней из официального отчета выяснилось, что морские пехотинцы никуда не высаживались ни по приказу британского правительства, ни по приказу Верховного Совета. Они не сражались с итальянцами. Они прибыли по просьбе итальянского правительства для защиты итальянцев, а итальянские власти официально поблагодарили американского командующего. Морская пехота не вступала в конфронтацию с Италией, а действовала в соответствии с установившейся международной практикой. И Лига Наций ни при чем.

Местом действия здесь выступила Адриатика. Картинку происходящего в головах сенаторов создал (в данном случае, скорее всего, с целью ввести в заблуждение) человек, которого заботила вовсе не Адриатика, его интересовало поражение Лиги. Реакцией на эту картинку стало еще большее усиление партийных разногласий по поводу Лиги.

Сейчас не столь важно, всегда так работает сенат или этот случай был исключением. Нет смысла сравнивать сенат с палатой представителей и с другими парламентами. В данный момент я хотел бы поразмышлять лишь о разворачивающемся во всем мире спектакле, в котором люди воздействуют на окружающую среду, движимые стимулами из своей псевдосреды. Ведь когда полностью признано умышленное мошенничество, политическая наука все же должна объяснить, почему каждая из двух воюющих наций убеждена, что действует в целях самообороны, и почему представители двух враждующих классов убеждены, что именно их класс выражает общие интересы. Они живут, можно сказать, в разных мирах. Точнее, живут-то они в одном, но думают и чувствуют в разных.

Именно к этим особым мирам, именно к этим частным или групповым, классовым, провинциальным, профессиональным, национальным или конфессиональным артефактам и адаптируется политически человечество в «великом обществе»[12]. Все их многообразие и сложность не поддается описанию. Тем не менее эти вымыслы в значительной степени определяют политическое поведение людей. Следует, вероятно, задуматься о пятидесяти независимых парламентах, состоящих по крайней мере из ста законодательных органов. К ним присоедините не менее пятидесяти иерархически выстроенных региональных и городских собраний, которые вместе со своими исполнительными, административными и законодательными органами и представляют на земле формальную власть. Причем сложность и мудреность политической жизни этим не ограничивается. Ведь в каждом из бесконечных центров власти есть партии, а в каждой из партий тоже есть иерархия, разветвляющаяся на классы, секции, группировки и кланы. И внутри каждой такой ячейки находятся конкретные люди, политические деятели, каждый из которых плетет вокруг себя сеть из связей и воспоминаний, страха и надежды.

Так или иначе, часто по заведомо невразумительным причинам, в результате перевеса власти, компромисса или голосования по договоренности из этих политических органов вырастают команды, которые бросают на передовую войска или заключают мир, призывают воевать, облагают налогом, высылают из страны, сажают в тюрьму, защищают собственность или ее конфискуют, поощряют один вид деятельности и ставят преграды другому, содействуют иммиграции или ей мешают, повышают качество коммуникации или подвергают все цензуре, учреждают учебные заведения, создают флот, торжественно провозглашают «политический курс», воздвигают экономические барьеры, провозглашают право собственности или его аннулируют, подводят один народ под власть другого или отдают предпочтение одному классу по отношению к другому. Для любого из перечисленных решений в качестве доказательства принимается определенное мнение относительно фактов, определенный ракурс, под которым рассматриваются данные обстоятельства. Но какой это ракурс, чье это мнение, почему именно оно?

И даже таким пониманием политической структуры не исчерпывается ее реальная сложность. Формально она существует в социальной среде, где есть бесчисленное множество крупных и мелких корпораций и институтов, национальных, региональных, городских и пригородных структур, которые зачастую принимают решение, регистрируемое впоследствии политическим органом. На чем основаны такие решения?

«Современное общество, – говорит мистер Честертон, – по своей природе небезопасно, поскольку основано на представлении, что все люди будут делать одно, имея для своего действия разные причины… Как в голове преступника может гореть адский огонь за какое-то единичное преступление, так и в доме или под шляпой пригородного клерка может скрываться чистилище, где правит совершенно иная философия. Первый человек может быть законченным материалистом и ощущать собственное тело как ужасную машину, производящую мысли. Человек по соседству может оказаться последователем учения „Христианская наука“ и полагать, что тело менее материально, чем собственная тень. Он даже может считать собственные руки и ноги наваждением, подобно движущимся змеям в горячечном бреду. Третий человек на этой улице может придерживаться не учения „Христианская наука“, а наоборот, быть истинным христианином; вероятно, как сказали бы его соседи, он живет словно в сказке: в загадочной, но убедительной сказке, в которой полным-полно как образов неземных друзей, так и их непосредственного присутствия. Четвертый человек может оказаться теософом и вегетарианцем. А пятый человек – почему бы здесь не потешить свою фантазию, – пусть поклоняется дьяволу… Неважно, имеет ли ценность такое разнообразие; понятно, что такое единство шатко. Вряд ли стоит полагать, что все люди будут постоянно думать по-разному, но делать одно и то же. Общество закладывается не на сходстве и даже не на соглашении, а скорее на стечении обстоятельств. Четверо людей могут встретиться под одним фонарным столбом: один, чтобы покрасить тот в ярко-зеленый, выполняя задание в рамках крупной муниципальной реформы; второй, чтобы в свете фонаря почитать требник; третий, чтобы в запале алкогольного угара страстно обнять этот фонарный столб; а последний лишь потому, что ярко-зеленый столб – весьма приметное местечко для рандеву с дамой сердца. Но ожидать, что так будет всегда, ночь за ночью, неразумно…»[13].

А ведь эти четверо у фонарного столба – эквиваленты систем правительств, партий, корпораций, обществ, социальных групп, ремесел и профессий, университетов, сект и национальностей этого мира. Подумайте о законотворце, голосующем за норму, которая затронет даже самые отдаленные народы; о политике, принимающем какое-то решение. Представьте конференцию по проблемам мира, на которой переделывают границы Европы; посла в чужой стране, пытающегося разгадать намерения и своего правительства, и иностранного; бизнесмена, получающего лицензию в какой-то отсталой стране; требующего войны редактора; священника, который звонит в полицию, чтобы те урезонили загулявших весельчаков. Представьте завсегдатаев клуба, которые решают бастовать, или членов швейного кружка, которые хотят реорганизовать работу школ. Вспомните о судьях, размышляющих, вправе ли законодатели Орегона устанавливать часы работы для женщин; о заседании кабинета министров, которые должны принять решение о признании правительства; о партийном съезде, выбирающем кандидата и создающем свою политическую платформу; о двадцати семи миллионах избирателей, опускающих свои бюллетени в ящик для голосования; об ирландце из Корке, который думает об ирландце из Белфаста; о Третьем Интернационале, планирующем перестроить все человеческое общество; о совете директоров, который столкнулся с требованиями сотрудников; о мальчике, выбирающем жизненный путь; о торговце, который пытается оценить спрос и предложение на предстоящий сезон; о спекулянте, предсказывающем поведение рынка; о банкире, сомневающемся, стоит ли верить новому предприятию; а еще о рекламщике и о читателе этой рекламы… Вспомните, что американцы тоже разные, и у каждого в голове сложились свои представления о понятиях «Британская империя», «Франция», «Россия», «Мексика». Очень похоже на ситуацию, когда четверо стоят у ярко-зеленого фонарного столба.

И прежде, чем погрузиться в туманные джунгли идей о врожденных людских различиях, следует сосредоточить внимание на том, сколь удивительно различны людские знания о мире[14]. Сомнений в том, что важные биологические различия существуют, у меня нет. Поскольку человек – лишь животное, было бы странно, если бы их не было. Однако весьма поверхностно (а посему опасно) выводить обобщения, сравнивая чье-то поведение, пока не обнаружено измеримое сходство между средами, на которые такое поведение является реакцией.

Прагматическая ценность этой идеи состоит в том, что она вносит давно необходимое уточнение в древний спор о природе и воспитании, врожденном качестве и окружающей среде. Ведь псевдосреда – это некий гибрид из «природы человека» и «условий». На мой взгляд, это показывает бесполезность разглагольствований на тему, что есть человек и чем он будет всегда, в отличие о того, что мы видим в его поступках или каковы необходимые условия для общества. Нам неизвестно, как люди повели бы себя в реалиях «великого общества». Зато мы прекрасно знаем, как они ведут себя, реагируя на то, что можно справедливо назвать самой несуразной картинкой «великого общества». На основании таких данных нельзя делать объективных выводов ни о человеке, ни о «великом обществе».

Это и станет зацепкой для нашего исследования. Будем считать, что поступки человека основаны не на непосредственном и достоверном знании, а на картинках, нарисованных самостоятельно или навязанных извне. Если его атлас свидетельствует, что мир плоский, то из-за страха упасть он и близко не подплывет туда, где, по его мнению, находится край планеты. Если на его картах изображен источник вечной молодости, очередной Понсе де Леон точно отправится его искать. Если кто-то выкопает нечто похожее на золото, то какое-то время будет вести себя так, словно он и правда нашел золото. Представление о мире в каждый конкретный момент определяет то, что будут делать люди. При этом оно не определяет, чего они добьются. Оно определяет человеческие усилия, чувства, надежды, но не достижения и результаты. На что больше всего надеются марксисты-коммунисты, те самые люди, которые громче всех трубят о своем «материализме» и презрению к «идеологам»? На формирование группы людей, обладающих классовым сознанием, путем пропаганды. А что есть пропаганда, если не попытка преобразовать картинку, на которую реагируют люди, заменить одну общественную модель другой? Что такое классовое сознание, как не способ понимания мира? Национальное самосознание, просто с другой стороны? А родовое сознание профессора Гиддингса это всего лишь вера в то, что мы распознаем среди массы людей тех, кто отмечен как наш род?

Попробуйте объяснить жизнь в обществе через стремление к удовольствию и избегание боли. Вы довольно скоро начнете говорить, что гедонист уклоняется от сути дела, ведь даже если предположить, что человек действительно стремится к этим целям, остается нетронутой ключевая проблема: почему человек считает, что к удовольствию приведет именно этот образ действий, а не какой-то иной? Объясняет ли этот выбор человеческая совесть? Как у человека выработалась эта особая совесть? Благодаря теории личного экономического интереса? Но каким образом люди начинают воспринимать свои интересы именно так, а не иначе? Этому способствует желание безопасности, а может, престижа или господства, или того, что зовется туманным словом «самореализация»? Как люди воспринимают свою безопасность, что считают престижем, как вычисляют средства, коими можно заполучить господство, и как они себе представляют эту «самость», которой жаждут найти реализацию? Удовольствие, боль, совесть, обретение, защита, совершенствование, мастерство – так называются дороги, по которым идут люди. Возможно, на достижение этих целей работают подсознательные склонности. Но ни декларация цели, ни описание стремления ее достичь не могут объяснить того поведения, которое в результате демонстрирует человек. Сам факт того, что люди строят теории, является доказательством того, что их псевдосреда, их внутренние представления о мире являются определяющим элементом в мыслях, чувствах и действиях. Поскольку если бы связь между реальностью и человеческой реакцией на нее была непосредственной и мгновенной, а не косвенной и прогностической, мы не познали бы сомнение и неудачу, а (если бы каждый из нас так же уютно вписывался в этот мир, как ребенок в утробу) Бернард Шоу не смог бы сказать, что лишь в первые девять месяцев существования люди справляются со своими делами лучше растений.

Здесь и возникает главная трудность: как использовать систему психоанализа для политической мысли. Фрейдистов заботит неприспособленность отдельных индивидуумов к другим индивидуумам и к конкретным обстоятельствам. Они предположили, что если бы можно было вылечить душевные расстройства, то исчезла бы путаница в понимании. Но общественное мнение имеет дело с фактами косвенными, неявными и малопонятными, очевидностью там и не пахнет. Ситуации, на которые ссылается общественное мнение, известны лишь как мнения. При этом психоаналитик почти всегда исходит из того, что окружающая среда познаваема, а если и непознаваема, то, по крайней мере, допустима для любого незамутненного разума. Такое предположение – проблема для общественного мнения. Вместо того, чтобы принимать за данность среду, которая уже известна, социального аналитика больше всего интересует изучение того, как осмысляется более значимая политическая среда и как это можно сделать лучше. Психоаналитик исследует адаптацию к понятию Х, которое он называет средой, а социальный аналитик исследует понятие X, которое он называет псевдосредой.

Социальный аналитик окончательно и бесповоротно в долгу перед новыми направлениями в психологии, причем не только потому, что при правильном применении они великолепно помогают людям при любых обстоятельствах быть независимыми, но и потому, что изучение сновидений, фантазий и рациональных объяснений пролило свет на то, как устроена псевдосреда. Однако предполагать он не умеет, поскольку выбирает в качестве критерия либо то, что называется «нормальной биологической карьерой»[15] в рамках существующего общественного строя, либо карьеру, «свободную от религиозного давления и догматических условностей» извне[16]. Что означает для социолога нормальная социальная карьера? А человек, свободный от давления и условностей? Критики консервативного толка, разумеется, исходят из первой мысли, а романтически настроенные – из второй. В результате они принимают без обсуждения и доказательств целый мир. И фактически говорят, что общество – это то, что либо соответствует их представлению о норме, либо то, что соответствует их представлению о свободе. Обе идеи всего лишь общественные мнения, и хотя психоаналитик как врач, наверное, может их допускать, социолог не вправе рассматривать результаты существующего общественного мнения в качестве критериев для изучения общественного мнения.

До мира, с которым нам приходится иметь дело с точки зрения политики, нельзя дотянуться, его нельзя увидеть и сложно познать. Его приходится изучать, описывать и представлять в голове. Человек – не аристотелевский бог, созерцающий все сущее одним взглядом. Он – результат эволюции, существо, способное охватить лишь часть реальности, достаточную, чтобы суметь выжить, и урвать себе немного озарения и счастья, самую толику, которая на шкале времени оказывается парой мгновений. И это же самое существо изобрело способы видеть то, что нельзя увидеть невооруженным взглядом, слышать то, что не в состоянии услышать ухо, измерять как огромные, так и бесконечно малые массы, считать и раскладывать больше предметов, чем можно запомнить. Он учится понимать умом гигантские части мира, которые он никогда не смог бы ни увидеть, ни потрогать, ни понюхать, ни услышать, ни удержать в памяти. Шаг за шагом он создает у себя в голове достоверную картину недоступного для него мира.

Те характеристики внешнего мира, которые имеют отношение к поведению других людей, поскольку их поведение пересекается с нашим, от нас зависит или представляет для нас интерес, мы называем общественными делами. Картинки в головах людей, то, как они рисуют самих себя, других людей, их потребности, цели и взаимоотношения, составляют общественные мнения, мнения членов общества. Зато те картинки, на которые оказали влияние группы людей или отдельные лица, действующие от имени групп, являются Общественным Мнением с большой буквы. Поэтому в последующих главах мы для начала выясним кое-какие причины, позволяющие внутренней картинке так часто вводить людей в заблуждение в отношениях с миром внешним. Во-первых, рассмотрим главные факторы, ограничивающие доступ людей к фактам. Это умышленная цензура, ограниченные социальные контакты, относительно небольшой промежуток времени, когда человек может уделять внимание общественным делам, искажения, возникающие поскольку события нужно уложить в очень короткие сообщения, проблема выразить сложный мир при помощи скудного словарного запаса и, в конце концов, страх столкнуться лицом к лицу с фактами, потенциально угрожающими заведенной рутине.

От анализа более или менее внешних ограничений перейдем к вопросу о том, как на слабую струйку данных, получаемых извне, влияют накопленные образы, сформированные ранее мнения и предрассудки, с помощью которых эти данные интерпретируются, дополняются и которые, в свою очередь, настраивают фокус нашего внимания и само наше зрение. Затем приступим к рассмотрению, как ограниченные данные извне, сформированные в шаблон из стереотипов, отождествляются у отдельного человека с личными (в его восприятии и понимании) интересами. И, наконец, исследуем процесс оформления мнений в то, что именуется Общественным Мнением, как появляется воля нации, мнение группы, общественная цель – название неважно.

Первые пять частей книги носят описательный характер. В дальнейшем приводится анализ традиционной демократической теории общественного мнения. Суть доводов заключается в том, что демократия в ее первоначальном виде никогда серьезно не сталкивалась с проблемой, которая возникает, поскольку картинки в головах людей не соответствуют по умолчанию внешнему миру. А затем, поскольку демократическую теорию критикуют философы-социалисты, мы разберем наиболее глубокие и логичные из претензий, выдвинутых гильдейскими социалистами Англии. Я ставлю задачу выяснить, учитывают ли эти реформаторы основные трудности общественного мнения. И прихожу к выводу, что – как и ранние демократы – они эти трудности игнорируют, поскольку также предполагают загадочное наличие в сердцах людей знания о недосягаемом для них мире.

Я настаиваю, что представительное руководство, неважно, в политике (в ее обычном понимании) или в компании, не может успешно работать, вне зависимости от того, как его избрали, если нет рядом независимой экспертной организации, которая разбирает и объясняет неявные факты для тех, кто должен принимать решения. Соответственно, я пытаюсь обосновать, что серьезное принятие принципа, согласно которому личная картинка должна дополняться трактовкой неявных фактов, само по себе дало бы возможность адекватной децентрализации и позволило бы выйти за пределы той непригодной и несостоятельной выдумки, которую все мы должны принимать в качестве авторитетного мнения. Существует мнение, что с прессой все очень запутано, поскольку и оппоненты, и защитники ждут, что пресса этот вымысел вскроет, восполнит все то, что не было предусмотрено теорией демократии; причем читатели уверены, что это чудо свершится без каких-либо затрат или трудностей с их стороны. Демократы считают газеты чудесным снадобьем, лечащим их собственные пороки. Однако анализ природы новостей и экономической основы журналистики показывает, что газеты неизбежно и неминуемо отражают – а потому в большей или меньшей мере усиливают – несовершенство организации общественного мнения. На мой взгляд, пресса должна стать выразителем общественного мнения вместо того, чтобы навязывать ему точку зрения извне, как это происходит сегодня. Мне представляется, что такое устройство – задача, которую в первую очередь должна решать политическая наука, поскольку она уже доказала, что умеет формулировать мнение до принятия решения, в отличие от защитника, критика или журналиста, которые формулируют мнение после. Я пытаюсь обозначить, что та растерянность, какую испытывает и правительство, и компании, играет на руку политической науке, дает ей возможность обогатиться и послужить обществу. А еще я, конечно, надеюсь, что страницы этой книги помогут ярче обрисовать себе эту возможность и, следовательно, более осознанно ее использовать.

Часть 2

Подходы к внешнему миру

2. Цензура и частная жизнь

Картина, когда какой-то генерал председательствует на совещании редакторов, а в этот страшнейший час разворачивается одно из величайших сражений в истории, больше похожа на сцену из «Шоколадного солдатика»[17], чем на страницу из реальной жизни. Тем не менее, нам из первых рук – а именно от офицера, который редактировал французские сводки, – известно, что подобные совещания традиционно считались военным делом, и что в худший момент битвы при Вердене генерал Жоффр встречался со своим штабом, и они спорили о существительных, прилагательных и глаголах, которые следующим утром должны были появиться в газетах.

«Вечерняя сводка от двадцать третьего (февраль 1916 г.), – говорит де Пьерфе[18], – редактировалась в напряженной обстановке. Генерал Бертло (из канцелярии премьер-министра) только что позвонил по приказу министра и попросил генерала Пелле усилить новость, подчеркнуть масштабы нападения противника. Нужно было подготовить общественность к худшему исходу в случае, если дело обернется катастрофой. Такая обеспокоенность ясно демонстрировала, что ни центральный штаб, ни военное министерство не смогли убедить правительство в том, что все идет хорошо. Бертло говорил, генерал Пелле все записывал. Затем он передал мне бумагу с рекомендациями правительства, а еще приказ немецкого генерала фон Даймлинга, обнаруженный у некоторых пленных, который гласил, что этот штурм – величайшая наступательная операция, призванная обеспечить мир. В грамотных руках материал должен был стать свидетельством того, что Германия предпринимает гигантское усилие, усилие небывалое, и в результате надеется на окончание войны. Логика заключалась в следующем: отступление не должно никого удивить. Когда спустя полчаса я спустился с подготовленным текстом вниз, то обнаружил, что в кабинете отсутствовавшего на тот момент полковника Анри Клоделя собрались генерал-майор Морис Жанен, полковник Дюпон и подполковник Жан Шарль Ренуар. Опасаясь, что мне не удастся произвести требуемого впечатления, генерал Пелле сам подготовил предварительную сводку. Я зачитал, что получилось у меня. Мой текст показался слишком нейтральным, текст генерала Пелле, напротив, слишком тревожным. Я специально упустил из вида приказ фон Даймлинга. Если бы я его вставил, то неизбежно нарушил бы привычный для общественности стереотип, превратив новость в нечто похожее на мольбу. Она бы читалась так: „А как, по-вашему, тут можно сопротивляться?“ Я боялся, что людей собьет с толку такое изменение общего тона, и они поверят, что все пропало. Я привел свои доводы и предложил напечатать текст фон Даймлинга в газетах в виде отдельной заметки.

Мнения разделились, и генерал Пелле отправился за генералом де Кастельно, чтобы тот принял окончательное решение. Пришел генерал, улыбчивый, скромный, с хорошим чувством юмора, сказал несколько приятных слов о новом литературно-военном совете и просмотрел тексты. Он выбрал вариант попроще, придал больший вес первой фразе, вставив фразу „как и ожидалось“, которая несет обнадеживающий характер, и выступил категорически против включения приказа фон Даймлинга, но за то, чтобы передать его журналистам отдельной заметкой…».

В тот вечер генерал Жоффр, внимательно прочитав сводку, ее одобрил.

Через пару часов эти две-три сотни слов прочитают во всем мире. В результате в сознании людей нарисуется картина того, что происходило на склонах Вердена, и эта картина либо воодушевит людей, либо накроет лавиной отчаяния. И владелец магазинчика в Бресте, и крестьянин в Лотарингии, и депутат в Бурбонском дворце, и редактор в Амстердаме или Миннеаполисе должен продолжать надеяться – и в то же время быть готовым без паники принять возможное поражение. Поэтому сообщалось, что потеря территории не является неожиданностью для французского командования. Людям вкладывали в голову, что ситуация опасная, но не из рук вон. На самом деле французский генштаб не в полной мере был готов к немецкому наступлению. Не были вырыты вспомогательные траншеи, не проложены альтернативные дороги, не хватало колючей проволоки. Однако признание такой ситуации родило бы в головах мирных жителей образы, которые вполне могли из неудачи сделать катастрофу. Верховное командование, возможно, и было разочаровано, но все же взяло себя в руки. Наблюдая за схваткой разного рода фракций, обсуждающих компетенции офицеров, находящиеся в своей стране и за границей люди, полные неуверенности и лишенные того единства цели, которое присуще профессионалу, могли бы, погрузившись во все детали, упустить из виду саму войну. Поэтому вместо того, чтобы позволить людям действовать, исходя из всех известных генералам фактов, власти предоставили лишь некоторые из них, причем только в том ракурсе, который наиболее вероятно мог успокоить народ.

В этом случае люди, создавшие псевдосреду, знали, какова настоящая. Но через пару дней произошел инцидент, о котором французские военные не знали правды. Немцы объявили[19], что накануне днем они штурмом взяли форт Дуомон. Во французском штабе в Шантильи никто ничего не мог понять. Еще утром 25-го, после вступления в бой двадцатого корпуса, ситуация на поле боя изменилась к лучшему, и в донесениях с фронта о Дуомоне не было ни слова. На поверку немецкое сообщение оказалось правдой, хотя никто на тот момент не знал, как именно взяли форт. Тем временем немецкая сводка замелькала по всему миру, и французам нужно было как-то отреагировать. В штабе объяснили произошедшее так: «На фоне полного неведения здесь, в Шантильи, о том, как именно произошло нападение, в вечерней сводке от 26-го был представлен его план, достоверность которого, вероятно, тысяча к одному».

В сводке об этой воображаемой битве написали так:

«В районе форта Дуомон, являющегося аванпостом старой оборонительной системы Вердена, идет ожесточенная борьба. После нескольких неуспешных штурмов, стоивших врагу очень тяжелых потерь, сегодня мы взяли позицию, еще утром занятую противником, который так и не смог отбросить наши войска, и продвинулись дальше»[20].

В действительности реальное положение дел отличалось и от французской, и от немецкой версии. Пока на передовой сменялись войска, в беспорядочной череде приказов о той позиции просто позабыли, и в форте остался лишь командир батареи и несколько солдат. Заметив открытую дверь, несколько немецких солдат пробрались внутрь и взяли всех в плен. А затем, немного погодя, расположившиеся на склонах холма французы пришли в ужас, поскольку их обстреливали уже из форта. За форт Дуомон не было никакого сражения, не было никаких потерь. Как никуда не продвинулись и французские войска. Конечно, они окружили форт с другой стороны, тем не менее сам форт находился в руках врага.

Однако из сводки все поняли, что форт наполовину окружен. Прямо, конечно, об этом не говорилось, но «пресса, как обычно, форсировала события». Военные корреспонденты сделали вывод, что немцам вскоре придется сложить оружие. Через несколько дней они стали задаваться вопросом, почему, несмотря на отсутствие провизии, гарнизон еще не сдался. «Пришлось их просить через пресс-бюро не упоминать тему окружения»[21]*.

Редактор французских сводок рассказывает, что на фоне затянувшегося сражения они с коллегами задались целью подавить дух упорных немцев, регулярно сообщая, что те несут ужасные потери. В то время (а фактически до конца 1917 года) среди союзников принято было считать, что войну можно выиграть измором, и все решат «боевые потери». В активную захватническую войну никто не верил. Все вокруг твердили, что ни стратегия, ни дипломатия не имеют значения. Вопрос был в количестве убитых немцев. И рядовые граждане в эту догму более или менее верили, хотя, при столкновении со впечатляющими успехами Германии, им приходилось постоянно о ней напоминать.

«Почти дня не проходило, чтобы в сводках… не приписали немцам (под видом расплаты) тяжелые потери, чрезвычайно тяжелые, и не рассказали о кровавых жертвах, кучах трупов, массовых убийствах. По радио постоянно передавали статистику бюро военной разведки в Вердене, начальник которого, майор Куанте, изобрел метод подсчета немецких потерь, дававший поразительные результаты. Каждые две недели цифры увеличивались тысяч на сто. Заявлялось общее количество в 300 000, 400 000, 500 000 убитых и раненных, потом цифры делились на ежедневные, еженедельные, ежемесячные потери и, повторяясь на всевозможные лады, производили великолепный эффект. Наши формулировки почти не менялись: „по данным военнопленных, немцы в ходе наступления понесли существенные потери“… „доказано, что потери“… „истощенный потерями враг не смог возобновить наступление“… Некоторые формулировки, от которых позже отказались из-за частого использования, встречались ежедневно: „под нашим артиллерийским и пулеметным огнем“… „уничтожили артиллерийским и пулеметным огнем“… Все это производило впечатление на нейтральные стороны, да и на саму Германию, и помогло создать некий кровавый фон, несмотря на опровержения со стороны немецкого радио „Науэн“, которое тщетно пыталось разрушить дурной эффект от такого бесконечного рефрена»[22].

Основные мысли французского командования, которые оно хотело публично закрепить такими заявлениями, сформулировали в качестве методического указания для цензоров следующим образом:

«В наступательную операцию вовлечены регулярные силы противника, численность которых сокращается. Нам известно, что призывники 1916 года уже находятся на фронте. Остаются уже призванные в 1917 году и ресурсы третьей очереди (мужчины старше 45 лет и выздоравливающие). Через пару недель истощенная немецкая армия окажется перед лицом всех сил коалиции (десять миллионов против семи)»[23].

По словам де Пьерфе, французское командование и само в это поверило. «В силу необычайного помутнения рассудка боевые потери и истощение наблюдались только у противника, наши силы словно были этому неподвластны. Такую точку зрения разделял генерал Нивель. Результат мы увидели в 1917 году».

Мы выучили, что это называется пропагандой. Группа людей, которые способны лишить других доступа к событию, излагают новости о случившемся исключительно в соответствии со своими целями. То, что в конкретном случае цель была патриотической, никак не влияет на основную мысль. Эти люди использовали свою власть, чтобы граждане стран-союзников видели боевые действия так, как должны были их видеть. Для этого же предназначались данные о потерях, которые предоставлял майор Куанте и которые распространялись по всему миру. Предполагалось, что они натолкнут людей на нужное умозаключение: война на истощение идет в пользу французов. Но подобное умозаключение выводится не в виде доказательства. Оно почти автоматически рождается на фоне мысленного образа: бесчисленного количества убитых немцев на холмах под Верденом. Учитывая акцент на мертвых немцах и отсутствие упоминания о погибших французах, картина битвы вырисовывалась специфическая. Этой картиной пытались нейтрализовать последствия немецких территориальных захватов и свести на нет впечатление мощи, которое производило их упорное наступление. Такая точка зрения была призвана заставить общественность молча согласиться с деморализующей оборонительной стратегией, навязанной армиям союзников. Общественность, привыкшая к мысли, что война состоит из крупных оперативных передвижений, фланговых атак, окружений и эффектных капитуляций, должна была об этом постепенно позабыть и увериться в ужасной мысли, что война будет выиграна по принципу «у кого убьют меньше». Благодаря тому, что генштаб контролировал все новости с фронта, произошла подмена фактов на представления, которые соответствовали этой стратегии.

В боевой обстановке генеральный штаб размещается таким образом, чтобы широко контролировать то, что прочитает и воспримет публика. Он контролирует подбор отправляющихся на фронт корреспондентов и их передвижения, читает и подвергает цензуре их сообщения, следит за передачей данных с фронта. Правительство, вслед за армией, имея возможность отправить депешу, выдать паспорт, контролировать почту и таможню, налагать запреты, лишь усиливает этот контроль. А также имеет законную власть над издателями, массовыми собраниями и разведкой. Увы, в случае с армией контролировать удается далеко не все. У противника тоже есть сводки, которые в наши дни беспроводной связи невозможно скрыть от стран, держащих нейтралитет. А еще с фронта доносятся разговоры солдат, а когда те возвращаются, то слухи идут еще дальше[24]. Армия – весьма неповоротливый механизм. Именно поэтому цензура в военно-морских силах и у дипломатов почти всегда совершеннее. Меньше людей знают, что именно происходит, поэтому их действия легче отследить.

Без цензуры (в том или ином виде) пропаганда в строгом смысле этого слова невозможна. Для ее ведения необходима преграда между людьми и конкретным событием. Необходимо ограничить доступ к среде реальной и только потом создавать требуемую псевдосреду. Ведь пока люди, имеющие непосредственный доступ к событию, могут неверно понимать то, что они видят, никто другой не может определиться, как именно следует ошибаться при трактовке этого события, если только не понимает, куда нужно смотреть и на что. Простейший, хотя отнюдь не самый важный, вид такой преграды – военная цензура. Всем известно о ее существовании, поэтому она до определенной степени принимается как должное, на нее попросту не обращают внимания.

В разное время и по разным вопросам одни люди устанавливают определенные уровни секретности, а другие их принимают. Граница между тем, что скрывается, поскольку обнародование «противоречит общественным интересам», и тем, что скрывается, поскольку это вообще общества не касается, постепенно стирается. В принципе, мы имеем весьма растяжимое представление о том, что является делом личным, частным. Например, информация о размере состояния человека считается частной, и в законе о подоходном налоге аккуратно прописываются положения, чтобы эта информация частной и осталась. То, что продается земельный участок – обычно не тайна, зато таковой может оказаться цена участка. Сведения о заработной плате обычно считаются более закрытыми, в отличие от размера ставки, а сведения о доходе – более личными, чем данные о наследстве. Кредитный рейтинг человека доступен лишь узкому кругу лиц. Прибыль крупных корпораций чаще находится в открытом доступе, чем прибыль мелких фирм. Не подлежат разглашению некоторые разговоры, например, между мужем и женой, юристом и клиентом, врачом и пациентом, священником и прихожанином. Закрытыми являются, как правило, и встречи директоров. А еще многие политические собрания. То, что обсуждают на заседании кабинета министров или в разговоре посла с госсекретарем, в личных беседах или за обеденным столом, по большей части является секретной информацией. Многие считают, что не подлежат разглашению условия договора между работодателем и работником. Когда-то дела крупных компаний считались столь же конфиденциальными, каким сегодня считается вероисповедание отдельного человека. Хотя еще раньше вероисповедание человека считалось вопросом открытым, наравне с цветом глаз. С другой стороны, инфекционные болезни когда-то скрывались, как и, например, процессы, связанные с пищеварением. История того, что носит «личный характер» и входит в понятие privacy, вышла бы весьма занимательной. Иногда представления о личном и общественном сталкиваются очень жестко, как это было, когда большевики опубликовали тайные договоры, или когда мистер Хьюз провел расследование по страховым компаниям, или когда чей-то скандал просачивается со страниц местечковых газет на первые полосы газет Уильяма Рэндольфа Херста.

Какими бы ни были причины для приватности, хорошими или плохими, эти барьеры существуют. На конфиденциальности настаивают везде, если речь идет о сфере, которая называется общественными делами. Поэтому крайне полезно задать себе вопрос: как вы получили факты, на которых основывается ваше мнение? Кто на самом деле видел, слышал, трогал, подсчитывал, называл то, о чем у вас сложилось мнение? Был ли человек, который поведал вам о событии, непосредственным наблюдателем, или наблюдал тот, кто ему самому рассказал о произошедшем, или рассказ о событии прошел не через одни руки? И сколько этому человеку увидеть дозволили? Когда он сообщает, что во Франции думают так-то и так-то, за какой частью Франции он наблюдал? Как он смог это установить? Где именно он видел такую картину? С какими французами ему разрешали побеседовать, какие газеты он прочитал, и откуда журналисты этих газет взяли свою информацию? Вам редко удастся получить ответы на эти вопросы. Однако они напомнят вам, сколь сильно отличается общественное мнение от реального события, с которым оно имеет дело. И эта мысль уже вас защитит.

3. Контакты и возможности

Из-за цензуры или конфиденциальности большая часть информации отсекается еще у источника, и большинство фактов никогда не доходит до широкой публики, а если доходит, то с существенным опозданием. К тому же у распространяемости идей в обществе есть пределы.

Можно прикинуть, какие усилия необходимо приложить, чтобы охватить умы «всех и каждого», проанализировав правительственную пропаганду во время войны. Памятуя о том, что, прежде чем подключилась Америка, война шла уже более двух с половиной лет, что напечатали и распространили миллионы и миллионы страниц и произнесли бесчисленное множество речей, обратимся к отчету Джорджа Крила о его борьбе «за умы людей, за их убеждения и взгляды», чтобы «истину американизма можно было донести до каждого уголка земного шара»[25].

Крилу пришлось сформировать целую систему, которая включала отдел новостей, выпустивший, по его словам, более 6000 публикаций, и завербовать 75 000 «четырехминутчиков» – людей, которые произнесли по крайней мере 755 190 четырехминутных речей перед аудиторией общей численностью более 300 000 000 человек. Бойскауты разносили по домам обращение президента Вильсона. Учителям рассылали газеты и журналы, выходившие раз в две недели; их получили 600 000 педагогов. Для обеспечения наглядности во время публичных лекций заготовили 200 000 слайдов, а для плакатов, рекламы в витринах, газетных объявлений, карикатур, брелоков и нагрудных значков создали 1438 различных рисунков. Все это распространяли через торговые палаты, церкви, разные клубы и сообщества, школы. А еще, помимо усилий Крила, которым я пока не воздал должное, существовала великолепная кампания министра У. Г. Макаду по военным займам – «займам свободы», масштабная продовольственная пропаганда Герберта Гувера, кампании Красного Креста, Христианской молодежной ассоциации, Армии спасения, Рыцарей Колумба, Совета благосостояния евреев, не говоря уже о независимой работе патриотических обществ, таких как Лига по укреплению мира, Ассоциация лиги свободных наций и Лига национальной безопасности. А еще пропаганда стран-союзников и задолжавших государств…

Вероятно, это крупнейшая и наиболее серьезная попытка быстро донести до всех и каждого единообразный набор идей. Раньше перетягивание на свою сторону происходило медленнее, быть может, точнее, но оно никогда не было столь всесторонним. Так вот, если нужно идти на такие крайние меры, чтобы в критический момент достучаться до каждого человека, сколь открытыми для человеческого разума оказываются более стандартные каналы передачи информации? Администрация США пыталась сформировать единое общественное мнение по всей Америке (во всяком случае его можно было так назвать), и пока война продолжалась, это, полагаю, в значительной степени удалось. Но подумайте, сколько потребовалось упорной работы, серьезной изобретательности, денег и персонала! В мирное время всего этого просто нет, и, как следствие, целые районы, огромные группы людей, проживающих в гетто, в анклавах, целые социальные классы имеют лишь смутное представление о многом из того, что происходит.

Их жизнь течет согласно заведенному порядку, они заняты сугубо личными делами, не интересуются общественными проблемами, общаются с людьми своего рода-племени и почти не читают. Конечно, очень сильно на распространение идей влияют путешествия и торговля, почта, телеграфная и радиосвязь, железные дороги и автострады, корабли, автомобили, а в дальнейшем и самолеты. Каждый из этих способов причудливым образом сказывается на том, как именно доставляется информация и формируется мнение, и на том, какого они качества. На каждый из них воздействуют разные обстоятельства: технические, экономические и политические. Каждый раз, когда правительство упрощает паспортные формальности или таможенный досмотр, каждый раз, когда открывается новая железная дорога или новый порт, выстраивается новая линия судоходства, каждый раз, когда повышаются или понижаются тарифы, быстрее или медленнее работает почта, когда телеграммы не подвергаются цензуре и становятся дешевле, когда строятся, расширяются или совершенствуются дороги, это оказывает влияние на распространение идей. Тарифные ставки и субсидии влияют на то, в какую сторону будут развиваться коммерческие предприятия, а следовательно, на характер соглашений между людьми. И может вполне случиться – как это произошло с Салемом в штате Массачусетс, – что изменения технологии судостроения превратят центр международных веяний в милый провинциальный городок. Хотя непосредственный эффект от скоростных перевозок не обязательно принесет благо. Например, весьма трудно утверждать, что система железных дорог Франции, в центре которой неизменно стоит Париж, стала для французского народа исключительным подарком судьбы.

Проблемы, связанные со средствами сообщения, крайне важны – это, конечно, правда. Так, одной из наиболее конструктивных особенностей программы Лиги Наций стало изучение железнодорожных перевозок и доступа к морю. Эксклюзивные права на телеграф[26], порты, заправочные станции, горные перевалы, каналы, проливы, сами реки, перевалочные пункты и торговые площади значат намного больше, чем обогащение группы бизнесменов или престиж правительства. Это значит, что на пути распространения новостей и мнений стоит барьер. Но подобная монополия не единственная преграда. Стоимость и доступное предложение мешают еще больше, ведь если расходы на транспорт или торговые операции непомерно высоки, если спрос на услуги превышает предложение, барьеры будут и в отсутствие монополии.

Размер дохода человека в значительной мере определяет доступ к миру за пределами своего района. Имея деньги, можно преодолеть практически все преграды, физически мешающие общению, можно путешествовать, покупать книги, газеты и журналы и ловить в фокус внимания практически любой известный факт. Доход конкретного человека и доход конкретного сообщества определяют, в каком объеме возможно общение. Но как именно будет расходоваться этот доход, определяют идеи у людей в головах, что, в свою очередь, в долгосрочной перспективе влияет на размер дохода, который они получат впоследствии. Так проявляется еще один ряд ограничений, не менее реальных, поскольку они часто накладываются на себя добровольно, ради потворства своим прихотям.

Какой-то процент независимых людей большую часть свободного времени и денег тратит на автомобильный спорт и сравнение характеристик авто, на бридж или вист и последующий анализ игры, на кино и бульварное чтиво. Они почти неизменно общаются с одними и теми же людьми на одни и те же затхлые от времени темы. В таком случае действительно нельзя сказать, что они страдают от цензуры или секретности, от высокой стоимости коммуникации или каких-то сложностей, с ней связанных. На самом деле они страдают от своего рода анемии, от отсутствия потребности познавать и любопытства к происходящим событиям. У этих людей нет проблем с доступом к внешнему миру, к миру, который только и ждет, чтобы его изучили… а он им и не нужен.

Они ходят, словно привязанные на поводке, в жестко зафиксированном радиусе знакомств, согласно законам и доктрине своей социальной группы. У мужчин круг лиц, с которыми они общаются на деловых переговорах, в клубе, в вагоне для курящих выходит за рамки социальной прослойки. А у женщин социальный круг и круг общения зачастую один и тот же. Именно в своей социальной группе идеи, почерпнутые из чтения и лекций, как и полученные в кругу общения, встречаются в одном месте, разбираются, принимаются или отвергаются, получают оценку и одобрение. Именно в этой группе на каждой фазе обсуждения выносится вердикт о пригодности или непригодности тех или иных авторитетов и источников информации.

Наша социальная группа состоит из тех, кто подразумевается, когда мы используем фразу «люди говорят»: это люди, чье одобрение имеет для нас большое значение. В крупных городах, где у мужчин и женщин обширные интересы и есть возможность переезжать, границы социальных групп определены не столь жестко. Но даже там есть кварталы и глухие места, где люди существуют в абсолютно самодостаточных социальных группах. В сообществах поменьше люди могут более свободно перемещаться, после завтрака и до ужина искренне заводить с кем-то дружбу. Тем не менее каждый из них прекрасно понимает, к какой группе он принадлежит, а к какой – нет.

Отличительной чертой социальной группы обычно является правило, согласно которому дети могут вступать в брак c членом своей группы. Брак с представителем иной группы сомнителен, во всяком случае, пока помолвка не будет одобрена. Каждая социальная группа достаточно ясно сознает, какое положение она занимает в социальной иерархии. Группы, находящиеся на одном уровне, легко идут на контакт, их члены быстро заслуживают доверие, к ним традиционно относятся радушно. Но при общении групп, занимающих более «высокое» или «низкое» положение, всегда наблюдается некоторое замешательство (причем и с той, и с другой стороны), едва заметное чувство дискомфорта и осознание имеющихся различий. Безусловно, в таком обществе, какое выстроилось в Америке, люди довольно легко переходят из одной группы в другую, особенно в условиях отсутствия расового барьера и при стремительном изменении экономического положения.

Однако экономическое положение не измеряется размером дохода. Поскольку, по крайней мере, в первом поколении социальный статус определяет не доход, а характер работы человека, и требуется не одно поколение, чтобы такой подход исчез из семейной традиции. Следовательно, работа в банковском секторе, в сфере юриспруденции или медицины, в общественных службах, в газетах, церкви, крупной розничной торговле, работа маклером или на промышленном производстве социально оценивается иначе, нежели работа продавцом, управляющим, техником, нянечкой, школьным учителем или лавочником. Их ценность, в свою очередь, отличается от сантехника, шофера, швеи, почасового работника или стенографистки, как отличается ценность последних от работы дворецкого, горничной, кинооператора или машиниста локомотива. При этом доходы не обязательно совпадают с социальным положением в иерархии.

Неважно какие критерии играют роль для вступления в социальную группу, но когда она сформирована – это не просто экономический класс, а скорее, биологический род. Членство в социальной группе непосредственно связано с любовью, браком и детьми, или, если выразиться точнее, с жизненными установками и потребностями. В социальной группе мнения людей сталкиваются с канонами семейной традиции, порядочности, приличия, достоинства, вкуса и формы; выстраивается картина того, как эта социальная группа себя представляет, и потом ее старательно насаждают детям. Большое место в этой картине негласно отводится тому, как по официальной версии выстроена вся эта вынужденно принимаемая иерархия, какое социальное положение занимают другие люди. Чем более грубо требуется внешнее выражение надлежащего почтения, тем больше окружающие люди скромно и чутко молчат, поскольку знают, что такое почтение незримо существует. Это знание, открыто проявляющееся у живущих в браке людей, во время войны или общественных потрясений, является связующим звеном большого количества устремлений, которые Уилфрид Троттер[27] рассматривал под общим термином «стадный инстинкт».

В каждой социальной группе есть свои предсказатели, признанные блюстителями и интерпретаторами ее общественной модели, как, например, семейство ван дер Лейденов и миссис Мэнсон Минготт в романе «Эпоха невинности»[28]. Как говорится, вы существуете, если вас принимают у ван дер Лейденов. Приглашения на их рауты – это знак, что вы вхожи в определенные круги и у вас есть определенный статус. В колледже, например, «кто есть кто» определяется посредством старательно ранжированных выборов в университетские сообщества. Особенно чувствительны к этому общественные лидеры, на плечах которых лежит высшая евгеническая ответственность. Они должны не только внимательно следить за тем, на каких основах зиждется целостность их группы, но и воспитывать в себе особый дар понимания, что происходит в других социальных группах. Деятельность лидеров похожа на работу своего рода министерства иностранных дел. И тогда как большинство людей беспечно существуют внутри своей социальной группы, которая с практической точки зрения для них – целый мир, общественные лидеры должны сочетать глубочайшие знания о строении своей собственной группы с отчетливым и стойким пониманием, какое место она занимает в иерархии общества.

Эта иерархия на самом деле и поддерживается общественными лидерами. На любом ее уровне присутствует то, что можно назвать некоей социальной группой общественных лидеров. Однако по вертикали общество связывают (ввиду того, что оно в принципе связано посредством социальных контактов) те исключительные люди, нередко весьма подозрительные, которые, подобно Джулиусу Бофорту и Эллен Оленска в романе «Эпохе невинности», то входят в какую-то социальную группу, то выходят из нее. Таким образом между группами устанавливаются личные связи, и через них прослеживаются законы подражания социолога Г. Тарда. У большей части населения такие связи отсутствуют; зато им дают официально выверенные сообщения о жизни общества и показывают кинофильмы о высшем свете. Они, конечно, могут выработать собственную, почти незаметную общественную иерархию, как это сделали негры и «иностранные элементы», но среди ассимилированной массы, считающей себя «нацией», все равно присутствуют (несмотря на огромную обособленность социальных групп) разнообразные личные контакты, посредством которых происходит обмен нормами.

Некоторые социальные группы становятся, согласно концепции профессора Эдварда Росса, «узлами консерватизма»[29]. Так, группы социально успешные, скорее всего, будут становиться объектом подражания для групп менее успешных, наделенные властью становятся объектом подражания для подчиненных, более успешные – объектом для менее успешных, богатые – для бедных, городские – для деревенских. Подражание безгранично. В западном полушарии, центром которого во многих отношениях является Лондон, члены социально значимой, успешной, богатой городской социальной группы, обладающей властью, принадлежат к разным национальностям. В ее состав входят самые влиятельные в мире люди: дипломаты, финансовая аристократия, высшие чины армии и флота, некоторые кардиналы, крупные владельцы газет, их жены, матери и дочери, обладающие властью, которую дают личные связи. Эти люди имеют огромный круг общения и одновременно составляют настоящую социальную группу. Но значимость этой группы вытекает из того факта, что именно в ней практически исчезает различие между общественными и частными делами. Личные дела этой группы касаются всего общества, а общественные дела становятся лично значимыми, часто семейными. Ограничения в жизни Марго Асквит, как и ограничения, накладываемые на королевскую семью, относятся к той же области публичного дискурса, что и законопроект о пошлинах или парламентские дебаты.

Существует много структур управления, работа которых эту социальную группу не интересует, так как она лишь периодически, по крайней мере, в Америке, контролирует федеральное правительство. Но в международных отношениях ее власть очень значима, и в военное время ее авторитет возрастает неимоверно. Что вполне естественно, поскольку у космополитов есть налаженное общение с внешним миром, которого нет у большинства людей. Ведь они встречались друг с другом за обедом в разных столицах, и их чувство национальной гордости не простая абстракция, а следствие конкретного опыта. Для доктора Кенникота из городка Гофер-Прери почти не имеет значения, что думает Уинстон, зато чрезвычайно важно, что думает Эзра Стоубоди. А для миссис Минготт, у которой дочь вышла замуж за графа Суизина, когда она навещает свою дочь или развлекает самого Уинстона, это имеет большое значение. Доктор Кенникот и миссис Минготт превосходно чувствуют социум, но миссис Минготт действует с учетом социальной группы, которая правит миром, тогда как социальная группа доктора Кенникота заправляет только в Гофер-Прери. Однако в вопросах, влияющих на более значимые связи в «великом обществе», доктор Кенникот часто будет придерживаться своего собственного, как он считает, мнения, хотя это мнение на самом деле просочилось в Гофер-Прери из высшего света, пройдя по дороге через провинциальные социальные группы и изменившись по пути.

Подробное описание всех переплетений, которые формируют общество, не входит в наши задачи. Необходимо лишь помнить, сколь велика роль социальной группы в нашем духовном контакте с миром, как она стремится закрепить, что приемлемо, а что нет, и установить нормы для оценки этой приемлемости. Каждая группа в той или иной степени сама определяет для себя, какие дела входят в сферу ее компетенций. Прежде всего, она точно и подробно определяет, как именно выносится оценочное суждение. Но само суждение основывается на моделях[30], которые, может статься, унаследованы из прошлого, позаимствованы или скопированы из опыта других социальных групп. Социальная группа, занимающая наивысшее положение в иерархии, состоит из тех, кто олицетворяет руководство «великого общества». В отличие от почти любой другой группы, где основной костяк мнений, формирующихся на данных из первоисточников, касается местных дел, в Наивысшем Обществе важные решения о войне и мире, о стратегии развития общества и окончательном распределении политической власти принимаются на основе глубоко личных переживаний внутри круга людей, которые, по крайней мере потенциально, знают друг друга в лицо.

Поскольку положение и связи в столь значительной степени определяют, что можно увидеть или услышать, о чем прочитать и что испытать, как и то, что видеть, слышать, о чем читать и знать дозволительно, неудивительно, что моральное суждение встречается намного чаще конструктивной мысли. Между тем при истинно эффективном мышлении совершенно необходимо избавиться от оценочных суждений, вернуть себе возможность взглянуть на события неискушенным взглядом, проявлять любопытство и великодушие. Историю человечества не изменить, и мы видим, что политическое мнение в рамках великого общества требует от индивидуума той самозабвенной беспристрастности, которая редко имеется даже в зрелые годы. Нас заботят дела общественные, хотя погружены мы в свои личные. Наше время и внимание, которые мы можем выкроить, чтобы напрячься и не принимать чужие мнения без доказательств, весьма ограничены, а еще нас постоянно отвлекают.

4. Время и внимание

По понятным причинам трудно оценить количество внимания, которое люди ежедневно тратят, чтобы осведомиться, что происходит в обществе. Однако интересно, что три рассмотренных мною исследования, хотя были сделаны в разное время, в разных местах и с привлечением разных методов, в целом друг с другом согласуются[31].

Хочкис и Франкен разослали в Нью-Йорке анкету студентам обоих полов (в количестве 1761), и почти от всех получили ответы. В Чикаго Скотт составил опросник для 4000 видных бизнесменов и специалистов-профессионалов и получил ответы от 2300 из них. От 70 до 75 % всех ответивших (в обоих опросах) считают, что на чтение газет они тратят пятнадцать минут в день. В Чикагском исследовании лишь 4 % предположили, что читают меньше, а 25 % предположили, что больше этого времени. В Нью-Йорке чуть более 8 % посчитали, что тратят на чтение менее пятнадцати минут, а 17,5 % посчитали, что тратят более.

Приведенные показатели не следует воспринимать буквально, поскольку лишь очень немногие точно чувствуют, что такое пятнадцать минут. Более того, и у бизнесменов, и у специалистов-профессионалов, и у студентов в основном прослеживается любопытный пунктик – как бы кто не подумал, что они слишком много времени проводят за чтением газет. А еще есть подозрение, что они хотят прослыть людьми, которые очень быстро умеют читать. Ясно лишь одно: более трех четвертей всех респондентов уверены, что они уделяют мало внимания печатным новостям из внешнего мира.

Временные оценки подтверждаются и менее субъективным тестом. Так, Скотт спросил чикагцев, сколько газет они читают каждый день, и получил следующие ответы:

14 % – читают какую-то одну газету;

46 % – читают две газеты;

21 % – читает три газеты;

10 % – читают четыре газеты;

3% – читает пять газет;

2% – читает шесть газет;

3% – читает все газеты (восемь на время проведения опроса).

Читатели, которые пролистывают пару или тройку газет, составляют 67 %, что довольно близко к 71 % людей из группы Скотта, которые читают пятнадцать минут в день. Количество всеядных читателей, поглощающих информацию из 4–8 газет, примерно совпадает с количеством людей в 25 %, которые читают более пятнадцати минут.

Угадать, как распределяется время, сложнее. Так, студентов попросили назвать «пять наиболее интересных тем или материалов». Чуть меньше 20 % проголосовали за «общую новостную ленту», чуть меньше 15 % – за колонку редактора, чуть меньше 12 % – за «политику», чуть больше 8 % – за «финансы», чуть больше 6 % – за «международные новости» (не прошло и двух лет после заключения перемирия), 3,5 % – за «местные новости», почти 3 % – за новости «бизнеса» и 0,25 % – за новости о «работе». Еще люди упоминали спорт, специальные материалы, театр, рекламу, карикатуры, рецензии на книги, музыку, «этичный тон», общество, искусство, рассказы, доставку, школьные новости, «хронику», печатную продукцию. Около 67,5 % выбрали в качестве наиболее интересных материалов новости и мнения, касающиеся общественных дел.

Опрашиваемая студенческая группа была смешанной. Девушки проявляли больший, чем юноши, интерес к новостям общего характера, международным и местным событиям, политике, колонкам редактора, театру, музыке, искусству, рассказам, карикатурам, рекламе и отдельно выделяли «этичный тон». Юноши, напротив, больше погружались в тематику финансов, спорта и в бизнес-материалы, подчеркивая важность «достоверности» и «краткости». Представленная избирательность полностью соответствует нашим представлениям о том, что культурно и нравственно, а что мужественно и решительно, так что абсолютную объективность ответов можно поставить под сомнение.

Ответы студентов хорошо согласуются с ответами чикагских бизнесменов и специалистов-профессионалов на опросник Скотта. Их спрашивали не о том, что больше всего интересует, а о том, почему они предпочитают одну газету другой. Почти 71 % людей сознательно отдавали предпочтение новостям местным (17,8 %), политическим (15,8 %), финансовым (11,3 %), международным (9,5 %), общего характера (7,2 %) или колонкам редактора (9 %). Остальные 30 % выбирали газеты по соображениям, не связанным с общественными делами. Разброс составил от чуть менее 7 % человек, выбравших «этичный тон», до 0,05 % тех, кого больше всего заботило наличие юмора.

Как эти предпочтения соотносятся с количеством полос, отводимым газетами под различные темы? К сожалению, такие данные по газетам, которые читали респонденты чикагской и нью-йоркской группы во время анкетирования, отсутствуют. Зато есть интересные данные анализа, проведенного более двадцати лет назад Уилкоксом; тот изучил 110 газет, издаваемых в 14 крупных городах, и классифицировал тематику более 9000 колонок.

В среднем по стране газетные материалы распределялись следующим образом:

Чтобы можно было честно сравнивать данные из этой таблицы с предыдущими, необходимо исключить рекламу и пересчитать проценты. Ведь место для рекламы в сознательных предпочтениях чикагских респондентов или студентов почти стремилось к нулю. Такой подход для наших целей мне кажется оправданным, поскольку пресса печатает ту рекламу, которую ей заказывают[32], зато остальные материалы газеты рассчитаны на вкус ее читателей. Тогда таблица будет выглядеть так:

В пересмотренной таблице, если сложить пункты, предположительно имеющие отношение к общественным делам, – военные, международные, политические, общие (разнообразной тематики) новости, новости бизнеса и мнения специалистов, – окажется, что в общей сложности 76,5 % печатного текста в 1900 году соответствует темам, обозначенным в качестве причины выбора газеты 70,6 % чикагских бизнесменов в 1916, и пяти темам, интересовавшим 67,5 % студентов Нью-Йоркского колледжа в 1920 году.

Следовательно, современные вкусы бизнесменов и студентов из больших городов так или иначе совпадают с усредненной оценкой редакторов газет в больших городах еще двадцать лет назад. С тех пор соотношение в тематике, вне всякого сомнения, изменилось, равно как увеличился тираж и объем газет. Поэтому, если бы сегодня можно было получить точные ответы не от студентов, бизнесменов или специалистов-профессионалов, а от представителей более типичных групп, то можно было бы ожидать меньший процент времени, посвященный общественным делам, а также меньший отведенный для них процент газетных полос. С другой стороны, можно ожидать, что средний человек тратит на чтение газеты больше пятнадцати минут, и поэтому, хотя процент отводимого на общественные дела печатного текста меньше, чем двадцать лет назад, чистая выгода будет больше.

Из этих цифр не стоит делать сложных выводов. Они лишь помогают несколько конкретизировать наши представления об усилиях, которые мы ежедневно прилагаем, добывая сведения для формирования мнений. Конечно, газеты – не единственное средство получения информации, хотя, безусловно, главное. Прессу дополняют журналы, общественные дискуссии, работа движения по распространению образования Шатокуа, беседы в церкви, политические и профсоюзные собрания, женские клубы и кинотеатры. Но даже при самых благоприятных прогнозах человек ежедневно очень недолго воспринимает информацию, поступающую из невидимой его глазу среды.

5. Скорость, слова и ясность

Информация о невидимой среде предоставляется главным образом словами. А слова передаются с помощью телеграфной или радиосвязи от репортеров к редакторам, и уже последние готовят их к печати. Телеграфная связь – удовольствие недешевое, а ее возможности часто ограничены. Поэтому новости пресс-службы обычно кодируются. Рассмотрим, например, депешу, которая гласит:

«Вашингтон, округ Колумбия, 1 июня. Соединенные Штаты Америки считают вопрос о захваченном в стране в начале военных действий немецком судне закрытым».

По проводам она может пройти в следующей форме:

«Вашингт, Колумб, 1.06. США счит вопрос о захвач в стр в нач воен. д. нем. судне закрытым»[33].

Новость, в которой говорится:

«Берлин, 1 июня. Рейхсканцлер Карл Йозеф Вирт, излагая программу правительства, заявил сегодня парламенту, что „лейтмотивом политики нового правительства станут восстановление и примирение“. Он добавил, что кабинет министров решил: разоружение должно осуществляться неукоснительно, и оно не будет поводом для наложения дальнейших санкций со стороны союзников».

Может быть передана в таком виде:

«Берл, 1.06 канц Вирт излагая прогр прав-ва, заявил сег парлам, что „лейтм полит нов правительства станут восстан-е и примир-е“. Он доб, что каб мин решил: разоруж-е д осуществляться неукосн-о и не б поводом для наложения дальн санкций со ст союзников».

Во втором случае содержание извлекли из пространной речи на иностранном языке, перевели, закодировали, а затем расшифровали. Получающие сообщения операторы расшифровывают их сразу, на ходу. Хороший оператор, как мне сказали, за восьмичасовой рабочий день может написать пятнадцать и более тысяч слов, учитывая получасовой обед и два десятиминутных перерыва на отдых.

За парой-тройкой слов часто стоит целая череда действий, мыслей, чувств и последствий. Читаем ниже:

«Вашингтон, 23 декабря. Сегодня корейской комиссией на основании – по словам самой комиссии – достоверных отчетов, полученных из Маньчжурии, было сделано заявление, обвиняющее японские военные власти в деяниях, более „ужасных и варварских“, чем когда-либо имели место в Бельгии во время войны».

Получается, очевидцы, чья точность и непредвзятость неизвестна, сообщают информацию составителям «достоверных отчетов», которые, в свою очередь, передают ее в комиссию за пять тысяч миль. Комиссия готовит заявление, возможно, слишком пространное для текста публикации, из которого корреспондент вырывает фрагмент длиной в три с половиной дюйма. Весь смысл должен быть сжат, но так, чтобы читатель осознал важность новости.

Даже гуру стиля вряд ли способен хорошо упаковать все крупицы правды, для которых, если уж честно, потребовался бы рассказ из ста слов о том, что за несколько месяцев произошло в Корее. Ведь язык, этот проводник смыслов, совсем не идеален. Слова – как денежные купюры, их можно перетасовывать и так, и эдак, сегодня они порождают один набор образов, а завтра другой. И нет никакой уверенности в том, что одно и то же слово вызовет в голове читателя точно такую же мысль, как и в голове журналиста. Теоретически, если бы все факты и связи имели уникальные названия, и, если бы все люди с ними согласились, общение протекало бы без недопонимания. К такому идеалу стараются приблизиться, например, в точных науках, и это отчасти является причиной того, что из всех форм международного сотрудничества научное исследование является наиболее эффективным.

Идей, которые люди хотят выразить, всегда больше, чем слов, а язык, по словам Жана Поля, являет собой сборник выцветших метафор[34]. Журналист, обращающийся к полумиллиону читателей, о которых он имеет лишь смутное представление, оратор, чьи слова долетают до отдаленных деревень и за границу, не могут надеяться, что пара фраз донесет весь объем вложенного в них смысла. «Слова Ллойд Джорджа, которые неверно поняли и неудачно передали, – сказал палате депутатов Бриан[35], – внушили пангерманистам мысль, что пришло время действовать». Британский премьер-министр, говорящий со всем внимательным миром по-английски, словами передает свой собственный смысл, а разные люди усмотрят в них свой. Неважно, сколь богато он говорит или утонченно… или, скорее, чем богаче и утонченнее то, что он хочет сказать, тем больше пострадает смысл, когда эти слова вольются в стандартную речь, а затем распределятся меж людьми, поселившись в их умах[36].

Миллионы едва ли умеют читать. Миллионы других могут прочитать слова, но не могут их понять. И лишь три четверти тех, кто в состоянии и читать, и понимать прочитанное, имеют возможность потратить на это занятие примерно полчаса в день. Воспринятые посредством чтения слова рожают целый ряд идей, которые в итоге вызывают бессчетные последствия. Пробуждаемые написанными словами идеи неизбежно составляют большую часть тех начальных данных, на которых формируются наши мнения. Мир вокруг нас огромен, волнующие нас ситуации сложны и запутаны, информации мало, поэтому мнения должны строиться, по большей части, в воображении.

Когда мы говорим слово «Мексика», какая картинка рождается у жителя Нью-Йорка? Скорее всего, нечто сложное, состоящее из песка, кактусов, нефтяных скважин, латиносов, попивающих ром индейцев, вспыльчивых пожилых кабальеро, хвастающих усами и независимостью, или, возможно, крестьянская идиллия в духе Жан-Жака Руссо, которой угрожает перспектива чадящего индустриализма. А что рождает слово «Япония»? Образ орды желтолицых человечков с раскосыми глазами, а еще «желтой угрозы», невест по фотографии, веера, самураев, криков «банзай», искусства и цветущей сакуры? Или вот английское слово alien? Группа студентов колледжа Новой Англии так описала в 1920 году восприятие данного слова:

– человек, враждебно настроенный к этой стране;

– человек, выступающий против правительства;

– человек, который находится в оппозиции;

– уроженец недружественной страны;

– иностранец, принимающий участие в войне;

– иностранец, старающийся навредить стране, в которой находится;

– враг из другой страны;

– человек, выступающий против данной страны[37]… И так далее.

При этом слово «alien» в значении «иностранец» – юридический термин, гораздо более точный, чем слова суверенитет, независимость, национальная честь, права, оборона, агрессия, империализм, капитализм, социализм, слыша которые мы так охотно принимаем сторону «за» или «против».

Если ум ясный, то он способен разделять поверхностные аналогии, обращать внимание на различия и ценить разнообразие. Но это умение относительно. К тому же различия в том, что считать ясностью, столь значительны, как, скажем, разница между новорожденным младенцем и изучающим цветок ботаником. Для младенца разница между собственными пальцами ног, отцовскими часами, лампой на столе, луной в небе и красивым ярко-желтым изданием Ги де Мопассана мизерна. Многие члены «Union League Club»[38] не видят большой разницы между демократом, социалистом, анархистом и грабителем, тогда как утонченный анархист понимает, что различия между Бакуниным, Толстым и Кропоткиным могут составить целую вселенную. Эти примеры демонстрируют, сколь трудно бывает получить здравое общественное мнение о Мопассане в среде младенцев или о демократах в среде членов упомянутого клуба.

Человек, который ездит только в чужих машинах, конечно, увидит разницу между «фордом», кэбом и обычным легковым автомобилем. Но если тот же самый человек купит себе автомобиль и сядет за руль, если он, как сказали бы психоаналитики, спроецирует свое либидо на авто, то он вам опишет разницу в карбюраторах, бросив лишь беглый взгляд на багажник автомобиля, проезжающего в квартале от него. Вот почему люди часто испытывают облегчение, когда разговор переходит от «общих тем» к обсуждению хобби. Словно взгляд обращается от пейзажа, висящего в скромной гостиной, к вспаханному полю на открытом воздухе. Словно возвращаешься в реальный трехмерный мир после визита в эмоциональный мир художника.

По словам Шандора Ференци, мы легко определяем, что две вещи схожи, хотя они схожи лишь частично[39], причем ребенок делает это легче взрослого, а примитивный или неразвитый ум легче ума зрелого. Сознание в том виде, в каком оно изначально появляется у ребенка, представляется неконтролируемой смесью ощущений. У ребенка отсутствует чувство времени и почти отсутствует чувство пространства, он одинаково смело тянется и к люстре, и к материнской груди, причем поначалу и с одинаковым ожиданием. Понимание функции предметов приходит медленно, шаг за шагом. Когда жизненный опыт отсутствует полностью, в этом мире все кажется связным и единообразным. Сосуществующие в реальном мире факты еще не отделены от тех, что складываются в картинку в потоке сознания.

Поначалу, говорит Ференци, ребенок получает желаемое (конечно, не все) с помощью плача. Это «период волшебного галлюцинаторного всемогущества». На второй фазе развития ребенок показывает на желаемые вещи пальцем, и ему их дают. Это «всемогущество посредством волшебных жестов». Позже ребенок учится говорить, просит то, что хочет, и отчасти добивается успеха. «Период волшебных мыслей и волшебных слов». Любая из этих фаз может закрепиться за определенными ситуациями. Конечно, они друг на друга накладываются и видны лишь время от времени, проявляясь, например, в присущих многим из нас безобидных суевериях. На каждой фазе частичный успех в основном подтверждает верность данного способа действия, а неудача в основном стимулирует развитие следующего. Многие люди, партии и даже страны, как видно, редко перерастают «волшебную» фазу организации опыта. Но более продвинутые группы людей из наиболее продвинутых народов, использовав – после неоднократных неудач – метод проб и ошибок, впоследствии изобрели новый принцип. Они поняли: луна движется не от того, что на нее лают, а посевы всходят не благодаря чествованию весны или республиканского большинства, а благодаря солнечному свету, поливу, семенам, удобрениям и обработке почвы[40].

Учитывая чисто схематическую ценность классификации реакций по Ференци, переломной мы считаем способность различать предметы на основании грубого восприятия и неявных аналогий. Эта способность была изучена в лабораторных условиях[41]. Исследования ассоциаций, которые проводились в Цюрихе, ясно показывают, что легкая умственная усталость, сбой во внимании из-за внутренних причин или внешних отвлекающих факторов по большей части «сглаживает» качество реакции. Примером самого «сглаженного» типа является ассоциация слов по звуковому сходству (cat-hat), когда выдается реакция на звук, а не на смысл слова-стимула. Так, результаты одного теста показывают, что на второй сотне слов-стимулов доля ответов по звуковой ассоциации увеличивается на 9 %. Получается, ассоциация слов по звуковому сходству – практически повторение, очень примитивная форма аналогии.

Если сравнительно простые условия в лаборатории так легко могут сгладить распознавание, то каким эффектом обладают условия большого города? В лаборатории усталость незначительна, отвлекающие факторы довольно банальны. И то, и другое уравновешивается интересом и самосознанием участника эксперимента. Но если способность мыслить подавляют удары метронома, то как восемь-двенадцать часов шума, вони и жары на фабрике, или ежедневный стук пишущих машинок, телефонные звонки и хлопающие двери повлияют на политические суждения, формирующиеся на основе газет, которые читают в трамваях и метро? Можно ли услышать в этом шуме-гаме что-нибудь, что не визжит, разглядеть на фоне яркого света то, что не мигает, словно неоновая вывеска? В жизни горожанина не хватает уединения, тишины, легкости. Ночи в больших городах шумные, сверкают огнями. Жителей берут в осаду непрекращающиеся звуки, то надрывные и резкие, то впадающие в рваный ритм, но всегда нескончаемые, всегда безжалостные. Мысль человека, живущего в условиях современного индустриализма, плещется в окружающем ее шуме. Поэтому, если работа мысли подчас приводит к поверхностным или глупым результатам, на то есть причина. Независимые люди выбирают, как жить, умереть и быть счастливым в условиях, когда мыслить (что следует из опыта и подтверждается научными экспериментами) труднее всего. «Невыносимое бремя мысли» является бременем, когда условия делают его таковым. При благоприятных условиях мыслительным процессом никто не тяготится. Он бодрит не меньше танцев и столь же естественен.

Любой человек, чья работа связана с мыслительным процессом, знает, что на какую-то часть дня ему нужно погрузиться в тишину и молчание. Но в той неразберихе, которую мы зовем цивилизацией (чем, безусловно, ей льстим), граждане занимаются весьма рискованным делом: они управляют делами в наихудших возможных условиях. Смутное осознание этой истины вдохновляет людей на фабриках и в целом в разных учреждениях создавать движения, чтобы рабочий день стал короче, а отпуска длиннее, чтобы в помещениях был хороший свет и воздух, чтобы на работе был порядок, в домах солнечный свет, а в жизни человека – достоинство. Это лишь начало пути, если мы хотим улучшить интеллектуальное качество нашей жизни. Пока работа в большинстве своем – рутина, бесконечная, а для самого рабочего еще и бесцельная, что-то вроде автоматической, неосознанной деятельности, словно одна группа мышц монотонно выполняет что-то по заданному образцу, вся жизнь этого рабочего будет проживаться автоматически, неосознанно, и если какое-то событие не сопроводят громы и молнии, он не заметит его в череде других. Пока он днем и даже ночью физически находится в плену окружающей толпы, его внимание будет нестабильным и расслабленным. Он не будет собранным, не сможет четко соображать, когда страдает от возни и сутолоки даже в своем доме, где нужно открыть окна и выгнать дух маеты и мытарства, визжащих детей, хриплых заявлений, неперевариваемой пищи и спертого воздуха.

Временами мы, конечно, бываем в зданиях, где все сдержано и просторно. Мы ходим в театр, где благодаря современной сценографии отсутствуют отвлекающие факторы, едем к морю или в какое-то тихое местечко и вспоминаем, сколь суматошна, непредсказуема, избыточна и криклива обычная городская жизнь нашего времени. Мы учимся понимать, почему наши затуманенные рассудки обрабатывают точно и ясно лишь крохи информации, почему их так захватывают, кружась в какой-то тарантелле, заголовки и ключевые слова, почему так часто наше сознание при видимой разнице не в состоянии что-то различить.

Внешний разлад еще больше усложняется внутренним. Согласно экспериментальным данным, скорость, точность и интеллектуальное качество ассоциации сбивается так называемыми эмоциональными конфликтами. Из сотни слов-стимулов, как нейтральных, так и эмоционально значимых, реакцию, измеряющуюся за пятую долю секунды, дают от 5 до 32 слов; порой реакция и вовсе отсутствует[42]. Очевидно, что на наше общественное мнение периодически влияют разного рода комплексы: амбиции и экономические интересы, личная неприязнь, расовые предрассудки, классовые чувства и прочее. Они искажают то, как мы читаем, думаем, говорим и ведем себя, причем весьма разнообразными способами.

И, наконец, вспомним, что поскольку общественное мнение нужно сформировать не только в среде обычных членов общества, а для политических выборов, для пропаганды и для вовлечения сторонников важны цифры, качество внимания еще больше снижается. Количество безграмотных, недалеких, невротизированных, питающихся впроголодь и не верящих в свои силы индивидуумов весьма значительно. Есть основания полагать, что оно намного больше, чем мы обычно считаем. Представим, что какой-нибудь популярный призыв распространяется среди людей, которые по уровню умственного развития сравнимы с детьми или дикарями, людей, чья жизнь – сплошная трясина неурядиц, людей, чьи жизненные силы на исходе, людей-затворников, людей, чей опыт не дает им понять ни слова из обсуждаемой проблемы. В результате поток общественного мнения затягивается в воронки непонимания, и там под воздействием предрассудков и искусственных аналогий искажается, меняя свой первоначальный эффект.

Если призыв обращен к широкой аудитории, то нужно учитывать качество ассоциации, поскольку он должен задевать чувствительные струны, понятные всем. Призыв на нестандартную аудиторию направлен на нетипичные струны. Но один и тот же человек может по-разному реагировать на разные стимулы или на одни и те же стимулы, просто полученные в разное время. Восприимчивость человека похожа на горную страну. Есть отдельные вершины, есть обширные, но отстоящие друг от друга плато, есть глубинные пласты, общие почти для всего человечества. Соответственно, люди, чья восприимчивость достигает разреженной атмосферы вершин, где витает понимание ювелирной грани между Фреге и Пеано[43] или между ранним и поздним периодами творчества Сасетты[44], могут быть в другой ситуации преданными республиканцами, поэтому, когда они голодны и боятся, их не отличить от любого другого голодного и напуганного человека. Неудивительно, что журналы с большими тиражами предпочитают печатать лицо красивой девушки, лицо достаточно симпатичное, чтобы оно привлекало, и достаточно невинное, чтобы оно всех устраивало. Ведь вопрос, будет ли потенциальный круг читателей широким или нет, определяется на «психическом уровне», где и работает этот стимул.

Получается, среду, с которой имеет дело наше общественное мнение, искажают многими способами: цензурой и конфиденциальностью на уровне источника информации, физическими и социальными барьерами на уровне получателя, а еще редким вниманием, бедным языком, отвлекающими факторами, внезапно нахлынувшими чувствами, физическим и моральным износом, жестокостью и однообразием. Такие ограничения на доступ к среде в сочетании со сложностью самих фактов препятствуют ясности и справедливости восприятия, заменяют конструктивные мысли вводящим в заблуждение вымыслом и не дают нам адекватно проверить тех, кто сознательно стремится ввести нас в заблуждение.

Часть 3

Стереотипы

6. Стереотипы

Каждый из нас живет и работает на маленьком участке земной поверхности, общается с ограниченным кругом лиц и из всех своих знакомых близко знает лишь немногих. Любое общественное событие с большими последствиями мы видим в лучшем случае только с одного ракурса. Это верно и для высокопоставленных лиц, которые готовят проекты договоров, пишут законы и дают распоряжения, и для тех, для кого предназначены эти договоры, опубликованы эти законы, отданы эти распоряжения. Наши мнения неизбежно охватывают большее пространство, больший промежуток времени, большее количество вещей, чем мы в состоянии наблюдать непосредственно. Следовательно, их нужно собирать по крупицам на основе чужих сообщений и возможностей своего воображения.

Однако даже очевидец не в силах воскресить в памяти исходную картину произошедшего[45]. Ведь, как следует из опыта, он сам что-то привносит в событие, а что-то позднее из него убирает, и чаще всего то, что он считает описанием события, на самом деле – его преобразование. Мало какие факты в сознании – реально исходные данные. Большинство из них являются выдумкой. Описание произошедшего – это совместный продукт субъекта познания и объекта, где роль наблюдателя всегда избирательна, и в ней обычно проявляется творческое начало. Факты, которые мы видим, зависят от того, где мы находимся и что привыкли видеть.

Незнакомое событие – как мир глазами ребенка: «что-то большое, цветастое и жужжит»[46]. Именно так, по словам Джона Дьюи, взрослый поражается чему-то новому, пока это новое для него действительно новое и незнакомое. «Непонятный нам иностранный язык всегда кажется тарабарщиной, невнятной болтовней, там невозможно четко и однозначно выделить конкретную группу звуков. Сельский житель на многолюдной улице, „сухопутная крыса“ в море, профан в спорте на соревновании профессионалов – это все примеры того же. Отправьте человека без опыта на завод, и сначала работа покажется ему лишенной всякого смысла. Для приезжего все люди незнакомой расы, как говорится, на одно лицо. Сторонний человек заметит у овец в стаде лишь явные различия – размер или цвет, тогда как для пастуха каждая из них имеет свои характерные особенности. Если мы что-то не понимаем, мы видим лишь расплывчатое пятно и какое-то хаотичное мельтешение. Поэтому проблема освоения заложенного в вещах смысла или (выражаясь иначе) формирования навыка простого понимания – вопрос привнесения (1) точности и отличительной характеристики и (2) постоянства или стабильности значения в то, что в противном случае было бы смутным и неустойчивым»[47].

Но степень точности и постоянства зависит от того, кто их привносит. В отрывке ниже Дьюи приводит пример того, сколь разное определение опытный любитель и химик-профессионал могли бы дать слову «металл». Такие характеристики, как «гладкость, прочность, глянец и блеск, большой вес для своего размера… возможность ковки, способность вытягиваться и не ломаться, размягчаться от тепла и затвердевать от холода, сохранять заданные объем и форму, сопротивление к сжатию и неподверженность разложению», вероятно, были бы включены в определение неспециалиста. Химик, скорее всего, проигнорировал бы эстетические и полезные качества, определив металл как «любой химический элемент, который вступает в соединение с кислородом, образуя оксид»[48].

В большинстве случаев мы сначала что-то характеризуем и лишь потом наблюдаем, а не наоборот. В объемной жужжащей суматохе внешнего мира мы различаем то, что наша культура уже за нас охарактеризовала, более того, мы склонны это воспринимать в стереотипной форме, которую она для нас создала. Из всех великих людей, собравшихся в Париже, чтобы уладить проблемы человечества[49], сколько были в состоянии увидеть настоящую Европу, а не свои о ней представления? Если можно было бы проникнуть в голову Ж. Клемансо, что бы мы там нашли? Образы Европы времен 1919 года или плотный осадок из стереотипных представлений, скопившихся и отвердевших за долгую боевую жизнь? Видел он в мыслях немцев 1919 года или типичного немца, как его воспринимали с 1871 года? Он явно видел второе. А среди донесений, полученных из Германии, он, видимо, прислушивался только к тем, что подходили к сформированному в его голове типажу. Если в них говорилось, что буянил юнкер, то это был настоящий немец, а если речь шла о профсоюзном лидере, который признавал вину империи, он был немцем ненастоящим.

На конгрессе психологов в Геттингене с толпой (видимо, подготовленных) наблюдателей провели один интересный эксперимент[50].

Недалеко от места, где проводили конгресс, шло народное гуляние с балом-маскарадом. Внезапно дверь зала, в котором заседали участники конгресса, распахнулась, и в зал ворвался клоун, за которым гнался разъяренный негр с револьвером в руке. Завязалась драка. Клоун упал, негр на него набросился, выстрелил, после чего оба выбежали из зала. Все происходящее заняло не более двадцати секунд.

Президент попросил присутствующих немедленно все записать, поскольку было ясно, что грядет судебное расследование. Из 40 присланных отчетов только в одном оказалось менее 20 % ошибок при описании основных фактов, в четырнадцати содержалось от 20 % до 40 % ошибок, в двенадцати от 40 % до 50 %, а в тринадцати ошибок было более 50 %. Причем в двадцати четырех отчетах 10 % деталей были чистой воды выдумкой, и эта пропорция увеличивалась в десяти отчетах и уменьшалась в шести. Если вкратце, четверть отчетов оказались ложными.

Само собой разумеется, что все было заранее спланировано и предварительно даже сфотографировано. В результате: десять ложных отчетов следует отнести к разряду сказок и легенд, двадцать четыре отчета являются полуправдой, и лишь шесть могут считаться более-менее точным свидетельством.

Выходит, что из сорока опытных наблюдателей, ответственно зафиксировавших событие, которое только что развернулось у них на глазах, подавляющее большинство увидело то, чего не было. Тогда что же эти люди увидели? Казалось бы, легче рассказать, что произошло, чем выдумать то, чего не было. На самом деле каждый увидел свой стереотип такой потасовки. За жизнь у человека складывается ряд образов, как именно люди скандалят и дерутся; эти образы и мелькали перед глазами. У одного эти образы заместили менее 20 % реально происходящего события, у тринадцати – более половины. У тридцати четырех из сорока присутствующих стереотипы вытеснили из памяти по крайней мере одну десятую часть развернувшейся сцены.

Один выдающийся искусствовед как-то сказал, что «поскольку объект может принимать разнообразную форму, и это разнообразие практически не поддается исчислению… поскольку мы не обладаем достаточной чуткостью и вниманием, сложно ожидать, что характеристики и очертания объектов будут для нас столь ясными и точными, чтобы мы могли вспомнить их, когда заблагорассудится. За исключением тех стереотипных форм, что одолжило нам искусство»[51]. Однако истина даже шире. Ведь одолженные этому миру стереотипные формы проистекают не только от искусства – то есть живописи, скульптуры и литературы, но и от наших нравственных норм, общественной философии и политических дискуссий. Замените в следующем отрывке Бернарда Бернсона слово «искусство» словами «политика», «бизнес» и «общество», и они останутся столь же правдивы: «…если годы, что мы посвятили изучению различных школ искусства, не научили нас видеть своими глазами, мы приобретем привычку придавать всему, на что смотрим, формы, заимствованные из того вида искусства, с которым знакомы. Таков наш эталон художественной реальности. И если кто-то нам покажет формы и цвета, которые не получится вмиг сопоставить с нашим жалким запасом банальных форм и оттенков, мы неодобрительно покачаем головами в знак того, что он не смог воспроизвести вещи в таком виде, в каком они (мы точно знаем) существуют на самом деле».

Бернсон говорит, что мы испытываем неудовольствие, когда художник «отображает предметы не так, как видим их мы», и рассказывает о трудности восприятия искусства Средневековья, поскольку с тех пор «наше видение формы изменилось тысячу раз»[52]. Далее он на примере человеческой фигуры демонстрирует, как нас научили видеть то, что мы видим. «Созданный Донателло и Мазаччо и санкционированный гуманистами новый канон человеческой фигуры и черт лица… представил правящим классам того времени тип человека, который мог одержать победу в сражении человеческих сил… Разве был кто-то в силах пробиться сквозь это новое стандартное представление и из окружающего художника хаоса выбрать формы, отражающие реальность убедительнее, чем то, что уже было начертано гениями? Нет. Люди волей-неволей вынуждены были смотреть на вещи именно так, а не иначе, видеть только запечатленные формы, любить только данные им идеалы…»[53].

Если нельзя полностью понять поступки людей, пока не узнаешь, что, по их мнению, знают они, то справедливости ради нужно оценить не только информацию, которой они располагали, но и умы, через которые они эту информацию фильтровали. Ведь все эти общепринятые образцы, сложившиеся модели, стандартные варианты просто-напросто перехватывают информацию на пути к сознанию. Например, американизация, по крайней мере внешне, – это замена европейских стереотипов американскими. Поэтому крестьянин, который мог бы видеть в своем хозяине – господина, а в работодателе – феодала, вследствие американизации начинает воспринимать и хозяина, и работодателя согласно американским стандартам. Это изменяет мышление, а впоследствии, если семена дают всходы, изменяет и общее восприятие. Теперь глаза видят иначе. Одна почтенная дама как-то призналась: стереотипы столь значимы, что когда ее собственные стереотипы не срабатывают, она не может принять, что человек человеку – брат, а над всеми царство божие: «Удивительно, как на нас влияет одежда. Она создает атмосферу и психологическую, и социальную. Разве можно ожидать американизма от человека, который настаивает, что одеваться нужно у лондонского портного? Даже пища влияет на формирование духа. Какое американское сознание может вырасти в атмосфере квашеной капусты и лимбургского сыра? А какого американизма стоит ожидать от человека, от которого разит чесноком?»[54]

Эта дама вполне могла оказаться завсегдатаем таких театрализованных представлений, как, например, «Плавильный котел». На одном из них – он состоялся в День независимости в городке, где жили и работали иностранцы, – как-то раз побывал мой друг. В центре бейсбольного поля на второй базе водрузили гигантский котел из дерева и ткани; с двух сторон к краям котла вели ступеньки. Публика расселась, заиграл оркестр, и на поле вышла процессия, которая состояла из людей разных национальностей, работающих на фабриках города. Люди были одеты в национальные костюмы, они пели народные песни, танцевали народные танцы и несли флаги стран со всей Европы. Церемониймейстером был директор начальной школы в костюме дяди Сэма. Он и провел всю процессию к котлу. Люди поднялись по ступенькам, потом спустились внутрь котла, а он ждал их с другой стороны. Рабочие показались уже в котелках, в пальто, брюках и жилетах, с накрахмаленными воротничками и галстуками в горошек, и все распевали «Знамя, усыпанное звездами», гимн США.

Организаторам этого театрализованного представления и, вероятно, большинству участников казалось, что им удалось выразить, сколь трудно устанавливать дружеское общение между народами, которые до этого жили в Америке, и новыми ее жителями. Но их человечности помешала противоречивость стереотипов. Такой эффект прекрасно известен людям, которые меняют имя. Они хотят изменить самих себя, а вместе с тем и отношение к себе других.

Некоторая связь между происходящим снаружи и сознанием, посредством которого мы все наблюдаем, конечно, есть. Так, например, на какой-нибудь оригинальной вечеринке могут присутствовать длинноволосые мужчины и женщины с короткими стрижками. Но для наблюдателя, который спешит, достаточно и поверхностной связи. Если среди присутствующих людей окажутся две женщины с короткими стрижками и четверо бородатых мужчин, для журналиста, который заранее знает, что на эти встречи ходят люди с такими вкусовыми пристрастиями, вся аудитория будет состоять из коротко стриженых женщин и мужчин с бородами. Между фактами и тем, как мы их себе представляем, связь часто странная. Человек редко обращает внимание на пейзаж, – разве что он хочет понять, можно ли землю поделить на строительные участки. При этом он видел множество пейзажей, украшающих стены в гостиных. Именно они научили его представлять пейзаж, как розовый закат или проселочную дорогу с церковным шпилем вдалеке под серебряной луной. И вот этот человек уезжает за город и часами не видит вокруг ни одного пейзажа. Но потом садится солнце, окрашивая все вокруг в розовый, и он сразу понимает: да, это точно пейзаж. Даже восклицает: «Как прекрасно!» А спустя пару дней, если он попытается вспомнить увиденное, ему на ум, скорее всего, вновь придет какой-нибудь пейзаж из гостиной.

Если он не был пьян, не спал и с головой у него все в порядке, то он действительно лицезрел закат, просто увидел и, главное, запомнил из увиденного больше то, что научили его замечать образцы масляной живописи, а не то, что увидел бы и унес бы с собой, например, художник-импрессионист или культурно развитый японец. И японец, и художник, в свою очередь, тоже увидят и запомнят больше ту форму, с которой прекрасно знакомы. Хотя может оказаться, что они попадают в ту редкую категорию людей, которые помогают человечеству обрести свежий взгляд. Когда мы не обучены наблюдать, мы ищем в окружающей среде легко узнаваемые знаки. Эти знаки обозначают идеи, а идеями мы пополняем наш запас образов. Мы не столько видим конкретного человека и конкретный закат, сколько отмечаем, что речь в целом идет о человеке или закате, а затем подставляем картинки, которые уже есть в нашей голове.

Здесь налицо элемент экономии. Ведь попытка смотреть на вещи, как в первый раз, разглядывая все детали, не видя в них нечто типичное и универсальное, утомительна и в нашей суетной жизни практически не осуществима. В кругу друзей, в отношениях с коллегами или конкурентами нет ни легкого пути в процессе адресного понимания, ни замены ему. Те, кого мы больше всего любим и кем восхищаемся, – это мужчины и женщины, чье сознание густо населено индивидуальностями, а не типами. Эти люди знают лично нас, а не классификацию, которой мы соответствуем. И даже если мы это себе не формулируем, мы интуитивно чувствуем, что у всякой классификации есть цель, причем не обязательно наша собственная. Мы понимаем, что между двумя людьми никакая связь не может считаться достойной, если каждый воспринимает другого как самоцель. Любое общение между двумя людьми, при котором не постулируется как аксиома личная неприкосновенность обоих, запятнано.

В современной и чрезвычайно разнообразной жизни мы все куда-то спешим, к тому же людей, которым часто жизненно необходимо друг с другом общаться, – работодателя и работника, чиновника и избирателя – физически разделяет дистанция. Для личного знакомства нет ни времени, ни возможности. Вместо этого мы подмечаем какую-то черту, характерную для известного типажа, и дорисовываем картинку стереотипами из головы. Например, вот этот субъект – пропагандист. Мы это подмечаем сами или нам об этом рассказывают. Итак, пропагандист – человек с определенными качествами, значит, конкретно у этого они тоже есть. Он интеллектуал. Он финансовый воротила. Он иностранец. Он из «Южной Европы». Он из престижного района Бэк-Бэй. Он выпускник Гарварда. Сравните, насколько это отличается от заявления: «Он выпускник Йеля». Он обычный парень. Он закончил военную академию. Он армейский сержант в отставке. Он живет в районе Гринвич-Виллидж: с ним все ясно. Он работает в международном банке. Он с Главной улицы.

Самые неуловимые и самые масштабные по значимости способы влияния – те, что создают и поддерживают полноценный набор стереотипов. Нам рассказывают о мире еще до того, как мы его увидели, и мы часто рисуем в голове картинку того, с чем еще не столкнулись. Заранее выработанные мнения, если только образование не подарило нам возможность четко понимать происходящее, серьезно регулируют весь процесс восприятия. Из-за них определенные предметы отмечаются как знакомые или неизвестные, причем различия подчеркиваются так, что едва знакомое воспринимается как очень знакомое, а чуть непривычное – как абсолютно чуждое. Различия подтверждаются мелкими признаками, самыми разными, от истинного критерия до смутной аналогии. Раз появившись, они затмевают свежий взгляд старыми образами, проецируя в мир то, что воскресло из памяти. Если бы в окружающей среде не было полезного с практической точки зрения единообразия, то человеческая привычка принимать ожидание за обозримую реальность вела бы не к экономии, а к ошибкам. Однако единообразие может быть довольно точным, а потребность экономить внимание – неизбежна, так что отказ от всех стереотипов ради свежего подхода к опыту обеднил бы человеческую жизнь.

На самом деле значение имеет характер стереотипов и та доверчивость, с какой мы их используем. А это, в конце концов, зависит от тех комплексных моделей, что составляют жизненную философию. Если в рамках этой философии мы исходим из предположения, что наш мир организован согласно принципам, которыми мы обладаем, то, весьма вероятно, при описании происходящего мы будем описывать мир, управляемый нашими принципами. Но если, согласно нашей философии, каждый человек – лишь малая часть этого мира, а его разум улавливает идеи в лучшем случае лишь с одного ракурса, то, встречаясь со стереотипами, мы, как правило, это сознаем и охотно их изменяем. А еще мы чаще с большей ясностью понимаем, когда зародились наши идеи, откуда они взялись, как они к нам попали, почему мы их приняли. В этом смысле может оказаться полезной наша скучная история: она позволяет понять, какая сказка, какой школьный учебник, какая традиция, какой роман, пьеса, картина или фраза заронили то или иное предубеждение в умы людей.

Те, кто жаждет цензурировать искусство, как минимум, понимают важность его влияния. Но они недопонимают искусство в целом и почти всегда стараются помешать людям обнаружить что-либо ими не санкционированное. Как и Платон в своих рассуждениях о поэтах, они так или иначе смутно чувствуют, что усвоенные посредством вымысла типажи обычно навязываются и в реальности. Не может быть сомнений, что кино выстраивает систему образов, которые затем всплывают при прочтении газет, когда люди видят те или иные слова. За всю историю ничто не сравнится в визуализации с кинематографом. Если флорентиец хотел отчетливо представить себе святых, он мог пойти в церковь и полюбоваться на фрески, со стандартными для того времени изображениями кисти Джотто. Если афинянин хотел мысленно представить богов, он отправлялся в храмы. Но количество изображаемых объектов было невелико. На Востоке, из-за широкого распространения второй заповеди, портретная живопись встречалась еще реже, и, может быть, поэтому способность находить рациональные решения была столь слаба. Однако в западном мире за последние несколько столетий резко увеличилось количество и разнообразие описаний светского характера, образного описания, повествования, иллюстрированного повествования и, наконец, немого и звукового кино.

Сегодня фотографии обладают такой же властью над воображением, какой вчера обладало печатное слово, а еще раньше – слово произнесенное. Фотографии кажутся абсолютно реальными. Они приходят к нам словно напрямую, без вмешательства человека, и являются самой легкой пищей для ума, какую только можно вообразить. Чтобы словесное описание, пусть даже нейтральное, запечатлелось в сознании, нужно очень постараться его запомнить. Зато на фото весь процесс наблюдения, описания, сообщения, а затем и формирования образа за вас доведен до конца. Без лишних хлопот, требуется лишь не заснуть, вы видите уже готовый результат. Туманная идея приобретает рельеф: и ваше смутное представление, скажем, о ку-клукс-клане благодаря Дэвиду Гриффиту и его фильму «Рождение нации» становится ярким и образным. С исторической точки зрения этот образ может быть неверным, с моральной – пагубным, но это уже представление, образ, и сомневаюсь, что зритель фильма, знакомый с ку-клукс-кланом не больше Гриффита, услышав снова название этой организации, не нарисует в голове белых всадников. Поэтому, когда мы говорим о сознании группы людей, о французском сознании, милитаристском сознании, большевистском сознании, может возникнуть серьезная путаница, если только мы не согласимся отделить багаж наших инстинктов от стереотипов, шаблонов и догм, играющих столь значимую роль в построении ментального мира, к которому приспосабливается, на который реагирует натура местного жителя. Неспособность провести подобное различие объясняет море пустых разговоров о коллективном сознании, национальной душе и расовой психологии. Безусловно, стереотип порой столь последовательно и авторитетно передается в каждом поколении от родителя к ребенку, что представляется почти биологическим фактом. В некотором отношении мы, возможно, действительно стали, как говорит Грэм Уоллес[55], биологически паразитировать на нашем социальном наследии. Но, естественно, нет ни малейшего научного доказательства, которое позволило бы утверждать, что люди рождаются с политическими привычками той страны, в которой родились. И поскольку политические обычаи в одной взятой нации идентичны, объяснение следует искать в первую очередь в детском саду, школе и церкви, а не в каком-то непонятном месте, населенном групповыми сознаниями и национальными душами. И пока вы совершенно точно не поймете, как традиции передаются от родителей, учителей, священников и дядюшек, самое худшее проявление солецизма – приписывать политические различия зародышевой плазме.

Можно сделать некоторые обобщения (только осторожно и деликатно) относительно сравнительных различий в рамках одной и той же категории, например, образования и опыта. Но даже здесь может быть подвох. Не бывает двух одинаковых переживаний, даже у двух детей, живущих в одном доме. Старший сын никогда не узнает, что значит быть младшим. И поэтому, покуда мы не можем сбрасывать со счетов различие в воспитании, следует воздерживаться от суждений о различиях в природе. Как нельзя судить о плодородности двух почв, сравнивая их урожайность, не узнав, какая из них находится в Лабрадоре, а какая в Айове.

7. Стереотипы как механизм защиты

Помимо экономии усилий, есть еще одна причина, по которой мы так часто цепляемся за стереотипы, хотя могли бы смотреть на мир более непредвзято. Система стереотипов – ядро нашей личной традиции, защита нашего положения в обществе. Она представляет собой упорядоченную, более или менее логичную картину мира, к которой приспособились наши привычки, вкусы, способности, жизненные блага и надежды. Возможно, стереотипы охватывают картину мира не полностью, но рисуемый ими мир вполне возможен, и мы к нему уже приноровились.

У людей и вещей есть свое хорошо известное место в мире, никто не ждет неожиданности. Мы чувствуем себя как дома. Мы подходим, нам все подходит. Мы члены этого мира, мы знаем, как в нем решать проблемы. Все знакомо, нормально, стабильно. Все закоулочки и загогулинки находятся ровно там, где мы привыкли их видеть. И хотя мы отказались от многого, что ранее могло бы нас соблазнить, как только мы втиснулись в эту пресс-форму, она села как влитая, уютно, будто старый ботинок.

Оттого неудивительно, что любое нарушение стереотипов представляется нам посягательством на основы мироздания. Это посягательство на основы конкретно нашей вселенной, и неприятно признавать, что между конкретно нашей вселенной и вселенной в принципе есть какое-то различие. Мир, в котором те, кого мы уважаем, оказываются подлецами, а те, кого презираем, оказывается, благородны, действует на нервы. Налицо анархия. Ведь если бы кроткие действительно наследовали землю, если бы первые стали последними, если бы только те, кто без греха, могли бросить камень, если бы кесарю вы отдавали только кесарево, то основы самоуважения пошатнулись бы для людей, устроивших жизнь так, словно эти максимы неверны. Модель стереотипов не является нейтральной. Это не просто способ заменить порядком большую и путанную, цветастую и жужжащую реальность. Это не путь напрямик. Это и то и другое… и кое-что еще. Это гарантия нашего самоуважения, проецирование на мир ощущения своей ценности, своего положения и своих собственных прав. Поэтому к стереотипам прилагаются сильные чувства. Они – крепость для нашей традиции, и за ее защитными сооружениями мы можем и далее чувствовать себя в безопасности там, где находимся.

Когда, например, в четвертом веке до нашей эры Аристотель выступал в защиту рабства перед лицом растущего скептицизма[56], афинские рабы в большинстве своем мало отличались от свободных граждан. Альфред Циммерн цитирует забавный отрывок пера Старого олигарха[57], объясняющий хорошее обращение с рабами. «Если бы гражданин имел законное право избить раба, то афинянина часто принимали бы за раба или чужеземца и подвергали побоям… поскольку не только одежда афинянина не лучше, чем у раба или чужеземца, но и во внешности нет никакого превосходства».

Отсутствие различий, естественно, привело бы к разрушению института рабства. Если и свободные люди, и рабы выглядят одинаково, то почему к ним нужно по-разному относиться? Именно эту путаницу Аристотель хотел устранить в первой книге своей «Политики». Инстинктивно верно он понял, что для оправдания рабства необходимо научить греков такому взгляду на своих рабов, который соответствовал бы продолжению рабства. Поэтому он заявил, что есть существа, которые являются рабами по природе. Ведь раб по природе – тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому)…[58]. Все это, по сути, значит, что всякий, кто попадает в рабство, по своей природе предназначен быть рабом. За этим утверждением нет логики, его не выводили как теорему, и логика здесь ни при чем. Это стереотип, или точнее, его часть. Остальное читаем ниже.

Утверждая, что рабы понимают разумное, но сами пользоваться разумом не могут, Аристотель настаивает: «…природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов – у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни»[59]. Отсюда ясно, что одни люди свободны по природе, а другие – рабы…

Если задать себе вопрос, что не так с аргументацией Аристотеля, становится ясно: он изначально возвел высокий барьер между собой и фактами. Когда он заявил, что те, кто являются рабами, предназначены ими быть по своей природе, он вмиг отмел роковой вопрос, являются ли конкретные люди, которые оказались в рабстве, теми людьми, которым природа предназначила быть рабами. Поскольку этот вопрос наложил бы на каждый случай рабства тень сомнения. А так как сам факт рабства не являлся доказательством того, что человеку суждено было быть рабом, не осталось бы никаких надежных критериев. Поэтому Аристотель полностью исключил сие вредное сомнение. Те, кто являются рабами, предназначены быть рабами. Каждому рабовладельцу надлежит считать своих рабов рожденными таковыми. Подтверждением их рабской природы служит то, что эти люди выполняют рабскую работу, они умеют ее выполнять, и такой рабский труд им физически по силам.

Идеальный стереотип! Для его формирования не используется разум. Он – следствие восприятия, когда некая характеристика накладывается на данные наших органов чувств еще до того, как данные доходят до интеллекта. Стереотип – это нечто устоявшееся, как бледно-лиловые окна на Бикон-стрит или привратник на бале-маскараде, который судит, уместен костюм у гостя или нет. Нет ничего более закоснелого, не поддающегося критике, чем стереотип. Он накладывает отпечаток на события в момент фиксации этих событий. Именно поэтому повествования путешественников часто представляют собой интересный рассказ о том, что путешественник взял с собой за границу. Если он повез с собой свой аппетит, пунктик насчет кафеля в ванной комнате, убежденность в том, что пульмановский вагон – вершина человеческого комфорта, и веру в то, что чаевые надо давать официантам, водителям такси и парикмахерам, но никак и никогда станционным смотрителям и швейцарам, то его Одиссея будет изобиловать описанием еды, хорошей и плохой, ванных процедур, проделок в вагоне-купе и постоянной нехватки денег. Или, при более серьезном настрое, путешественник может во время турне побывать в известных местах. Прикоснувшись к основанию и бросив беглый взгляд на сам памятник, он уткнется в путеводитель, прочитает каждое слово и двинется к следующей достопримечательности. А впоследствии вернется с компактным и системным впечатлением от Европы, оценив ее в одну или две звезды.

В какой-то мере стимулы внешнего мира, особенно выраженные словами (напечатанными или произнесенными), вызывают некоторую часть системы стереотипов, поэтому сознание человека единовременно занимают и фактические ощущения, и предубеждения. Они смешиваются, как если бы мы смотрели на красный цвет через синие очки и видели зеленый. Если объект, на который мы смотрим, благополучно соответствует нашим ожиданиям, то стереотип подкрепляется. Так бывает, когда, например, человек заранее знает, что японцы хитры, и, к несчастью, сталкивается с парочкой непорядочных японцев.

Если опыт противоречит стереотипу, то случается одно из двух. Если человек уже закостенел или ему крайне неудобно пересматривать свои стереотипы из-за какой-то явной выгоды, то он отмахивается от противоречия, считая его исключением, лишь подтверждающим правило, компрометирует свидетеля, находит в случившемся некий изъян и умудряется все забыть. Но если у него остаются еще любознательность и непредвзятость, то он принимает во внимание новизну события, и в результате меняется картина мира. Порой, если случилось что-то из ряда вон, и человек ощутил некую неудовлетворенность своей сложившейся схемой, его может так это потрясти, что он перестанет доверять всем общепринятым взглядам на жизнь и будет считать, что ничто в жизни не будет «как ожидается», и это нормально. В исключительном случае, особенно если человек литературно образован, он может пожелать вывернуть моральный канон наизнанку, и тогда героями его рассказа станут Иуда, Бенедикт Арнольд[60] или Чезаре Борджиа.

Роль этого стереотипа можно проследить в немецких историях про бельгийских снайперов. Как ни странно, впервые они были опровергнуты организацией немецких католических священников, известной как «Пакс»[61]. Само по себе существование историй о кровавых бесчинствах ничем не примечательно, равно как и то, что немецкий народ с радостью им поверил. Зато примечательно, что большая консервативная группа патриотически настроенных немцев уже 16 августа 1914 года принялась опровергать поток льющейся на врага черной лжи, хотя тот имел огромное значение, поскольку успокаивал озабоченную совесть их соотечественников. Зачем ордену иезуитов разрушать вымысел, столь важный для боевого духа Германии?

Процитирую здесь слова ван Лангенхова: «Едва немецкие войска вошли в Бельгию, как поползли странные слухи. Они передавались из уст в уста, их печатала пресса, и вскоре они проникли в каждый уголок Германии. Говорили, что подстрекаемые духовенством бельгийцы коварно вмешивались в боевые действия, внезапно нападали на оторвавшиеся от своих отряды, сдавали противнику военные позиции. Рассказывали, что старики и даже дети жутко издевались над ранеными и беззащитными немецкими солдатами, вырывая им глаза и отрезая пальцы, носы или уши, а священники призывали с кафедр совершать эти злодейские преступления, обещая в награду царство небесное, и даже выступали инициаторами подобных зверств.

Народ доверчиво поверил в эти россказни. Высшие государственные власти, не задумываясь, их одобрили и поддержали своим авторитетом… В результате общество в Германии взбудоражилось, прорвалось сильное возмущение, направленное в особенности против священников, на которых возлагалась ответственность за приписываемые бельгийцам зверства… И как обычно бывает, тот гнев, жертвой которого они стали, немцы направили против католического духовенства в целом.

Протестанты дали возможность возродиться в умах давней ненависти на религиозной почве и обрушились на католиков. Так развязали новую борьбу за культуру, новый „Kulturkampf“. Католики не стали медлить с ответными мерами против такого враждебного отношения»[62] (курсив мой).

Вполне возможно, что действительно стреляли снайперы. Было бы очень странно, если бы каждый разгневанный бельгиец бросился в библиотеку, открыл учебник по международному праву и стал читать, имеет ли он право стрелять в попирающих мостовые его родных улиц проклятых неприятелей. Не менее странным было бы, если бы армия, никогда не бывавшая под обстрелом, не считала бы каждую летящую в свою сторону пулю незаконной в силу причиняемого неудобства, и даже нарушающей правила военных тактических учений на карте, которые и составляли весь ее опыт военных действий. Можно себе представить это болезненное стремление убедить себя, что люди, с которыми делают такие ужасные вещи, сами, должно быть, ужасные. Похоже, так эта легенда и раскручивалась до тех пор, пока не достигла ушей цензоров и пропагандистов, которые (неважно, верили они в нее сами или нет) увидели в ней ценность и выпустили ее для граждан Германии. А граждане тоже не сильно огорчились, обнаружив, что люди, к которым они применяли насилие, были не совсем людьми. И, самое главное, так как легенда шла от героев страны, в нее нельзя было не верить, иначе ты не был патриотом.

Но там, где остается много места воображению, поскольку район боевых действий затерян в тумане войны, очень сложно что-то проверить или проконтролировать. Байка о лютых бельгийских священниках довольно скоро возродила давнюю ненависть. Ведь в сознании большинства патриотически настроенных немецких протестантов, особенно из высшего класса, картина побед Бисмарка включала длительный конфликт с римскими католиками. По ассоциативному признаку бельгийские священники превратились в священников вообще, а ненависть к бельгийцам сменилась выражением ненависти в целом. Немецкие протестанты повторили опыт некоторых американцев, когда те, находясь в стрессовых условиях военного времени, сформировали из врага за границей и оппонентов в своей стране объект ненависти. Против такого синтетического врага, гуннов в Германии и гуннов внутри ворот, они пустили в ход всю скопившуюся злобу.

Католики сопротивлялись распространению таких историй о злодеяниях. Это носило, конечно, защитный характер и было направлено против тех выдумок, что провоцировали враждебность ко всем католикам, а не конкретно к католикам Бельгии. Служба организации католических священников «Пакс», по словам ван Лангенхове, имела только духовное влияние и «направила свое внимание исключительно на предосудительные действия, которые приписывались священникам». И все же нельзя хоть чуть-чуть не задуматься, а что такое открытие – понимание истинного отношения к католикам в империи Бисмарка – запустило в умах немецких католиков. Возникает и вопрос, была ли неявная связь между пониманием вышеупомянутого факта и тем, что видным немецким политиком, который во время перемирия был готов подписать смертный приговор империи, оказался Эрцбергер[63], лидер партии католического Центра.

8. «Белые пятна» и их значение

До этого я говорил скорее о стереотипах, чем об идеалах, поскольку слово «идеал» обычно используют для чего-то хорошего, подлинного и прекрасного. Идеалу нужно подражать, к идеалу нужно стремиться. Однако наш реестр зафиксированных образов намного шире. В нем можно встретить идеальных аферистов, идеальных продажных политиков, идеальных национал-патриотов, идеальных пропагандистов, идеальных врагов. Наш стереотипный мир не обязательно такой, каким мы хотели бы его видеть, а просто ожидаемый нами мир. Если происходящее соответствует ожиданиям, возникает ощущение, что все знакомо, и мы чувствуем, что плывем по течению. Наш раб должен быть рабом по природе, если мы афиняне, которые не хотят чувствовать угрызения совести. Если мы хвастались друзьям, что в гольфе попадаем в 18 лунок из 95, то, попав в 18 из 110, скажем, что сегодня «я прямо сам не свой». Другими словами, мы и понятия не имеем, кто этот простофиля, который неудачно ударил клюшкой 15 раз.

Если бы сравнительно небольшое число людей в каждом поколении не занималось постоянно упорядочиванием стереотипов, их стандартизацией, приведением к логическому основанию и построением систем (известных как законы политической экономии, принципы политики и т. д.), большинство из нас вели бы дела, опираясь на довольно бессистемный и изменчивый их набор. Обычно, когда мы пишем о культуре, традициях и групповом сознании, мы вспоминаем об этих системах, доведенных до совершенства гениями мысли. Никто не оспаривает необходимость постоянного изучения и даже критики этих идеальных образцов, но историк, политик, общественный деятель не может останавливаться на достигнутом. Ведь история оперирует не систематизированными идеями в формулировке гения, а неустойчивыми имитациями, копиями, подделками, аналогиями и искажениями в умах отдельных людей.

Получается, марксизм – это не обязательно то, что написал Карл Маркс в «Капитале», а то, что считают правильным враждующие между собой секты последователей, каждая из которых претендует на истинную веру. Из Евангелия нельзя вывести историю христианства, как и из конституции США – политическую историю Америки. Важно то, как был задуман «Капитал», как читается Евангелие и трактуются проповеди, как интерпретируется и применяется конституция. Хотя «типовой вариант» влияет на «текущие редакции» и сам подвергается их влиянию, именно последние распространяются среди людей и сказываются на их поведении[64].

«Теория относительности, – говорит критик с утомленным взглядом Моны Лизы, – обещает превратиться в принцип, подходящий для повсеместного применения, как и теория эволюции. Последняя, будучи узкоспециализированной гипотезой из сферы биологии, вдохновила и повела вперед работников практически всех областей знания: нравы и обычаи, мораль, религия, философия, искусство, паровые машины, электрический трамвай – все вокруг „эволюционировало“.

Термин „эволюция“ превратился в очень общий, а еще он перестал быть точным, так как во многих случаях первоначальное, конкретное значение слова было утеряно, а теория, для описания которой оно предназначалось, неверно толковалась. У нас хватает смелости, чтобы предсказать схожую карьеру и судьбу для теории относительности. Узкоспециализированная физическая теория, в настоящее время не до конца понимаемая, станет еще более расплывчатой и туманной. История повторяется, и Относительность, как и Эволюция, после того как ее научный аспект получит ряд внятных, но несколько неточных толкований для публики, отправится покорять мир. К тому времени она, скорее всего, получит название „релятивизм“. Многое из того, как удастся применить эту теорию, несомненно, будет оправданно. Некоторые способы ее применения окажутся абсурдными, а значительное их число, по нашему мнению, сведется к банальностям. Сама же физическая теория, семя, спровоцировавшее этот мощный рост, снова будет вызывать лишь сугубо специализированный интерес ученых мужей»[65].

Чтобы приобрести мировую известность и сделать карьеру, идея должна чему-то соответствовать, пусть и не совсем точно. Так, профессор Бери демонстрирует, сколь долго идея прогресса оставалась игрушкой для размышлений. «Нелегко, – пишет он[66], – новой идее, теоретической и умозрительной, проникнуть в общественное сознание и оказать влияние, пока она не получит какое-либо внешнее и конкретное воплощение или не заручится каким-нибудь впечатляющим материальным доказательством. В случае с идеей прогресса оба условия были выполнены (в Англии) в период 1820–1850 годов». Наиболее впечатляющее доказательство предоставила техническая революция. «Родившиеся в начале века люди еще до своих тридцати лет увидели, как стремительно развивалась пароходная навигация, города и дома стали освещаться газом, заработала первая железная дорога». Для рядового домовладельца чудеса, подобные этим, формировали веру в способность человеческого рода к совершенствованию.

Альфред Теннисон (который придерживался в философских вопросах вполне стандартных взглядов) рассказывает, что, когда он ехал на первом поезде из Ливерпуля в Манчестер (1830 г.), то считал, что колеса движутся по колеям. И написал такую строчку: «Пусть великий мир вечно вращается в звенящих колеях перемен»[67].

Именно так понятие, более или менее применимое к путешествию между Ливерпулем и Манчестером, было обобщено, превратившись в модель вселенной, которая существует «вечно». Эта модель, подхваченная другими людьми и подкрепленная блистательными изобретениями, позволила теории эволюции совершить оптимистический поворот. Сама теория, конечно, по словам профессора Бери, носит нейтральный характер. Зато она сулила бесконечные перемены, а такие перемены, заметные в нашем мире, обозначали столь экстраординарные победы над природой, что в сознании народа пессимизм смешивался с оптимизмом. Эволюция – сначала у самого Дарвина, а затем более подробно у Герберта Спенсера – выступала «прогрессом, который ведет к совершенству».

Стереотип, заключенный в словах «прогресс» и «совершенство», изначально сложился благодаря техническим изобретениям. Таковым он остался, в целом, по сей день. В Америке (более чем в любой другой стране) технический прогресс произвел такое глубокое впечатление, что изменились морально-нравственные нормы. Американец вытерпит практически любое оскорбление, кроме обвинения в том, что он не прогрессивен. Неважно, выходец он из древнего коренного народа, или иммигрант в первом поколении, колоссальный рост американской цивилизации всегда привлекал его внимание. Это формирует фундаментальный стереотип, сквозь который он смотрит на мир: деревенька станет мегаполисом, скромное здание – небоскребом, маленькое станет большим, медленное будет быстрым, бедные станут богатыми, малое количество превратится в большое… что бы ни было сейчас, оно станет еще лучше.

Конечно, не каждый американец видит мир в таком ракурсе. Генри Адамс[68] видел мир иначе, и Уильям Аллен Уайт[69] тоже. Зато таким его видят люди, которые в посвященных религии успеха журналах фигурируют как Творцы Америки. Именно этот мир они имеют в виду, когда проповедуют эволюцию, прогресс, процветание, конструктивность, американский образ действий. Можно, конечно, смеяться, но на самом деле они используют очень значимую модель человеческой деятельности. Начнем с того, что она заимствует объективный критерий, во-вторых, она заимствует приземленный критерий, и в-третьих, приучает людей мыслить количественно. Конечно, ее идеал путает совершенство с размером, счастье со скоростью, а человеческую природу с хитроумным приспособлением. Однако движут людьми те же мотивы, которые когда-либо приводили (или еще приведут) в действие любой моральный кодекс. Стремление заполучить что-то самое большое, самое быстрое, самое высокое или, если вы изготовитель наручных часов или микроскопов, сделать что-то самое маленькое, одним словом, любовь к самому-самому и «не имеющему равных», в принципе и в перспективе – благородная страсть.

Американская версия прогресса вписалась и в экономическую ситуацию, и в картину человеческой природы, учитывая многофакторность и того, и другого. И направила необыкновенную степень драчливости, жажды наживы и власти в лоно продуктивной работы. Кроме того, до, быть может, последних лет, американский прогресс не подрывал инициативы активных членов сообщества. Они создали цивилизацию, которая дарит своим создателям более чем достаточное, на их взгляд, удовлетворение в работе, браке и игре. А дикое стремление одержать победу над горами, дикой природой, расстоянием и человеческой конкуренцией даже сделало некий вклад в развитие религиозного чувства, связанного с ощущением единства со вселенной и понимания цели мироздания. Модель оказалась столь успешной с точки зрения целого ряда идеалов, практического ее применения и результатов, что любые посягательства на нее расцениваются как антиамериканизм.

И все равно, эта модель описывает наш мир лишь отчасти и весьма нерациональным способом. Привычка думать о прогрессе как о «развитии» привела к тому, что многие аспекты окружающей среды просто не замечали. Имея перед глазами стереотипное понимание «прогресса», американцы в массе своей воспринимали лишь то, что соответствовало этому прогрессу. Они замечали, как растут города, но не видели, как расползаются трущобы. Они радостно приветствовали данные переписи, но не желали задумываться о перенаселенности. Они гордо подчеркивали, как идет развитие, но не замечали, что люди уезжают в города, покидая свою землю, не видели проблем ассимиляции у мигрантов. Они неистово расширяли производство, безрассудно нанося ущерб природным ресурсам. Они создавали гигантские корпорации, не налаживая производственных отношений. Они превратились в одну из самых могущественных стран на земле, не подготовив ни свои институты, ни свой разум к выходу на мировую арену. Они ввязались в Мировую войну, будучи морально и физически не готовыми, а потом вышли из нее с разбитыми иллюзиями и без нужных выводов.

Во время войны было явно заметно влияние положительных и отрицательных сторон американского стереотипа. Идея о том, что победу в войне можно обеспечить, бесконечно наращивая армию, бесконечно набирая кредиты, бесконечно строя корабли, бесконечно изготавливая боеприпасы и делая упор исключительно на этом, соответствовала традиционному стереотипу и привела к некоему физическому чуду[70]. Однако люди, наиболее подверженные влиянию этого стереотипа, не размышляли о том, каковы были плоды той победы, не задумывались о том, как еще их можно было получить. Поэтому цели не замечались или считались всем и так понятными, а победа мыслилась – согласно требованию стереотипа – исключительно как сокрушительная победа на поле боя. В Париже эта модель не вписалась в происходящее на самом деле. В мирное время еще можно бесконечно заменять маленькие вещи большими, а большие еще большими. На войне, когда вы одержали абсолютную победу, нельзя победить еще более абсолютно. Нужно сделать что-то по совершенно иной модели. И если такой модели нет, конец войны для вас принесет то же, что и для огромного числа хороших людей – разочарование в этом мрачном и тоскливом мире.

Это происходит в тот момент, когда стереотип уже точно расходится с фактами действительности, которые нельзя игнорировать. Такой момент наступает всегда, поскольку наши представления о том, как может развиваться ситуация, проще и тяжеловесней, чем фактический ритм жизненных событий. Следовательно, приходит время, когда «белые пятна» передвигаются с периферии восприятия к центру. Тогда, если не найдутся критики, достаточно смелые, чтобы забить тревогу, и лидеры, способные осознать перемены, вместо того, чтобы экономить усилия и создавать настрой, как это было в 1917 и 1918 годах, стереотип может подорвать усилия и развеять настрой людей, ослепляя их как тех, кто призывал к Карфагенскому миру[71] в 1919 году и сожалел о Версальском мирном договоре в 1921.

Слепо установленный стереотип не только отсеивает цензурой многое из того, что следует принимать во внимание, но когда в час расплаты он разбивается вдребезги, то тащит за собой в пучину и все то, что он мудро учитывал. Таково наказание, определенное Бернардом Шоу за свободную торговлю, свободную конкуренцию, естественную свободу, политику невмешательства и дарвинизм. Сто лет назад, когда Шоу, несомненно, выступал бы одним из самых рьяных защитников этих доктрин, он смотрел бы на них не так как сегодня, в полвека безверия[72]. Сегодня он считает их предлогом для того, чтобы «безнаказанно „обманывать другого человека“ в ситуации, когда любое вмешательство правительства, любая организация, кроме полицейской (которая защищает узаконенное мошенничество от кулаков), любая попытка привнести цель, замысел и расчет человека в этот промышленный хаос „противоречат законам политической экономии“».

В те времена Шоу, как один из инициаторов похода в райские кущи[73], увидел бы, что чем меньше правительство своими целями, замыслом и расчетом похоже на то правительство, в котором заседали дяди королевы Виктории, тем лучше. Он бы увидел, что не сильный обманывает слабого, а глупец обманывает сильного. Он увидел бы, как работают эти цели, замыслы и расчеты, препятствуя изобретательской и предпринимательской деятельности, препятствуя тому, что он сам безошибочно посчитал бы следующим шагом Творческой Эволюции.

Даже сейчас Шоу не слишком верит в способность любого известного ему правительства руководить, но в теории к политике невмешательства он повернулся спиной. Люди, которые перед войной мыслили наиболее прогрессивно, совершили аналогичный поворот против устоявшегося представления о том, что если вы дадите всем полную свободу, вдруг забьет ключом мудрость, и установится всеобщая гармония. Учитывая, что война явно продемонстрировала, как руководят всем происходящим правительства, прибегая к помощи цензоров, пропагандистов и шпионов, Робак Рамсден[74] и идеалы «естественной свободы» вновь были допущены в компанию серьезных мыслителей.

У этой цикличности присутствует одна общая черта. В любом наборе стереотипов есть описание момента, когда можно не предпринимать никаких усилий, а все произойдет само собой, согласно вашим пожеланиям. Стереотипное понимание прогресса, способное мотивировать людей на работу, почти полностью сводит на нет попытки решать, что это за работа и почему именно она. Согласно политике невмешательства, этому благословенному избавлению от тупого чиновничества, люди будут стремиться к уже предопределенной ранее гармонии путем спонтанного воспламенения своих душ. Согласно теории коллективизма, выступающей противоядием от циничного эгоизма, в марксистском ее понимании, предполагается экономический детерминизм, который поспособствует эффективному и мудрому руководству социалистических чиновников. Сильное правительство, строящее империализм как внутри страны, так и за ее пределами, превосходно осознавая цену беспорядка, убеждено, что важные вещи для тех, кто подчиняется, не скроешь от тех, кто управляет. Как видно, в каждой теории есть зона слепого автоматизма.

Такие зоны прячут какой-то факт, который при рассмотрении сдержал бы жизненный порыв, провоцируемый этим стереотипом. Если бы прогрессивному человеку пришлось спросить себя, как тому китайцу из анекдота, куда он потратит время, которое сэкономил, побив рекорд в беге… если бы стороннику политики невмешательства пришлось увидеть не только свободную и бурную энергию людей, но и заметить то, что некоторые люди называют человеческой природой… если бы коллективист сосредоточил свое внимание на проблеме чиновников в системе государства, а империалист осмелился бы усомниться в собственном озарении… вы бы увидели больше Гамлетов и меньше Генрихов Пятых. Другими словами, эти «белые пятна» не позволяют появиться тем образам, которые наряду с сопутствующими эмоциями могут вызвать у человека сомнения и утрату четкой цели. Следовательно, стереотип не только экономит время в сутолоке жизни и защищает наше положение в обществе, но и стремится уберечь нас от путаницы во взглядах, которая может появиться после попыток взглянуть на мир, как на нечто устойчивое и целостное.

9. Своды правил, коды и их противники

Любой, кто, стоя в конце железнодорожной платформы, ждал друга, вспомнит, как ошибочно принимал за него чужих людей. Форма шляпы, чуть схожая походка – и воображение рисовало живую и знакомую картинку. Так, спящему, если что-то рядом забренчит, почудится звон большого колокола, а стук молотка покажется ударом грома. Ведь совокупность существующих в нашей голове образов будет отзываться на стимул, который, скорее всего, напоминает сами вещи лишь отдаленно. При галлюцинациях такие образы могут наводнить все сознание. Они могут включаться в процесс восприятия, хотя я склонен полагать, что это чрезвычайно редкий и очень нетривиальный опыт, как, например, когда мы разглядываем, не моргая, какое-то знакомое слово или предмет, и тот постепенно перестает быть знакомым. Конечно, по большей части мы видим любое событие как комбинацию реального и ожидаемого. Небо для астронома совсем не то же самое, что для пары влюбленных. Страница сочинения Канта вызовет разные мысли у кантианца и у радикального эмпирика. Красавица-таитянка в глазах своего кавалера с родины выглядит лучше, чем в глазах читателей журнала «National Geographic».

Квалификация человека, какую сферу ни возьми, – это на самом деле увеличение количества аспектов, которые он готов обнаружить, плюс привычка не принимать в расчет ожидания. Там, где для невежды все одинаково, а жизнь – просто череда похожих событий, специалист увидит в каждом событии свою специфику. Для шофера, гурмана, ценителя, члена кабинета министров или жены профессора существуют очевидные различия и характеристики, совершенно не очевидные для человека случайного, который вдруг возьмется обсуждать автомобили, вина, полотна старых мастеров, республиканцев и преподавателей университета.

Но в сфере общественного мнения мало кто может выступать экспертом, покуда жизнь, как ясно показал Бернард Шоу, столь коротка. Экспертом можно быть лишь в отдельных темах. Даже среди профессиональных солдат, как мы поняли во время войны, есть специализация: искусные кавалеристы не обязательно умеют блестяще вести окопную войну или участвовать в танковой атаке. Правда, иногда скромный опыт в узкой сфере может преувеличить нашу стандартную привычку втиснуть в стереотипы все, что можно в них втиснуть, и отбросить куда-то в сторону, во тьму то, что не подходит.

Все, что мы считаем знакомым, мы склонны, при недостатке внимания, визуализировать с помощью уже имеющихся в сознании образов. Так, американский взгляд на прогресс и успех основан на определенной картине человеческой природы и общества. Именно такая человеческая природа и такое общество логично приводят к такому прогрессу, который считается идеальным. А затем, при попытке описать или объяснить действительно успешных людей и реально произошедшие события мы считываем в них качества, уже заложенные в стереотипах.

Эти качества были довольно наивно стандартизированы предыдущим поколением экономистов. Когда они решили описать тот общественный строй, в котором жили, то выяснилось, что словами это сделать невозможно по причине его сложной структуры. Тогда они сконструировали (как они искренне надеялись) упрощенную схему, по принципу и достоверности не так уж отличающуюся от детского рисунка коровы – эдакий параллелограмм с ногами и головой. На схеме был изображен капиталист, который старательно оберегал свой нажитый непосильным трудом капитал, предприниматель, который почувствовал общественно полезный спрос и построил фабрику, целый ряд рабочих, которые свободно заключали контракты (хочешь – заключай, не хочешь – не заключай), помещика и группы потребителей, покупающих на самом дешевом рынке те товары, которые доставят им наибольшее удовольствие, учитывая соотношение цена-качество. Модель работала. Люди, которых описывала эта модель, проживающие в мире, который предполагала эта модель, заведомо гармонично сотрудничали в книгах, где описывалась сама модель.

Эта чистой воды выдумка, используемая экономистами, дабы упростить ход своих мыслей, с разными корректировками и украшательствами, пересказывалась и продвигалась в массы и вскоре стала для широких слоев населения преобладающей экономической мифологией того времени. Она предоставила традиционное видение капиталиста, предпринимателя, рабочего и потребителя в обществе, которое, естественно, больше стремилось к достижению успеха, чем к его объяснению. Вокруг росли здания, копились банковские счета, и это доказывало, что стереотипное представление об устройстве мира оказалось верным. А тот, кто стал успешным и извлек из этого наибольшую выгоду, пришел к выводу, что он занимает свое место согласно своему предназначению. Неудивительно, что близкие друзья успешных людей, читая официальную биографию или некролог, вынуждены сдерживаться, чтобы не поинтересоваться, действительно ли об их друге составлен этот текст.

Те, кто являл собой пример прогресса, редко интересовались, идут ли они по пути, указанному экономистами, или свернули на какой-то другой, столь же заслуживающий доверия. А вот люди не столь успешные этим как раз интересовались. «Никто, – утверждает Уильям Джеймс[75], – не усматривает в обобщении больше, чем простирается его знание деталей». В крупных концернах промышленные магнаты видели памятники (своего) успеха, а их поверженные конкуренты – памятники (своей) неудачи. Соответственно, магнаты разъясняли меры экономии и достоинства крупного бизнеса, просили оставить их в покое, говорили, что они – первопричина процветания и развития торговли. Поверженные настаивали на расточительности и жестокости концернов и громко призывали министерство юстиции сделать бизнес более открытым. В одной и той же ситуации одна сторона видела прогресс, экономику и прекрасное развитие, а другая – реакционность, расточительство и ограничение торговли. Для доказательства обеих точек зрения напечатали кучу томов статистических данных, показывающих правду изнутри и снаружи, причем с разными деталями.

Когда система стереотипов закрепляется прочно, наше внимание привлекают те факты, которые систему поддерживают, и рассеивают те, что ей противоречат. Быть может, добрые люди видят так много причин проявить доброту, а злые люди – так много причин для злобы именно оттого, что они на это настроены. Можно смотреть на мир через розовые очки, а можно глядеть на него косо, с предубеждением. Но если, как однажды написал Филип Литтелл об одном выдающемся профессоре, мы смотрим на жизнь сквозь призму классовости, наши стереотипы о том, что из себя представляют лучшие люди и низшие классы, не будут иметь ничего общего с реальностью. Чуждое будет отторгнуто, то, что не вписывается в систему, пролетит мимо. Мы не замечаем того, что наши глаза не привыкли учитывать. Нас впечатляют лишь те факты, которые соответствуют нашей философии, и часто мы этого даже не понимаем.

Наша философия представляет собой более или менее организованный набор образов, призванный описывать мир, который мы не видим. Но не только описывать. Еще и давать ему оценку. Поэтому в стереотипах так много пристрастного, поэтому они наполнены симпатиями или неприятием, связаны со страхами, страстями, сильными желаниями, гордостью и надеждой. Все, что вызывает стереотипное представление, критически осмысливается с учетом подходящего чувства. Обычно вывод о том, что человек плохой, не вытекает из предварительного анализа, за исключением случаев, когда мы намеренно откладываем в сторону предрассудки. Мы просто видим, что человек плохой. Так мы видим росистое утро, застенчивую девушку, праведного священника, лишенного чувства юмора англичанина, опасного краснокожего, беззаботного цыгана, вальяжного индуса, хваткого уроженца Востока, мечтательного славянина, веселого ирландца, жадного еврея, стопроцентного американца. В повседневном мире так часто и судят, задолго до появления доказательств, и такое суждение уже включает вывод, который должен впоследствии подтвердиться доказательством.

Ни справедливость, ни милосердие, ни истина не являются частью такого суждения, поскольку сначала идет суждение, и лишь потом доказательство. Однако наличие народа без предрассудков, народа с совершенно нейтральным видением настолько немыслимо, что на таком идеале нельзя выстроить систему образования. Предубеждение можно заметить, можно проигнорировать, а можно переработать. Но пока люди, живущие не так долго, должны успеть подготовиться к общению с необъятной цивилизацией в рамках краткой школьной программы, им придется носить с собой образы этой цивилизации – и иметь предрассудки. Качество их образа мысли и действий будет зависеть от качества предрассудков: являются ли они дружественными по отношению к другим людям, к другим идеям, порождают ли они любовь к тому, что воспринимается как позитивное, а не ненависть к тому, что не включено в их понимание добра.

Моральный облик, хороший вкус и хорошие манеры сначала стандартизируют, а затем подчеркивают некоторые основные предрассудки. Приспосабливаясь к нашему культурному коду, мы приспосабливаем к нему и те факты, которые видим. С рациональной точки зрения, факты нейтральны по отношению к нашим взглядам, что правильно, а что нет. Что и как мы будем воспринимать на самом деле во многом определяют наши своды норм и правил.

Например, моральные нормы (коды) – это схема поведения, применимая в ряде типичных случаев. Вести себя согласно нормам и правилам значит служить той цели, которую они предполагают. А целью может быть воля Божья или воля царя, личное спасение в добром, стабильном, трехмерном раю, успех на земле или служение человечеству. Так или иначе, создатели культурного кода – свода норм и правил – выбирают некие типичные ситуации, а затем с помощью рассуждения или интуитивным путем выводят тип поведения, который приведет к указанной цели.

Как человек узнает, подходит ли его сложная ситуация под то, что имел в виду законодатель? Ему говорят: не убивать. Но если нападают на его детей, может ли он убить, чтобы предотвратить убийство? В Десяти заповедях нет такого пункта. Поэтому у каждого свода правил есть куча интерпретаторов, которые выводят более частные случаи. Предположим, законодатели решат, что человек вправе убить в целях самообороны. Следующий человек, оказавшийся в похожей ситуации, сомневаться будет не меньше: откуда он знает, что правильно понимает понятие «самооборона», или что не ошибается в оценке фактов, выдумав «нападение»? Возможно, он сам спровоцировал нападение. Но что тогда провокация? Именно такой сумбур поразил умы большинства немцев в августе 1914 года.

В современном мире гораздо более серьезным различием, чем любое различие в моральных нормах, является несоответствие в допущениях относительно фактов, к которым эти нормы применяются. Религиозные, моральные и политические постулаты не столь далеки друг от друга, как факты, принимаемые как данность их сторонниками. Поэтому при полезном обсуждении люди вместо сравнения идеалов пересматривают видение фактов. Правило, согласно которому следует поступать с другими так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, основано на вере в то, что человеческая природа едина. А заявление Бернарда Шоу о том, что не следует поступать с другими так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, потому что вкусы могут быть разными, основано на вере в то, что человеческая природа неоднородна. Принцип «конкуренция – жизнь торговли» состоит из целого свода предположений об экономических мотивах, производственных отношениях и функционировании конкретной системы торговли. Утверждение, что у Америки никогда не будет торгового флота, кроме как в частной собственности и управлении, предполагает некоторую доказанную связь между определенным видом получения прибыли и мотивами. Когда большевистский пропагандист оправдывает диктатуру, шпионаж и террор тем, что «всякое государство есть аппарат насилия»[76], – это всего лишь историческое суждение, истинность которого для некоммуниста отнюдь не самоочевидна.

В центре любого морального кодекса стоит картина человеческой природы, карта вселенной и своя версия истории. Нормы и правила этого кодекса применяются к (предполагаемой) человеческой природе, в (воображаемой) вселенной, после осознания (специфически понимаемой) истории. Но поскольку факты, касающиеся личности, окружающей среды и памяти, различаются, применения правил и норм культурного кода сложно назвать успешными. Теперь в любой свод моральных норм так или иначе нужно закладывать понимание человеческой психологии, материального мира и традиций. Но в сводах, на которые влияет наука, понятие представляет собой гипотезу, тогда как в сводах, которые без анализа приходят к нам из прошлого или всплывают из глубин сознания, понятие не гипотеза, требующая обоснования или опровержения, а просто выдумка, которая принимается без вопросов и обсуждений. В одном случае человек робок в своих убеждениях, поскольку знает, что они предварительны и неполны. В другом случае он догматичен, ведь основа его убеждений – полноценный миф. Моралист, который верит науке, понимает: пусть он и не знает всего, зато он стоит на пути к познанию хоть чего-то. Догматик, опираясь на миф, полагает, что разделяет дар всеведения, хотя не обладает критериями, по которым можно отличить истину от заблуждения. Ведь у мифа есть отличительная черта: истина и заблуждение, вымысел и правда, отчет и сказка располагаются в одной плоскости в плане доверия.

Выходит, не обязательно, что миф – ложь. Бывает, что он целиком правдив. Бывает, что он правдив лишь отчасти. Если он довольно долго влиял на поведение людей, то почти наверняка содержит много в корне верного. Чего в мифе точно нет, так это способности отделять истину от заблуждения. Ведь эта способность приходит только с осознанием того, что ни одно мнение (и его происхождение здесь не важно) не является идеалом, не требующим доказательства, что любое мнение – всего лишь чье-то мнение. Но на вопрос, почему фактические доказательства являются самой лучшей проверкой, ответа нет. Хотя, быть может, вы захотите проверить сам способ проверки.

Утверждение, что моральные нормы предполагают определенный взгляд на факты, можно легко доказать. Под термином моральные нормы я подразумеваю все их виды: личные, семейные, экономические, профессиональные, правовые, патриотические, интернациональные. В центре каждого вида находится набор стереотипов о психологии, социологии и истории. В наших нормативных сводах редко сохраняется один и тот же взгляд на человеческую природу, институты или традиции. Сравните, например, экономический и патриотический своды норм и правил. Представим, что идет война, и она, предположительно, коснется всех одинаково. Есть двое мужчин, партнеры в бизнесе. Один идет добровольцем, другой заключает контракт на поставки. Солдат жертвует всем, даже своей жизнью. Ему платят доллар в день, и никто не говорит, никто даже не верит, что если бы ему больше платили, то он и воевал бы лучше. Экономический мотив исчезает из его человеческой природы. Снабженец жертвует очень мало, ему выплачивают солидную по сравнению с затратами прибыль, и мало кто говорит или верит, что он стал бы производить боеприпасы в отсутствие экономических стимулов. Возможно, такое суждение несправедливо по отношению к этому человеку. Но суть в том, что принятый патриотический свод норм предполагает одну человеческую природу, коммерческий – другую. И, вероятно, эти своды (культурные коды) так сильно основаны на истинных ожиданиях, что, принимая определенные правила и нормы, человек склонен проявлять ту человеческую природу, которую требует этот конкретный код.

Вот почему так опасно делать обобщения относительно человеческой природы. Любящий отец может быть неприятным руководителем, искренним реформатором на муниципальном уровне и агрессивным патриотом за границей. Его семейная жизнь, деловая карьера, внутренняя и внешняя политическая деятельность основаны на совершенно разных представлениях об окружающих его людях и о том, как ему следует поступать. Представления различаются у одного и того же человека из-за разных кодов (сводов правил), сами коды несколько различаются у людей из одной и той же социальной группы, серьезно различаются между социальными группами, а между двумя нациями или людьми с разным цветом кожи могут различаться до такой степени, что между ними вообще нет ничего общего. Вот почему воюют люди с одинаковыми религиозными убеждениями. Частью их веры, определяющей поведение, является их особенный взгляд на факты.

Вот где эти коды, эти своды норм и правил столь искусно и столь повсеместно начинают формировать общественное мнение. Принято считать, что общественное мнение представляет собой моральное суждение о каком-то наборе фактов. Я же предлагаю считать, что при нынешнем уровне образования общественное мнение – это, прежде всего, нравоучительная трактовка определенных фактов с учетом разных кодов. Я уверяю, что модель стереотипов, лежащая в основе наших кодов, во многом определяет, какую часть фактов мы увидим и в каком свете. Поэтому, даже имея самые лучшие намерения, новостная политика журнала стремится поддержать политику редакционную. Поэтому капиталист видит один набор фактов и конкретные нюансы человеческой природы, причем видит их буквально, а социалист видит другой набор и другие нюансы. И именно поэтому каждый считает своего оппонента неразумным или испорченным, хотя на самом деле они отличаются лишь восприятием. А восприятие обусловлено разницей между капиталистической и социалистической моделью стереотипов.

«В Америке нет классов», – пишет один американский редактор. «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», – гласит Манифест Коммунистической партии[77]. Если в вашей голове заложена система вышеупомянутого редактора, вы будете ясно видеть факты, ее подтверждающие, а противоречащие ей видеть смутно, не особенно стараясь в них разобраться. Если в вашей голове система коммунистическая, вы не только станете искать с редактором разные вещи, но и, если вдруг увидите одно и то же, будете смотреть на это под разным углом.

И поскольку моя система моральных принципов основана на моей личной трактовке фактов, человек, отрицающий мои моральные суждения или мою трактовку фактов, – неправильный, чуждый, опасный. Как я могу себе объяснить его позицию? А позицию противника всегда нужно объяснять, и последнее, что мы хотим услышать, – это то, что он видит другие факты. Такого объяснения мы избегаем, поскольку оно подрывает нашу уверенность в том, что мы видим эту жизнь ясно и во всей ее полноте. Только если мы привыкли признавать, что наше мнение – всего лишь частный опыт, воспринятый сквозь призму наших стереотипов, мы становимся по-настоящему терпимыми к оппоненту. В отсутствие такой привычки мы верим в абсолютизм собственного видения и, следовательно, в коварство любой оппозиции. Хотя люди готовы признать, что на какой-то «вопрос» могут быть два ответа, они не верят, что на какой-то «факт» можно смотреть с двух сторон. И не поверят в это до тех пор, пока полностью не осознают (пройдя долгий путь обучения критическому мышлению), насколько вторично и субъективно их понимание общества.

Когда два разных лагеря смотрят со своего ракурса и изобретают собственные объяснения увиденному, они не в состоянии друг другу искренне доверять. И если их модель в критический момент подходит под описание получаемого опыта, они больше не считают ее интерпретацией. Они считают ее «реальностью». Она, возможно, и не похожа на реальность, однако приводит к выводу, который соответствует реальному опыту. Я могу нарисовать, как путешествовал из Нью-Йорка в Бостон, прочертив прямую линию на карте. Аналогичным образом какой-то человек может представлять свой триумф как конец узкой и прямой дорожки. На дороге, по которой я на самом деле ехал в Бостон, могло быть много объездов, куча поворотов и перекрестков, а второго человека, весьма предприимчивого и смелого, наверняка ждало много труда и испытаний на его пути. Предположим, я доберусь до Бостона, а ему удастся добиться успеха, тогда линия в небе и прямая дорога будут служить готовыми планами. Но если у кого-то не получится проследовать по нашему маршруту, нам придется реагировать на претензии. Если мы при этом настаиваем, что планы верные, а оппонент их упорно отбраковывает, то вскоре мы станем считать его опасным дураком, а он нас – лжецами и лицемерами. Так мы постепенно рисуем портреты друг друга. Противник нам неприятен, поскольку не вписывается в нашу схему. К тому же он мешает. А так как сама схема основана в нашем сознании на неопровержимом факте, подкрепленном неопровержимой логикой, для этого человека нужно в ней найти хоть какое-то место. Но и в политике, и в производственных конфликтах ему редко находится место благодаря простому допущению, что он обозревал ту же реальность, просто видел ее с другой стороны, а такое признание пошатнуло бы всю систему.

Приехавшие на Парижскую мирную конференцию итальянцы считали город Фиуме итальянским. То есть это был не просто какой-то город, который неплохо было бы включить в состав итальянского королевства. Он уже был итальянским. Они видели лишь то, что в законных границах города большинство проживающего там населения составляли итальянцы.

Американские делегаты, повидавшие больше итальянцев в Нью-Йорке, чем в Фиуме, и при этом не считая Нью-Йорк итальянским, считали город портом центральной Европы. Они прекрасно видели, что в пригородах живет много югославов, и в целом знали о неитальянской глубинке. В результате итальянцы хотели получить объяснения относительно такой несговорчивости американцев. Они их и получили – в виде слухов, которые поползли неведомо откуда. Якобы какой-то влиятельный американский дипломат влюбился в югославскую девушку. Ее видели там-то… его видели там-то… В Версале недалеко от бульвара. … где вилла с большими деревьями…

Весьма распространенный способ оправдать действия оппозиции. Такие обвинения (когда они принимают вид совсем уж явной клеветы) редко доходят до газетных и журнальных страниц, и какому-нибудь Рузвельту, быть может, придется ждать годы, а Гардингу – месяцы, прежде чем удастся взять вопрос в свои руки и прекратить все перешептывания. Людям публичным приходится терпеть ужасное количество отравляющей жизнь клеветы, которую распространяют в клубах, за обеденным столом, в будуарах. Ее повторяют снова и снова, добавляют детали, над ней посмеиваются, ею наслаждаются. Хотя такого рода вещи, полагаю, в Америке встречаются не так часто, как в Европе, все же редко о каком американском чиновнике не злословят за его спиной.

Из своих оппонентов мы делаем злодеев и заговорщиков. Если немилосердно взлетели цены, значит, сговорились перекупщики. Если газеты искажают новости, значит, капиталисты плетут заговор. Если у богатых слишком много денег, значит, наворовали. Если проиграны напряженные выборы, значит, электорат коррумпирован. Если государственный деятель делает то, что вам не по душе, значит, его подкупили, или кто-то позорно им манипулирует. Если рабочие затеяли смуту, значит, они жертвы пропаганды, и не обошлось без тайной организации.

Если вы не можете наладить производство самолетов в достаточном количестве, значит, поработали шпионы. Если в Ирландии возникли проблемы, значит, работает золото немцев или большевиков. А если в поисках заговоров вы сойдете с ума, то в любой забастовке, в плане Пламба[78], в ирландском восстании, в массовых волнениях мусульман, возвращении короля Константина[79], в создании Лиги Наций, в беспорядках в Мексике, в движении за сокращение вооружений, а еще в воскресных фильмах, коротких юбках, в уклонении от сухого закона и в отстаивании неграми своих прав вы увидите отголоски грандиозного заговора, спланированного Москвой, Римом, масонами, японцами или сионскими мудрецами.

10. Выявление стереотипов

Опытные дипломаты, вынужденные разговаривать с воюющими народами, научились использовать большой репертуар стереотипов. Они имели дело с ненадежным альянсом стран, каждая из которых продолжала воевать только благодаря отточенному руководству. Рядовой солдат и его жена, самоотверженные герои, проявляющие такое мужество, какое даже в летописях не встретишь, все же были недостаточно доблестными, чтобы радостно идти навстречу смерти ради будущего цивилизации. А именно эту идею и продвигали министерства иностранных дел разных держав. Немногие солдаты добровольно желали зайти на Ничью Землю, чтобы заполучить для союзников порты и шахты, скалистые горные перевалы и деревни.

В одной из стран случилось так, что партия войны, контролировавшая министерство иностранных дел, высшее командование и большую часть прессы, заявила претензии на территорию некоторых соседей. Люди образованного сословия назвали эти земли Великой Руританией[80] и причислили к разряду истинных руританцев Киплинга, Трейчке[81] и Мориса Барреса[82]. Но сия грандиозная идея не вызвала энтузиазма за границей. В итоге, прижимая к сердцу – как выразился придворный стихотворец – прекраснейший цветок руританского гения, политики Руритании продолжили деятельность в духе «Разделяй и властвуй» и поделили желаемые территории на сектора. В каждом секторе они апеллировали к тому стереотипу, который союзник (или несколько союзников) не мог отбросить, поскольку сам хотел его использовать, чтобы заручиться одобрением людей и получить желаемое.

Первый сектор занимал горный регион, населенный крестьянами из других стран. Руритания затребовала эту территорию, чтобы замкнуть естественную географическую границу. Если достаточно долго фокусироваться на невыразимой ценности природного наследия, то пришлые крестьяне растворялись словно дым, и на виду оставался лишь горный склон. Следующий сектор, заселенный руританцами, был вновь присоединен согласно принципу, что ни один народ не должен жить под властью чужестранцев. Затем пришел черед большого торгового города, где жили не руританцы; впрочем, до восемнадцатого века он входил в Руританию, поэтому был аннексирован по принципу исторического права. Далее располагалось богатое месторождение полезных ископаемых, принадлежащее иностранцам и разрабатываемое ими же; исходя из принципа возмещения ущерба, его также присоединили к Руритании. За этим месторождением раскинулась территория, на 97 % населенная людьми другой национальности, исторически никогда не входившая в состав Руритании. Но одна из провинций, вошедших в состав Руритании, раньше торговала на рынках этой территории, и высший класс был руританским. Сработал принцип культурного превосходства и необходимости защиты цивилизации, и земли были отчуждены. Наконец, оставался порт, полностью отрезанный от Руритании географически, этнически, экономически, исторически и чуждый ее традициям. Порт присоединили в связи с нуждами государственной безопасности.

В договорах, последовавших за завершением Первой мировой войны, немало примеров такого рода. Я не имею в виду, что, исходя из таких принципов, можно было системно перекроить всю Европу. Наоборот, я уверен, что это не так. Само применение этих принципов, пафосных, высокопарных и не терпящих возражений, означало, что духом примирения и не пахло. В тот момент, когда вы начинаете обсуждать фабрики, шахты, горы или даже политическую власть, приводя их как совершенные примеры того или иного неизменного принципа, вы не доказываете истину, вы начинаете сражаться. Этот неизменный принцип отсекает все возражения, изолирует проблему от истоков и контекста и вызывает в вас сильные эмоции, подходящие этому принципу, но совершенно неуместные в отношении доков, складов и недвижимости. Причем, начав с таким настроем, вы не сможете остановиться. Возникает серьезная опасность. Чтобы с ней справиться, вы должны прибегнуть к еще более абсолютным и жестким принципам – ради защиты того, на что могут напасть. А затем придется защищать оборону, возводить буферы, потом буферы для тех буферов, пока дело не запутается настолько, что вроде бы уже лучше воевать (менее опасно), чем продолжать болтовню.

Обнаружить, что какой-то стереотип абсолютно ложен, помогают определенные подсказки. В случае с руританской пропагандой вышеупомянутые принципы так быстро друг на друга наслаивались, что несложно было проследить, как строилась аргументация. Ряд несоответствий в ней продемонстрировал, что для каждого сектора применяли тот стереотип, который полностью уничтожал бы факты, мешающие притязаниям на эту землю. Наличие подобных несовпадений часто помогает понять ситуацию.

Неспособность учитывать расстояния также вскрывает ложные стереотипы. Так, весной 1918 года множество людей, потрясенных выходом России из войны, потребовали «восстановления Восточного фронта». Война, как они ее себе представляли, шла на два фронта, и когда один из них исчез, его требовалось возобновить. Японская армия, незадействованная до этого времени, должна была заменить на фронте русскую. Но существовало одно непреодолимое препятствие. Между Владивостоком и восточной линией фронта, которые соединяла одна сломанная железная дорога, пролегало пять тысяч миль. Увы, это просто вылетело из головы энтузиастов. Их убежденность в необходимости восточного фронта была столь безгранична, а уверенность в доблести японской армии столь велика, что мысленно они перебрасывали эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете. Напрасно военные власти доказывали, что высадить войска на краю Сибири и добраться до немцев – две огромные разницы, с таким же успехом можно вскарабкаться из подвала на крышу небоскреба Вулворт-билдинг и считать, что достиг Луны.

Стереотипом в данном случае выступила война на два фронта. С тех пор, как люди стали представлять себе картины Первой мировой войны, Германия рисовалась им зажатой между Францией и Россией. Одно, а может, и два поколения стратегов жили с этим визуальным образом, считая его отправной точкой для всех своих расчетов. Почти четыре года любая карта военных действий, которую они видели, усиливала впечатление, что именно так должна вестись война. Когда дела приняли новый оборот, было нелегко разглядеть реальное положение вещей. Происходящее воспринималось сквозь призму стереотипа, и несогласующиеся с ним факты, например, расстояние от Японии до Польши, не осознавались. Интересно отметить, что американские власти отнеслись к новым фактам более трезво, чем французские. Отчасти потому, что (до 1914 года) у них просто не было заранее выработанного мнения о войне, которая велась на континенте, а отчасти потому, что американцы, поглощенные мобилизацией собственных сил, держали в голове картинку западного фронта (также являющуюся стереотипом), которая не позволяла им живо вообразить какие-то иные театры военных действий. Весной 1918 года такое видение американцев не могло конкурировать с традиционным французским представлением о войне, ведь пока американцы безгранично верили в свои силы, французов на тот момент (до Кантиньи и Второй Марны) раздирали весьма серьезные сомнения.

Уверенность насквозь пропитала американский стереотип, придала ему такую динамичность и чувственную остроту, такую способность мотивировать волю, такой эмоциональный интерес, такую согласованность с осуществляемой деятельностью, которая, согласно Уильяму Джеймсу, является характеристикой того, что мы считаем «реальным»[83]. Французы отчаянно цеплялись за общепринятый образ. А когда грубые географические факты не соответствовали их картине, они либо выбрасывали их из головы, либо придавали им нужную форму. Так, трудность, связанная с тем, что японцы находились от немцев в пяти тысячах миль, в какой-то мере преодолели сами немцы, которые более половины пути прошли к ним навстречу. К тому же предполагалось, что с марта по июнь 1918 года в Восточной Сибири будет действовать некая немецкая армия. Эта фантомная армия состояла из какого-то количества реальных немецких пленных, большего числа якобы существующих немецких пленных, но главным образом из заблуждения, что никакого пространства в пять тысяч миль на самом деле не существует[84].

Истинное представление о пространстве – дело непростое. Если я проведу на карте прямую линию между Бомбеем и Гонконгом и измерю это расстояние, это ничего не скажет мне о том расстоянии, которое придется преодолеть в пути. И даже если измерить фактическое расстояние, которое нужно пройти, все равно данных будет недостаточно, пока я не узнаю, какие корабли находятся в эксплуатации, когда они ходят, какова их скорость, могу ли я найти каюту и заплатить за нее. В практической жизни пространство – это вопрос возможности передвижения, а не геометрическая проблема. Если я еду на машине и спрашиваю, далеко ли до места назначения, то буду последними словами проклинать человека, сообщившего, что там всего три мили, но забывшего уточнить, что придется сделать крюк в шесть. Мне не легче, когда говорят, что идти пешком три мили; с таким же успехом можно сказать, что тут одна миля по прямой, как ворона летает. Я же не летаю, как ворона, и пешком не хожу. Мне нужно знать, что на машине ехать девять миль. И кстати не забудьте сообщить, что шесть из них – выбоины, грязь и лужи. Я считаю, что пешеход, который рассказывает сказки про три мили – зануда, а летчика, который заявил мне, что миля там всего одна, я даже вспоминать не хочу.

Когда проводят пограничные линии, возникают абсурдные проблемы из-за непонимания географии региона на практике. В соответствии с неким общим предписанием (похожим на самоопределение) политики в разное время чертили на картах линии, которые в реальности делили пополам фабрику или деревенскую улицу, или шли по диагонали через церковный неф или между кухней и спальней крестьянской избы. В стране, ориентированной на животноводство, рисовали границы, отделяющие пастбища от воды или пастбища от рынка, а в индустриальных странах железнодорожные станции от железных дорог.

Со временем, как и с расстоянием, все складывается тоже не лучшим образом. Типичный пример, когда человек с помощью до мелочей продуманного завещания пытается контролировать свои деньги и после смерти.

В любой конституции пункт о внесении поправок – хороший признак уверенности авторов в том, что их мнения дойдут до последующих поколений. Я полагаю, что в каких-то американских штатах существуют конституции, которые изменить практически невозможно. Писавшие их люди, наверное, имели весьма слабое представление о течении времени. Здесь и Сейчас для них были столь исключительно надежными, а Грядущее – столь туманно или ужасающе, что они смело заявляли, как жизнь должна течь после того, как они уйдут в мир иной. А поскольку текст конституции трудно изменить, максималисты, обладающие склонностью к неотчуждаемому имуществу, любили записывать всевозможные правила и ограничения, которые, учитывая покорное восприятие будущего, должны обладать не большим постоянством, чем обычный устав.

Наши мнения формируются в том числе в соответствии с нашим восприятием времени. Для одного человека какой-то общественный институт, существовавший на протяжении всей его сознательной жизни, входит незыблемой частью в мироздание, для другого такой институт – нечто преходящее. Время геологическое сильно отличается от биологического. Но самое сложное – это время социальное. Политику приходится действовать, исходя из какой-то чрезвычайной ситуации, или планировать на долгосрочную перспективу. Некоторые решения надо принимать, учитывая то, что произойдет в ближайшие два часа, другие – с учетом того, что произойдет через неделю, месяц, сезон, десятилетие, когда вырастут дети или даже дети детей. Способность верно определять, какой период времени следует учитывать при рассмотрении проблемы, составляет важную часть человеческой мудрости. Человек, который делать этого не умеет, – либо игнорирующий настоящее мечтатель, либо простой обыватель, который не видит дальше своего носа. Истинная шкала ценностей всегда учитывает относительность времени.

Отдаленный от нас период времени, как в прошлом, так и в будущем, следует хоть как-то осмыслить. Увы, по словам психолога Уильяма Джеймса, «промежуток времени свыше нескольких секунд уже нельзя считать непосредственным восприятием продолжительности для нашего сознания…»[85]. Самый долгий период, который мы ощущаем непосредственно, называется «обманчивым настоящим» и длится, согласно Эдварду Титченеру, около шести секунд. «Впечатления, которые мы получаем в течение этого периода времени, представляются нам все и сразу. Это позволяет воспринимать как изменения и происходящие события, так и неподвижные объекты. Восприятие настоящего дополняется его представлением. Через синтез чувственного восприятия с его отображением в памяти целые дни, месяцы и даже годы прошлого сводятся воедино к настоящему»[86].

В этом умозрительном настоящем яркость и достоверность впечатлений, по мнению Джеймса, пропорциональна количеству воспринимаемых различий. Так, скучный отпуск, в котором нечем заняться, тянется медленно, а в памяти останется очень коротким отрезком времени. Если человек занимается активной деятельностью, время летит быстро, но в воспоминаниях останется очень долгий временной отрезок. Вот что пишет Джеймс о связи между ощущаемым временем и временем воспринимаемым:[87]

«Есть все основания полагать, что по продолжительности временного отрезка, который можно интуитивно ощущать, и по дробности восприятия событий, произошедших за этот отрезок, существа могут сильно различаться. Карл Эрнст фон Бэр произвел интересные расчеты, заинтересовавшись, какой эффект могут иметь такие различия. Положим, мы были бы в состоянии за одну секунду отчетливо замечать 10 000 событий, а не еле-еле 10, как теперь[88]. Если при этом нашей жизни суждено обладать неизменным количеством впечатлений, она, возможно, была бы в 1000 раз короче. Мы должны жить меньше месяца и не узнать из личного опыта, например, о смене времен года. Если мы родимся зимой, то придется верить в существование лета, как сейчас мы верим в жару и влагу каменноугольной эры. Движения органических существ были бы столь медленными для нашего восприятия, что мы о них лишь догадывались бы. На небе застыло бы солнце, а луна почти не менялась. А теперь развернем гипотезу и предположим, что человек получает только одну тысячную часть из современных ощущений, следовательно, он и живет в 1000 раз дольше. Зима и лето пролетит для него за четверть часа. Однолетние кустарники будут вздыматься над землей и опускаться, словно бурлящие источники. Движения животных останутся для нас незаметны, как не замечаем мы движение пули и пушечного ядра. Солнце будет летать туда-сюда по небу, как метеор, оставляя за собой огненный след…».

Герберт Уэллс в «Очерках истории» любезно предпринял попытку наглядно представить «истинные пропорции исторического и геологического времени»[89]. По шкале, где с промежутками в три дюйма отмечено время от Колумба до нас, читателю придется пройти 55 футов, чтобы увидеть дату, когда появились наскальные рисунки пещеры Альтамира, 550 футов, чтобы увидеть ранних неандертальцев, и примерно милю до последних динозавров. Более или менее точная хронология начинается только после 1000 года до нашей эры. В то время «Саргон Древний, правитель шумеро-аккадской империи был лишь давним воспоминанием… более давним, чем воспоминания о Константине Великом в современном мире… Хаммурапи был уже тысячу лет как мертв… И тысячу лет назад в Англии построили Стоунхендж…». Уэллс писал об этом с определенной целью. «За короткий период в десять тысяч лет группы людей (в которые те объединялись) выросли из небольших, состоящих из семей племен ранней культуры неолита до современных обширных по территории империй – обширных, но все же слишком маленьких и раздробленных». Изменив временную перспективу современных проблем, Герберт Уэллс надеялся изменить и моральную перспективу. Но любая попытка измерить время астрономически, геологически, биологически максимально сокращает настоящее, поэтому не «более истинна», чем то, что можно увидеть в микроскоп. Саймон Струнски верно пишет: «если Уэллс размышляет о подзаголовке „Вероятное будущее человечества“, он вправе просить для выработки решения сколько угодно веков. А если он рассчитывает спасти западную цивилизацию, пошатнувшуюся под влиянием Первой мировой войны, ему придется ограничиться одним-двумя десятилетиями»[90]. Все зависит от практической цели, под которую вы подстраиваете свою единицу измерения. Есть ситуации, когда временную перспективу необходимо расширить, а есть ситуации, когда ее нужно сократить.

Человек, который говорит, что голодная смерть пятнадцати миллионов китайцев не имеет значения, поскольку через два поколения рождаемость компенсирует потери, такой временной перспективой оправдывает свое бездействие. Человек, который доводит до нищеты здорового молодого человека, не способного преодолеть сиюминутные материальные трудности, упускает из виду продолжительность жизни нищего. Люди, которые ради мира здесь и сейчас готовы подкупить агрессивную империю, потакая ее аппетиту, таким лицемерным подношением лишили мирной жизни своих детей. Люди, не готовые мириться с беспокойным соседом, которые хотят все решить окончательно и бесповоротно, в не меньшей степени становятся жертвами выбранного пути.

При решении почти каждой социальной проблемы нужно правильно рассчитать время. Положим, речь идет о древесине. Какие-то деревья растут быстрее других. Тогда при разумной политике управления лесными ресурсами следует возмещать количество каждого вида и возраста, вырубленного за сезон, за счет повторной высадки. Насколько верен расчет, настолько экономно получается обращаться с ресурсами. Срубать меньше – расточительство, а больше – полноценная эксплуатация. Но может, скажем, возникнуть потребность в хвойных породах для строительства военных самолетов, и тогда годовой план придется перевыполнить. Хорошее правительство возьмет на себя обязательство в будущем восстановить баланс.

В случае с углем работает иная теория, поскольку, в отличие от дерева, он образуется в рамках геологического времени. К тому же его запасы ограничены. Поэтому, чтобы проводить правильную социальную политику, необходимо произвести сложный расчет имеющихся мировых запасов, перспектив промышленности, скорости расхода и возможностей экономии угля, а также наличия альтернативных видов топлива. Готовые расчеты следует увязать с идеальной нормой, включающей время. Предположим, инженеры пришли к выводу, что существующие запасы топлива истощаются с определенной скоростью, и в отсутствие новых месторождений в какой-то момент придется сокращать производство. В таком случае нам предстоит решить, насколько мы готовы стать бережливыми, чтобы не грабить будущее поколение. Но о каком поколении мы будем думать? О внуках? О правнуках? Возможно, мы решим рассчитывать на сотню лет, полагая, что века хватит, чтобы в случае явной необходимости открыть альтернативные виды топлива. Эти цифры, конечно, гипотетические. Тем не менее мы должны все обосновать. И найти место социальному времени в общественном мнении.

Давайте представим несколько иной случай: договор между городом и трамвайной компанией. Компания заявляет, что не станет инвестировать деньги, пока ей не будет предоставлена монополия на главную магистраль на девяносто девять лет. В сознании людей, выдвигающих такое требование, девяносто девять лет – это очень долго, это значит «навсегда». Однако, положим, есть основания считать, что трамвайные вагоны, которые приводит в движение центральная электростанция и которые движутся по железнодорожным путям, через двадцать лет устареют. В таком случае заключать такой контракт очень недальновидно, ведь вы фактически обрекаете будущее поколение на перевозку третьесортным транспортом. Если городские чиновники заключают такой контракт, значит, они просто не понимают, что такое девяносто девять лет. Лучший выход – дать компании субсидию, чтобы она привлекла капитал, а не стимулировать инвестиции, потакая ложному чувству вечности. Ни один чиновник, ни городской, ни в компании, говоря о девяноста девяти годах, на самом деле не воспринимает это время.

История, в ее народном понимании, – вот где легко проявляется путаница во времени. Например, для обычного англичанина поведение Кромвеля, нарушение Акта об унии, голод 1847 года – это все обиды, которые вынесли люди, давно умершие, и совершили их давно умершие субъекты, с которыми ни один живой человек, ирландец или англичанин, никак не связан. Но в сознании патриотически настроенного ирландца те же события произошли как будто вчера. Его память напоминает одну из исторических картин, где Вергилий и Данте сидят рядом и разговаривают. Эти перспективы и ракурсы создают между народами значительную преграду. Человеку одной культуры очень трудно помнить, что актуально для другой. Почти ничего из того, что считается историческими правами или историческими ошибками, нельзя назвать по-настоящему объективным взглядом на прошлое.

Возьмем, к примеру, франко-германский спор о земле Эльзас-Лотарингии. Все зависит от исходной выбранной вами даты. Если начать с племен рауреков и секванов, то земли исторически являются частью Древней Галлии. Если предпочитаете время Генриха I, то это исторически территория Германии. Если взять 1273 год, она принадлежит Австрии. Если отсчитывать от 1648 года и Вестфальского мира, то большая часть земель – французская, а если взять Людовика XIV и 1688 год, то французам принадлежит почти все. Используя в качестве аргумента историю, вы скорее всего выберете те даты, которые подтверждают ваше представление о том, что следует сейчас делать.

Аргументы в отношении рас и национальностей часто выдают тот же субъективный и произвольный взгляд на время. Во время войны подкрепляемая сильнейшими эмоциями разница между «тевтонцами», с одной стороны, и «англосаксами» и французами, с другой, всеми считалась непреложной. Словно эти народы всегда были противниками. Хотя еще поколение назад некоторые историки, например, Эдуард Фримен, подчеркивали общее германское происхождение западноевропейских народов, а этнологи наверняка настаивали бы на исторической общности немцев, англичан и большей часть французов. Общее правило звучит так: если тебе нравятся современные люди, идешь по ветвям к стволу, если не нравятся, утверждаешь, что отдельные ветви – это отдельные стволы. В первом случае вы сосредотачиваетесь на том временном периоде, когда народы были едины. Во втором случае – на периоде, после которого они стали отличаться. Соответствующий нужному умонастроению взгляд и принимается за «истину». Корректной разновидностью предложенной версии является генеалогическое древо. Обычно какая-то одна пара назначается начальным звеном, пара, связанная, если возможно, с каким-то важным событием, например, с норманнским завоеванием. Но в генеалогических схемах прослеживается еще более глубокое предубеждение. Если женская линия ничем особенно не примечательна, то потомство прослеживается по мужской. Дерево в целом мужское. А женщины просто появляются на нем в разные периоды: так пчелы, перелетая, натыкаются на старую яблоню.

Самое неопределенное и призрачное время – это будущее. Всегда есть искушение перепрыгнуть через необходимые шаги в последовательности действий, и мы, движимые надеждой или сомнением, преувеличиваем или преуменьшаем время, которое требуется, чтобы завершить ту или иную часть процесса. С этой проблемой сопряжено и обсуждение роли, которую должны играть наемные работники в управлении промышленностью. Ведь слово «управление» описывает множество функций[91]. Какие-то функции не требуют обучения, другие требуют небольшой подготовки, а иные придется постигать всю жизнь. И по-настоящему разумная программа демократизации промышленности должна основываться на соответствующей временной последовательности, когда понимание и принятие ответственности идет параллельно с программой производственного обучения. План внезапно установить диктатуру пролетариата является попыткой вычеркнуть из общего процесса время (которое мешает) на подготовку, а нежелание разграничивать функции – попытка отрицать, что человеческие способности меняются с ходом времени. Примитивные представления о демократии, например, ротация должностей и презрение к экспертам, на самом деле не что иное, как старый миф о том, что Богиня Мудрости появилась из чела Юпитера сразу зрелой и во всеоружии. Люди считают, что тому, на что уходят годы обучения, вообще не стоит учиться.

Всякий раз, когда в качестве основы для проводимой политики используют фразу «отсталый народ», понятие времени оказывается решающим элементом. В Соглашении Лиги Наций[92] говорится, например, что «характер мандата должен различаться в зависимости от стадии развития народа» и некоторых других факторов. Далее следует, что некоторые сообщества «достигли такой стадии развития», когда их независимость может быть временно признана при условии предоставления совета и помощи «до тех пор, пока они не смогут существовать самостоятельно». То, как страны-мандатарии и подмандатные страны представляют себе этот период, сильно повлияет на их отношения. Например, в случае с Кубой мнение американского правительства практически совпало с мнением кубинских патриотов, и, хотя не обошлось без проблем, это прекрасный исторический пример того, как сильные державы обращались со слабыми. Но чаще оценки происходящего в истории не совпадали. Когда жители империй (неважно, что при этом заявлялось публично) были глубоко убеждены, что примитивность отсталых народов столь безнадежна, что не стоит даже пытаться помогать, или столь выгодна, что помогать нежелательно, своей позицией они отравили мир во всем мире. Встречались случаи, очень редкие, когда правящая власть видела в отставании необходимость создать программу развития, программу с ясными и понятными стандартами и опорой на конкретные временные рамки. Гораздо чаще, причем так часто, что это, похоже, стало правилом, отсталость считалась объективным и неизменным признаком неполноценности, а любая попытка преодолеть свою отсталость воспринималась как бунт. На примере расовых войн мы можем проследить результат своей неспособности понять, что время постепенно сотрет из сознания негров рабскую мораль, и основанная на ней социальная адаптация начнет разваливаться.

Сложно рисовать в голове будущее, которое не подчинялось бы современным целям, не уничтожало бы все, что не позволяет сбываться нашим желаниям, или не увековечивало все то, что стоит между нами и нашими страхами.

Сводя воедино наши общественные мнения, мы не только должны представить пространство больше, чем можем увидеть своими глазами, и времени больше, чем можем ощутить, но мы должны описать и оценить больше людей, больше действий и больше вещей, чем в состоянии посчитать или в красках представить. Нам приходится кратко характеризовать и делать общие выводы. Приходится выбирать какие-то образцы и считать их типичными.

Выбрать более-менее приличный образец из большого класса предметов крайне непросто. Проблемой выбора занимается наука под названием статистика, и это очень трудное дело для человека, чьи математические знания примитивны. Мои же – несмотря на полдюжины руководств (когда-то я искренне считал, что их понял) – в принципе не подают признаков жизни. Все эти учебники заставили меня лишь чуть лучше осознать, как трудно классифицировать и выбирать образцы.

Некоторое время назад группа социальных работников из английского Шеффилда захотели точно сказать, каков интеллектуальный багаж у рабочих города. И обнаружили, как случается со всеми нами в тот момент, когда мы отказываемся принимать свое первое впечатление за истину, что перед ними масса сложностей. Они использовали анкету с большим количеством вопросов, которые, предположим, должны были честно проверить умственные способности англичанина, ведущего городской образ жизни. Тогда в теории эти вопросы следовало задать каждому члену рабочего класса. Но узнать, кто является рабочим классом, не так-то просто. Сделаем еще одно предположение о том, что эта информация известна по переписи населения. Тогда нужно было опросить примерно 104 000 мужчин и 107 000 женщин, которые могли своими ответами оправдать или опровергнуть расхожее мнение о «невежественных рабочих» или «образованных рабочих». Однако опросить двести тысяч людей – просто немыслимо.

Поэтому социальные работники проконсультировались с выдающимся статистиком, профессором Боули, и тот сказал, что нужная выборка включает не менее 408 мужчин и 408 женщин.

Согласно математическим выкладкам, отклонение от результата при подсчете было бы не больше, чем 1 к 22. Предстояло опросить по крайней мере 816 человек, прежде чем делать выводы о среднем рабочем. Но как найти этих людей?

«Мы могли бы собрать сведения о рабочих, с которыми кто-то из нас общался ранее. Мы могли бы обратиться за помощью к филантропам, дамам и господам, которые поддерживали контакты с определенными группами рабочих через клубы, миссионерские организации, больницы, храмы, населенные пункты. Увы, результаты при использовании такого метода были бы абсолютно бесполезны. Отобранные на таком основании люди не выступали бы представителями „среднестатистических рабочих“. Они представляли бы лишь узкий круг лиц». Правильный способ добраться до «объектов» исследования (и мы твердо придерживались этой стратегии ценой огромных временных и трудозатрат) – это выйти на рабочего каким-нибудь «нейтральным» или «случайным», «непреднамеренным» способом. Исследователи так и поступили.

В результате был получен однозначный вывод, что согласно классификации и по данным анкетирования среди 200 000 рабочих Шеффилда «около одной четверти» были «хорошо образованы», «приблизительно три четверти» были «недостаточно образованы», а «около одной пятнадцатой» были «плохо образованы».

Сравните этот добросовестный и педантичный метод формирования мнения с нашими обычными суждениями о группах людей: о непостоянных ирландцах, логичных французах, дисциплинированных немцах, невежественных славянах, честных китайцах и неблагонадежных японцах. Все подобные обобщения основаны на примерах, но выборка самих примеров статистически несостоятельна. Так, работодатель будет оценивать труд по самому недисциплинированному или самому послушному работнику из тех, кого знает. А многие радикальные группировки посчитают такого человека средним представителем рабочего класса. У какого количества женщин взгляд на «проблему прислуги» не более чем отражение их личных отношений со слугами? Человек, мыслящий поверхностно, склонен выхватить один пример (или случайно на него наткнуться), который поддерживает или опровергает личные предубеждения, и сделать на этой основе вывод о целом классе объектов.

Но когда люди отказываются причислять себя к тому классу, к которому мы их причисляем, возникает большая путаница. Если бы они занимали отведенное им место, намного легче было бы делать прогнозы. Хотя в действительности такая фраза, как, например, «рабочий класс» описывает лишь часть людей и в небольшой промежуток времени. Когда вы называете рабочим классом всех людей с доходом ниже определенного уровня, несложно предположить, что помещенные в эту группу будут вести себя в соответствии с вашим стереотипом. Вот только вы не знаете точно, кто эти люди. Рабочие фабрики и шахтеры более-менее подходят, а сельскохозяйственные рабочие, крестьяне, уличные торговцы, мелкие лавочники, клерки, слуги, солдаты, полицейские, кочегары? Они уже выпадают из обозначенных критериев. Взывая к «рабочему классу», есть риск сосредоточить внимание на двух или трех миллионах более-менее убежденных профсоюзных активистов и видеть в них трудящихся. Остальным семнадцати или восемнадцати миллионам автоматически приписывается точка зрения организованного ядра. Чрезвычайной ошибкой было в 1918–1921 годах вменить британскому рабочему классу точку зрения, выраженную в резолюциях Конгресса профсоюзов или в написанных интеллигенцией брошюрах.

Одновременно с реальным движением рабочих существует выдуманная концепция рабочего движения, когда представленная в идеальном свете масса людей движется к идеальной цели. Эта выдуманная концепция ориентирована на будущее. В будущем возможное почти неотличимо от вероятного, а вероятное от достоверного.

Если будущее видится весьма отдаленным, человек своей волей может превратить то, что ему представляется, в то, что весьма вероятно произойдет, а то, что вероятно, в то, что произойдет обязательно. Джеймс назвал это лестницей веры и написал, что «это склон доброй воли, на котором обычно стоят люди при решении важных жизненных вопросов»[93].

1. Нет ничего абсурдного, ничего противоречивого в том, что определенный взгляд на мир является истинным.

2. Он мог бы быть истинным при определенных условиях.

3. Он может быть истинным даже сейчас.

4. Ему положено быть истинным.

5. Ему следует быть истинным.

6. Он должен быть истинным.

7. Он будет истинным, по крайней мере, для меня.

И, как он добавил в другой работе, «такое действие в некоторых особых случаях может превратить его [определенный взгляд на мир] в итоге в надежную истину»[94]. Тем не менее Джеймс больше других настаивал: пока мы понимаем, как это сделать, не следует подменять целью точку отсчета, не следует приписывать настоящему то, что благодаря мужеству, усилиям и мастерству можно будет создать в будущем. И все же, несмотря на азбучность упомянутой истины, ей трудно следовать, поскольку всех нас мало обучали, как делать правильную выборку.

Если мы верим в истинность чего-то, то почти всегда можем подобрать соответствующий пример или найти того, кто с нами согласен. Чрезвычайно трудно поступить иначе, когда конкретный факт иллюстрирует надежду на нужную оценку этого факта. Когда при встрече первые шесть человек с нами соглашаются, нелегко вспомнить, что, возможно, все они читали за завтраком одну и ту же газету. Однако не рассылать же анкеты 816 случайным участникам опроса каждый раз, когда мы хотим оценить вероятность какого-то события! Имея дело с огромной массой фактов и действуя, исходя из первого, поверхностного впечатления, сложно подобрать верные примеры.

А когда мы пытаемся сделать шажок вперед и поискать причины и следствия событий невидимых и запутанных, есть угроза попасть в ловушку случайного мнения. В общественной жизни мало серьезных проблем, где причина и следствие очевидны сразу. Они не очевидны даже для ученых, посвятивших годы жизни, например, изучению экономических циклов, динамики цен и заработной платы, миграции и ассимиляции народов или дипломатических целей иностранных держав. Тем не менее мы все должны сформировать по этим вопросам свое мнение; неудивительно, что наиболее распространен вывод, основанный на интуиции, post hoc ergo propter hoc[95].

Чем менее тренирован ум, тем легче он приходит к мысли, что две вещи, которые одновременно привлекают его внимание, находятся в причинно-следственных связях. Мы уже подробно останавливались на том, как что-то привлекает наше внимание. Мы увидели, что на пути получения информации есть преграды, а источники информации ненадежны. Мы осознали, что наши представления серьезно контролируются нашими стереотипами, и что доступные нашему разуму сведения попадают под действие разных иллюзий: престижа, морали, пространства, времени и выборки. А теперь нужно подчеркнуть, что, помимо всего этого, формирование общественного мнения усложняется еще больше, поскольку в череде событий, на которые мы смотрим сквозь призму стереотипов, мы охотно принимаем последовательность или параллелизм за причинно-следственную связь. Чаще всего это происходит, когда две появившиеся одновременно идеи пробуждают одно и то же чувство. Если идеи встречаются, то, скорее всего, вызывают одно и то же чувство. Но они могут и не встретиться. Тогда связанное с одной из идей сильное чувство, скорее всего, проберется в каждый уголочек памяти и извлечет оттуда хоть что-то примерно похожее. Оттого все, что доставляет боль, стремится в одну причинно-следственную систему, а все приятное – в другую.

«11 дня, 11 месяца (1675). В этот день я слышу, что Бог пустил стрелу в самое сердце города. Оспа появилась, как обычно, под знаком Лебедя, имя владельца таверны – Виндзор. Больна его дочь. Примечательно, что болезнь зарождается в пивной, что свидетельствует о недовольстве Бога грехом пьянства и преумножением пивных![96]»

Руководствуясь этими размышлениями Инкриз Мэзер[97], в 1919 году выдающийся профессор механики небесных тел обсуждает теорию Эйнштейна:

«Вполне возможно, что… восстания большевиков на самом деле являются видимым проявлением какого-то первопричинного, глубокого душевного потрясения, носящего всемирный характер… Этот же беспокойный дух проник и в науку»[98].

Испытывая яростную ненависть к одной вещи, мы охотно проводим ассоциацию на основе причинно-следственной связи с большим количеством других вещей, которые мы тоже ненавидим или которых боимся. Связь может быть не так очевидна, например, оспа и пивные, или теория относительности и большевизм, но эти вещи объединяет одна и та же эмоция. Для суеверного сознания, как у профессора механики небесных тел, эмоция – это поток расплавленной лавы, который заливает все, к чему прикасается. Связать друг с другом можно что угодно, лишь бы совпадали ощущения. Но когда сознание находится в таком состоянии, нет никакой возможности понять, сколь эта связь нелепа. Давние страхи, усиленные более поздними, скручиваются в огромный клубок, где все, что наводит ужас, является причиной чего-то еще, что также наводит ужас.

Как правило, все это завершается созданием замкнутой системы зла и еще одной системы, которая включает лишь добро. Так проявляется наша любовь к абсолюту. Ведь мы не любим уточняющих наречий[99]. Они загромождают предложения, препятствуют затягивающему нас чувству. Мы предпочитаем не большее, а самое большое, не меньшее, а самое малое. Нам не нравятся слова: наверное, если, или, но, относительно, не совсем, временно, отчасти. Хотя почти каждое мнение о делах общества должно быть развенчано примерно таким словом. Когда такой преграды нет, все вокруг должно стремиться к абсолюту, на все сто процентов, везде и всегда.

Недостаточно сказать, что мы на более верной стороне, чем наш враг, что если победим мы, это пойдет на пользу демократии больше, чем если выиграет он. Нужно настаивать на том, что наша победа навсегда положит конец войнам, и во всем мире восторжествует демократия. А когда война окончена, относительность результата меркнет, наш дух охватывает понимание абсолютности существующего зла, и мы чувствуем, что беспомощны, поскольку поддались ему. Наш эмоциональный маятник раскачивается между всемогуществом и бессилием. Теряются реальное пространство, реальное время, реальные числа, реальные связи, реальный вес. Усекаются перспектива, предыстория и масштаб действия – они застывают в стереотипе.

Часть 4

Интересы

11. Привлечение интереса

Сознание человека – не кинопленка, которая раз и навсегда фиксирует каждое впечатление, проходящее сквозь затвор и линзы объектива. Сознание творит, бесконечно и настойчиво. Картинки тускнеют, совмещаются, то проявляются более резко, то сгущаются по мере того, как мы сами их дополняем. Они не лежат пассивно на поверхности сознания, а поэтически обрабатываются, позволяя каждому выражать свою личность. Мы сами расставляем акценты и участвуем в действии, для чего в большинстве случаев подстраиваем под себя статистические данные и драматизируем отношения.

За исключением чрезвычайно острых умов, люди представляют мировые проблемы в виде некой аллегории. Общественные движения, экономические силы, национальные интересы, общественное мнение кажутся им отдельными личностями, при этом такие личности, как папа римский, президент, Ленин, Морган[100] или король превращаются в идеи и целые организации. Самым укоренившимся стереотипом оказывается тот, который приписывает человеческую природу неодушевленным вещам или группе объектов.

Ошеломляющее разнообразие наших впечатлений, даже после того, как они подверглись всевозможной цензуре, часто вынуждает нас использовать аллегорию в качестве средства экономии. Вокруг так много вещей, что их сложно наглядно себе представлять. Поэтому обычно мы даем им названия, замещающие целое семейство впечатлений. Но слово как губка. Старые значения уходят, новые впитываются; попытка полностью сохранить значение слова почти столь же утомительна, как и попытка вспомнить изначальные впечатления. Вдобавок слова – плохие единицы для размышлений. Они слишком пусты, слишком абстрактны, слишком равнодушны. Поэтому мы начинаем смотреть на слово через призму личного стереотипа, искать скрытый смысл и, в конце концов, видеть в слове воплощение какого-то человеческого качества.

Однако человеческие качества сами по себе туманные и нестабильные, и лучше всего запоминаются по физическому признаку. Поэтому человеческие качества, которые мы часто приписываем словам, именующим наши впечатления, сами часто отображаются в физических метафорах. Народ Англии и ее история сжимаются до слова «Англия», а та в свою очередь превращается в Джона Буля, веселого толстяка, который не слишком умен, но вполне способен о себе позаботиться. Миграция людей одним может казаться извилинами реки, для других она – разрушительное наводнение. Человеческое мужество может восприниматься как скала, человеческая цель – как дорога, сомнения – как дорожная развилка, трудности – как ухабы и валуны, а успех – как плодородная долина. Если привели в боевую готовность военные корабли, значит, «мечи вынули из ножен». Если сдается армия, значит, «враги повержены наземь». Если людей угнетают, значит, их «держат в черном теле».

Дела общества часто популяризируются в речах, газетных заголовках, пьесах, кинофильмах, карикатурах, романах, статуях или картинах. Чтобы они вызывали у людей интерес, нужно сначала абстрагировать их от оригинала, а затем оживить эту абстракцию. Если мы что-то не видим, это не может нас сильно заинтересовать или взволновать. Проблемы общества мы почти не замечаем, поэтому они остаются серыми и скучными, пока кто-нибудь с задатками художника не снимет, например, фильм. Так восполняется абстракция, которая создается из нашего знания реальности через ограничение доступа к информации и наложение наших предрассудков. Мы не вездесущие всезнайки, и многое из того, о чем нам приходится думать, что приходится обсуждать, не подвластно нашему наблюдению. Мы созданы из плоти и крови, нам мало слов, названий и унылых теорий. Мы своего рода художники, поэтому на основе этих абстракций мы пишем картины, ставим драмы и рисуем карикатуры. Или, если есть возможность, находим талантливых людей, которые делают это для нас, поскольку не все в одинаковой степени наделены даром художественного восприятия. Хотя полагаю, вслед за Бергсоном можно утверждать, что практический интеллект наиболее точно оперирует пространственными характеристиками[101]. Тот, кто мыслит «ясно», почти всегда хорошо визуализирует. И по той же самой причине, из-за своего «кинематографичного» склада ума, такой человек часто бывает излишне поверхностным и нечутким. Зато люди, обладающие интуицией, что, скорее всего, просто другое наименование музыкального или тактильного восприятия, часто оценивают качество события и внутреннее содержание действия гораздо лучше, чем те, кто умеет визуализировать. Они лучше понимают, когда важным оказывается чье-то желание, которое никогда не выражается откровенно и открыто и может проявиться лишь в неявном жесте, в ритмическом рисунке речи. Визуализация уловит стимул и результат; но все промежуточное, все душевное визуализирующий человек часто изображает столь же карикатурно, как порой задуманную композитором партию милой юной девы поет располневшая сопранистка.

В то же время интуицией нельзя поделиться, а социальное взаимодействие очень зависит от общения, и такому человеку, хотя сам он часто может ловко управлять своей жизнью благодаря интуитивным представлениям, обычно непросто объяснить их другим. Когда он о них заговаривает, кажется, что он напускает туману. Ведь хотя интуиция и предлагает более ясное понимание человеческих чувств, разум, учитывая его пространственные и осязательные ограничения, мало что может с ним сделать. Поэтому когда действие зависит от общей точки зрения людей, скорее всего, практическое решение не будет найдено, пока идея не воплотится в визуальной или тактильной форме. При этом никакая идея, воплощенная в визуальной форме, не является важной, пока она не затрагивает нас лично. Пока идея не высвобождает или не сдерживает, не подавляет или не усиливает наше личное стремление, она не имеет никакого значения.

Самым надежным способом передачи какой-то идеи всегда были образы, следом идут слова, которые способны вызывать в памяти эти образы. Но передаваемая идея не воспринимается нами как наша собственная, пока мы не нащупаем в образе что-то личное. Солидаризация или то, что Вернон Ли назвала эмпатией[102], может быть крайне завуалированной, почти условной. Порой мы подражаем кому-то неосознанно, и способ, который мы для этого выбираем, ввергает в ужас ту часть нашей личности, что отвечает за самоуважение. Искушенные люди способны разделить судьбу не самого героя, а судьбу всей идеи, в которой огромную роль играют и герой, и злодей.

В популярных произведениях необходимые для солидаризации (или идентификации) нюансы почти всегда маркируются. Вы сразу понимаете, кто герой. Произведение не станет популярным, если маркировка нечеткая и непонятная, а выбор не очевиден[103]. Но этого недостаточно. Аудитория должна и сама что-то делать, а созерцание истины, доброты и красоты активной деятельностью не считается. Зритель, чтобы он не сидел инертно, – что относится и к газетным статьям, и к художественной литературе, и к кинематографу, – должен что-то вынести из образа, чему-то научиться. В целом существуют две формы активности, явно превосходящие все остальные, поскольку они чрезвычайно легко порождаются, а стимулы для них люди ищут сами, причем с большим рвением. Речь идет о сексуальном влечении и драке, у которых так много общих ассоциаций и которые так тесно переплетены, что тематика драки из-за секса по своей привлекательности для аудитории и распространенности превосходит любую другую.

В американских политических образах сексуальный мотив почти не фигурирует. Исключение составляют несколько не очень известных батальных картин, случайный скандал или этапы расового конфликта с неграми или азиатами. Трудовые отношения, деловая конкуренция, политика и дипломатия усложняются включением в сюжет девушки или женщины только в кинофильмах, романах и на страницах некоторых журналов. Зато мотив драки появляется на каждом шагу. Политика тем и интересна, что есть какая-то борьба или, как мы говорим, проблема. И чтобы люди интересовались политикой, нужно отыскать проблемы, даже когда проблемы отсутствуют – отсутствуют в том смысле, что разница в суждениях, принципах или фактах не обязательно ведет к дракам и склокам[104]. В отсутствии драк людям, которые не являются непосредственными участниками действия, трудно сохранять интерес. Непосредственные участники могут быть достаточно вовлечены, чтобы не терять внимания, когда проблем нет. Они могут искренне радоваться самой деятельности, получать удовольствие от неуловимого духа соперничества или изобретательности. Но на тех, кого рассматриваемый вопрос лично не касается, эти факторы не оказывают большого воздействия. И чтобы смутный образ конкретного события стал для них хоть что-то означать, им нужно дать возможность ощутить жажду борьбы, интриги и победы.

Фрэнсис Паттерсон[105] настаивает, что «разницу между шедеврами из Метрополитен-музея и фильмами в кинотеатрах „Риволи“ или „Риальто“ составляет… интрига». Вот дала бы она ясно понять, что этим шедеврам не хватает возможности идентификации, не хватает актуальной для конкретного поколения темы, – была бы совершенно права, что это «объясняет, почему люди в Метрополитене бродят по двое-трое, а в „Риальто“ и „Риволи“ устремляются сотнями. Немногочисленные посетители музея искусств рассматривают картину менее десяти минут, если они не студенты, критики или специалисты. Зато куча людей в „Риволи“ или „Риальто“ смотрят кинокартину дольше часа. Сравнивать достоинства этих двух картин невозможно. Но кинокартина, в отличие от шедевра живописи, привлекает большее количество людей и дольше держит их внимание не из-за какой-то внутренней ценности, а потому, что изображает события в процессе, исхода которого зрители ждут, затаив дыхание. Элемент борьбы всегда возбуждает напряженный интерес, интригу».

Чтобы отдаленная ситуация не осталась серым, скучным бликом на периферии внимания, ее нужно перевести на язык картин и образов, где присутствует возможность идентификации. В противном случае она заинтересует лишь малое количество людей и лишь на небольшое время. Мы ее увидим, но не почувствуем, или ощутим, но не осознаем. Нужно принять ту или иную сторону. В тайных глубинах своей личности мы должны покинуть аудиторию и выйти на сцену, и уже как герои бороться за победу добра над злом. Мы должны вдохнуть в аллегорию суть нашей жизни.

Люди обычно любят, когда драма завязывается в обстановке, достаточно реалистичной для правдоподобной идентификации, а завершается в обстановке, достаточно романтической для возникновения желания, однако не настолько романтической, чтобы было совсем уму непостижимо. Каноны организации того, что располагается посредине, весьма вольные, но ориентирами служат правдивое начало и счастливый конец. Кинозрителям не по вкусу логический, но вымышленный сюжет, поскольку в эпоху машин они не видят в чистой выдумке привычную точку опоры. Им также не по вкусу, когда сюжет строго придерживается реализма, поскольку людям не нравится терпеть поражение в битве, которую они уже считают своей.

То, что будет принято за правду, не закреплено навечно. Оно закреплено в стереотипах, которые формируются на основе пережитого ранее опыта и переносятся на суждения о более позднем. Поэтому, если бы финансовые вложения в фильмы и массовые журналы не были столь неоправданно завышены, если бы от них не требовали масштабной популярности сию же секунду, то люди с талантом и воображением могли бы воспользоваться и голубым экраном, и страницами журналов так, как можно было бы лишь мечтать. Они бы расширили и уточнили, проверили и покритиковали ту систему образов, с которыми работает наше воображение. Тем не менее, учитывая нынешние затраты, создающие фильмы люди, как церковные и придворные художники прошлых веков, должны придерживаться существующих стереотипов, иначе они заплатят высокую цену. Стереотипы можно изменить, но, когда первый показ через шесть месяцев и нужен успех, времени на это не хватит.

Люди, которые действительно меняют стереотипы, художники-новаторы и критики, закономерно расстраиваются и возмущаются из-за действий управленцев и редакторов, защищающих свои финансовые вложения. Они ведь рискуют всем, почему не хотят рисковать остальные? Это не совсем честно, ведь в своем праведном гневе новаторы позабыли о своих собственных наградах, которые превосходят все, на что могут рассчитывать их работодатели. Художники забывают и еще кое-что в этой непрекращающейся войне с филистимлянами, а именно, что измеряют свой успех стандартами, о которых художники и мудрецы прошлого не могли и помыслить. Они хотят видеть тиражи и аудиторию, о которых раньше никто и не мечтал. А когда не получают желаемого, они расстраиваются.

Те же, кто улавливает суть, как Синклер Льюис в «Главной улице», – это люди, которым удалось сказать именно то, что другие пытались сформулировать у себя в голове. «Ты сказал это за меня!» Они изобретают новую форму, которая затем копируется бесконечное количество раз, пока сама не становится стереотипом восприятия. Следующий новатор посчитает, что сложно заставить людей посмотреть на «Главную улицу» другими глазами. И тогда он, как и предшественники Синклера Льюиса, затеет с публикой ссору.

Ссору не столько из-за конфликта со стереотипами, а скорее, из-за благоговения художника-новатора перед своим материалом. Какую бы проекцию он ни выбрал, он будет ее придерживаться. Если он имеет дело с истинной природой события, то следует за ней до конца, невзирая на боль, которую она причиняет. Он не станет ничего выдумывать, чтобы помочь герою, не будет кричать о мире там, где его вовсе нет. Но широкая аудитория такую взыскательность не переваривает. Люди больше интересуются лично собой, чем любыми другими происходящими в мире событиями. При этом те личности, что им интересны, – это личности, взращенные школой и традицией. Люди считают, что произведение искусства должно быть средством передвижения с удобной ступенькой – можно сесть и поехать, только не по стране, где есть понятные границы, а в далекие земли, где целых шестьдесят минут не бьют часы и не надо мыть посуду. Чтобы удовлетворить подобные требования, существуют художники среднего уровня, которые умеют и готовы смешивать разные планы, складывать реалистично-романтическую композицию из фантазий более великих людей и, как советует Паттерсон, давать то, что «так редко дает настоящая жизнь – триумфальное разрешение ряда проблем и смену мук добродетели и торжества греха… прославление добродетели и вечное наказание для ее врага»[106].

Политические идеологии послушно следуют этим правилам. Для реализма обязательно найдется точка опоры, и в споре легко угадывается картина реального зла, например, угроза нападения немцев или классовый конфликт. Всегда присутствует описание какого-то нюанса нашего мира, убедительное благодаря соответствию нашим привычным представлениями. Но поскольку идеология имеет дело как с незримым будущим, так и с осязаемым настоящим, она вскоре незаметно пересекает контролируемую границу. Описывая настоящее, вы находитесь более или менее в рамках общеизвестного опыта. Описывая то, что никто ранее не испытывал, вы неизбежно прекратите себя сдерживать. Вы стоите на пороге решительной битвы между добром и злом и сражаетесь, очевидно, на стороне Господа… Истинное начало, истинное согласно устоявшимся нормам, и счастливый конец. Любой марксист очень жестко относится к бесчеловечности настоящего и очень радостно описывает время, когда свергнут диктатуру. Так поступали и военные пропагандисты: не было отвратительного, звериного качества, которого они не нашли бы в людской природе к востоку от Рейна… или к западу от него, если писали немцы. Они обнаружили там звериное начало, все было в порядке. Но после победы воцарился вечный мир. А образы они создавали довольно цинично, преднамеренно. Опытный пропагандист знает: хотя начать следует с реального анализа, далее следует остановиться, поскольку скука реальных политических процессов вскоре погубит весь интерес. Поэтому пропагандист предлагает сносно правдоподобное начало, а затем долго поддерживает интерес, размахивая паспортом, который позволит поселиться на небесах.

Эта формула работает, когда распространенный в обществе вымысел переплетается с личной острой необходимостью. Но, сцепившись в пылу битвы, изначальная личность и изначальный стереотип, обеспечивший этот союз, могут полностью исчезнуть.

12. Пересмотр собственных интересов

Итак, одна и та же история звучит по-разному для всех, кто ее слышит. Каждый человек будет ее рассказывать со своего ракурса, поскольку не бывает двух совершенно одинаковых переживаний. Поэтому каждый воспроизведет ее по-своему, пропитает своими личными чувствами. Порой чрезвычайно талантливый художник заставляет нас проникнуть в жизнь, совершенно не похожую на нашу собственную, жизнь, которая на первый взгляд кажется скучной, омерзительной или эксцентричной. Но такое случается редко. Почти в каждой привлекательной для нас истории мы становимся персонажем и разыгрываем роль, изображая что-то лично. Наше лицедейство может быть утонченным или грубым, мы можем полностью вовлекаться или стремиться лишь к примитивному сходству, однако вся наша игра будет напитана чувствами, которые вызывает наше представление об этой роли. Получается, в изначальном сюжете что-то подчеркивается, искажается и приукрашивается теми людьми, теми умами, которые этот сюжет обрабатывают. Представьте, что пьесу Шекспира переписывали каждый раз, когда она ставилась на сцене, изменяя по просьбе актеров и зрителей акценты и общий смысл.

Нечто очень похожее происходило со сказаниями о подвигах героев, пока их не записали в окончательной версии. В наши дни наличие хоть какой-то печатной документации сдерживает избыток фантазии в отдельно взятом человеке. Но слухи почти никак не проверить, и история в ее изначальном виде, правдивая или вымышленная, отращивает крылья и рога, копыта и клювы по мере того, как над ней, пересказывая, работает художник. Версия первого рассказчика не сохраняет ни формы, ни пропорций. Ее редактируют и переделывают все, кто ее слышал, кто с ней играл, кто обдумывал ее в голове целый день, а затем передавал дальше[107].

Следовательно, чем более разношерстна аудитория, тем разнообразнее будет ее реакция на какую-то историю. Ведь по мере увеличения аудитории уменьшается количество повторяющихся слов. Поэтому общие факты при пересказе становятся все более абстрактными. Получившуюся историю, лишенную четких характерных особенностей, слушают люди с самыми разными особенностями характера, которые они впоследствии в нее и вкладывают. Характер рассказа меняется не только в зависимости от пола и возраста, расы, религии и социального положения. На него влияют и более неявные качества, например, унаследованное или приобретенное телосложение человека, его способности, карьера, настроение и даже то, какую роль он играет в реальной жизни. То малое из проблем общества, что до человека доходит – через пару строчек в газете, несколько фотографий или анекдотов и собственный случайный опыт, – он пропускает через свои штампы и стереотипы и оживляет собственными эмоциями. Свои личные проблемы он не воспринимает как частные образцы проблем какого-то большего мира, зато его рассказы об этом большом мире имитируют частную жизнь, просто в увеличенном масштабе.

Но не обязательно частную жизнь, как он ее себе представляет, поскольку в его частной жизни возможность выбора ограничена, а большая часть его личности стиснута в рамки и сунута в угол, где она не может напрямую управлять поведением. Соответственно, кроме обычных людей, которые считают, что счастливы, потому что все вокруг к ним добры, а несчастливы, потому что все их подозревают и ненавидят, существуют еще и внешне счастливые люди, жестокие ко всем, кроме близких, а еще люди, которые, чем больше ненавидят семью, друзей и работу, тем больше переполняются любовью к человечеству.

Спускаясь от общего к частному, становится все более очевидным, что те особенности человека, которые влияют на пути решения проблемы, не устанавливаются раз и навсегда. Возможно, человеческая сущность, несмотря на различия, имеет общий ствол и общие качества, но ее ветви и побеги приобретают разные формы. В разных ситуациях человек проявляется по-разному. Его личностные особенности, поскольку человек – не машина, меняются под влиянием времени и накопленного опыта. Его характер меняется не только по мере взросления, но и в зависимости от обстоятельств. История об англичанине, который попал на необитаемый остров в Южных морях, где продолжал ежедневно бриться и надевать к обеду черный галстук, свидетельствует об интуитивном, связанном с культурой страхе потерять идентичность. Дневники, альбомы, сувениры, старые письма, старая одежда, любовь к неизменной рутине также иллюстрируют то, сколь нам трудно, по словам Гераклита, дважды войти в одну и ту же реку.

Не бывает лишь одного «Я». Поэтому большое значение в формировании любого общественного мнения имеет то, о каком именно «Я» идет речь. Японцы просят разрешения поселиться в Калифорнии. Понятно, что есть большая разница, понимаете ли вы этот запрос как желание выращивать фрукты или как желание жениться на дочери белого человека. Если два государства оспаривают часть территории, чрезвычайно важно, считают ли люди эти переговоры сделкой с недвижимостью, попыткой их унизить или – выражаясь экзальтированно и дерзко, как обычно и ведутся такие споры – насильственным грабежом. Ведь «я», которое берет на себя ответственность за инстинкты, когда мы размышляем о лимонах или отдаленных акрах, сильно отличается от того «я», которое проявляется, когда мы (даже потенциально) размышляем как поруганный глава семейства. В первом случае личные эмоции довольно прохладны, во втором – накалены добела. Таким образом, хотя утверждение, что «личный интерес» формирует мнение, является столь верным, что кажется банальной тавтологией, ситуация не прояснится, пока мы не узнаем, какое «я» из многих возможных выбирает и направляет рассматриваемый интерес.

Религиозное учение и народная мудрость всегда выделяли в человеке несколько личностей, которые называют Высшими и Низшими, Духовными и Материальными, Небесными и Плотскими. И хотя мы не можем полностью принять эту классификацию, нельзя не заметить, что различия действительно существуют. Современный мыслитель вместо двух прямо противоположных «Я», вероятно, заметил бы большое количество личностей, не столь резко отличающихся друг от друга. Он посчитал бы проводимое теологами различие субъективным и поверхностным, поскольку в одну группу «высших» попадали многие отличающиеся «Я», если они соответствовали теологическим категориям. Однако он признал бы, что в такой классификации содержится разгадка разнообразия человеческой природы.

Мы научились замечать многие «Я», а еще стали осознавать, что не стоит излишне категорично их оценивать. Мы понимаем, что перед нами одно и то же физическое тело, но часто это буквально разные люди в зависимости от того, имеет ли этот человек дело с тем, кто ему равен социально, или с тем, кто находится в этой иерархии ниже или выше. Занимается ли он любовью с женщиной, на которой имеет право жениться, или с той, брак с которой невозможен. Ухаживает ли он за женщиной или считает, что она его собственность. Общается он со своими детьми, партнерами, с подчиненными, которым он доверяет, – или с начальником, который может ободрить или погубить. Нужно ли ему бороться за предметы первой необходимости или он уже успешен. Имеет ли он дело с дружественным иностранцем или с презираемым чужаком. Находится ли он в опасности или ему ничего не угрожает. Живет ли он один в Париже или в кругу своей семьи в Пеории.

Постоянство характера у людей меняется, причем так сильно, что можно проследить всю гамму различий, где с одной стороны находится раздвоенная душа доктора Джекила, а с другой – абсолютно несгибаемые и прямолинейные Бранд[108], Парсифаль или Дон Кихот. Если личности какого-то человека слишком разные, мы ему не доверяем, если они слишком однообразны, мы посчитаем его скучным или упрямым. Во всей палитре характеров, весьма скудной для того, кто живет один и независим, и весьма разнообразной для тех, кто легко приспосабливается, присутствует целый ряд личностей: от самых возвышенных, которые можно представить Богу, до самых низших, на которые мы сами не смеем взглянуть. Можно объединить их в группы по восемь. Семейные роли: отец – Иегова – тиран, муж – собственник – самец, любовник – распутник. Роли для рабочих отношений: работодатель – хозяин – эксплуататор, конкурент – интриган – враг, подчиненный – подхалим – выскочка. Какие-то никогда не выказываются на публике, какие-то проявляются лишь в исключительных обстоятельствах. Эти характеристики оформляются на основе представления человека о ситуации, в которой он находится. Случайно попав в изысканное общество, он станет имитировать подобающие, на его взгляд, черты характера. Выбранный характер будет по большей части регулировать его манеры, речь, выбор тем для беседы и даже вкусы. Когда люди выдумывают качества для непривычных ситуаций, возникают примеры для комедии жизни: профессор среди организаторов концертов, священник за игрой в покер, житель Лондона в деревне, фальшивый бриллиант среди настоящих.

На формирование характера человека оказывает влияние целый ряд практически неотделимых друг от друга факторов[109]. Основы анализа, скорее всего, еще сомнительны, как сомнительны были они в пятом веке до нашей эры, когда Гиппократ сформулировал гуморальную теорию, различая сангвинические, меланхолические, холерические и флегматические наклонности и приписывая их жидкостям (гуморам): крови, черной желчи, желтой желчи и слизи. Новейшие теории, которые можно найти у Кеннона[110], Адлера[111], Кемпфа[112], по-видимому, следуют тем же путем, анализируя связи поведения человека с его сознанием и физиологией. Но, несмотря на весьма усовершенствованную методику, вряд ли кто-то станет утверждать, что мы пришли к неопровержимым выводам, позволяющим отделить природу от воспитания, развести характеристики врожденные и приобретенные. Только та область, которую Джозеф Джастроу назвал «трущобами психологии», объясняет характер как зафиксированную раз и навсегда систему. Ей пользуются френологи, хироманты, гадалки, телепаты и некоторые профессора политологии. В таких работах вы все еще найдете утверждение, что «китайцы любят все разноцветное, а их брови сильно приподняты», а у «калмыков головы вдавлены сверху и выдаются по бокам, около органа, который формирует склонность к наживе, поэтому всеми признается склонность этой нации к воровству»[113]. Современные психологи часто рассматривают поведение взрослого человека как уравнение с рядом переменных, таких как сопротивление среде, подавленные желания разной степени зрелости и ясно выраженная личность[114]. Они позволяют нам предположить, хотя четко сформулированного понятия я еще не встречал, что подавление или контроль над желаниями фиксируется не во всем человеке, а в той или иной степени в его различных «Я».

Есть вещи, которые он не будет делать, считая себя патриотом, но будет их делать, когда не думает о себе как о патриоте. Существуют, вне всякого сомнения, зарождающиеся в детстве импульсы, которые в течение жизни никак не проявляются, за исключением случаев, когда они незаметно и опосредованно сочетаются с другими импульсами. И даже здесь мы не можем быть уверены, поскольку вытеснение вполне обратимо. Подобно тому, как психоанализ в состоянии поднять на поверхность какой-то скрытый импульс, то же самое могут сделать и ситуации социального взаимодействия[115]. Мы живем, не осознавая многих своих задатков, если наша среда типична и безмятежна, если не меняется то, что от нас ожидают встречающиеся на нашем пути люди. Зато, когда происходит нечто неожиданное, мы узнаем о себе много нового.

С помощью людей, которые на нас влияют, мы выстраиваем свои «Я». Эти «Я», в свою очередь, предписывают, какие импульсы (как они подчеркиваются, как направляются) подходят для конкретных типичных ситуаций, для которых у нас уже есть заученные установки. Для понятной ситуации существует характер, который управляет внешними проявлениями всего нашего существа. Убийственная ненависть, например, в мирной жизни держится под контролем. Ты можешь задыхаться от ярости, но – как родитель, ребенок, работодатель, политик – не должен это показывать. Вы и сами не хотели бы демонстрировать личность, источающую убийственную ненависть. Вы такое не одобряете, и окружающие вас люди тоже. Однако разразись война, и велика вероятность, что все, кем вы восхищаетесь, начнут оправдывать и убийства, и ненависть. Поначалу эти чувства вырываются весьма осторожно. На передний план выходят «Я», настроенные на истинную любовь к стране, а это именно то чувство, которое вы найдете у Руперта Брука[116], в речи сэра Эдуарда Грея[117] от 3 августа 1914 года и в обращении президента Вильсона к Конгрессу 2 апреля 1917 года. Война в реальной жизни все еще вызывает отвращение, и что она означает на самом деле, люди понимают постепенно. Ведь войны, которые были ранее, оставили после себя лишь искаженные воспоминания. В короткую фазу начала военных действий реалисты справедливо говорят, что народ еще спит, и успокаивают друг друга словами: «Подождем списков раненых и убитых». Постепенно желание убивать становится главным делом жизни, а все те черты характера, которые могли бы это желание смягчить, исчезают. Само желание становится главным, ему придают ореол святости, и постепенно оно выходит из-под контроля. Причем оно фокусируется не только на конкретном враге, которого большинство людей действительно видит во время войны; оно оборачивается против тех людей, вещей и идей, которые всегда были ненавистны. Ведь ненависть к врагу абсолютно законна, и ненависть к другим людям признается законной на основании грубейшей аналогии, которую, уже поостыв, мы посчитаем абсолютно надуманной. Нужно много времени, прежде чем удается подавить столь мощное желание, когда оно выходит из-под контроля. Именно поэтому, когда война фактически окончена, требуется время, требуются тяжелые усилия, чтобы успокоиться и начать решать проблемы установления мира мирным путем.

Современная война, по словам Герберта Кроли, является неотъемлемой частью политической структуры современного общества, тем не менее, согласно его идеалам, находится вне закона. Для гражданского населения не существует идеального кодекса поведения на войне, который есть у солдата и который когда-то предписывался рыцарям. У гражданского населения нет на этот счет никаких стандартов, за исключением тех, которые лучшие умеют выдумывать на ходу. Согласно тем стандартам, что есть у мирного населения, война – проклятье. И хотя она может оказаться необходимостью, к ней нельзя морально подготовиться. Нормы, правила и шаблоны существуют только у высших «Я», и когда приходится действовать, проявляя самые низменные личностные черты, это приводит к глубоким и серьезным расстройствам.

Одна из функций нравственного воспитания – взрастить черты характера, необходимые во всех ситуациях, в которых могут оказаться люди. Очевидно, что успех такого мероприятия зависит от искренности, с какой люди исследовали окружающую среду, и полученных в результате знаний. Поскольку в ложно воспринимаемом мире мы ложно воспринимаем и наши собственные характеры, соответственно мы ведем себя неправильно. Соответственно, моралисту придется выбрать: либо предложить модель поведения для каждого жизненного периода, какими бы тошнотворными они не были, либо гарантировать, что его ученики никогда не столкнутся с ситуациями, которые он не одобряет. Он должен либо в целом искоренить войну, либо научить людей ее вести, экономя душевные силы. Он должен либо упразднить экономику и кормить человека звездной пылью и росой, либо разобраться во всех ее хитросплетениях и предложить модели поведения, применимые в мире, где ни один человек не обеспечивает себя сам. Но все это господствующая нравственная культура обычно делать отказывается. В лучших своих проявлениях она робеет перед ужасной сложностью современного мира, в худших – просто трусит. Теперь уже не имеет большого значения, изучают ли моралисты экономику, политику и психологию, воспитывают ли моралистов социологи. Каждое поколение будет вступать в современный мир неподготовленным, если только людей не научат понимать, какой личностью нужно стать, учитывая проблемы, с которыми они, скорее всего, столкнутся.

Человек с наивным взглядом на личный интерес большую часть вышесказанного вообще не принимает во внимание. Он забывает, что и личность, и интерес тоже каким-то образом воспринимаются, и что чаще это происходит в соответствии с общепринятыми представлениями. Стандартное учение о личном интересе не учитывает познавательную функцию. Если упорно считать, что люди все воспринимают относительно себя, то можно забыть, что представления людей обо всем вокруг, включая себя, не врожденные. Они приобретенные.

Выходит, верно писал Джеймс Мэдисон в десятой статье сборника «Федералист»[118]: «у цивилизованных народов необходимо возникают интересы землевладельцев, интересы промышленников, интересы торговцев, интересы банкиров и многих других меньших по значению групп, разделяя общество на различные классы, которыми движут различные чувства и взгляды»[119]. Но если изучить статью Мэдисона поглубже, можно обнаружить нечто, что, на мой взгляд, проливает свет на инстинктивный фатализм, который иногда называют экономической интерпретацией истории.

Мэдисон ратовал за федеральную конституцию и «среди многочисленных преимуществ союза» указывал его «способность сокрушать и умерять разгул крамольных сообществ». Крамольные сообщества – вот что беспокоило Мэдисона. А причины их появления он прослеживал в «природе человека», где скрытые наклонности «хотя и в различной степени, вызывают действия, совместные с различными обстоятельствами гражданского общества. Страсть к различным мнениям касательно религии, правительства и тьмы других предметов, равно как различия в суждениях и в практической жизни, приверженность различным предводителям, добивающимся превосходства и власти, или лицам иного толка, чьи судьбы так или иначе привлекают умы и сердца, в свою очередь делят человечество на партии, разжигают взаимную вражду и делают людей куда более склонными ненавидеть и утеснять друг друга, чем соучаствовать в достижении общего блага. Предрасположение к взаимной вражде столь сильно в человеке, что даже там, где для нее нет существенных оснований, достаточно незначительных и поверхностных различий, чтобы возбудить в людях недоброжелательство друг к другу и ввергнуть их в жесточайшие распри. При этом самым обычным и стойким источником разгула крамолы всегда было неравное распределение собственности».

Таким образом, теория Мэдисона заключается в том, что предрасположенность общества к созданию «крамольных сообществ» можно разжечь религиозными или политическими взглядами, можно разжечь лидерами, но чаще всего это происходит из-за распределения собственности. Однако заметьте, что Мэдисон утверждает только то, что из-за собственности все люди разные. Он не говорит, что собственность этих людей и их мнения находятся в причинно-следственной связи, он указывает лишь на то, что различия в собственности являются причинами различий во мнениях. Ключевое слово в аргументе Мэдисона – «различия». Из существования различающихся экономических ситуаций можно сделать предварительный вывод о вероятном различии мнений, но нельзя сделать вывод о том, какими именно будут эти мнения.

Эта оговорка радикально противоречит утверждениям самой теории в ее типичном понимании. Причем о необходимости такой оговорки свидетельствует огромное противоречие между догмой и практикой у ортодоксальных социалистов. Они утверждают, что следующий этап в эволюции общества является неизбежным результатом нынешнего. Чтобы выйти на неизбежный следующий этап, они предпринимают разные действия, они волнуют умы людей, и все ради формирования «классового сознания». Почему, спрашивается, сама экономическая ситуация не порождает осознания классовости? Не порождает, и точка. А поэтому не выдерживает никакой критики горделивое утверждение, что социалистическая философия покоится на пророческом понимании самой сути человеческой судьбы. На самом деле она покоится на гипотезе о человеческой природе[120].

Социалистическая практика основана на убеждении, что люди различного экономического положения склоняются к разным взглядам. Безусловно, они часто начинают верить, или склонны верить разным вещам, как в случае, например, землевладельцев или арендаторов, наемных работников или работодателей, квалифицированных или неквалифицированных рабочих, работников с окладом или почасовой оплатой труда, покупателей или продавцов, фермеров или посредников, экспортеров или импортеров, кредиторов или должников. Различия в доходах оказывают огромное влияние на контакты и возможности. Люди автоматизированного труда склонны, как блестяще продемонстрировал Торстейн Веблен[121], интерпретировать полученный опыт иначе, чем ремесленники или торговцы. Если бы материалистическая концепция политики провозглашала лишь это, то она была бы чрезвычайно ценной гипотезой, которую надо брать на вооружение каждому толкователю общественного мнения. Но ему часто пришлось бы от нее отказываться и быть начеку. Ведь при попытке объяснить конкретное общественное мнение редко бывает очевидно, что именно из многочисленных социальных отношений влияет на мнение человека. Обусловлено ли мнение Смита его проблемами как землевладельца, импортера, владельца железнодорожных акций или работодателя? Обусловлено ли мнение Джонса (учитывая, что сам Джонс работает ткачом на текстильной фабрике) отношением его босса, конкуренцией среди новоприбывших иммигрантов, счетами жены за продукты или постоянным контрактом с фирмой, которая продала ему в рассрочку «форд», дом и клочок земли? Сказать без дополнительного разбирательства нельзя, бессилен даже экономический детерминист.

Разнообразные экономические связи человека ограничивают или расширяют спектр его мнений. Какие именно связи, в каком виде, основанные на какой теории, материалистическое понимание политики предугадать не может. Логично с высокой степенью вероятности предположить, что если человек владеет фабрикой, это проявится, когда он будет высказывать мнения, с этой фабрикой связанные. Но как проявится то, что сам он владелец, не скажет вам ни один экономический детерминист. Поскольку не существует установленного набора мнений по какому-либо вопросу, которым должен владеть собственник фабрики: нет закрепленных взглядов на труд, на собственность, на управление, не затрагивая уже менее насущные вопросы. Детерминист в состоянии предсказать, что в девяноста девяти случаях из ста собственник будет сопротивляться попыткам лишить его права собственности, или что он будет поддерживать законы, которые, по его мнению, увеличат его прибыль. Но поскольку владение собственностью не имеет отношения к колдовству, и деловой человек не в силах точно знать, какие именно законы принесут ему процветание, то отсутствует и описанная в экономическом материализме причинно-следственная связь, которая позволяет предсказывать, будет ли владелец рассматривать долгосрочную или краткосрочную перспективу, будет он конкурировать или сотрудничать.

Если бы эта теория обладала приписываемой ей достоверностью, мы стали бы пророками. Мы смогли бы анализировать экономические интересы народа и выводить точные шаги людей. Это попытался сделать Маркс. Увы, начав с неплохой мысли, далее он пошел неверным путем. Первый социалистический эксперимент возник, в отличие от его предсказаний, не в результате апогея развития капитализма на Западе, а в результате краха докапиталистической системы на Востоке. Почему он ошибся? Почему ошибся Ленин, его величайший последователь? Потому что марксисты полагали, что экономическое положение людей неминуемо приведет их к ясному пониманию своих экономических интересов. Они считали, что сами ясно это понимают, и скоро их знание воспримут все остальные. Однако произошедшее далее продемонстрировало, что ясное понятие интереса не только не возникает у людей рефлекторно, оно не возникло даже у Маркса и Ленина. После всех трудов Маркса и Ленина социальное поведение человечества остается неясным – чего не должно было случиться, если бы общественное мнение определялось исключительно экономическим положением. Экономическое положение должно было не только разделить человечество на классы, но и обеспечить каждый класс конкретным видением своих интересов, а также последовательной политикой с целью их достижения. А ведь известно, что все классы людей постоянно задаются вопросом, в чем же заключаются их интересы[122].

Это сводит на нет влияние экономического детерминизма. Если наши экономические интересы состоят из наших изменчивых представлений об этих интересах, то такая теория абсолютно не годится в качестве универсального ключа к социальным процессам. Согласно этой теории, люди способны принять только один вариант своего интереса, и, приняв его, они неотвратимо движутся к его реализации. Эта теория предполагает наличие определенного классового интереса. Но само предположение неверно. Классовый интерес можно понимать широко или узко, эгоистично или бескорыстно, в отсутствии фактов, при наличии некоторых фактов или множества фактов, правды и заблуждения. Так разрушается марксистский способ разрешения классовых конфликтов, который постулирует, что если бы вся собственность была общей, то исчезли бы классовые различия. Само предположение неверно. Собственность вполне может находиться в общем владении и при этом не мыслиться как единое целое. И в тот момент, когда какая-либо группа людей не сможет увидеть коммунизм коммунистическим взглядом, они тут же поделятся на классы, основываясь на том, что увидят.

В сложившейся системе общественного порядка марксистский социализм делает упор на имущественный конфликт, считая, что именно благодаря ему формируются мнения. В системе расплывчато определяемого рабочего класса он игнорирует имущественный конфликт как основу волнений, а в системе общества будущего имущественный конфликт, как и конфликт мнений, существовать перестанет. При сложившемся общественном порядке, возможно, чаще, чем это было бы при социализме, встречается, когда один человек проигрывает, если другой выигрывает. Однако на каждый случай, когда один должен проиграть, чтобы другой выиграл, есть бесконечные случаи, когда люди выдумывают конфликт из ничего, так как просто необразованны. При социализме, даже если вы исключили бы все случаи очевидного конфликта, частичный доступ каждого человека ко всей совокупности фактов все-таки создал бы конфликт. Социалистическое государство не может обойтись без образования, морали или гуманитарных наук, хотя, если исходить из строго материалистической базы, общественная собственность должна сделать их излишними. Коммунисты в России не насаждали бы свою веру с таким неослабевающим рвением, если бы мнение русского народа определялось исключительно экономическим детерминизмом.

Социалистическая теория человеческой природы, как и гедоническая расчетливость, является примером ложного детерминизма. И та, и другая теория предполагают, что инстинктивные склонности неизбежно ведут к определенному типу поведения. Социалист уверен, что эти склонности вытекают из экономических интересов класса, а гедонист – что они вытекают из желания получить удовольствие и избежать боли. Обе теории покоятся на наивном восприятии инстинкта, на взгляде, который Джеймс, хоть и несколько радикально, охарактеризовал как «способность действовать таким образом, чтобы достигать определенных целей без их прогнозирования и без предварительного обучения в искомой области»[123].

Сомнительно, чтобы такое инстинктивное действие в принципе присутствовало в общественной жизни человечества. Ведь, как писал Джеймс, «каждое инстинктивное действие у животного, обладающего памятью, после однократного повторения должно перестать быть „слепым“»[124]. Что бы ни было дано природой, врожденные склонности с самого раннего младенчества погружены в опыт, который определяет, что будет провоцировать эти склонности в качестве стимула. «Их начинает провоцировать, – считает Макдугалл, – не только восприятие объектов того рода, которые прямо активизируют врожденную склонность (естественные или врожденные стимуляторы), но даже мысли о такого рода объектах, а также восприятие объектов другого рода и мысли о них»[125].

Лишь «основа склонности, – рассуждает далее Макдугалл, – сохраняет свой специфический характер и остается общей для всех индивидуумов и всех ситуаций, в которых провоцируется данный инстинкт»[126]. Когнитивные процессы и движения тела, посредством коих инстинкт достигает своей цели, бесконечно сложны. Это можно перефразировать так: у человека есть инстинкт страха, но чего он будет бояться и как попытается спастись, определяет не природа, а опыт.

Если учесть, что все важные предпочтения конкретного существа – его аппетиты, любовь, ненависть, любопытство, сексуальное влечение, страхи и драчливость – легко можно привязать к объектам, которые выступают в качестве раздражителей, и к объектам, которые выступают в качестве вознаграждения, сложность человеческой природы не кажется такой уж непостижимой. А если считать каждое новое поколение случайной жертвой тех обстоятельств, в которые было поставлено предыдущее поколение, как и наследником получившейся в результате среды, то возможным оказывается огромное количество комбинаций.

Люди склонны стремиться к чему-то определенному или вести себя определенным образом, и все же это не означает, что человеческая природа неизбежно ведет к тому, чтобы стремиться именно к этому и действовать только таким образом. И стремление, и действие были усвоены в процессе получения опыта, а в последующем поколении процесс может пойти иначе. Аналитическая психология наряду с историей социума единодушно поддерживает этот вывод. Психология показывает, сколь случайна связь между конкретным стимулом и конкретной реакцией. Антропология в самом широком смысле подкрепляет эту точку зрения, демонстрируя, что вещи, возбуждающие человеческие страсти, и средства, используемые для воплощения страстей, очень сильно различаются в зависимости от времени и места.

Все люди преследуют свои интересы. Но способ, каким они хотят получить желаемое, однозначно не определен, и пока существует жизнь на нашей планете, человек не в силах положить конец творческой энергии. У него не получится обречь людей на автоматическое существование. Человек может, при необходимости, сказать, что его собственная жизнь пройдет без изменений, если он считает это благом. Однако тогда он ограничит свою жизнь тем, что можно увидеть глазами, и отвергнет то, что можно познать разумом. А измерять благо он будет лишь той мерой, которой ему посчастливилось обладать. Он сможет отказаться от своих глубочайших чаяний и интеллектуальных усилий только если решит, что неизвестное непознаваемо, если поверит, что неизвестное сейчас никто никогда и не узнает, а тому, чему еще не обучали, обучить нельзя.

Часть 5

Создание общей воли

13. Перенос интереса

В этой главе мы поговорим о том, что впечатления каждого человека от мира, невидимого глазом, зависят от многих переменных. Изменяются точки соприкосновения, изменяются стереотипные ожидания, самым неуловимым образом изменяется интерес. Живые впечатления людей сугубо индивидуальны у каждого и неуправляемо сложны в массе. Тогда как на практике устанавливаются взаимоотношения между тем, что находится у людей в головах, и тем, что выходит за пределы их кругозора? Каким образом, выражаясь языком демократической теории, огромное число людей, каждый из которых очень индивидуально воспринимает предельно абстрактную картину мира, формирует хоть какую-то общую волю? Как из целого комплекса переменных возникает простая и неизменная идея? Каким образом из мимолетных и случайных образов кристаллизуются такие вещи, как «воля народа», «национальная цель» или «общественное мнение»?

То, что есть сложности, показало недопонимание, возникшее весной 1921 года между американским послом в Англии и очень большим числом американцев. На одном обеде в обществе англичан Харви уверенно сообщил всему миру, каковы были настоящие мотивы американцев в 1917 году[127]. В его изложении это были совсем не те мотивы, на которых настаивал президент Вильсон, когда четко проговаривал американскую позицию. Конечно, ни Харви, ни Вильсон, ни их критики и друзья, ни кто-либо другой не может знать (ни в качественном, ни в количественном измерении), что на самом деле творилось в умах тридцати или сорока миллионов взрослых. Зато всем известно, что война велась благодаря многочисленным усилиям, которые подстегивали мотивы Вильсона, мотивы Харви и прочих – правда, неизвестно в какой пропорции. Люди шли в армию, сражались, работали, платили налоги, жертвовали всем ради общей цели, и все же никто не в силах точно сказать, что в каждом конкретном случае двигало каждым человеком. Нет толку господину Харви говорить солдату, который думал, что он идет воевать, чтобы война закончилась, что тот ничего подобного не думал. Солдат, который в это верил, именно так и думал. А вот мистер Харви, который верил во что-то другое, думал что-то другое.

В той же речи Харви ясно сформулировал, что имели в виду избиратели 1920 года. И это было весьма необдуманно. Согласно подсчетам голосов, шестнадцать миллионов проголосовали за республиканцев, а девять – за демократов. По словам Харви, это было соотношение голосов «за» и «против» Лиги Наций. В поддержку такого утверждения он обратил внимание на просьбу Вильсона провести референдум и на тот неоспоримый факт, что Демократическая партия и Кокс настаивали на том, чтобы вынести на него вопрос о Лиге Наций. Но то, что этот вопрос лишь хотели выносить на обсуждение, не говорит о том, что так оно и случилось. К тому же простым подсчетом голосов в день выборов вы не узнаете, как на самом деле разделились мнения по поводу Лиги. За демократов, например, проголосовали девять миллионов. Разве это дает право считать, что все они убежденные сторонники Лиги? Конечно, нет. Ведь знание американской политики подсказывает, что многие из этих миллионов проголосовали, как и всегда, чтобы поддержать существующую социальную систему на Юге. И неважно, какими были их взгляды на Лигу, они голосовали не за нее. Те, кто выступал за Лигу, несомненно, были довольны тем, что Демократическая партия на их стороне. Те, кому Лига не нравилась, возможно, покрутили носом во время голосования. Однако и те, и другие южане проголосовали за один список кандидатов.

Возможно, республиканцы оказались более единодушны? Но любой человек может найти в кругу своих друзей достаточно избирателей-республиканцев, чтобы полностью осветить весь спектр мнений, от непримиримых противников Лиги, как сенаторы Джонсон и Нокс, до активных агитаторов, как министр торговли Гувер[128] и председатель верховного суда Тафт[129]. Никто не может точно сказать не только, какое количество людей и каким образом относились к Лиге, но и сколько людей позволили своему мнению отразиться на голосовании. Когда есть лишь два способа выразить огромное разнообразие чувств, нельзя точно установить, какое их сочетание оказалось решающим. Сенатор Бора нашел в списке кандидатов от республиканцев причину проголосовать именно за них, но то же самое сделал и президент Гарвардского университета Лоуэлл. Республиканское большинство состояло из мужчин и женщин, некоторые из которых полагали, что победа республиканцев убьет Лигу, хотя были и те, кто считал эту победу наиболее приемлемым способом Лигу защитить, а еще те, кто считал, что эта победа – самый надежный способ изменить ее к лучшему. Голосование избирателей было неразрывно связано с их желанием улучшить бизнес, или поставить на первое место труд, или наказать демократов за развязывание войны, или наказать их за то, что они не вступили в нее раньше, или избавиться от Берлсона, или повысить цены на пшеницу, или снизить налоги, или помешать Дэниелсу перестроить мир, или помочь мистеру Гардингу сделать то же самое.

Так или иначе, решение было принято, и Гардинг переехал в Белый дом. Ибо общим знаменателем для всех голосов стал такой выбор: демократы должны уйти, а на их место прийти республиканцы. Это единственный фактор, оставшийся после разрешения всех противоречий. Его оказалось достаточно, чтобы на четыре года изменить политику государства. Точные причины, по которым в тот ноябрьский день 1920 года люди возжелали перемен, не остались даже в воспоминаниях отдельных избирателей. Причины развиваются, изменяются и сливаются с другими, так что общественное мнение, с которым пришлось иметь дело президенту Гардингу, и мнение, которое позволило ему избраться, – совершенно разные мнения. В 1916 году все увидели, что разнообразие мнений вовсе не обязательно связано с конкретной линией действий. Вильсон, избранный, по всей видимости, поскольку он удерживал страну от войны, привел ее к ней всего за пять месяцев.

Поэтому, если ты эксплуатируешь народную волю, будь добр давать объяснения. Те, кто больше всего впечатлился, сколь путана и беспорядочна эта воля, нашли пророка в Густаве Лебоне[130] и приветствовали обобщения, как, например, у Роберта Пиля[131], посчитавшего, что «гигантский замес глупости, слабости, предубеждений, ложных впечатлений, верных впечатлений, упрямства и выдержек из газет зовется общественным мнением». Другие пришли к выводу, что поскольку, несмотря на изменения и отсутствие единства мнений, четкие цели все же возникают, значит, где-то над жителями государства есть таинственная надстройка. И, чтобы назвать то, что упорядочивает случайные мнения, они прикрываются такими понятиями, как коллективная душа, национальное сознание, дух времени. Похоже, здесь потребуется сверхдуша. Ведь эмоции и мысли членов группы просто и кристально ясно раскрывают постулат, который те же самые индивидуумы примут за правдивое изложение своего Общественного Мнения.

Я считаю, что факты можно объяснить более убедительно, не прибегая к теории сверхдуши в любом из ее обличий. В конце концов, в искусстве побудить разных людей с разными взглядами проголосовать одинаково упражняются во время любой политической кампании. В 1916 году кандидат от республиканцев должен был склонить на свою сторону республиканцев с разными взглядами. Давайте рассмотрим первую речь Чарльза Хьюза после того, как он выдвинул свою кандидатуру на пост президента[132]. Мы не станем давать подробные объяснения ситуации, поскольку все еще живо помнят контекст происходящего, к тому же обсуждаемые вопросы более не являются предметом споров. Итак, Хьюз, как кандидат, выражался необычайно ясно и понятно. Он на какое-то время выпадал из политической гонки и лично не занимался решением проблем последних лет. Более того, у него не было ни тех чар, коими обладают такие популярные лидеры, как Рузвельт, Вильсон или Ллойд Джордж, ни того сценического дара, с помощью которого они отображают чувства своих последователей. Вследствие темперамента и воспитания ему оказался не близок такой подход к политической деятельности. Однако политическую методику он все же вычислил. Он был из тех людей, которые знают, как надо что-то сделать, но не могут сделать это сами. Из таких часто получаются учителя, а не виртуозы, которые столь едины со своим искусством, что сами не понимают, как его создают. Вот уже и не кажется простым рассуждением мысль, что «кто умеет – делает, а кто не умеет – учит».

Осознавая всю значимость ситуации, Хьюз тщательно подготовил рукопись своей речи. Где-то в Палате представителей сидел вернувшийся из Миссури Теодор Рузвельт. Также там находились ветераны Армагеддона, наблюдая за происходящим с разной степенью сомнения и беспокойства. То тут, то там виднелись участники выборов 1912 года, явно в прекрасном здравии и умильном настроении. За пределами зала пребывали разные влиятельные группы людей, кто-то из них поддерживал немцев, кто-то выступал за союзников. На Востоке и в больших городах выигрывала партия войны, на Среднем и Дальнем Западе – партия мира. Кто-то серьезно беспокоился по поводу Мексики. Хьюзу требовалось сформировать большинство из людей, разделяющих такие разные ценности: Тафт VS Рузвельт, прогерманцы VS союзники, война VS нейтралитет, мексиканская интервенция VS невмешательство.

Здесь, конечно, не идет речь ни о нравственности, ни о мудрости. Нас интересует лишь метод, с помощью которого лидер группы людей с такими разнородными мнениями обеспечивает однородное голосование.

«Такое представительное собрание – прекрасный знак. Он символизирует силу воссоединения. Он символизирует, что партия Линкольна снова в деле…».

Выделенные курсивом слова работают связующими элементами. Конечно, Линкольн в этой речи не имеет никакого отношения к Аврааму Линкольну. Это всего лишь стереотип, с помощью которого окружающий имя пиетет можно перенести на кандидата от республиканцев, стоящего сейчас на его месте. Это имя напоминает республиканцам и членам прогрессивной партии, возглавляемой Рузвельтом, что до раскола у них была общая история. О самом расколе, хотя он есть, упоминать непозволительно.

Оратору же нужно этот раскол нивелировать. В 1912 году он возник на почве внутренней политики, а базой для воссоединения 1916 года, по заявлению Рузвельта, должно было стать общее возмущение поведением Вильсона на международной арене. Однако международные дела также были опасны с точки зрения разжигания конфликта. Для начала речи необходимо было выбрать тему, которая не только оставила бы за скобками вопросы 1912 года, но и обошла бы взрывоопасные проблемы 1916 года. Выступающий умело сделал ставку на обсуждение системы распределения дипломатических должностей среди членов партии, победившей на предыдущих выборах. Фраза «достойные похвалы демократы» звучала сомнительно, чем не преминул воспользоваться Хьюз. Он яростно набросился на демократов. Логически такое введение идеально вписывалось в общее настроение.

Затем Хьюз, начав с исторического экскурса, обращается к мексиканскому вопросу. Ему пришлось учитывать общее мнение, что дела в Мексике идут плохо, но войны следует избегать. А еще ему пришлось принять во внимание неоднозначное отношение к Уэрте[133]. Одни американцы считали, что президент Вильсон был прав, не признавая Уэрту, другие предпочитали Уэрту, а не Карранса[134] и в принципе выступали за вмешательство. В речи Хьюза Уэрта стал первым больным вопросом:

«Он на самом деле возглавлял мексиканское правительство».

Моралистов, считавших Уэрту пьяным убийцей, нужно было как-то успокоить:

«Вопрос о том, следует его признавать или нет, должен решаться разумно, в соответствии со справедливыми принципами».

Итак, вместо того чтобы сказать, что нужно признать Уэрту, кандидат говорит, что следует применять справедливые принципы. Все верят в справедливые принципы, и каждый, конечно, верит, что они у него есть. Чтобы еще больше напустить тумана, политика, которую будет проводить президент Вильсон, описывается как «вмешательство». Возможно, так оно и было по закону, но не в том смысле, в каком тогда использовалось это слово. Неясностью слова, которое позволяло охватить то, что сделал Вильсон, а также то, что желали настоящие интервенты, предполагалось подавить конфликт между двумя фракциями.

Обойдя два взрывоопасных момента – «Уэрта» и «вмешательство», позволив людям самим определять значения слов, речь Хьюза на некоторое время перетекает в безопасное русло. Кандидат рассказывает историю городов Тампико и Веракрус, повествует о Панчо Вильи, деревушке Сант-Исабель, американском городке Колумбус и мексиканской деревеньке Каррисаль. Хьюз выражается весьма своеобразно, возможно, потому, что факты, известные из газет, вызывают раздражение, а возможно, потому, что сложно правдиво объяснить ситуацию, например, в Тампико. Он пытался не вызывать ненужных эмоций. И все же в итоге пришлось занять какую-то позицию. Аудитория этого ждала. И… Рузвельт поинтересовался, согласится ли господин Хьюз на вмешательство, как на решение этой проблемы?

«Наше государство не проводит по отношению к Мексике агрессивную политику. Мы не претендуем на ее территории. Мы желаем ей мира, стабильности и процветания. Мы должны быть готовы оказать ей помощь, перевязать ей раны, избавить от голода и нищеты, предоставить блага, которые дарит наша бескорыстная дружба. Поведение текущей администрации создало некоторые трудности, и нам придется их преодолевать… Нам придется принять новый политический вектор и проводить политику твердую и последовательную, ведь только так мы можем способствовать прочной дружбе».

Тема дружбы упоминается для тех, кто против вмешательства, слова «новый политический вектор» и «твердость» – для тех, кто за. Учитывая, что эта речь должна быть не конфликтна, детали ошеломляют, а по сути проблем все сказанное весьма туманно. Затрагивая тему европейской войны, Хьюз применил хитроумную формулировку:

«Я выступаю за непоколебимое соблюдение всех прав Америки и на суше, и на море».

Чтобы осознать всю силу, которую произвело это заявление, нужно помнить, что каждая фракция в период нейтралитета считала, что только те государства, против которых выступала она, нарушали права Америки. Казалось, что, обращаясь к американцам, выступающим за союз, Хьюз сказал: я смог бы сдержать Германию. Но те, кто Германию поддерживал, ранее настаивали на том, что британские морские силы нарушают права Америки. В предложенной формулировке одна символическая фраза «американские права» охватывает две диаметрально противоположные цели.

Не забыл Хьюз и о пассажирском лайнере «Лузитания». Как и раскол 1912 года, этот вопрос представлял непреодолимое препятствие к гармонии.

«…Я уверен, что гибели американцев при потоплении „Лузитании“ можно было избежать».

Получается, если нельзя прийти к компромиссу, сомнительную тему лучше обойти стороной. И если по какому-то вопросу мы не сумеем договориться, давайте сделаем вид, что его просто не существует. О будущих отношениях Америки с Европой Хьюз умолчал. Ничто из того, что он сказал бы, не могло понравиться двум непримиримым фракциям, на поддержку которых он рассчитывал.

Прием этот изобрел не Хьюз, и не он его лучшим образом применил. Но он продемонстрировал, сколь затуманено общественное мнение, составленное из мнений разнородных, как его смысл приближается к нейтральному оттенку, образованному смешением многих цветов. Там, где целью является внешняя гармония, а факты противоречивы, публичные выступления намеренно будут неясными. Расплывчатые формулировки в критический момент публичных дебатов почти всегда свидетельствуют о наличии противоречий.

Как же получается, что размытая идея часто способна объединить мнения, столь личные и глубоко переживаемые? Мы помним, что эти мнения, как бы глубоко они ни переживались, не находятся в постоянном и резком контакте с фактами, на трактовку которых они претендуют. В незримой среде – возьмем, например, Мексику или войну в Европе – наша деятельность не очень активна, хотя эмоции могут быть яркими. Те образы и слова, которые вызвали чувства изначально, не имеют ничего общего с силой самого чувства. Рассказ о том, что произошло вне нашего поля зрения и слышимости там, где мы никогда не были, не обладает, да и не может обладать всеми гранями реального мира, за исключением кратких мгновений, как во сне или фантазии. Зато этот рассказ в состоянии пробудить иногда даже больше эмоций, чем в реальном мире, поскольку триггер спровоцирован более чем одним стимулом.

Возможно, изначально реакцию спровоцировала серия картинок в голове, которую вызвали слова, напечатанные или произнесенные. Эти картинки тускнеют, их трудно удерживать в неизменном виде, их контуры неустойчивы. Постепенно начинается процесс понимания того, что вы чувствуете, без полной уверенности в том, почему вы это чувствуете. Поблекшие картинки сменяются другими картинками, а затем на их место приходят имена или символы.

Но эмоция никуда не исчезает, просто теперь ее могут пробуждать замещающие образы и имена. Подобные замены происходят даже при скрупулезном анализе, ведь если человек пытается сравнить две сложные ситуации, вскоре он устанет удерживать в уме и одну, и вторую вместе, еще и во всех подробностях. Он использует условные имена, знаки и примеры. Ему приходится идти на этот шаг, если он в принципе намерен двигаться вперед, поскольку нельзя в каждой фразе нести весь этот словесный багаж. Но если он забывает, что заменил и упростил, то вскоре впадает в пустословие и начинает говорить о названиях в отрыве от самих предметов. Еще труднее замечать такие подмены в политике.

Благодаря тому, что психологи называют условной реакцией, эмоция не привязывается только к одной идее. Есть бесконечное количество вещей, которые могли бы пробудить эмоцию, и бесконечное количество вещей, которые могли бы ее удовлетворить. Это особенно очевидно, когда стимул выражен неявно, косвенно, и когда непонятна цель. Ведь вы можете связать эмоцию, скажем, страх, сначала с чем-то непосредственно опасным, затем с его образом, затем с чем-то похожим, и так далее и тому подобное. Вся структура человеческой культуры в каком-то отношении является выработкой стимулов и реакций, в центре которых изначально зафиксированы эмоции. Несомненно, в ходе исторического процесса качество эмоций менялось, но не с той скоростью или сложностью, которые характеризуют то, что их вызывает.

Люди сильно различаются по своей восприимчивости к идеям и образам. Некоторые представляют себе голодающего ребенка в России так же ярко, как и голодающего ребенка, которого сами видят. Есть и такие, кого почти не затрагивает образ, если он не воспринимается непосредственно. А между этими полюсами множество градаций. Есть люди, которых не впечатляют факты, их пробуждают только идеи и образы. Но хотя эмоция вызывается идеей, мы не можем ее удовлетворить, вовлекаясь в происходящее. Мысль о голодающем русском ребенке вызывает желание его накормить. Однако человек, у которого появилось такое желание, не в состоянии этого сделать. Он может перечислить деньги какой-то организации или лично агенту, которого он называет «мистер Гувер». Но до конкретного ребенка эти деньги не доходят. Они идут в общий котел, откуда кормят кучу детей. И так же, как вторичен образ, вторичны и результаты действия. Познание опосредованно, способность к волевому движению опосредованна, лишь результат получается непосредственным. Из трех частей процесса стимул исходит откуда-то извне, ответ дотягивается куда-то туда, и только эмоция существует целиком внутри человека. У человека в голове есть образ голодного ребенка, есть идея, что можно облегчить его страдания, зато собственное желание помочь он переживает лично. Это центральный факт происходящего; эмоция живет внутри него самого, и именно это первично.

В изменяемых пределах эмоция может передаваться и по линии стимула, и по линии реакции. Поэтому, если в большой группе людей с потенциально разной реакцией вам удастся найти стимул, который вызовет одну и ту же эмоцию, вы можете заменить им первоначальные стимулы. Если, например, один человек не любит Лигу, другой ненавидит Вильсона, а третий боится рабочих, вы можете объединить их, если подберете символ, противоположный тому, что они все ненавидят. Предположим, что этот символ – американизм. Первый человек прочтет в нем сохранение американской изоляции или, как он это называет, независимости. Второй увидит в символе неприятие политика, который противоречит его личным представлениям о том, каким должен быть американский президент, а третий – призыв подавить революцию. Сам по себе символ не замещает какую-то конкретную вещь, но ассоциироваться может практически с чем угодно. Именно по этой причине он способен связывать всем понятные чувства, даже если они изначально были вызваны в корне отличными идеями.

Когда политические партии или газеты выступают за американизм, прогрессивность, закон и порядок, справедливость и гуманность, они надеются объединить эмоции враждующих групп, которые обязательно разделились бы, если бы вместо этих символов их пригласили обсудить конкретные программы. Ведь если люди уже объединились вокруг символа, чувство стремится к конформизму в рамках этого символа, а не к критическому анализу политических мер. На мой взгляд, правильно называть подобные «многозначные» фразы символическими. За ними стоят не конкретные идеи, а своего рода «перемычки» между идеями. Они как стратегический железнодорожный узел, где сходится большое количество дорог, независимо от того, где они берут свое начало и куда в конце концов ведут. Тот, кто улавливает символы, с помощью которых на данный момент сдерживаются чувства людей, контролирует подходы государственной политики. И пока тот или иной символ имеет силу объединять людей, честолюбивые фракции будут бороться за обладание им. Вспомните, например, имя Линкольна или Рузвельта. Лидер, владеющий актуальными символами, становится хозяином текущей ситуации. То же можно сказать и о группе лиц с определенным интересом. Хотя, конечно, есть пределы. Слишком яростное злоупотребление действительностью, которую, по мнению групп людей, представляет символ, или слишком сильное сопротивление во имя этого символа новым целям разрушит символ. Так и произошло в 1917 году, когда величественные символы Святой Руси и царя-батюшки разбились под градом страданий и военных поражений.

Колоссальные последствия распада России ощущались на всех фронтах, среди всех народов. Они незамедлительно привели к поразительному эксперименту по формированию общего мнения из всего разнообразия мнений, перемешанных войной. «Четырнадцать пунктов» адресованы всем правительствам, союзным, вражеским, нейтральным, и всем народам. Это была попытка связать воедино основные последствия мировой войны. Представленный документ неизбежно стал новой точкой отсчета, поскольку в разгар Первой мировой войны все представители человечества могли одновременно думать об одних и тех же идеях или, по крайней мере, об одних и тех же названиях идей. Без телефона, радио, телеграфа и ежедневной прессы эксперимент по обсуждению «Четырнадцати пунктов» был бы невозможен.

Давайте рассмотрим некоторые исторические обстоятельства, как они виделись в конце 1917 года, поскольку они так или иначе нашли отражение в той форме, которую окончательно принял документ. Летом и осенью произошел ряд событий, глубоко повлиявших на настроение народа и на ход войны. В июле русские предприняли последнее наступление, потерпели сокрушительное поражение, и начался процесс деморализации, который в ноябре привел к революции большевиков. Несколько раньше французы потерпели тяжелое и почти катастрофическое поражение в Шампани, что вызвало мятежи в армии и разговоры о капитуляции среди гражданского населения. Англия страдала от нападений подводных лодок, от жутких потерь во Фландрии. А в ноябре при Камбре британская армия потерпела поражение, которое потрясло и войска на фронте, и руководство страны. Вся западная Европа пропиталась ощущением крайней усталости.

Общее разочарование людей и сильные эмоциональные переживания сбили им фокус внимания, отвлекли от общепринятой версии войны. Их интересы уже не опирались на стандартные официальные заявления, а внимание блуждало, останавливаясь то на собственных страданиях, то на партийных и классовых целях, то на всеобщем недовольстве правительствами. Более или менее совершенная система, когда восприятие формируется официальной пропагандой, когда интерес и внимание управляются через надежду, страх и ненависть, была на грани разрушения. Умы людей, желая обрести новые, сулящие облегчение идеи, стали отклонятся от нужного вектора.

И внезапно столкнулись с большой драмой. На Восточном фронте воцарилось Рождественское перемирие – никакой бойни, никакого грохота, впереди замаячил мир. В Брест-Литовске сбылась мечта всех простых людей: стало возможно вести переговоры, возник иной способ закончить людские муки, прекратить состязаться в количестве убитых с врагом. Люди стали приглядываться к событиям на востоке, нерешительно, но пристально. Они спрашивали себя: а почему бы и нет? Знают ли политики, что они делают? Действительно ли мы сражаемся за то, что они нам говорят? Быть может, есть шанс обеспечить безопасность без боевых действий? Под гнетом цензуры мало что из этого позволяли печатать, но когда заговорил лорд Лансдаун[135], его слова нашли отклик в сердцах людей. Прежние символы войны поистерлись, растеряли способность объединять людей. В каждой из стран-союзниц, несмотря на внешнюю стабильность, назревал глубокий раскол.

Нечто подобное происходило и в Центральной Европе. Первоначальная жажда войны ослабла, а священный союз был разрушен. Вертикальные разломы, идущие по линии фронта, пересекались горизонтальными разногласиями, непредсказуемо расходившимися в разные стороны. Моральный кризис войны назрел еще до того, как стало очевидным военное решение. Все это осознавали: и президент Вильсон, и его советники. Конечно, им тоже не все было известно, но то, что я сейчас обрисовал, они знали точно.

А еще они знали, что правительства союзников связаны рядом обязательств, которые по своей букве и по духу противоречили общепринятым представлениям о войне. Решения, принятые на Парижской экономической конференции, уже стали общественным достоянием, а ряд тайных договоров был опубликован большевиками в ноябре 1917 года[136]. Народы лишь смутно представляли себе прописанные там условия, но все определенно верили, что они не согласуются с идеалистическим лозунгом самоопределения и миром без аннексий и контрибуций. У людей возникали сомнения, они задавались вопросами, сколько тысяч жизней англичан стоили Эльзас-Лотарингия или Далмация, сколько жизней французов стоили Польша или Месопотамия. Подобные сомнения закрадывались в души людей и в Америке. Из-за отказа от участия в переговорах в Брест-Литовске оказалось под угрозой все дело, за которое сражались союзники.

Появились весьма болезненные настроения, которые не мог не принимать во внимание ни один грамотный лидер. Идеальной реакцией стали бы совместные действия союзников. Но на октябрьской Межсоюзнической конференции оказалось, что это невозможно. К декабрю давление общественности так усилилось, что Л. Джорджу и Вильсону, не сговариваясь, пришлось как-то реагировать на ситуацию. Президент избрал в качестве формы декларацию, в которой под четырнадцатью заголовками перечислялись условия заключения мира. Нумерация была искусной уловкой, призванной добиться методичности изложения и одновременно создать впечатление деловой документации. Идея заявить «условия мира», а не «военные цели», возникла из необходимости предложить реальную альтернативу брест-литовским переговорам. Эти условия должны были перетянуть на себя внимание, подменяя зрелище русско-немецких переговоров гораздо более грандиозным зрелищем публичной общественной дискуссии по всему миру.

Но мало было добиться заинтересованности всего мира, требовалось ее удержать, сохранить ее цельность. К тому же нужно было придать ей гибкости, чтобы она подходила под все варианты развития возникшей ситуации. Условия следовало сформулировать таким образом, чтобы большинство союзников сочло их достойными внимания. Они должны были соответствовать национальным чаяниям каждого народа и при этом эти чаяния ограничивать, чтобы ни одна нация не считала себя орудием в руках другой. Эти условия должны были удовлетворять официальным интересам, чтобы не спровоцировать разлад в среде чиновников и при этом соответствовать народным представлениям, чтобы не упал моральный дух. Одним словом, они были призваны сохранить и подтвердить единство стран-союзников на случай продолжения войны.

А еще этим условиям надлежало выступать условиями возможного мира, чтобы в случае, если политический центр Германии и левые созрели для протестов, готовым текстом можно было бы разбить наголову правящий класс. Получается, выдвинутые условия должны были: подтолкнуть правителей союзных стран ближе к своему народу, оттолкнуть немецких правителей от своего народа и установить линию взаимопонимания между союзниками, неофициальными представителями Германии и народами Австро-Венгрии. Проект «Четырнадцать пунктов» стал бравой попыткой поднять флаг, под которым мог бы встать любой. Если бы враги были готовы присоединиться, наступил бы мир, в противном случае союзники были бы лучше подготовлены к тяготам войны.

Все эти соображения учитывались при разработке проекта. Понятно, что никто не мог помнить их все, зато каждое из заинтересованных лиц помнило о своем. Рассмотрим теперь некоторые аспекты этого документа. Первые пять пунктов, как и четырнадцатый, касаются «открытой и откровенной дипломатии»[137], «свободы судоходства», «равенства условий для торговли», «сокращения вооружения», отказа от империалистической аннексии колоний, вопроса Лиги Наций. Эти пункты можно посчитать распространенными обобщениями, в которые якобы верили все вокруг. Пункт под номером три был более конкретного содержания. Сознательно и непосредственно нацеленный на резолюции Парижской экономической конференции, он был призван избавить немецкий народ от страха, что условия мирного договора его задушат.

Под номером шесть впервые прописали аспекты, касающиеся конкретного государства. Получился своеобразный ответ русским, которые проявляли недоверие к союзникам. Красноречивые обещания этого пункта выступали отзвуком драмы Брест-Литовска. Седьмой пункт, касающийся Бельгии, был столь же неясен как по форме, так и по своей цели, как и взгляды практически всего мира, включая очень большие части Центральной Европы. Следует задержаться на пункте восемь. Он начинается с категоричного требования освободить и восстановить французские территории, а затем переходит к вопросу об Эльзасе-Лотарингии. Формулировка искомого пункта наиболее точно иллюстрирует характер публичного заявления, в нескольких словах излагающего объемный комплекс интересов. «А зло, нанесенное Франции Пруссией в 1871 году в отношении Эльзас-Лотарингии, которое нарушало всеобщий мир почти пятьдесят лет, должно быть исправлено…»

Каждое слово подбирали с особой тщательностью. Нанесенное зло должно быть исправлено. Почему бы не написать, что Эльзас-Лотарингия должна быть возвращена? Так не сделали, поскольку сомневались, что французы продолжат добиваться реаннексии, если им предложат плебисцит. Еще меньше было уверенности в том, что англичане и итальянцы их поддержат. Такой формулировке надлежало охватывать оба возможных варианта решения проблемы. Слово «исправлено» гарантировало, что останется довольна Франция; при этом оно не являлось признанием аннексии. Но зачем писать о зле, нанесенном Пруссией? Слово «Пруссия» должно было, конечно, напомнить южным немцам, что Эльзас-Лотарингия принадлежит не им. Зачем говорить, что мир нарушился почти на «пятьдесят лет», и зачем вспоминать про 1871 год? Во-первых, французы, да и весь остальной мир, не забыли, что произошло в 1871 году. В тот год было нанесено много обид. Однако составители проекта «Четырнадцати пунктов» знали, что французские чиновники планировали получить больше, чем Эльзас-Лотарингию, аннексированную в 1871 году. Секретные меморандумы, которыми обменялись министры царской России и представители Франции в 1916 году, касались присоединения региона долины реки Саар и некоего разделения Рейнской области на части. Планировалось включить упомянутую долину в состав Франции под названием «Эльзас-Лотарингия», поскольку в 1814 году она входила в эту область, хотя в 1815 году была отделена и по окончании франко-прусской войны уже не была ее частью. Согласно официальной формулировке, оправдывающей аннексию долины реки Саар, эту территорию подводили к «Эльзас-Лотарингии», то есть Эльзас-Лотарингии 1814–1815 годов. Упорно повторяя про «1871 год», президент на самом деле определял окончательную границу между Германией и Францией, намекал на секретный договор и демонстрировал, что не принимает его.

Девятый пункт делает то же самое в отношении Италии, хотя чуть менее тонко. Границы, установленные по Лондонскому соглашению, как раз и не были «ясно различимыми национальными границами». Они были отчасти стратегическими, отчасти экономическими, отчасти империалистическими, отчасти этническими. Но только те границы, которые восстановили бы настоящую Italia Irredenta[138], могли бы заручиться сочувствием союзников. Остальные варианты, и все заинтересованные лица об этом знали, просто оттягивали неизбежное югославское восстание.

Ошибочно полагать, что на первый взгляд единодушный энтузиазм, с которым встретили программу «Четырнадцать пунктов», свидетельствует о полном с ней согласии. Казалось, каждый нашел в проекте то, что ему нравилось, и выделял именно этот аспект. В полемику никто вступить не рискнул. И формулировки, столь напичканные подспудными конфликтами цивилизованного мира, были приняты. Они ратовали за противоположные идеи, но вызвали общую эмоцию. И в этом смысле сыграли свою роль в сплочении западных народов перед отчаянными десятью месяцами войны, которые им еще предстояло пережить.

Пока «Четырнадцать пунктов» касались того туманного и счастливого будущего, в котором страдания народов должны были закончиться, настоящие конфликты, спровоцированные разными интерпретациями положений, не проявлялись. Документ представлял собой планы обустройства совершенно незримой для человека среды, и поскольку эти планы вдохновляли представителей всех заинтересованных групп, каждая из которых имела собственные мечты, все мечты сливались воедино, образуя одну общественную. Ведь улаживание разногласий, как мы видели в речи Хьюза, это своеобразная иерархия символов. Поднимаясь по иерархии ради присоединения все большего количества сторонников, можно на время сохранить эмоциональную связь, но растерять интеллектуальную. Впрочем, эмоции тоже слабнут. Уходя от реального опыта, вы поднимаетесь к обобщению, к разреженности смыслов. Так, поднимаясь на воздушном шаре все выше и выше, вы выбрасываете за борт все больше и больше грузов, и достигнув вершины, вооружившись фразой вроде «Права человечества» или «Мир, безопасный для демократии», вы смотрите очень далеко и во все стороны, но на самом деле видите очень мало. К тому же люди, чьи эмоции уже вовлечены в процесс, не остаются пассивными. По мере того, как общественный интерес захватывает все большее количество людей, эмоции пробуждаются, а смысл слов рассеивается; частным смыслам придается универсальное значение. И вы начинаете желать лишь «Прав человечества». Ведь эта фраза, как никогда лишенная смысла, способная означать почти все, что угодно, вскоре и начинает означать почти все. Слова Вильсона в каждом уголке земли люди поняли по-своему. При этом для объяснения неясностей не согласовали и не опубликовали ни один документ[139].

Когда наступила развязка, каждый ожидал свое. У европейских авторов договора был большой выбор, и они решили реализовать те ожидания, которые возлагались наиболее могущественными соотечественниками.

От прав человечества по иерархической лестнице спустились к правам Франции, Великобритании и Италии. Не отказались от использования символов, а убрали те, что в послевоенное время уже не пускали прочные корни в воображении электората. Сохранили единство Франции с помощью символики, но ради единства Европы рисковать были не готовы. Символ Франции имел давнюю историю, символ Европы появился совсем недавно, и все же различие между таким объемным сборником символов, как Европа, и таким символом, как Франция, не столь значительное. История государств и империй знает времена, когда масштаб идеи объединения возрастает, и времена, когда этот масштаб сжимается. Нельзя сказать, что люди последовательно переходили от меньших объединений к большим, поскольку это не подтверждается фактами. Римская империя и Священная Римская империя раздулись намного больше, чем национальные объединения девятнадцатого века, которые сторонники общемирового государства берут в качестве базы для рассуждений по аналогии. Тем не менее, скорее всего верно то, что реальная интеграция увеличилась независимо от периодического роста и падения империй.

Такая реальная интеграция, без сомнения, была и в истории Америки. За десять лет до 1789 года большинство людей, по-видимому, считали реальными и нужными свой штат и свое сообщество, и не совсем реальной и нужной конфедерацию штатов. Образ их штата, флага, наиболее заметных лидеров, кто бы там ни представлял Массачусетс или Вирджинию, были истинными символами. То есть люди подпитывались реальными переживаниями, связанными с детством, родом занятий, местом жительства. Размах человеческого опыта редко пересекал воображаемые границы их штатов. Почти все, что большинство жителей Вирджинии когда-либо видели или чувствовали, можно было описать словом «вирджинский». Это была самая объемная политическая идея, которая действительно соотносилась с их опытом.

С опытом, но не с потребностями, поскольку потребности вытекали из реально существующей среды, которая в те дни составляла не менее тринадцати колоний. Всем нужна была общая защита. Требовался финансово-экономический режим такой же развитый, как Конфедерация. Но пока их окружала псевдосреда штата, политический интерес ограничивался символами штата. Идея федерализации, как и сама конфедерация, представляла собой недееспособную абстракцию. Это был объемный сборник символов, а не один символ, и согласие между разнородными группами, созданное на основе такого сборника, крайне неустойчиво.

Я уже сказал, что идея конфедерации была недееспособной абстракцией. Однако потребность в единстве существовала еще за десятилетие до принятия Конституции. Потребность эта существовала в том смысле, что, если она не учитывалась, то дела шли наперекосяк. Постепенно некоторые классы в каждой из колоний стали перешагивать через свой опыт в границах штата. Личные интересы вели к межштатному опыту, и постепенно в их сознании выстраивалась картина поистине национальной по своему масштабу американской среды. Для этих людей идея федерации перестала быть просто сборником символов. Самым одаренным в плане воображения оказался Александр Гамильтон. Случилось так, что он не был привязан ни к одному из штатов, поскольку родился в Вест-Индии и с самого начала активной жизни ощущал общие интересы всех штатов. Например, для большинства людей того времени вопрос о том, должна ли столица находиться в Вирджинии или Филадельфии, имел огромное значение, поскольку они мыслили локально. Для Гамильтона этот вопрос не имел эмоциональных последствий. Он хотел лишь, чтобы государство взяло на себя долги штата, поскольку это еще больше национализировало бы предложенный союз. Поэтому он с радостью обменял местоположение капитолия на два необходимых голоса из Потомакского округа. Для Гамильтона федерация была символом, включающим все его интересы и весь его опыт. Для Уайта и Ли из Потомака символ их провинции был высшей политической сущностью, которой они послужили, хотя им и не понравилась выставленная цена. Они согласились, по словам Джефферсона, изменить свои голоса, причем «Уайт со спазмами желудка, переходящими почти в конвульсии»[140].

Когда необходимо сформировать общую волю, всегда найдется какой-нибудь Александр Гамильтон.

14. Да или нет

Символы часто бывают столь полезны и обладают такой загадочной силой, что само слово «символ» излучает магическое очарование. Возникает искушение относиться к ним так, словно у них есть своя, ни от чего не зависимая энергия. Хотя масса символов, когда-то приводивших людей в исступленный восторг, потеряла свое на них влияние. В музеях и книгах с фольклором полным-полно исчезнувших образов и заклинаний, поскольку символ обретает силу лишь благодаря ассоциации в человеческом сознании. Утратившие силу символы, как и новые, беспрестанно навязываемые, которые все не могут прижиться, напоминают, что если бы у нас хватило терпения подробно изучить хождение символа, нашим глазам предстала бы извечная история.

В предвыборной речи Хьюза, в «Четырнадцати пунктах», в проекте Гамильтона, везде используются символы. Сами по себе слова не формируют случайное чувство. Слова должны быть произнесены в походящий момент, произнесены людьми, которые находятся в стратегически верном положении. Иначе они будут выброшены на ветер. А символы должны быть особо выделены, ведь сами по себе они ничего не значат. При этом выбор возможных символов всегда так велик, что мы, подобно буриданову ослу, застывшему меж двух стогов сена, можем погибнуть, поскольку не в состоянии сделать выбор между символами, конкурирующими за наше внимание.

Ниже, например, приведены причины для голосования, о которых рассказали газетчикам частные лица незадолго до выборов 1920 года.

Сторонники Гардинга говорят так:

«Современных патриотов, мужчин и женщин, отдавших свои голоса за Гардинга и Кулиджа, потомки будут считать теми, кто подписал вторую Декларацию независимости».

мистер Вильмот, изобретатель

«Он позаботится о том, чтобы Соединенные Штаты не вступали в „не отвечающие национальным интересам союзы“, а Вашингтон как город только выиграет, когда управление правительством перейдет от демократов к республиканцам».

Кларенс, продавец.

Сторонники Кокса объясняли свой выбор так:

«Народ Соединенных Штатов осознает, что наш долг, провозглашенный на полях Франции, вступить в Лигу Наций. Мы должны взять на себя часть бремени и обеспечить мир во всем мире».

мисс Мари, стенографистка.

«Мы потеряем самоуважение, равно как и уважение других наций, если откажемся вступить в Лигу Наций и вместе идти к миру во всем мире».

мистер Спенсер, статистик.

И в одном, и в другом случае фразы одинаково благородны, одинаково верны и абсолютно взаимозаменяемы. Признали бы Кларенс и Вильмот хоть на мгновение, что они намерены нарушить обещание, данное на полях Франции, или что они не хотят мира между народами? Конечно, нет. Признали бы Мари со Спенсером, что они выступают за не отвечающие национальным интересам союзы или за отказ от независимости Америки? Они бы вместе с вами доказывали, что Лига была, как назвал ее президент Вильсон, выводящим из затруднительной ситуации союзом, а еще Декларацией независимости для всего мира плюс доктриной Монро[141] для нашей планеты.

Как может какой-то конкретный символ прижиться в сознании конкретного человека в условиях, когда эти самые символы раздаются щедрой рукой, а значения, которые можно им инкриминировать, весьма растяжимы? Символ внедряет человек, в котором мы видим авторитет. Если символ внедрен достаточно глубоко, то, быть может, позже мы посчитаем человека, который помашет нам этим символом, также авторитетом. Символы становятся близкими для нас по духу и важными в первую очередь потому, что их нам предлагают близкие по духу и важные для нас люди.

Ведь мы появляемся на свет не в восемнадцать лет и не из яйца, сразу обладая реалистическим воображением. Мы все еще живем, о чем напоминает нам Бернард Шоу, в эпоху Берджа и Лубина, и в детстве наши контакты зависят от более старших особей. Таким образом мы устанавливаем связи с внешним миром через определенных лиц, любимых и авторитетных. Они и есть наш первый мост в непознаваемый мир. И хотя мы в состоянии постепенно раскрыть для себя многие аспекты этой более широкой среды, всегда остается еще более обширная ее часть, которая нам неизвестна. С этой ее частью мы устанавливаем связь посредством авторитетных источников. Если же все факты находятся за пределами видимости, то и правдивый отчет, и внешне правдоподобная ложь читаются одинаково, звучат одинаково, ощущаются одинаково.

За исключением пары-тройки тем, в которых мы сами прекрасно разбираемся, нам сложно сделать выбор между истинным и ложным сообщением. Поэтому мы делаем выбор между заслуживающими доверия и не заслуживающими доверия репортерами[142]. Теоретически, по каждой теме нужно выбрать эксперта. Увы, выбрать его, хотя и намного легче, чем найти правду, все равно слишком сложно и часто неосуществимо. Да и сами эксперты не уверены, кто из них самый знающий. К тому же эксперт, даже если можно его найти, скорее всего, слишком занят, чтобы дать консультацию, или до него невозможно добраться. Но есть люди, которых достаточно легко найти, поскольку они стоят у руля. Примером могут послужить родители, учителя, а еще уверенные и талантливые друзья – первые люди, с которыми мы сталкиваемся. Мы не будем пытаться исследовать такой трудный вопрос, почему дети одному родителю доверяют больше, чем другому, а учителю истории больше, чем учителю воскресной школы. Как не будем задумываться о том, как доверие постепенно распространяется на общественного деятеля через газету или интересующегося общественными делами знакомого. Обратитесь к литературе по психоанализу, которая весьма богата на разные гипотезы.

Так или иначе, мы доверяем определенным людям, которые составляют наше средство связи почти со всем миром неизвестных вещей. Сей факт, как ни странно, порой рассматривается как унизительный по своей сути, как свидетельство того, что мы недалеко ушли от предков: обезьян и баранов. Но полная независимость во Вселенной просто немыслима. Если бы мы не могли принимать практически все вокруг как должное, пришлось бы тратить жизнь на абсолютные банальности. Совершенно независимый взрослый больше всего напоминает отшельника, а диапазон действий, которые выполняет отшельник, очень невелик. Если у него и нашлось бы время задуматься о великом, можно быть уверенным, он уже (до того, как податься в отшельники) безоговорочно принял целый набор болезненно приобретенных сведений о том, как согреться, как не умереть с голоду, как и о всем великом.

Во всех вопросах (за редким исключением) на коротких отрезках жизненного пути максимальную независимость можно приобрести тогда, когда тех лиц, которым мы доверяем и к которым по-дружески прислушиваемся, станет больше. Будучи по натуре дилетантами, мы ищем истину, тормоша экспертов и заставляя их объяснять любую чушь, обладающую хотя бы налетом правдивости. В подобных дискуссиях мы часто судим о том, кто одержал логическую победу, и практически беззащитны перед ложным посылом, который никто из участников не опроверг, или забытым нюансом, который никто из них не вынес как аргумент.

Люди, от которых зависит наш контакт с внешним миром, – это люди, которые, очевидно, им управляют[143]. Возможно, они управляют лишь очень небольшой частью мира. Так, няня кормит ребенка, она его купает и укладывает спать. Это не делает из нее авторитета в физике, зоологии и библейской текстологии. Мистер Смит управляет фабрикой или, по крайней мере, нанимает для этого сотрудника; он ни в коем случае не специалист ни по Конституции Соединенных Штатов, ни по последствиям введения тарифа Фордни[144]. Мистер Смут возглавляет Республиканскую партию в штате Юта, что само по себе не доказывает его высшую экспертность для консультаций по вопросам налогообложения. Тем не менее, няня может какое-то время решать, каких животных будет изучать ребенок, мистеру Смиту придется многое рассказать про Конституцию своей жене, своему секретарю и, возможно, даже приходскому священнику. А уж пределы авторитета сенатора Смута и вовсе безграничны…

Священники, владельцы поместий, капитаны и короли, партийные лидеры, купцы, начальники, как бы ни избирались эти люди, – по рождению, по праву наследования, благодаря войне или выборам, – они и их сторонники управляют людскими делами. Все они должностные лица, и, хотя один и тот же человек может быть фельдмаршалом дома, вторым лейтенантом на работе и рядовым в политике, а во многих учреждениях иерархия чинов и званий неочевидна или скрывается, если необходимо взаимодействие множества людей, некая иерархия все же присутствует[145]. В американской политике это называется аппаратом или «организацией».

Есть ряд важных различий между членами аппарата и рядовыми гражданами. Руководители, управляющий комитет и приближенные лица находятся в непосредственном контакте со своей средой. Конечно, они могут иметь весьма ограниченное представление о том, что следует понимать под этой средой, но они редко имеют дело лишь с абстракциями. Они хотят, чтобы избрали конкретных людей, надеются на улучшение конкретных показателей в финансовых отчетах и понимают, что нужно достигнуть конкретных целей. Я не хочу сказать, что у них отсутствует человеческая склонность к стереотипному мышлению. Их стереотипы как раз часто делают из них безумных рутинеров. Но несмотря на существующие ограничения, начальство находится в фактическом контакте с важной частью более широкой среды. Они принимают решения. Они отдают приказы. Они договариваются. И в результате происходит что-то конкретное, хотя, может быть, ими и не запланированное.

В иерархии каждый зависит от того, кто стоит выше. Аппарату не дает развалиться на куски система привилегий. Последние могут варьироваться в зависимости от возможностей и вкусов тех, кто их ищет: от кумовства и протекционизма во всех их проявлениях до клановой принадлежности, культа личности или навязчивой идеи. Привилегии могут быть весьма разными, от воинского звания в армии, земли и услуг в феодальной системе до должностей и известности в современной демократии. Именно поэтому конкретный аппарат легко сломать, отменив его привилегии. Но в каждой группе людей со внутренними связями и отношениями такой аппарат наверняка появится снова. Вообразите самый идеальный коммунизм, который только можно представить, когда ни у одного человека нет вещи, которой не обладали бы все остальные. Даже в таком случае, если общество коммунистов хоть чем-то занимается, то дружеские отношения с человеком, который выступит с речью и получит наибольшее количество голосов, будет достаточным фактором, чтобы сформировать вокруг него особо приближенных и получить впоследствии организацию.

Нет необходимости изобретать коллективный разум, чтобы объяснить, почему суждения группы обычно более логичны и часто более верны, чем замечания человека с улицы. Единичное сознание может придерживаться нити рассуждений, но группа, пытающаяся мыслить сообща, способна сделать немного больше, чем просто согласиться или не согласиться. Члены иерархии поддерживают корпоративную традицию. Будучи подмастерьями, они учатся ремеслу у мастеров, которые, в свою очередь, обучились ему, когда сами были подмастерьями. В любом стабильном обществе смена кадров внутри управляющих иерархий происходит достаточно медленно, чтобы обеспечить передачу значимых стереотипов и моделей поведения. От отца к сыну, от прелата к послушнику, от ветерана к кадету… так предаются конкретные способы восприятия и действия. Эти способы входят в привычку, а затем признаются стандартными в том числе и теми, кто не принадлежит к организации.

Мысль о том, что массы людей могут сотрудничать, занимаясь сложным делом, в отсутствии центрального аппарата, которым управляют лишь немногие, привлекательна лишь со стороны. «Никто, – говорит Брайс[146], – не может, имея хоть пару лет опыта ведения дел в законодательном или административном органе, не заметить, сколь мало людей, управляющих этим миром». Он имеет в виду дела государства. Конечно, если вы берете в расчет все дела человечества, то количество людей, которые управляют, весьма значительно.

Победа на выборах может столкнуть с пьедестала одну партию и поставить на ее место другую. Бывает, что та или иная партия упраздняется революцией. Так, демократическая революция создала две сменяющие друг друга партии, каждая из которых в течение нескольких лет извлекает выгоду из ошибок другой. Однако сама система не исчезает. Нигде не получилось внедрить идиллическую теорию демократии. Уж точно ни в профсоюзах, ни в социалистических партиях, ни в странах социалистического лагеря. Неизменно существует некий внутренний круг приближенных лиц, вокруг которого концентрическими кругами расходятся группы людей, постепенно растворяющиеся в равнодушных или не заинтересованных рядовых гражданах.

Демократы считали такое положение дел порочным. Ведь существует два взгляда на демократию: один предполагает наличие самодостаточной личности, а другой – наличие Сверхдуши, регулирующей все вокруг. Теория Сверхдуши имеет некоторое преимущество, поскольку она хотя бы признает, что массы людей принимают решения, которые не рождаются ни с того, ни с сего в груди каждого члена общества. Но понятие Сверхдуши – как главенствующего духа корпоративного поведения – чрезмерно таинственно, если мы рассматриваем именно саму организацию. Любая организация реальна, причем вполне прозаически. Она состоит из людей, которые носят одежду и живут в домах, людей, которых можно назвать и описать. Они выполняют все обязанности, обычно приписываемые Сверхдуше.

Причина существования организаций заключается вовсе не в порочности человеческой натуры. Дело в том, что общая идея не возникает сама по себе из личных представлений членов группы. Ведь количество способов, какими множество людей могут воздействовать прямо на ситуацию, находящуюся вне досягаемости, ограничено. Некоторые из них могут переселиться, могут выйти на забастовку или устроить бойкот, могут одобрительно рукоплескать или освистать вслед. Подобными средствами они могут от случая к случаю сопротивляться тому, что им не нравится, или давить на тех, кто не дает им получить желаемое. Однако такими массовыми действиями нельзя ничего построить, изобрести, нельзя ни о чем договориться и ничем управлять. Народ, в отсутствие организованной иерархии и сплоченности вокруг нее, может, конечно, отказаться что-то покупать при высоких ценах или работать за мизерную заработную плату. Профсоюз может путем массовой забастовки сломить оппозицию, чтобы профсоюзные чиновники провели переговоры и заключили соглашение. Так можно получить, например, право на совместное управление. Однако воспользоваться этим правом удастся лишь при наличии организации. Народ может призывать к военным действиям, но на самой войне он должен подчиняться приказам генерального штаба.

Границами действия с практической целью является право сказать «да» или «нет» на вопрос, который предлагается массам[147]. Лишь в самых простых случаях этот вопрос неожиданно представляется всем членам общества в одной и той же форме, примерно в одно и то же время. Бывают, конечно, неорганизованные забастовки и бойкоты, причем не только промышленные, когда люди так сильно недовольны, что выдают одну и ту же реакцию практически без руководства сверху. Но и в таких элементарных случаях находятся люди, которые быстрее других понимают, что хотят сделать, и становятся импровизированными лидерами. Если они не появляются, толпа бесцельно кружит на одном месте, удрученная частными целями, или фаталистически стоит в сторонке и не вмешивается… так недавно стояли пятьдесят человек и наблюдали, как человек совершает самоубийство.

Большинство впечатлений, приходящих из невидимого нам мира, мы превращаем в некую пантомиму, разыгрывая ее в мечтах. Мы редко сознательно что-то решаем относительно невидимых нами событий, и человек слабо верит, что действительно мог бы что-то предпринять. Вопросы практического характера возникают нечасто, соответственно привычка принимать решения не сформирована. Это было бы очевиднее, если бы большая часть доходящей до нас информации не несла ауру рекомендации, не советовала, как именно мы должны относиться к новостям. Нам самим нужна такая рекомендация, и если мы ее не находим в новостях, то читаем редакционную колонку или обращаемся к эксперту, которому доверяем. Если мы чувствуем свою сопричастность, эти мечты нам неприятны, пока мы не понимаем, на каких основах стоим, пока факты не будут сформулированы так, чтобы мы могли точно сказать «да» или «нет».

У людей разные причины сказать «да». Образы в головах, как мы уже замечали, разнятся в силу ряда неочевидных и глубоко личных обстоятельств. Это тонкое различие остается в сознании, и представляют его символические фразы, которые, если освободить их от большей части смысла, несут индивидуальную эмоцию. Иерархия – если это соперничество, две иерархии – привязывает символы к определенному действию, голосованию «да» или «нет», выражению отношения «за» или «против». Затем некий Смит, который выступал против Лиги, и некий Джонс, который выступал против законодательной статьи «X», и некий Браун, который выступал против Вильсона и всех его работ, каждый по своей причине, но все во имя одной и той же символической фразы участвуют в голосовании против демократов, отдав голоса за республиканцев. Так общая воля находит свое выражение.

Итак, нужно было представить конкретный выбор, а выбор связать с личным мнением путем переноса интереса через символы. Профессиональные политики научились этому задолго до философов-демократов. Потому они и созвали закрытое фракционное совещание, собрание по выдвижению кандидатур и организационный комитет – чтобы формулировать определенный выбор. Каждый, кто хочет добиться некой совместной работы большого количества людей, идет по их стопам. Иногда это делается довольно грубо, как, например, произошло, когда мирная конференция свелась к Совету десяти, а Совет десяти – к Большой тройке или к Большой четверке; когда составили договор, согласно которому право его подписывать или не подписывать предоставили второстепенным союзникам, собственным избирателям и даже врагу. Обычно желательно провести еще дополнительные консультации. Но факт остается фактом: мало кто из руководителей предоставляет выбор большой группе.

Нападки на организационный комитет привели к различным предложениям, таким как законодательная инициатива, референдум и прямые первичные выборы. Но эти новшества лишь откладывали или затемняли необходимость создания аппарата, усложняя выборы, или, как однажды со скрупулезной точностью сказал Г. Дж. Уэллс, усложняя отбор. Ведь никакой масштаб голосования не может устранить необходимость формулировки вопроса, на который избирателям надо ответить «да» или «нет». На самом деле понятия «прямое законодательство» не существует. Ведь что происходит там, где оно должно существовать? Гражданин идет на избирательные участки, получает бюллетень, в котором печатается ряд критериев, почти всегда в сокращенной форме, и если он вообще что-то говорит, то это лишь «да» или «нет». Ему самому в голову может прийти самая блестящая поправка в мире. Но он высказывается «да» или «нет» только по этому законопроекту и ни по какому другому. Говоря «законодательством», вы совершаете насилие над английским языком. Я не утверждаю, конечно, что, как этот процесс не назови, пользы от него нет; думаю, что для некоторых конкретных вопросов имеется явная польза. Но необходимая простота любого общего решения – очень важный факт ввиду неизбежной сложности мира, в котором эти решения действуют. Самая сложная из всех предлагаемых форма голосования – это, на мой взгляд, преференциальное голосование. Избиратель вместо того, чтобы сказать «да» одному кандидату и «нет» всем остальным, указывает порядок своего выбора из всего числа кандидатов. И даже в таком случае, хотя эта система гораздо более гибкая, действие массы зависит от того качества, с которым ей представляют кандидатов[148]. А кандидатов представляют энергичные группки заинтересованных лиц; они суетятся с петициями и собирают в одном месте делегатов. Избирать вправе Многие – но лишь после того, как свои кандидатуры выдвинули Единицы.

15. Лидеры и рядовые граждане

Успешные лидеры всегда совершенствуют те символы, которые организуют их сторонников, поскольку это чрезвычайно важно с практической стороны. Функцию привилегий в иерархии для обычных людей берут на себя символы. Они сохраняют единство. От тотемного столба до национального флага, от деревянного идола до незримого Бога, от волшебного слова до какой-нибудь упрощенной версии Адама Смита или Бентама – все эти символы лелеяли лидеры, поскольку выступали центром притяжения различных точек зрения, хотя сами часто были неверующими. Сторонний наблюдатель может презрительно отвергать патриотический ритуал, окружающий символ. Возможно, так же рьяно, как король, который сказал как-то, что Париж стоит мессы. Но из своего опыта лидер знает, что только после того, как поработали символы, у него появляется рычаг для управления толпой. Посредством символа эмоции высвобождаются в направлении какой-то общей цели, а индивидуальные черты реальных идей вымарываются. Неудивительно, что лидер ненавидит то, что сам называет деструктивной критикой, а свободные умы порой называют устранением пустословия. «Прежде всего, – говорит Бейджхот, – к членам королевской семьи следует относится с почитанием, а будете излишне любопытничать, вы не сможете ее чтить»[149]. Если вы удовлетворяете любопытство, имея ясные определения и искренние заявления, это служит всем известным человеку высоким целям, вот только не позволяет удобно сохранить общую волю. Каждый ответственный лидер подозревает, что такое любопытство мешает перенести эмоции из индивидуального сознания на институциональный символ. А в результате зарождается, как он правильно говорит, хаос индивидуализма и враждующих сект. Распад таких символов, как Святая Русь или Железный Диас, всегда дает начало длительным массовым волнениям.

На эти великие символы с помощью эмоций переносятся все мельчайшие привязанности, которые свойственны древнему обществу. Они вызывают чувство, которое испытывает любой человек по отношению к пейзажу, обстановке, лицам, воспоминаниям, которые были в его жизни первыми, а в застывшем обществе – единственно реальными. Великие символы подхватывают традиции и способны пробудить чувство поклонения, даже без обращения к примитивным образам. В общественных дискуссиях или в непринужденной беседе о политике используются менее значимые символы, которые отсылают к этим протосимволам и, при возможности, с ними ассоциируются. Вопрос о приемлемой плате за проезд в муниципальном метро символически представляется как проблема Народа и Заинтересованных лиц, а затем образ Народа внедряется в символ Американский, и в конце концов, в пылу кампании плата за проезд в 8 центов признается неамериканской. Участники войны за независимость умирали, чтобы такого не было. Линкольн переживал, чтобы этого не произошло; некий отпор этому виден и в смерти тех, кто покоится на полях Франции.

Благодаря способности перекачивать эмоции из конкретных идей, символ – одновременно и механизм сплочения, и механизм эксплуатации. Он создает людям условия для работы на благо общей цели. Но поскольку лишь немногие (те, кто занимает верное стратегическое положение) ставят конкретные задачи, символ – еще и инструмент, с помощью которого эти немногие могут наживаться за счет многих других, избегать критики и заставлять людей страдать за непонятные им цели.

Если мы решим считать себя реалистичными, самодостаточными и самостоятельными личностями, тогда наша зависимость от символов не делает нам чести. Хотя вывод о том, что символы, в общем и целом, являются орудиями дьявола, несостоятелен. В сфере науки и наблюдения они, несомненно, змий-искуситель, однако в мире действия они часто полезны, а порой и необходимы. Когда нужны быстрые результаты, манипуляция массами с помощью символов может быть единственным способом выполнить важную задачу. Часто важнее действовать, чем понимать. И порой, если бы каждый понимал, что происходит, ничего бы не получилось. Есть много дел, которые не могут ждать референдума, или они не выдержат огласки. Бывают времена, как, например, во время войны, когда нация, армия и даже ее командиры должны доверить выстраивание стратегии очень узкому кругу лиц, когда два противоположных мнения, даже если одно из них верное, опаснее, чем одно неверное. Неверное мнение может привести к плохим результатам, но наличие двух мнений может повлечь катастрофу, разрушив единство[150].

Так, Фош и Генри Вильсон, предвидев неминуемую катастрофу для армии Гофа, поскольку резервные войска оказались разделены и рассеяны, тем не менее не вынесли это мнение за пределы узкого круга лиц, осознавая, что напряженный спор в газетах нанес бы больший вред, чем риск полного разгрома на поле боя. Ведь в условиях той напряженности, что царила в марте 1918 года, важно было не столько сделать правильный шаг, сколько сохранить ожидания военных относительно стабильности командования. Если бы Фош «вышел к народу», он, возможно, и выиграл бы спор, но намного раньше были бы распущены войска, которыми он должен был командовать. Хотя ссору на Олимпе наблюдать, конечно, интересно, она влечет за собой разрушительные последствия.

Разрушительным действием обладает и заговор молчания. Капитан Райт пишет: «Именно в верховном командовании, а вовсе не на линии фронта, чаще всего практикуется и оттачивается искусство маскировки. Многочисленные журналисты теперь все время хлопочут, выписывая в ярких красках всех начальников, чтобы тех, на расстоянии, ошибочно принимали за наполеонов. Сместить этих наполеонов, сколь некомпетентны они бы ни были, становится почти невозможно из-за огромной общественной поддержки, которую создают, скрывая или приукрашивая неудачи, преувеличивая или выдумывая успехи… Но худший эффект от столь прекрасно организованной лжи сказывается на самих генералах: как бы скромны и патриотичны они ни были в большинстве своем (как и следует, если уж люди взялись за благородную военную профессию и решили ей заниматься), они тоже в конечном счете верят всеобщим иллюзиям. Читая по утрам в газетах эту ложь, наши полководцы все больше и больше убеждаются, что они громовержцы войны, что они непогрешимы, неважно сколько раз они потерпели неудачу. Они верят, что сохранение власти для них столь священная цель, что оправдывает любые средства… Такие разнообразные обстоятельства, важнейшим из которых является этот великий обман, в конце концов полностью развязывают руки всем генштабам. Это не они живут ради народа: это народ живет ради них; или, вернее, умирает. Победа или поражение перестают иметь важнейшее значение. Для этих полунезависимых сообществ имеет значение лишь, встанет ли во главе страны милашка Вилли или старик Гарри, и возьмет ли верх партия Шантильи над партией Бульвар Инвалидов»[151].

Капитан Райт, который красноречиво и проницательно умеет описывать опасности, что таит молчание, тем не менее, вынужден одобрить действия Фоша, который публично не разрушает иллюзии. Таков сложный парадокс, возникающий, как мы чуть позже увидим более полно, из-за того, что традиционный демократический взгляд на жизнь зародился не для условий чрезвычайных ситуаций и опасностей, а для спокойного и гармоничного существования. И поэтому там, где массы людей должны сотрудничать в нестабильной и взрывоопасной среде, нужно обеспечить единство и гибкость, а реальным согласием можно пренебречь. Что и делает символ: затемняет личное стремление, нейтрализует отличительные признаки и затрудняет понимание личной цели. Символ заковывает личность в тиски, одновременно чрезвычайно усиливает стремление всей группы и устанавливает неразрывную связь между этой группой и целенаправленным действием. Придает массе людей подвижность, при этом обездвиживая личность. Выступает как инструмент, который в краткосрочной перспективе помогает массам освободиться от собственной инерции, инерции нерешительности или инерции безрассудного движения. Символ получает возможность провести людей по крутым тропам в сложной ситуации.

Однако в более долгосрочной перспективе возрастают взаимные уступки между ведущими и ведомыми. Чаще всего для описания настроения обычных людей по отношению к лидерам используют слова «моральный дух». Говорят, что когда люди выполняют отведенную им часть работы с полной отдачей, когда по приказу свыше каждый человек собирается с силами, это хорошо. Отсюда вытекает, что каждый лидер должен учитывать это при планировании своей политики. Он должен рассмотреть свое решение не только с точки зрения «заслуг», но и с точки зрения влияния, которое окажет решение на сторонников, чья поддержка ему требуется изо дня в день. Если, например, генерал планирует наступление, он понимает, что его слаженные воинские формирования рассыплются в разнородные группировки, если взлетит процент боевых потерь.

Во время Первой мировой войны предварительные расчеты совсем не оправдались, поскольку «из девяти человек, отправившихся во Францию, пятеро входили в „число потерь“»[152]. Предел выносливости оказался гораздо выше, чем кто-либо предполагал. И все же предел был. Отчасти из-за влияния на противника, отчасти из-за влияния на военных и их семьи никто из начальства не осмелился публиковать объективный доклад о потерях. Во Франции списки убитых и раненых не публиковали вообще. В Англии, Америке и Германии публикации о потерях в одном крупном сражении растягивали по времени, чтобы не создавать целостное тягостное впечатление. Еще очень долго только узкий круг лиц знал, чего стоила Сомма или сражение во Фландрии[153]. Лидеры каждого лагеря изо всех сил старались ограничить количество реальных военных действий, которые мог наглядно представить себе любой солдат или гражданское лицо. Хотя, конечно, французские ветераны знают о войне гораздо больше, чем общественность. Такая армия начинает оценивать своих командиров по собственным страданиям. И когда очередное несуразное обещание победы на деле оказывается привычным кровавым поражением, на фоне какого-нибудь сравнительно незначительного промаха[154], вроде провального наступления Нивеля в 1917 году, вполне может вспыхнуть военный мятеж. Ведь промахи имеют накопительный эффект. И обычно за незначительной чередой крупных неудач грядут бунты и революции[155].

Отношения между лидером и его сторонниками определяются сферой действия политики. Если необходимые для реализации плана люди находятся далеко от того места, где разворачиваются события, если скрывают или откладывают результаты, если обязательства отдельного человека носят косвенный характер или еще не определены, и прежде всего, если согласие с действием приятно эмоционально, у лидера, скорее всего, будут развязаны руки. Программы, не посягающие на личные привычки сторонников, сразу завоевывают большую популярность, как сухой закон среди трезвенников. Именно поэтому в международных делах правительства имеют полную свободу действий. Большинство разногласий между двумя государствами связано с рядом малопонятных и долго тянущихся споров; иногда предмет этих споров располагается на границе, но гораздо чаще в регионах, о которых в школьном курсе географии почти не упоминается. В Чехословакии Америку считают страной-освободительницей. При этом в самой Америке, что видно по заметкам в газетах и музыкальным комедиям, и в целом по разговорам, так и не определились, кого освободили: Чехословакию или Югославию.

В международных делах сфера действия политики очень долго находилась в недоступной среде. А то, что происходит где-то там, не кажется полноценной реальностью. Поскольку в довоенный период никому не нужно воевать и никому не нужно платить, правительства действуют согласно своим убеждениям, не обращая особого внимания на свой народ. Во внутренних делах стоимость политического курса более заметна. И поэтому все политики, за исключением уникальных случаев, предпочитают проводить такой курс, при котором затраты, насколько возможно, выходят косвенными. Им не нравится прямое налогообложение. Они не любят платить по факту. Они предпочитают долгосрочные долги. Им нравится, когда избиратели верят, что за все платят иностранцы. Им всегда приходилось высчитывать уровень благосостояния с точки зрения производителя, а не с точки зрения потребителя, поскольку в сферу деятельности потребителя входит множество мелких позиций. Лидеры лейбористов предпочитали повысить заработную плату, а не снизить цены. Общественность обычно больше интересует прибыль миллионеров, которая видна, но при этом имеет меньшее значение, чем, например, отходы промышленных предприятий. Последние огромны – и трудны для понимания. Законодатели, занимающиеся проблемой нехватки жилья, которая стояла на момент написания этой книги, прекрасно иллюстрируют это правило. Они, во-первых, ничего не предпринимают для увеличения числа домов, во-вторых, колотят жадного домовладельца, в-третьих, расследуют спекуляции среди строителей и рабочих. Ведь если проводить конструктивную политику, то придется иметь дело с непростыми и неинтересными факторами, а жадный домовладелец или спекулянт-водопроводчик вполне видны и прямо под рукой.

Но пока люди охотно верят, что когда-нибудь в будущем конкретный политический курс будет заниматься их проблемами, то логика такого курса будет обратной. Нацию можно заставить поверить в то, что повышение тарифов на перевозки сделает из железных дорог процветающее предприятие. Однако сама вера не принесет дорогам удачу, если влияние тарифов на фермеров и грузоперевозчиков таково, что цена товара будет выше той, которую в состоянии заплатить потребитель. Заплатит ли потребитель такую цену или нет, зависит не от того, кивал ли он головой девять месяцев назад в ответ на предложение повысить тарифы и сохранить бизнес, а от того, насколько сильно он хочет теперь новую шляпу или новый автомобиль и готов ли за них заплатить. Лидеры часто делают вид, что они просто обнародовали программу, которая уже сложилась в умах народа. Если они в это верят, значит, они себя обманывают. Политические программы не появляются одновременно в сознании множества людей. И не потому, что эти люди глупее своих лидеров, а потому, что мысль есть функция организма, а масса людей не есть организм.

Массам постоянно что-то внушают. Люди читают не просто новости, а новости с рекомендательной ноткой, с намеком на последующие действия. Они слышат доклады, в которых не объективное изложение фактов, а изложение, сформированное под определенную модель поведения. Таким образом, видимый лидер часто обнаруживает, что настоящим лидером оказывается влиятельный владелец газеты. Но если бы, как в лабораторных условиях, удалось удалить из опыта множества людей все рекомендации и инструкции, мы бы увидели примерно следующее:

Масса людей под действием какого-то стимула выработала бы реакции, которые теоретически можно было бы изобразить в виде многоугольника ошибок. В их рядах сформировалась бы группа со схожим восприятием, что позволило бы вынести ее в один класс. В самой массе возникали бы разные, диаметрально противоположные чувства. Тем не менее, по мере того, как люди разных мнений громко высказывались, общий настрой становился бы еще более выраженным. Лидеры мгновенно распознают эти реакции. Они понимают, что на людей давят высокие цены, что какие-то социальные классы уже не пользуются любовью широких масс, что отношение к другому народу сейчас дружественное, или наоборот, враждебное. Но, в отсутствии рекомендательного эффекта, который является всего лишь выбором журналиста, возомнившего себя лидером, в чувствах людей не было бы ничего, что неизбежно определяло бы выбор того или иного политического курса. Все, чего требует публика, – чтобы политический курс по мере развития, если уж не логически, то хотя бы по аналогии и ассоциации был бы связан с первоначальными настроениями.

Поэтому, когда выстраивают новый политический курс, предварительно сообщается об общности настроений, как сделал Марк Антоний в своей речи, адресованной сторонникам Брута.[156] На первом этапе лидер озвучивает господствующее мнение массы людей. Он отождествляется себя со знакомой для своей аудитории жизненной позицией, для чего может рассказать хорошую историю или выставить напоказ свой патриотизм или, очень часто, предъявить кому-то незначительные претензии. Неопределившаяся толпа, обнаружив, что этот лидер достоин доверия, уже готова к нему повернуться. А он, соответственно, должен представить план кампании. Но этого плана нет в тех лозунгах, которые передают настроения толпы. В них нет даже намека на черновик. Когда сфера деятельности политики не связана непосредственно со страной, нужно чтобы лишь в самом начале программа была словесно и эмоционально связана с тем, что высказывается широкими массами. Облеченные доверием люди, вооружившись одобренными символами, могут по собственной инициативе зайти очень далеко, не объясняя сути своих программ.

Однако мудрые лидеры этим не ограничиваются. Если они считают, что огласка не слишком усилит оппозицию, а дискуссия не задержит слишком надолго, они стараются согласовать свои действия. Они делятся планами, если не со всем народом, то хотя бы с подчиненными по иерархии в достаточной степени, чтобы подготовить тех к возможным последующим событиям и сформировать ощущение, что они сами желали такого результата.

Каким бы искренним ни был лидер, если факты не так просты для понимания, подобным консультациям присуща некая видимость. Ведь невозможно представить для публики все непредвиденные обстоятельства и нюансы столь же ярко, как это понимают более опытные и обладающие большим воображением эксперты. Многие просто соглашаются, не уделив вопросу время или не имея опыта, чтобы оценить выбор, который предлагает их лидер. И большего требовать нельзя. Большего требуют лишь теоретики. Если бы мы провели день в суде, и наши показания были заслушаны, и результат оказался благоприятным, то большинство из нас даже не задумалось бы о том, насколько наше мнение повлияло на рассматриваемое дело.

И поэтому, если господствующая власть чутко прислушивается к происходящему и владеет информацией, если она явно старается соответствовать настроению народа и на деле устраняет некоторые причины народного недовольства, как бы медленно она ни продвигалась вперед, ей нечего бояться. Для революции нужно, чтобы власть стабильно совершала колоссальные ошибки и при этом вела себя чрезвычайно бестактно. Дворцовые и межведомственные перевороты – совсем другое дело. Как и демагогия. Которая, выражая настрой, уходит в тень, когда спадает напряжение. Тем не менее, государственные мужи знают, что передышка временная, и если ей злоупотребить, не исключены нездоровые последствия. Поэтому они следят за тем, чтобы не пробудить те чувства, которые нельзя впоследствии пропустить через программу, где как раз должны излагаться факты, относящиеся к этим чувствам.

Но не все лидеры являются государственными деятелями, хотя все они не любят покидать свой пост, а большинству еще и трудно поверить, что у другого политика получилось бы не хуже. Они не ждут в бездействии, пока публика прочувствует политическое бремя, поскольку бремя такого открытия, как правило, упадет на их собственные головы. Поэтому, укрепляя позиции, они периодически начинают налаживать отношения.

Налаживают отношения следующим образом: публично карают попавшего под руку козла отпущения, чтобы загладить небольшую обиду, нанесенную влиятельному человеку или политической фракции, перераспределяют должности, успокаивают группы людей, которые хотят завести в родном городе оружейный склад или принять закон для искоренения чьих-то пороков. Посмотрите, чем ежедневно занимается чиновник, который зависит от выборов, и вы расширите этот список. Многие выбираемые из года в год конгрессмены и не думают тратить энергию на общественные дела. Они предпочитают оказывать мелкие услуги большому количеству людей по незначительным вопросам и даже не пытаются сделать что-то значительное, если не понятно, кому это выгодно. Однако число людей, для которых система может выступать услужливым лакеем, ограничено, и прожженные политики стараются заботиться о ком-то либо влиятельном, либо, наоборот, настолько вопиюще невлиятельном, что то, что они обратили на него внимание – уже сенсационный признак широты души. А подавляющее число людей, на которых не хватило милостей, анонимное множество, получает пропаганду.

Признанные лидеры любой организации имеют огромные естественные преимущества. Считается, что их источники информации – самые лучшие. Книги и документы лежат прямо у них в кабинетах. Они принимают участие в важных конференциях. Они встречаются с важными людьми. У них есть зона ответственности. Именно поэтому им легче привлекать внимание и говорить убедительным тоном. А еще они прекрасно контролируют доступ к фактам. Каждый чиновник в той или иной степени выступает в роли цензора. А поскольку нельзя скрывать информацию, утаивая что-то или забывая упомянуть, и при этом не иметь представления, что он хочет все-таки сообщить общественности, то каждый лидер выступает в какой-то степени и в роли пропагандиста. Занимая стратегическое положение, он часто вынужден выбирать (даже в лучшем случае) между одинаково неоспоримыми, хотя и противоречивыми, идеалами безопасности для системы и откровенностью перед народом. В результате чиновник все более и более сознательно решает, какие факты, какую их версию и в какой обстановке надо представить публике.

Никто, я думаю, не станет отрицать, что получение согласия от народа – тонкая работа. Процесс формирования общественного мнения, безусловно, не менее сложен, чем описано на этих страницах, и возможности для манипуляций, открывающиеся перед каждым, кто понимает этот процесс, достаточно очевидны.

Искусство создавать общее согласие известно очень давно и, казалось бы, что с появлением демократии оно должно исчезнуть. Но оно выжило и даже усовершенствовалось в технологиях, поскольку теперь опирается на анализ, а не выводится опытным путем. Итак, в результате психологических исследований в сочетании с современными средствами коммуникации практика демократии свернула за угол. В настоящее время идет революция бесконечно более значимая, чем любое изменение в области экономической власти.

В течение жизни поколения, которое сейчас контролирует происходящее, убеждение стало искусством, рассчитанным на определенный эффект, и постоянным органом управления народом. Мы не понимаем всех последствий, но, если кто-то знает, как сформировать согласие, это изменяет все политические расчеты и преобразует любой политический замысел. Сказанное – вовсе не дерзкое пророчество. Под воздействием пропаганды (не обязательно в пагубном значении этого слова) старые константы мышления превратились в переменные. Например, сейчас невозможно верить в исходное учение о демократии, в то, что знание, необходимое для управления делами человечества, спонтанно проистекает из сердца человека. Если мы действуем, сообразуясь с такой теорией, мы становимся подвержены самообману и формам убеждения, которые не поддаются проверке. Уже доказано, что нельзя полагаться на интуицию, совесть или поверхностные суждения, если мы хотим иметь дело с миром, находящимся за пределами нашей досягаемости.

Часть 6

Образ демократии

16. Эгоцентричный человек

Поскольку предполагается, что общественное мнение выступает в демократиях главной движущей силой, логично предположить наличие обширной литературы. Но вы ее не найдете. Существуют прекрасные книги о правительстве и партиях, то есть о самой машине, которая в теории фиксирует, какое сформировалось у граждан общественное мнение. Зато об источниках, из которых возникают разные общественные мнения, и о процессах, которые при этом задействованы, написано довольно мало. Существование некоей силы под названием общественное мнение в целом считается само собой разумеющимся. Американских политологов всегда больше интересовало, как заставить правительство выражать общую волю или как не допустить, чтобы общая воля подрывала цели, ради которых, по их мнению, и существует правительство. Согласно заложенным традициям, они желали либо укротить это мнение, либо покорно ему следовать. Так, редактор известной серии учебников пишет, что «самый трудный и самый важный вопрос правительства (состоит) в том, как преобразовать силу индивидуального мнения в общественное действие»[157].

Есть еще более судьбоносный вопрос: как подтвердить, что наши личные версии происходящего на политической арене верны. Существует, что я и постараюсь продемонстрировать далее, перспектива радикального улучшения за счет развития уже работающих принципов. Но это будет зависеть от того, насколько хорошо мы научимся использовать знание относительно формирования общей картины мнений, сможем ли мы уследить за процессом формирования общей картины из собственных мнений, – поскольку поверхностное мнение, как продукт частичного контакта, традиции и личных интересов, не может хорошо относиться к методу политического мышления, основанному на точных данных, измерении, анализе и сравнении. Реалистичное мнение как раз и подрывает те качества ума, которые определяют, что будет интересным, важным, знакомым и сенсационным. Если в обществе в целом не будет расти убеждение, что предрассудков и интуиции недостаточно для понимания ситуации, выработка реалистичного мнения, требующая времени, денег, труда, сознательных усилий, терпения и невозмутимости, не найдет достаточной поддержки. Такое убеждение растет, если усиливается самокритика. Только тогда мы видим дешевое пустословие, презираем себя, если сами им грешим, и постоянно пытаемся его обнаружить. В отсутствии укоренившейся привычки анализировать мнения, когда мы читаем, говорим и принимаем решения, большинство из нас вряд ли догадается, что нужны качественно новые идеи, вряд ли заинтересуется ими даже при встрече и вряд ли сможет предотвратить манипуляцию с помощью новой технологии политического мышления.

Тем не менее демократии, если судить по самым старым и могущественным, превратили общественное мнение в тайну. Существовали опытные организаторы общественного мнения, которые достаточно хорошо понимали эту тайну, чтобы в день выборов создать большинство. Но политическая наука видела в них грубиянов, видела в них «проблемы», а не обладателей эффективных знаний о том, как создавать и управлять общественным мнением. Люди, провозглашавшие демократические идеи, даже если они не справились с демократическим действием, студенты, ораторы, редакторы – все они имели склонность смотреть на общественное мнение так, как люди в других обществах смотрят на сверхъестественные силы, приписывая им последнее слово в управлении событиями.

Почти в каждой политической теории есть загадочный элемент, который в период расцвета этой теории остается неисследованным. За разными явлениями стоит судьба, есть духи-покровители или мандат на избранность, существует божественная монархия, наместник небес или принадлежность к классу удачно рожденных. Самые очевидные элементы – ангелы, демоны и короли – ушли из круга демократических идей, однако потребность верить в наличие резервных сил руководства сохраняется. Так было для тех мыслителей восемнадцатого века, которые разработали образец демократии. Образ бога у них был бледный, зато сердца пылкие, и в учении о народовластии они нашли ответ на свою потребность обрести надежный источник нового социального порядка. Там была тайна, но только враги народа прикасались к ней нечестивыми, пытливыми руками.

Они не сняли эту завесу, поскольку были политиками-практиками, ведущими ожесточенную борьбу. Они сами чувствовали стремление к демократии, которая глубже и важнее любой теории правления. Их занимало не наличие у Джона Смита здравых взглядов на какой-либо общественный вопрос, а то, что Джон Смит, потомок рода, всегда считавшегося низшим, теперь ни перед кем не преклонит колена. Именно это превращало в блаженство возможность «жить в подобный миг рассвета». Но любой аналитик, похоже, отрицает, что люди всегда разумны, или образованы, или осведомлены, замечает, что люди одурачены, что они не всегда осознают собственные интересы и не одинаково подходят для руководства государством.

Критиков привечали примерно так же, как малыша с барабаном. Каждое из наблюдений о склонности человека к ошибкам эксплуатировалось до тошноты. Если бы демократы признали, что хоть один из доводов аристократов правдив, они пробили бы брешь в своей броне. И так же, как Аристотелю пришлось настаивать на том, что раб был рабом по своей природе, демократам пришлось настаивать на том, что свободный человек по своей природе законотворец и управляющий. Они не могли взять и объяснить, что человеческая душа, вероятно, пока не имеет технического оснащения для выполнения этих функций, но все равно обладает неотъемлемым правом не выступать инструментом в руках других людей против своей воли. Люди на высших постах обладали большой силой и были достаточно беспринципны, чтобы воздержаться от столь откровенного заявления.

Первые демократы утверждали, что в людской массе разумная справедливость зарождается спонтанно. Все они надеялись, что так будет потом, многие верили, что так было и ранее, хотя умнейшие, вроде Томаса Джефферсона, высказывали разные личные опасения. Одно было несомненно: если общественное мнение возникает спонтанно, то оно в принципе не проявится. По своей сути политическая наука, на которой основывалась демократия, была похожа на учение, сформулированное еще Аристотелем. Для демократа и аристократа, для роялиста и республиканца эта наука ничем не отличалась, поскольку ее основной тезис гласил: искусство управления является способностью, дарованной природой. В попытке подобрать название для таких одаренных индивидуумов, люди не могли прийти к единому мнению, и их позиции радикально отличались, зато все они соглашались, что самая большая проблема – найти тех, кому политическая мудрость дана от природы. Так, роялисты были уверены, что короли рождены править. Александр Гамильтон считал, что хотя «во всех слоях общества есть сильные умы… представительный орган, который сможет оказать влияние на характер управления государством, за редким исключением будет состоять из землевладельцев, торговцев и людей ученых профессий»[158]. Джефферсон полагал, что политические способности даны Богом фермерам и плантаторам, хотя порой из его высказываний можно было заключить, будто они присущи всем людям без исключения[159]. Основной посыл не изменился: мастерство управления – это инстинкт, который появляется – в соответствии с вашими социальными предпочтениями – у одного человека или немногих избранных, у всех мужчин или только у белых мужчин двадцати одного года от роду, а может быть, даже у всех мужчин и у всех женщин.

Важнейшим фактором, определяющим, кто лучше подходит для управления государством, считалось знание этого мира. Аристократы полагали, что люди, занимающиеся важными делами, обладают инстинктом, демократы утверждали, что, наоборот, все люди обладают инстинктом и поэтому могут заниматься важными делами. А вот вопрос, каким образом следует довести до правителя знание о мире, ни одних, ни вторых не занимал, и к политической науке с этой проблемой не обращались. Если вы выступаете за вторую точку зрения, то вопрос, как держать избирателя в курсе дел, не стоит у вас на повестке. К двадцати одному году у каждого проявляются способности к политике. Важны доброе сердце, рассудительный ум и взвешенные решения, которые непременно созревают в процессе взросления. Нет нужды задумываться, как проинформировать разум и напитать сердце, поскольку люди впитывают факты столь же естественно, как дышат воздухом.

Но далеко не всеми фактами так легко овладеть. Таким способом можно познать обычаи, более детально осознать характер места, где человек жил и работал. Однако люди должны были постигать и внешний мир, а постигать его инстинктивно не получалось, не получалось впитывать достоверное знание о мире путем простого в нем существования. Следовательно, единственная среда, в которой возможна спонтанная политика, это та, в которой правитель обладает непосредственными и достоверными знаниями. От этого вывода никуда не деться, где бы вы ни находили власть в естественном диапазоне человеческих способностей. «Для того, – говорил Аристотель, – чтобы выносить решения на основе справедливости и для того, чтобы распределять должности по достоинству, граждане непременно должны знать друг друга – какими качествами они обладают; где этого не бывает, там и с замещением должностей, и с судебными разбирательствами дело неизбежно обстоит плохо»[160].

Эта максима, очевидно, обязательна для каждого из направлений политической мысли, причем для демократов она представляла особые трудности. Те, кто верил в классовое правление, могли справедливо заявить, что при дворе короля или в дворянских поместьях люди действительно знают, какой друг у друга характер, и учитывая, что остальное человечество не проявляло активность, разбираться приходилось только в характерах людей правящего класса. Но демократы, которые захотели, чтобы все люди почувствовали, что они достойны руководить, немедленно запутались вследствие громадной численности и неразберихи в рядах нового правящего класса – всего мужского электората. Согласно их научной точке зрения, политическая деятельность носит характер инстинкта, инстинкта, работающего в ограниченной среде. А их мечты вынуждали настаивать на том, что руководить способны все, причем в очень большой среде. Возник смертельный конфликт между идеалами и наукой, и единственно верным решением стала принятая без долгих рассуждений мысль, что голос народа – это глас Божий.

Парадокс был слишком велик, ставки слишком велики, а их идеал слишком ценен, чтобы все проверить критически. Каким образом житель Бостона должен воспринимать взгляды жителя Вирджинии? Откуда у жителя Вирджинии реальное мнение о правительстве в Вашингтоне? Как конгрессмены в Вашингтоне могли что-то понимать про Китай или Мексику. В то время у многих людей не было никакой возможности ознакомиться с невидимой средой в поле своей оценки.

Безусловно, со времен Аристотеля люди добились определенных успехов. Стали выпускать газеты и книги, улучшилось качество дорог и кораблей. Но большого прогресса не случилось, и политические предположения в восемнадцатом веке не сильно отличались от тех, что господствовали в политической науке на протяжении двух тысяч лет. Первые демократы просто не располагали материалом для разрешения конфликта между диапазоном тем, интересующих обычного человека, и безграничной верой демократов в человеческое достоинство.

Они выдвигали свои предположения не только до появления современных газет, международных пресс-служб, фотографии и кинофильмов, но, что действительно более важно, это происходило во времена, когда еще не установились методики измерения и записи, не проводился количественный и сравнительный анализ, никто не пользовался правилами отбора данных и возможностями психологического анализа. Эти средства не использовались, когда требовалось скорректировать данные или уменьшить влияние предрассудков. Я вовсе не хочу сказать, что теперь все наши записи безупречны, анализ беспристрастен, а измерения верны. Я лишь хочу сказать, что с тех пор нам стали доступны ключевые изобретения, позволяющие вывести невидимый мир в оценочное поле. Их создали не во времена Аристотеля, в эпоху Руссо, Монтескье или Томаса Джефферсона они еще не были столь важными, чтобы их взяла на вооружение политическая теория. В следующей главе мы увидим, что даже сейчас все глубинные идеи заимствованы из старой системы политической мысли, теории гильдейских социалистов Англии.

Системе, когда она была рациональна и правдива, пришлось допустить, что в общественных делах человек получает очень небольшой опыт. Эта мысль остается верной и крайне важной, поскольку человек может уделять таким делам лишь толику своего времени. Но согласно более ранней теории, помимо того, что люди в состоянии уделять общественным вопросам мало внимания, имеющееся внимание еще и должно быть нацелено на вопросы, до которых рукой подать.

Раньше сложно было даже мечтать, что наступит момент, когда мы сможем рассказывать о далеких и сложных событиях, будем способны их анализировать и представлять в такой форме, чтобы любой непрофессионал сделал поистине стоящий выбор. Этот момент уже близок. Нет никаких сомнений в том, что уже сейчас физически осуществимо что-то рассказывать о невидимой среде, причем на постоянной основе. Конечно, часто процесс организован плохо, но тот факт, что это вообще происходит, показывает, что все возможно. А тот факт, что мы начинаем понимать, как плохо это часто организовано, показывает, что все можно сделать лучше. С разной степенью мастерства и честности инженеры и бухгалтеры каждый день докладывают бизнесменам о возникших где-то там, далеко, проблемах, секретари и государственные служащие докладывают чиновникам, разведчики – генеральному штабу, а журналисты – читателям. Начинания неуклюжие, зато радикальные, гораздо более радикальные в буквальном смысле этого слова, чем новые войны, революции, свержения с престолов и реставрации. И не менее радикальные, чем изменение масштабов человеческой жизни, в результате чего Ллойд Джордж мог после завтрака в Лондоне обсудить добычу угля в Уэльсе, а перед обедом в Париже – судьбу арабов.

Возможность обсудить и оценить любой аспект человеческих дел разрушила чары, лежавшие на политических взглядах. Конечно, многие люди не понимали, что главным условием политической науки выступал диапазон вопросов, на которые человек обращает внимание. Получился замок из песка. Люди на личном примере продемонстрировали последствия ситуации, когда знания о мире очень ограниченны и крутятся вокруг вас самих. Но значимые политические мыслители, от Платона и Аристотеля, Макиавелли и Гоббса, до теоретиков демократии, строили и крутили свои гипотезы вокруг эгоцентричного человека, которому приходилось видеть и понимать весь мир, имея в голове лишь небольшое количество образов.

17. Самодостаточное общество

Всегда было очевидно, что группы эгоцентричных людей неизменно вступят в борьбу за существование, если будут постоянно сталкиваться интересами. Насколько это правда, можно судить по известному отрывку из «Левиафана», где Гоббс пишет: «…короли и лица, облеченные верховной властью, вследствие своей независимости всегда находятся в состоянии непрерывной зависти и в состоянии и положении гладиаторов, направляющих оружие друг на друга и зорко следящих друг за другом…»[161].

Чтобы не попасть в ловушку такого вывода, одно крупное направление человеческой мысли, которое имело и сейчас имеет много школ, поступило следующим образом: в его рамках была разработана идеально справедливая модель человеческих отношений, где каждый человек имел четко определенные функции и права. Если он исполнял отведенную ему роль на совесть, то не важно, правильны его взгляды или нет. Он выполнял свой долг, следующий человек выполнял свой, и все добропорядочные люди вместе составляли гармоничный мир. Любая кастовая система может послужить иллюстрацией этого принципа. Вы найдете его проявления в платоновском «Государстве» и у Аристотеля, в феодальном идеале, в кругах дантовского рая, в бюрократическом типе социализма и в политике невмешательства. В значительной степени вы проследите действие этого принципа в синдикализме, гильдейском социализме, анархизме, а также в системе международного права, которую так идеализировал Роберт Лансинг. Все эти теории предполагают заранее установленную гармонию, вдохновленную, навязанную, иногда врожденную, благодаря которой самоуверенный человек, класс или общество сорганизуются с остальным человечеством. Сторонники авторитаризма представляют дирижера симфонического оркестра, который следит, чтобы каждый человек играл свою роль. Анархисты склонны думать, что получились бы более чудесные созвучия, если бы каждый игрок на ходу импровизировал.

Но были философы, которым приелись все эти системы из прав и обязанностей. Они принимали конфликт как должное и пытались понять, как можно одержать верх с такой точкой зрения. Их мысли казались более реалистичными, даже когда внушали тревогу, поскольку все, что нужно было сделать самим мыслителям, это обобщить тот опыт, который в любом случае получит каждый.

Классическим представителем этой школы считается Макиавелли, которого безжалостно очерняют, так как он впервые, будучи натуралистом, использовал простой и понятный язык в области, которая ранее отдавалась на откуп сверхъестественному[162]. За ним водилась дурная слава, зато учеников было больше, чем у любого из всех когда-либо живших политических умов. Он верно описал технологию существования самодостаточного государства. Поэтому у него и были последователи. А дурная слава главным образом была связана с его косыми взглядами на семейство Медичи. Как-то ночью, когда он задремал в кабинете, одетый в «благородный парадный костюм», ему привиделось, что он сам стал государем, и он превратил язвительное описание того, как устроены дела в государстве, в хвалебную речь по поводу того, как нужно все устроить.

В самой нашумевшей главе он писал, что «государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстает как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками – немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заключают по результату… Один из нынешних государей, которого воздержусь назвать, только и делает, что проповедует мир и верность, на деле же тому и другому злейший враг; но если бы он последовал тому, что проповедует, то давно лишился бы либо могущества, либо государства»[163].

Весьма цинично. Но это цинизм человека, который действительно все видел, не понимая до конца, почему он видел то, что видел. Макиавелли, размышляя о правлении людей и государей, которые «большей частью судят по виду», тем самым пытается сказать, что их суждения субъективны. Он был слишком приземленным, чтобы притворяться, будто его современники-итальянцы видят и понимают мир целиком и полностью. Он не предавался фантазиям, да у него и не было данных, чтобы представить себе людей, которые научились корректировать свое видение мира.

Мир, в понимании Макиавелли, состоял из людей, чье восприятие почти невозможно поправить, и он знал, что такие люди, видя все общественные отношения сквозь призму личного взгляда, вовлечены в нескончаемое противостояние. То, что видят они, является их личной, классовой, династической или местной, городской версией происходящего – того, что на самом деле простирается далеко за пределы их понимания. Они видят все в своем ракурсе. И считают, что видят правильно. Но в жизни они пересекаются с другими людьми, которые столь же эгоистичны. Тогда само их существование оказывается под угрозой или, по крайней мере, то, что они считают своим существованием и принимают за опасность по разным личным причинам. Цель, устойчиво основанная на реальном, хотя и личном опыте, оправдывает средства. Они пожертвуют любым из идеалов, чтобы спасти все остальные… ведь «судят по результату…».

Этим элементарным истинам противостояли философы-демократы. Они понимали, что знания в области политики имеют предел, знали, что следует ограничить область самоуправления, и видели, что самостоятельные государства при столкновении интересов встают в гладиаторскую позу. А еще они понимали, что люди хотят сами решать свою судьбу, хотят обрести покой, не навязанный силой. Как можно было примирить такое желание и такой факт?

Они огляделись по сторонам. В греческих и итальянских городах-государствах Греции и Италии они обнаружили хроники, описывающие разврат, интриги и войны[164]. В своих городах они увидели распри, притворство, лихорадку. Не в такой среде мог бы процветать демократический идеал, где группа независимых и квалифицированных людей по своей инициативе управляет своими делами. Они заглянули еще дальше, возможно, руководствуясь Жан-Жаком Руссо, в отдаленную, нетронутую сельскую местность. Они увидели достаточно и убедили себя, что именно там идеальный дом. Так, в частности, воспринимал это Джефферсон, а он, как никто другой, сформировал американский образ демократии. Из небольших городков исходила сила, которая привела американскую революцию к победе. Из небольших городков должны были прийти голоса, которые привели партию Джефферсона к власти. Именно там, в сельских общинах Массачусетса и Вирджинии, если бы вы носили очки, мешающие лицезреть рабов, вашему мысленному взору предстал бы образ того, чем должна была быть демократия.

«Вспыхнула Американская революция, – пишет де Токвиль, – и принцип народовластия вышел за пределы общины и распространился на сферу деятельности правительства»[165]. «Забота о народе была нашим принципом», – писал Джефферсон[166]. Но больше всего он заботился и ценил мелких землевладельцев: «Люди, что трудятся на земле, избраны Богом, если бы Он мог кого-то избирать, в их сердца Он вложил особый дар подлинной добродетели. Это очаг, в котором Он поддерживает священный огонь, который иначе мог бы исчезнуть с лица земли. Никакая эпоха, ни один народ не знают примеров развращения нравов в среде земледельцев».

Хотя все это высказывание пропитано романтическим возвращением к природе, в нем чувствовался и элемент здравого смысла. Джефферсон был прав, полагая, что группа независимых фермеров ближе, чем любое другое человеческое общество, находится к демократической системе, проистекающей из спонтанности. Но если необходимо сохранить идеал, придется выстроить вокруг этих идеальных сообществ заборы, чтобы отгородить их от мерзостей мира. Если фермеры должны организовывать свои собственные дела, им придется ограничить круг этих дел теми, к которым они привыкли. И Джефферсон сделал все эти логические выводы. Он не одобрял производство, внешнюю торговлю и флот, нематериальные формы собственности и, в теории, любую форму правления, не сосредоточенную в руках небольшой самоуправляемой группы. У него имелись критики. Один из них, например, заметил, что «закутанные с головой в больное самомнение и в реальности достаточно сильные, чтобы защититься от любого захватчика, мы могли бы наслаждаться бесконечной простотой сельской жизни и так и жить, апатично и вульгарно, прикрываясь эгоистичным, сытым равнодушием».[167]

Состоящий из идеальной среды и избранного класса демократический идеал, который вылепил Джефферсон, не противоречил политической науке его времени. Он противоречил действительности. И когда идеал был сформулирован четко и бесповоротно, отчасти из-за возникшего энтузиазма, отчасти в целях проведения политической кампании, все вскоре подзабыли, что изначально теорию разработали для весьма специфических условий. Она превратилась в политическое евангелие и породила стереотипы, через которые на политику смотрели все американцы, независимо от партийной принадлежности.

Это евангелие было закреплено априори, поскольку во времена Джефферсона никто не представлял, что общественное мнение может быть не спонтанным и не субъективным. В традиционном для демократии мире люди заняты исключительно делами, причины и следствия которых действуют в пределах региона, где они живут. Демократическая теория в принципе не могла представить себя в контексте непредсказуемой среды. Такое вот вогнутое зеркало. Хотя демократы признают, что соприкасаются с внешними делами, они убеждены, что любой контакт за пределами своей автономной группы представляет угрозу для демократии в ее первоначальном понимании. И этот страх обоснован. Если демократия должна образовываться спонтанно, то ее интересы должны оставаться простыми, понятными и легко организуемыми. Условия должны быть приближены к условиям изолированного сельского поселка, если информация туда должна долетать случайным образом. А среду следует ограничить той областью, о которой человек имеет непосредственные и достоверные знания.

Демократ разобрался с тем, что, по всей видимости, демонстрирует анализ общественного мнения: при взаимодействии с невидимой средой решения принимаются как заблагорассудится, чего, по мнению Аристотеля, явно быть не должно[168]. Поэтому он постоянно пытался так или иначе снизить важность этой невидимой среды. Он боялся заниматься внешней торговлей, поскольку требовалось общаться с иностранными государствами. Он не доверял промышленности, поскольку она способствовала росту больших городов и собирала вместе много людей. А если все-таки приходилось открывать какое-то производство, он стремился экономически себя защитить. Когда в реальном мире он не мог найти таких условий, то вдохновенно забирался в какую-нибудь глушь, где вдали от иностранцев основывал утопические общины. Его лозунги вскрывают его предрассудки. Он за самоуправление, свободное волеизъявление, независимость.

Ни одна из этих идей не несет в себе таких понятий, как согласие или общность, выходящих за пределы самостоятельных групп. Поле демократического действия – ограниченная область. В пределах охраняемых границ цель состояла в том, чтобы добиться независимости и избежать сложностей. Это правило не сводится к внешней политике, просто оно там явно проявляется, ведь за пределами национальных границ жизнь более непривычна, чем та, что внутри. И как показывает история, демократиям в своей внешней политике, как правило, приходилось выбирать между доктриной «блестящего одиночества» и дипломатией, нарушающей их идеалы. На самом деле, самые успешные демократии – Швейцария, Дания, Австралия, Новая Зеландия и Америка – до недавнего времени не проводили внешней политики в европейском смысле этого слова. Даже такое правило, как доктрина Монро, возникло из желания дополнить два океана оборонительной стеной государств, достаточно республиканских, чтобы не иметь внешней политики.

В то время как важным и, вероятно, непременным условием самодержавия является опасность[169], для демократии необходимостью считалась безопасность. Нужно постараться как можно меньше тревожить начальные идеи формирования самостоятельного общества. Незащищенность связана с неожиданностями. Это значит, что на вашу жизнь влияют какие-то люди, они вам не подконтрольны, и посоветоваться с ними вы не можете. Это означает, что выпущены на свободу силы, нарушающие привычную рутину и создающие новые проблемы, которые требуют мгновенных и нестандартных решений. Каждый демократ кожей чувствует, что опасные кризисы несовместимы с демократией, поскольку знает: инерция людских масс столь велика, что для быстрой реакции решение должна принимать малая группа людей, а остальным придется слепо за ними следовать. Нельзя сказать, что все демократы стали уклоняться от военных действий, но они уверены, что все демократические войны ведутся в целях сохранения мира. Даже когда войны на деле являются захватническими, их искренне считают войнами, защищающими цивилизацию.

Различные попытки отгородиться от мира были вдохновлены не трусостью, равнодушием или тем, что один из критиков Джефферсона назвал готовностью жить как монахи. Демократы хотели, чтобы каждый человек, освободившись от искусственных, созданных самими людьми ограничений, поднялся в полный рост. Но учитывая, что они знали об искусстве управления, в качестве общества самостоятельных индивидуумов они не могли, как и ранее Аристотель, представить себе лишь замкнутое и очень простое общество. Ради вывода о том, что все люди способны управлять своими общественными делами, они и не могли бы выбрать никакой другой предпосылки. А приняв ее для необходимой реализации их самого горячего чаяния, демократы таким же образом пришли и к другим выводам. Поскольку, чтобы иметь спонтанное самоуправление, нужно было иметь простое самодостаточное сообщество, они посчитали за данность, что все люди равнозначно компетентны и в состоянии разобраться со своими простыми и независимыми делами. Такая логика убедительна, если желание бежит впереди мысли. Кроме того, доктрина обладающего всеми полномочиями гражданина с практическими целями почти абсолютно применима к сельскому поселению. Каждый человек, проживающий в деревне, рано или поздно пробует свои силы во всем, чем занимаются в этой деревне. Деревенские мужчины, мастера на все руки, поочередно сменяют друг друга на разных работах. Теория гражданина, обладающего всеми полномочиями, не вызывала серьезных проблем до тех пор, пока повсеместно не установился демократический стереотип, когда люди смотрели на сложноорганизованную цивилизацию, а видели изолированную деревню.

Мало того, что отдельно взятый гражданин был способен заниматься всеми общественными делами, его неустанно двигала забота о обществе, а его интерес никогда не иссякал. Он приносил достаточную общественную пользу в поселке, где знал всех лично и был заинтересован в делах каждого. Идея «достаточно для поселка» легко превратилась в идею «достаточно для любых целей», поскольку, как мы уже отмечали, стереотип не принимает во внимание количественное мышление. Но возник и другой поворот. Поскольку предполагалось, что важные дела интересуют в достаточной степени каждого, важными стали казаться только те дела, в которых каждый был заинтересован.

Это означало, что люди формировали картину восприятия внешнего мира из непререкаемых картин, уже имеющихся у них в головах. Те, в свою очередь, достались от родителей и учителей уже хорошо напичканные стереотипами, а собственный опыт почти ничего не поправил. Лишь небольшое количество людей имели дела, которые заставляли пересекать границы штата. Еще у меньшего количества людей были причины ездить за границу. Большинство избирателей жили всю жизнь в одной среде. Им приходилось представлять себе огромный мир торговли и финансов, войны и мира, имея под рукой лишь пару жалких газет и брошюрок, прослушав какие-то политические речи, опираясь на свое религиозное образование и курсирующие вокруг слухи. Количество людей, имеющих возможность основывать свое мнение хоть на каком-то объективном отчете, не шло ни в какое сравнение с теми, кто формировал мнение на основе поверхностных мысленных образов и заблуждений.

Итак, способность обходиться собственными ресурсами стала духовным идеалом в период становления по многим причинам. Физическая изоляция поселков, одиночество конкретного первопроходца, теория демократии, протестантская традиция и ограничения политической науки – все слилось воедино и заставило людей поверить, что политическую мудрость им надо извлекать из собственных умов и душ. Для того, чтобы вывести законы на основе таких абсолютных убеждений, людям приходилось тратить много энергии. Американский политический ум должен был выживать за счет своего капитала. В формализме он обнаружил проверенный свод правил, из которых можно было состряпать новые правила, не утруждая себя необходимостью добывать новые истины опытным путем. Сами формулировки стали столь удивительно священными, что любого достойного международного наблюдателя поражал контраст между кипучей практической энергией американского народа и статичной теорией его общественной жизни. Неизменная любовь к устойчивым догмам была единственным известным способом добиться независимости. Но это означало, что общественное мнение о внешнем мире в любом сообществе складывалось в основном из нескольких стереотипных образов, расположенных по модели, которая выводилась из правовых и моральных кодексов этих людей, и которую вдохновляло чувство, вызванное локальным опытом.

Таким образом, демократическая теория, отталкиваясь от своего возвышенного представления о совершенном человеческом достоинстве, поскольку инструменты познания среды и способы передачи этого знания отсутствовали, была вынуждена прибегнуть к мудрости и опыту, которые накопил избиратель. По словам Джефферсона, Бог сделал из груди человека «особое хранилище, вложив в нее главную и истинную добродетель». Эти особенные, избранные люди в своей изолированной среде видели все нужные им факты. Их среда была им столь знакома, что можно было принимать без доказательств, что люди говорят, по сути, об одном и том же. Получается, настоящие разногласия были бы лишь в оценке одних и тех же фактов. Не требовалось поручаться за источники информации: они были очевидны и одинаково доступны всем людям. Как не требовалось и переживать об окончательных критериях. В изолированном и самодостаточном обществе предполагалось наличие единообразного морального кодекса. Выходит, единственным местом для разногласий оставалось логическое применение общепринятых стандартов к общепринятым фактам. А поскольку способность к рассуждению также была прекрасно стандартизирована, свободное обсуждение происходящего мгновенно выявляло любую ошибку. Из этого следовало, что истину можно постичь свободно, но в рамках определенных пределов. Такое сообщество не сомневалось: то, как они получают информацию, и есть норма. Свои коды и нормы оно передавало через школу, церковь и семью, а главной целью интеллектуального обучения считалось развитие способности делать выводы из предпосылки, а не способность находить саму предпосылку.

18. Роль силы, покровительства и привилегии

«Случилось так, как следовало бы предвидеть, – писал Гамильтон. – Меры, принимаемые Союзом, не выполняются, неисполнительность штатов шаг за шагом дошла до крайности, в результате все колеса национального правительства наконец остановились и наступил ужасающий застой[170]. <…> В нашем случае требуется совпадение воли тринадцати отдельных суверенных частей конфедерации для полного исполнения любой важной меры, исходящей от Союза». Разве может быть иначе, задавался он вопросом: «Правители соответствующих частей <…> будут сами судить об уместности данных мер. Они займутся установлением того, в какой мере предлагаемое или требуемое соответствует их непосредственным интересам или целям, примут в соображение сопутствующие выполнению сиюминутные удобства или неудобства. Все это будет делаться в духе заинтересованного и преисполненного подозрений изучения, без знания обстоятельств с национальной точки зрения и государственных соображений, что существенно для принятия правильного решения, и с сильным пристрастием к местным делам, а это не может не направить на ложный путь. Такой же процесс будет повторяться в каждой части сообщества, и выполнение планов, составленных его советами, будет всегда зависеть от усмотрения этих плохо информированных и пристрастных частей. Имеющие опыт в работе народных собраний, видевшие, как часто трудно, если, конечно, нет давления извне, добиваться принятия ими согласованных решений по важным вопросам, без труда поймут, что совершенно невозможно побудить ряд таких ассамблей, работающих на расстоянии друг от друга, в разное время и при различных умонастроениях, долго сотрудничать в духе одних и тех же целей и стремлений»[171].

Десяток лет бури и стресса в конгрессе, который был, по выражению Джона Адамса, «всего лишь дипломатическим собранием»[172], преподнес лидерам революции «поучительный, хотя и огорчительный урок»[173] того, что происходит, когда ряд закрытых сообществ переплетаются в одной и той же среде. В мае 1787 года лидеры отправились в Филадельфию, якобы для пересмотра статей Конфедерации, на самом же деле они были настроены против фундаментальной идеи демократии восемнадцатого века. Мало того, что лидеры были сознательно против демократического духа того времени, чувствуя, как определил это Мэдисон, что «демократии всегда были сценой для беспорядков и разногласий», но и внутри национальных границ они хотели скорректировать, насколько возможно, идеал существования самоуправляемых сообществ в автономной среде. Они своими глазами видели противоречия и провалы такой вогнутой как зеркало демократии, когда люди спонтанно управляли всеми своими делами. Проблема, на их взгляд, заключалась в том, как восстановить правительство, а не демократию. Лидеры считали, что правительство должно обладать властью принимать общенациональные решения. А демократия, по их мнению, настойчиво требовалась местным общинам и классам для собственного самоопределения в соответствии с непосредственными интересами и целями.

В своих расчетах они не могли представить возможность так организовать знание, чтобы отдельные сообщества действовали одновременно, придерживаясь одной и той же трактовки фактов. Мы только начинаем осознавать, что в некоторых частях мира, где свободно распространяются новости и имеется общий язык, есть такая возможность, и то лишь для определенных сторон жизни. Сама идея добровольного федерализма в промышленности и мировой политике находится еще в таком зачаточном состоянии, что, как мы видим на собственном опыте, в политическую практику она проникает отчасти и весьма осторожно. То, что спустя более ста лет мы можем воспринимать лишь как программу для приложения интеллектуального труда нескольких поколений, авторы конституции вообще не имели причин воспринимать. Чтобы создать центральное правительство, Гамильтону с коллегами пришлось строить планы, основываясь не на том, что люди будут сотрудничать, поскольку у них есть общие интересы, а на том, что людьми можно управлять, если группы с особыми интересами держать в равновесии правильной расстановкой сил. «Честолюбию, – говорил Мэдисон, – должно противостоять честолюбие»[174]. Они не собирались, как предполагали некоторые писатели, уравновешивать все возможные интересы и тем самым загонять правительство в бесконечный тупик. Они собирались ставить в тупик группы людей, представляющие региональные и классовые интересы, чтобы те не чинили препятствий правительству. «Но при создании правления, в котором люди будут ведать людьми, – писал Мэдисон, – главная трудность состоит в том, что в первую очередь надо обеспечить правящим возможность надзирать над управляемыми; а вот вслед за этим необходимо обязать правящих надзирать за самими собой»[175].

Выходит, система сдержек и противовесов выступила средством, чтобы федералистские лидеры решили проблему общественного мнения. Они не видели другого способа заменить «мягкое воздействие магистрата» на «насилие и политику меча»[176], кроме как изобрести изощренный механизм для нейтрализации локальных взглядов и мнений. Они не понимали, как манипулировать большим электоратом, как и не видели возможности получить общее согласие на основе общей информации. Аарон Берр, получив в 1800 году контроль над Нью-Йорком с помощью общества Таммани-холл, действительно преподал Гамильтону урок, который произвел на последнего большое впечатление. Но Гамильтон был убит до того, как смог все осознать, а пистолет Берра, по словам Форда[177], вышиб мозги Федералистской партии.

Когда была написана конституция, «политикой все еще можно было заниматься путем совещаний и соглашений между джентльменами»[178], и именно к дворянству Гамильтон обратился с целью формирования правительства. Предполагалось, что они займутся государственными делами, когда региональные предрассудки будут уравновешены конституционными сдержками и противовесами. Гамильтон, сам принадлежавший к этому классу по праву усыновления, несомненно, хорошо к нему относился. Хотя это плохо объясняет его политическую прозорливость. Конечно, он страстно мечтал о союзе, тем не менее если вы утверждаете, что он создал Соединенные Штаты для защиты классовых привилегий вместо того, чтобы говорить, что он использовал классовые привилегии для создания Соединенных Штатов, вы переворачиваете все с ног на голову. «Мы должны рассматривать человека таким, каков он есть, – говорил Гамильтон, – и, если мы ожидаем, что он будет служить обществу, мы должны заняться его увлечениями, привлечь их на свою сторону»[179]. Чтобы руководить, ему требовались люди, чьи увлечения можно было бы быстро соединить с интересами государства: дворяне, государственные кредиторы, фабриканты, экспортеры и торговцы[180]. В истории, скорее всего, не найдется лучшего примера, как практичными средствами добиться ясной цели, чем тот ряд финансовых мер, с помощью которых Гамильтон привлек провинциальную знать к управлению государством.

Хотя конституционное собрание работало за закрытыми дверями, а ратификация была одобрена «голосами, скорее всего, не более одной шестой взрослых мужчин»[181], не было никакого притворства. Федералисты выступали за Соединенные Штаты, а не за демократию, и даже слово «республика» казалось Джорджу Вашингтону, когда он более двух лет был президентом-республиканцем, весьма неприятным. Конституция явилась откровенной попыткой ограничить сферу народного правления; единственным демократическим органом, которым надлежало обладать правительству, становилась Палата представителей, основанная на избирательном праве, сильно ограниченном имущественным цензом. И даже в таком случае считалось, что Палата представителей столь вольная часть правительства, что ее работа подвергалась тщательной проверке, и ее уравновешивали Сенатом, коллегией выборщиков, президентским вето и судебным толкованием.

Получается, в тот момент, когда французская революция разжигала народные настроения во всем мире, американские революционеры 1776 года попали под действие конституции, которая вернулась, насколько это было целесообразно, к модели британской монархии. Консерваторы не выдерживали. Людей, которые в этом участвовали, было меньшинство, их мотивы оказались под подозрением, и когда Вашингтон ушел в отставку, положение мелкопоместного дворянства оказалось недостаточно стабильным, чтобы уцелеть в неизбежной борьбе за переход власти. Парадокс между первоначальным планом отцов-основателей и нравственным чувством эпохи был слишком велик, чтобы им не смог воспользоваться хороший политик.

Джефферсон назвал свое избрание «великой революцией 1800 года», но самая большая революция произошла в сознании людей. Большая политика осталась почти прежней, без изменений, зато установили новую традицию. Поскольку именно Джефферсон первым научил американский народ рассматривать Конституцию как инструмент демократии, именно он превратил образы, идеи и даже многие фразы, которыми с тех пор американцы описывают друг другу политику, в стереотипы. Победа над умами была настолько полной, что двадцать пять лет спустя де Токвиль, которого принимали в домах федералистов, замечал: «даже те, кого беспокоили последствия… нередко „восхваляли на публике прелести республиканского правительства и преимущества демократических институтов“»[182].

Отцы конституции при всей своей прозорливости не поняли, что люди не станут долго терпеть откровенно недемократическую конституцию. Дерзкий отказ в народном правлении просто обязан был стать легкой мишенью для такого человека, как Джефферсон, который в своих взглядах на конституцию был не более Гамильтона готов передать власть «грубой» воле народа[183].

Лидеры федералистов открыто заявляли о своих твердых убеждениях. Между их публичными и личными взглядами практически не было противоречий. Но в голове Джефферсона хватало неясностей, причем не столько из-за проблем с восприятием, как полагали и Гамильтон, и его биографы, сколько потому, что он одновременно верил в Соединенные Штаты и в спонтанные демократии, а политическая наука его времени не могла удовлетворительным способом примирить одно с другим. Джефферсон путался в мыслях и действиях из-за своего видения новой и потрясающей идеи, которую до него со всех сторон не обдумывали. И хотя никто четко не понимал, что такое народный суверенитет, казалось, он подразумевает такое значительное улучшение человеческой жизни, что никакая отрицающая эту идею конституция не сможет устоять. Таким образом, явные возражения просто вычеркнули из памяти, а сам документ, являющийся на первый взгляд честным примером ограниченной конституционной демократии, стал обсуждаться как инструмент прямого правления народа.

Джефферсон на самом деле поверил, что федералисты извратили Конституцию, авторами которой в его воображении они больше не являлись. И Конституция была, по сути, переписана. Отчасти благодаря фактическим поправкам, отчасти благодаря практике, как в случае с коллегией выборщиков, но в основном из-за того, что на нее смотрели уже сквозь призму другого набора стереотипов, поэтому олигархическая внешность ей уже была не к лицу.

Американский народ начал верить, что Конституция – демократический инструмент, и относился к ней соответственно. Этот великий вымысел консерваторов обеспечил победу Томаса Джефферсона. Вполне вероятно, что если бы все и всегда относились к Конституции так, как ее авторы, ее бы свергли насильственным путем, поскольку верность Конституции вступила бы в противоречие с верностью демократии. Джефферсон устранил этот парадокс, научив американский народ видеть в Конституции выражение демократии. Он и сам его видел. Однако за двадцать пять лет социальные условия изменились столь радикально, что у Эндрю Джексона получилось осуществить политическую революцию, почву для которой подготовил именно Джефферсон[184].

В центре политического курса этой революции был вопрос протекционизма. Люди, основавшие правительство, рассматривали государственную службу как разновидность собственности, которую нельзя нарушать, и они, вне всякого сомнения, надеялись, что она и останется в руках их социального класса. Но демократическая теория провозглашала в качестве одного из основных принципов учение о гражданине, обладающем всеми полномочиями. Поэтому, когда люди разглядели в Конституции демократический инструмент, стало очевидно, что постоянство в рамках государственной службы недемократично. Так естественные амбиции людей совпали с великим нравственным порывом эпохи. Джефферсон популяризировал эту идею, он не применял ее бездумно на практике, увольнения по принципу принадлежности к партии при президентах Вирджинии были сравнительно редки. Именно Джексон внедрил практику раздачи должностей членам победившей партии.

Как ни странно это теперь звучит, принцип ротации в должности с короткими сроками считался великой реформой. В результате не только признавалось, что обычный человек достоин и подходит для любой должности, не только разрушалась монополия небольшого социального класса, и, по-видимому, открывались карьеры для талантливых людей, но эта реформа «на протяжении столетий отстаивалась как панацея от политической коррупции» и как единственный способ предотвратить появление бюрократии[185]. Практика быстрой смены государственных должностей распространила на большую территорию тот образ демократии, который появился в экономически самостоятельном поселке.

Естественно, она не дала тех же результатов на уровне государства, как в идеальном сообществе, на основе которого строилась демократическая теория. Результаты вышли совершенно неожиданные: образовался новый правящий класс, занявший место ушедших в тень федералистов. Право назначения на должности неумышленно сделало для большого электората то, что финансовые меры Гамильтона сделали для высшего класса. Мы часто не осознаем, насколько стабильность правительства зависит от раздачи должностей. Ведь именно такая смена отучила лидеров от чрезмерной привязанности к эгоцентричному сообществу, именно она чуть ослабила боевой настрой местных властей и сблизила в мирном сотрудничестве тех самых людей, которые, будучи авторитетами в провинции, в отсутствие общего интереса разорвали бы Соединенные Штаты на части.

Конечно, согласно демократической теории, не должен был появиться новый правящий класс, и она так никогда и не примирилась с этим фактом. Когда демократ хотел отменить монополию должностей, ввести ротацию и короткие сроки, он держал в голове образ поселка, где каждый мог послужить обществу, а потом тихо-мирно вернуться к своему хозяйству. Демократу совсем не нравилась идея политиков как особого класса. Увы, его теория проистекала из идеальной среды, а сам он жил в реальной. Чем глубже он ощущал нравственный порыв демократии, тем меньше был готов разглядеть глубокую истину в утверждении Гамильтона о том, что живущие вдалеке друг от друга сообщества, которые совещаются на расстоянии и получают в жизни разные впечатления, не смогут долго и надежно сотрудничать, поскольку такая истина откладывает, например, полную реализацию демократических принципов в общественных делах до тех пор, пока радикально не усовершенствуется искусство достижения общего согласия. Итак, в то время как революция при Джефферсоне и Джексоне привела к формированию двухпартийной системы, которая вырастила замену власти дворянства и создала дисциплину, чтобы выходить из тупиковых ситуаций путем сдержек и противовесов, все это произошло, как бы сказать… незаметно.

Так, теория ротации должностей может быть фикцией, на практике должности распределяются между «ставленниками». Срок пребывания в должности может и не быть постоянным, но профессиональный политик постоянно остается политиком. Правительство, как однажды сказал президент Гардинг, пусть и простая вещь, зато победа на выборах – тщательно спланированное представление. Заработная плата чиновников могла быть такой же демонстративно скромной, как и сшитый из грубого твида костюм Джефферсона, зато расходы на организацию выборов и победу партии были грандиозными. Стереотип демократии несколько сковывал публичное управление: исправления, исключения и адаптация американского народа к реальным фактам своей среды – все должно было пройти незаметно, даже когда об этом знал каждый. Первозданному образу демократии должны были соответствовать только слова закона, речи политиков, политические платформы и формальный аппарат администрации.

Если бы кто-нибудь спросил демократа-философа, как могут сотрудничать самодостаточные сообщества, когда их общественное мнение столь эгоцентрично, он бы указал на представительное правительство, воплощенное в Конгрессе. И чрезвычайно удивился бы, осознав, как неуклонно падал престиж представительного правительства, в то время как власть президента росла. Некоторые критики связали происходящее с традицией отправлять в Вашингтон известных личностей на региональном уровне. Они подумали, что, если бы Конгресс состоял из видных деятелей на уровне страны, жизнь столицы была бы более блестящей. И кстати, было бы очень хорошо, если бы уходящие в отставку президенты и члены правительства следовали примеру Джона Куинси Адамса. Но отсутствие таких знаменитостей не объясняет бедственного положения Конгресса, поскольку его закат начался, когда он был выдающейся частью правительства. На самом деле, скорее всего, верно обратное, и это Конгресс перестал привлекать видных деятелей, поскольку растерял прямое влияние на формирование национальной политики.

Главная причина такой дискредитации по всему миру заключается, на мой взгляд, в том, что в конгрессе заседают, в сущности, слепые люди, решающие вопросы в огромном и неведомом для них мире. За редким исключением единственным методом, закрепленным в Конституции или признанным теорией представительного правления, с помощью которого Конгресс может получать информацию, является обмен мнениями с округами. У Конгресса нет системного, объективного и санкционированного способа узнать, что творится в мире. В теории происходит так: каждый избранный кандидат от округа привозит мудрость и знания своих избирателей, и совокупность этой мудрости и знаний представляет собой то, что необходимо Конгрессу.

Подвергать сомнению ценность того, что регионы выражают свои мнения и обмениваются ими, не стоит. Конгресс важен как рынок мнений для материковой нации. В вестибюлях отелей, гостиницах Капитолийского холма, на чаепитиях, организованных женами конгрессменов, и при случайном попадании в гостиные космополитического Вашингтона, открываются новые перспективы и более широкие горизонты. Но даже если бы теория применялась на практике, если бы регионы всегда посылали мудрейших из своих жителей, все равно совокупности региональных образов и картинок недостаточно, чтобы выстроить на их основе национальную политику. И тем более их недостаточно, чтобы контролировать политику внешнюю. Поскольку реальный эффект от большинства законов неочевиден и скрыт, эти законы нельзя оценить, пропуская локальный опыт через локальные умы. Их результаты можно оценить только путем контролируемой отчетности и объективного анализа. И как руководитель крупного завода не может понять, насколько эффективно его производство, из простого разговора с мастером, и нужно изучать сметы и анализировать данные, которые в силах предоставить только бухгалтер, так и конгрессмен, собрав мозаику из региональных картинок, не видит истинную картину состояния Соединенных Штатов.

Президент действительно приходит на помощь Конгрессу, выступая с сообщениями о состоянии государства в целом. У него есть для этого все возможности, поскольку он возглавляет огромное количество разнородных организаций и их служащих, которые не только действуют, но и отчитываются. Однако он говорит Конгрессу только то, что хочет. Его нельзя перебивать каверзными вопросами, и именно в его руках находятся полномочия цензора, именно он решает, что совместимо с общественными интересами, а что нет. Эти полностью односторонние и весьма неоднозначные отношения порой достигают таких высот абсурда, что Конгресс, получая важный документ, вынужден благодарить смелую чикагскую газету или чиновника более низкого ранга, расчетливо проявившего неосмотрительность. Связь между законодателями и нужными им фактами налажена столь плохо, что им приходится полагаться либо на частные советы, либо на узаконенное зверство под названием расследование Конгресса, когда конгрессмены, изголодавшиеся по законной пище для размышлений, пускаются в дикую и лихорадочную охоту на людей и пожирают всех без разбора.

За исключением той малости, что дают такие расследования, эпизодические контакты с исполнительной властью, субъективные и объективные данные, собранные частными лицами, газеты, журналы и книги, которые читают конгрессмены, а также новая и великолепная практика обращения за помощью к экспертным органам, таким как Межштатная торговая комиссия, Федеральная торговая комиссия и Комиссия по тарифным ставкам, в целом создание мнения Конгресса носит «кровосмесительный» характер, не допускающий влияния извне. Следовательно, либо государственное законодательство готовится малой группой посвященных лиц, обладающих информацией, и проводится партизанским путем, либо все законы разбиваются на региональные подпункты, каждый из которых принимают для конкретной региональной цели. Тарифные ставки, военно-морские верфи, военные части, реки и гавани, почтовые отделения и федеральные здания, пенсии и должности – все это скармливается замкнутым на себе, так называемым «вогнутым» сообществам в качестве осязаемого свидетельства тех благ, что дает жизнь в государстве. Будучи замкнутыми, они охотно смотрят, как за счет федеральных средств возводится здание из белого мрамора, которое повысит стоимость местной недвижимости и позволит нанять местных подрядчиков, поскольку не в состоянии оценить совокупную стоимость этого «казенного пирога». Справедливости ради надо отметить: когда собирается много людей, каждый из которых знаком с делами и проблемами лишь своего избирательного округа, законы, касающиеся более масштабных дел, отвергаются или принимаются конгрессменами без какого-либо творческого участия. Они непосредственно участвуют лишь в создании тех законов, которые можно рассматривать как вопросы местного значения. Ведь законодательному органу в отсутствии эффективных средств получения информации и ее анализа приходится колебаться между слепой закономерностью, которая сдерживается эпизодичными беспорядками, и взаимными услугами. И именно последнее – договоренность об обмене голосами – делает закономерность приемлемой, поскольку конгрессмен тем самым доказывает наиболее активным избирателям, что он следит за тем, как они сами понимают свои интересы.

Личной вины конгрессменов нет, за исключением тех случаев, когда они излишне почивают на лаврах. Самый умный и трудолюбивый представитель не понимает и малую часть тех законопроектов, по которым голосует. Лучшее, что он может сделать, это сосредоточиться на нескольких из них, а по остальным поверить кому-то на слово. Я видел, как конгрессмены штудировали какую-то тему: они занимались так, как не занимались со времен выпускных экзаменов – огромные кружки кофе, мокрые полотенца, все как полагается. Им приходилось искать информацию, корпеть над систематизацией и проверкой фактов, которые при любом сознательно организованном правительстве должны быть легко доступны в удобной для принятия решения форме. И даже когда они действительно знали предмет, это лишь рождало головную боль. Ведь в родном округе их избиратели – редакторы газет, совет по торговле, профсоюзы и женские клубы – таким трудом не занимались, зато были готовы пристально наблюдать за работой конгрессмена через призму локальных образов.

Распределение должностей позволило привязать политических вождей к национальному правительству; бесконечное разнообразие региональных субсидий и привилегий делает то же самое для замкнутых сообществ. Раздача должностей и наличие «кормушки» объединяет и выравнивает тысячи особых мнений, недовольств на региональном уровне и частных амбиций. Существуют лишь две альтернативы, два выхода. Первый – это управление посредством системы террора и подчинения, второй – это управление, основанное на столь высокоразвитой системе получения информации, ее анализа и общего самосознания, что «понимание национальных условий и государственных причин» очевидно для всех и каждого. Автократический строй находится в упадке, строй, основанный на добровольном участии, лишь в самом начале своего развития. Получается, что при расчете перспектив объединения больших групп людей – Лиги Наций, промышленного правительства или федеративного союза штатов – степень наличия данных для формирования общего сознания определяет, насколько сотрудничество будет зависеть от силы или от ее более мягкой альтернативы, от раздачи должностей и привилегий. Секрет великих людей, что создавали государства, таких как Александр Гамильтон, в том, что они знали, как все это рассчитать.

19. Старый уклад на новый лад: гильдейский социализм

Всякий раз, когда конфликты между замкнутыми группами становились невыносимыми, реформаторам прошлого приходилось выбирать один из двух выходов. Они могли пойти по пути Рима и навязать враждующим племенам римский мир. Или выбрать путь изоляции, автономии и самостоятельности. Но почти всегда они выбирали путь, по которому уже прошли. Если они испытали гнетущее однообразие империи, то более всего дорожили свободой своей общины. Но если они видели, как эту свободу пускают на ветер ради удовлетворения местечковых запросов, то начинали стремиться к великому и могущественному государству, где всюду закон и порядок.

Вне зависимости от сделанного выбора основная проблема оставалась все той же. Если решения принимали на местах, они вскоре захлебывались в хаосе местных мнений. Если решения принимались централизованно, то политический курс государства основывался на мнении небольшой социальной группы, сидящей в столице. Сила была необходима в любом случае: для защиты прав одного региона перед другим, для установления закона и порядка на местах, для сопротивления центральному правительству или для защиты всего общества, неважно, централизованного или нет, от внешнего варвара.

Современная демократия и промышленная система родились во времена, когда люди выступали против королей, королевского правительства и режима полного экономического регулирования. В сфере промышленности эта реакция приняла форму крайней деволюции, передачи полномочий, известной как индивидуализм в условиях свободной конкуренции. Каждое экономическое решение принимал человек, который имел право на соответствующую собственность. Поскольку почти все кому-то принадлежало, должен был быть человек, который всем управлял. Плюралистический суверенитет во всей красе. Экономическое управление велось в рамках экономической философии конкретного человека, хотя предполагалось, что будут вступать в действие непреложные законы политической экономии, которые в итоге приведут к гармонии. Такое управление породило много прекрасного, но много и ужасного, неприглядного, что в результате вызвало противодействие. Например, трест, установивший своего рода римский мир внутри сферы промышленности и грабительский римский империализм во всех других. Люди обратились за помощью к законодательному органу: призвали представительное правительство, основанное на образе фермера из поселка, обуздать полусуверенные корпорации. Рабочий класс стал объединяться в профсоюзы. Затем начался период усиления централизации и своего рода гонки вооружений. Тресты сливались друг с другом, отраслевые профсоюзы объединились на федеративных началах и создали рабочее движение, политическая система усилилась в Вашингтоне и ослабла в штатах, поскольку реформаторы пытались противопоставить ее силу крупному бизнесу.

В этот период практически все школы социалистической мысли от левых марксистов до «новых националистов», сплотившихся вокруг Теодора Рузвельта, воспринимали централизацию как первую стадию эволюции, в конце которой политическое государство поглотит всех представителей бизнеса, обладающих властью. Однако все пошло совсем не так, за исключением пары месяцев военного времени. Случился эволюционный разворот от всеядного государства в пользу новых форм плюрализма. Но на этот раз обществу пришлось качнуться не к атомарному индивидуализму «экономического человека» Адама Смита и фермера в понимании Томаса Джефферсона, а к своего рода молекулярному индивидуализму добровольно объединившихся в группы людей.

Во всех этих колебаниях теории присутствует одна интересная вещь: каждая версия обещает мир, в котором никому ради выживания не придется следовать за учением Макиавелли. Каждый новый порядок устанавливается посредством тактики принуждения, в той или иной форме, каждый ради собственного сохранения использует силу, и каждый свергается насильственными действиями. При этом ни в одном из них тактика принуждения не считается частью идеала: ни физическая сила, ни особое положение, ни раздача должностей, ни наличие привилегий. Индивидуалист считал, что самопросвещенный эгоизм принесет мир. Социалист уверен, что причины проявления агрессии скоро исчезнут. Новый плюралист надеется, что так оно и будет[186]. Почти во всех социальных теориях, кроме учения Макиавелли, применение насилия иррационально. Искушение сделать вид, что насилия не существует, поскольку оно абсурдно, неконтролируемо, и его даже трудно передать словами, становится непреодолимым для любого, кто пытается рационализировать человеческую жизнь.

На что порой способен пойти умный человек, чтобы не признавать в полной мере роль силы, показано в книге Дж. Д. Г. Коула о гильдейском социализме. Нынешнее государство, говорит он, «является прежде всего орудием принуждения»[187]. В гильдейском социалистическом обществе не будет верховной власти, хотя будет координирующий орган. Он называет этот орган коммуной.

Затем Коул перечисляет полномочия коммуны, которая прежде всего, как мы помним, не должна выступать орудием принуждения[188]. Она разрешает ценовые споры, перераспределяет прибыль или убытки. Она отвечает за природные ресурсы и контролирует выдачу кредитов. Еще она «распределяет в коммуне рабочую силу», утверждает бюджеты гильдий и государственных служб, взимает налоги. «Все вопросы, связанные с доходами» подпадают под ее юрисдикцию. Коммуна «делится» доходом с теми членами сообществ, которые не могут работать, и выступает у гильдий последней инстанцией в решении всех вопросов, касающихся политики и юрисдикции. Коммуна принимает конституционные законы, закрепляющие функции органов администрации. Она же назначает судей. Коммуна наделяет гильдии правом на принуждение и ратифицирует их локальные акты, где есть пункты о принуждении. Она контролирует вооруженные силы, объявляет войну и заключает мир. Коммуна является высшим представителем нации за рубежом и решает вопросы о границах внутри государства. Она создает новые административные органы, распределяет новые функции, руководит полицией и принимает любые законы, необходимые для регулирования частного поведения и личной собственности.

Эти полномочия осуществляются не одной коммуной, а федеральной системой региональных коммун, во главе которых стоит национальная коммуна. Коул, конечно, может настаивать на том, что он описывает не суверенное государство, но я не могу вспомнить ни об одной функции современного государства, основанного на насилии, которую он забыл упомянуть. И все-таки он убеждает нас, что цеховое общество будет ненасильственным: «мы хотим построить новое общество, которое будет восприниматься не в духе принуждения, а в духе свободного служения»[189]. Поэтому всякий, кто разделяет эту надежду, как ее разделяют большинство мужчин и женщин, станет внимательно присматриваться к плану создания гильдейского социализма, который обещает свести принуждение к минимуму, хотя современные члены гильдии уже закрепили для своих коммун широчайше сформулированное право на принуждение. При этом он сразу признается, что новое общество нельзя создать на основе всеобщего согласия. Коул слишком честен и не увиливает от признания того, что для подобного перехода потребуется применить силу[190]. И хотя он не может предсказать вероятный масштаб гражданской войны, ему совершенно ясно, что должен быть период силовых акций со стороны профсоюзов.

Оставив в стороне проблемы перехода, как и соображения о том, как переход повлияет на последующие действия людей, когда те прорубят дорогу к земле обетованной, давайте представим себе Гильдейское общество. Что заставляет его функционировать как общество, в котором отсутствует принуждение?

У Коула есть два ответа на этот вопрос. Первый ответ – традиционно марксистский: отмена капиталистической собственности устранит мотивы к проявлению агрессии. Впрочем, Коул сам в это не верит. Иначе его, как и обычного марксиста, мало заботило бы, как именно рабочий класс будет заниматься государственным управлением, когда придет к власти. Если бы истоки порока крылись в капиталистическом классе и только в нем, его исчезновение автоматически гарантировало бы вечное блаженство. Но Коула чрезвычайно беспокоит, должно ли появившееся после революции общество управляться в рамках государственного коллективизма, будут им руководить гильдии или кооперативные общества, демократический парламент или представительство по функциональному признаку. На самом деле гильдейский социализм привлекает внимание именно как новая теория представительного правления.

Члены гильдии не ожидают, что когда исчезнет капиталистическое право собственности, произойдет чудо. Они совершенно справедливо ожидают, что в ситуации всеобщего равенства доходов сильно изменятся социальные отношения. Но их взгляды, насколько я могу судить, отличаются от традиционных воззрений русских коммунистов: последние предлагают установить равенство посредством силы диктатуры пролетариата, полагая, что раз уж у людей равные и доходы, и работа, стимул к агрессии пропадает. Члены гильдии также предлагают силой установить равенство, но им хватает опыта понять, что для поддержания необходимого равновесия придется создавать какие-то институты. Поэтому они возлагают надежду на то, что считают новой теорией демократии. По словам Коула, их цель – «выработать правильный механизм и отладить его по возможности так, чтобы он помогал выражать социальную волю людей»[191]. Необходимо предоставить людям свободу выражения воли в ситуации самоуправления «во всех формах общественного действия». За этими словами виден истинный демократический порыв, стремление укрепить человеческое достоинство. Хотя слышится и традиционное предположение, что, если каждый человек своей волей не участвует в управлении делами, которые его касаются, то возникает большой вопрос относительно наличия человеческого достоинства. Следовательно, член гильдии, как и ранний демократ, ищет вокруг себя среду, в которой можно реализовать такой идеал самоуправления.

Со времен Руссо и Джефферсона прошло сто с лишним лет, и центр интереса сместился из деревни в город. Новый демократ в поисках образа демократии уже не обращается к идеализированной жизни в поселке. Теперь он ищет этот образ в цехе, в мастерской. «Духу содружества нужно предоставить свободу действий там, где он в состоянии выразиться лучше всего. Это место – фабрика, там люди привыкли трудиться вместе и выработали свои традиции. Именно фабрика является естественной и фундаментальной единицей промышленной демократии. Что предполагает не только свободу в управлении своими делами, насколько это возможно, но и то, что фабрика должна стать основой для распространения демократии на всю гильдию, а более крупные органы цехового управления и руководства должны опираться в значительной степени на принцип фабричного представительства»[192].

Фабрика, конечно, очень широкое слово, и Коул понимает под ним шахты, верфи, доки, вокзалы и любое место, которое является «естественным центром производства»[193]. Однако в этом смысле фабрика означает совсем другое, это не совсем производство. Фабрика, по мнению Коула, – это место работы, где люди непосредственно общаются друг с другом, среда, небольшая настолько, чтобы каждый рабочий все о ней знал. «Такая демократия, если ей суждено стать реальностью, понятна каждому отдельно взятому члену гильдии и пригодна для использования»[194]. Важное замечание, поскольку Коул, как и Джефферсон, ищет естественную единицу управления. А единственной такой единицей является привычная среда. В этом смысле ни большой завод, ни железнодорожная система, ни крупное угольное месторождение не являются естественными единицами. Коул имеет в виду мастерскую или цех. Именно там можно предположить, что у людей есть «привычка работать вместе и сформированные традиции». Остальная часть завода, остальная часть производства – это логически выводимая среда.

Все видят и почти все признают, что самоуправление в чисто внутренних делах цеха – это управление делами, которые можно охватить одним взглядом[195]. Вопросы возникли бы относительно того, что именно считать внутренними делами цеха. То, что представляет наибольший интерес, например, заработная плата, стандарты производства, закупка материалов, сбыт продукта, более широкое планирование работы, никоим образом не является чисто внутренними вопросами. Цеховая демократия обладает свободой при условии соблюдения огромных ограничений извне. В рамках такой демократии можно заниматься организацией запланированной для цеха работы, разбираться с нравами и темпераментом отдельных лиц, отправлять правосудие по мелким трудовым делам и выступать в качестве суда первой инстанции в чуть более крупных частных спорах. Можно выстраивать отношения с другими цехами и, наверное, с заводом в целом. Но изоляция невозможна. Цех, как единица производственной демократии, основательно впутан во внешние дела. Именно управление внешними отношениями и проверяет теорию гильдейского социализма.

Этими внешними отношениями должно заниматься представительное правительство, организованное по принципу федерации от цеха к заводу, от завода ко всему производству, от производства к стране, с промежуточными региональными группами представителей. Однако вся эта структура берет начало в цехе, и все свойственные ей достоинства восходят к этому источнику. Представители, которые выбирают своих представителей, которые выбирают своих представителей, которые, в конце концов, «координируют» и «управляют» цехами, избираются, как утверждает Коул, на основании истинной демократии. А так как эти представители происходят из самоуправляющейся единицы, весь федеральный организм будет проникнут духом и реальностью самоуправления. Представители будут исполнять «реальное волеизъявление, как его понимают сами рабочие»[196], то есть как свою волю и интересы понимают люди в цехах.

В правительстве, которое руководствовалось бы в прямом смысле этим принципом, возник бы, если история нас хоть чему-то учит, либо бесконечный обмен голосами, либо хаос враждующих цехов. Ведь несмотря на то, что рабочий в своем цехе может составить объективное мнение о внутренних делах, его «воля» насчет отношений цеха к заводу, всему производству и в целом нации попадает под действие разного рода ограничений, например, на доступ к информации, стереотипов и личного интереса, то есть всего, что окружает любое другое эгоцентричное мнение. Опыт работы в своем цехе вынуждает человека в лучшем случае обращать внимание лишь на некоторые аспекты большого целого. Его мнение о том, что правильно в цехе, а что нет, формируется на основе знания существенных фактов. А мнение о том, что правильно в огромной и сложной среде, которую он не наблюдает, скорее будет неверным, если это мнение будет лишь обобщением опыта, полученного в отдельном цехе. На собственном опыте представители цехового общества обнаружили бы, как и современные высшие профсоюзные чины, что по большому числу вопросов, которые им предстоит решить, не существует «реального волеизъявления, как его понимают сами рабочие» в цехах.

И все же члены гильдии настаивают на том, что такая критика слепа, поскольку она не принимает в расчет великое политическое открытие. Возможно, вы и правы, сказали бы они, полагая, что представителям цехов придется самостоятельно принимать решения по многим вопросам, по которым у рабочих нет своего мнения. Но вас сбило многовековое заблуждение: вы ищете человека, который представлял бы группу людей. А его просто нет. Единственный возможный представитель – это тот, кто выполняет «какую-то конкретную функцию»[197]. Следовательно, каждый человек должен помочь выбрать столько представителей, «сколько существует конкретных важных групп функций».

Предположим, что представители говорят не от имени рабочих из цеха, а выполняют определенные функции, в которых эти рабочие заинтересованы. И если они не исполняют свою функцию, как желает того группа, они считаются неблагонадежными[198]. Эти представители периодически друг с другом встречаются. Они должны договариваться и принимать окончательное решение. По каким стандартам каждый из них оценивает предложения другого, учитывая, что существует конфликт мнений между цехами? Ведь в отсутствие конфликта не было бы необходимости договариваться и что-то решать?

Считается, что все свойственные функциональной демократии достоинства заключаются в том, что люди голосуют искренне, в соответствии со своими интересами, которые им известны из повседневного опыта. Но во внешних отношениях группа в целом (или ее представитель) имеет дело с вещами, выходящими за пределы непосредственного опыта. Рабочие в цехе не приходят спонтанно к какой-то точке зрения на ситуацию целиком. Следовательно, общественное мнение работников цеха о правах и обязанностях своего цеха в рамках производства и целого общества формируется посредством воспитания или пропаганды, оно не является самопроизвольным продуктом сознания рабочих. Избирают ли члены цеха какого-то делегата или представителя, они не могут сбежать от проблемы, которая стоит перед традиционным демократом. Неважно, это группа в целом или избранный представитель, кому-то приходится выходить за пределы непосредственного опыта. Представитель должен голосовать и по вопросам, которые приходят из других цехов, и по вопросам, которые возникают вне отрасли. Основной интерес цеха не распространяется на функцию производства в целом.

Функционал, когда мы говорим о крупной отрасли, районе, о целом государстве – это концепция. Его нельзя осознать через личный опыт, его приходится воображать, изобретать, ему нужно обучать, в него надо верить. Даже если вы исключительно аккуратно определяете функцию, как только вы допускаете, что точка зрения каждого цеха на эту функцию не обязательно будет совпадать с точкой зрения других цехов, вы говорите, что представитель одной стороны обеспокоен предложениями других сторон. Вы говорите, что ему следует понять общий интерес. И, голосуя, вы выбираете человека, который будет представлять не просто ваш взгляд на вашу функцию, – а это все, что вам известно из личного опыта, – вы выбираете человека, который будет представлять ваши взгляды на взгляды других людей относительно этой функции. Ваше голосование ничем не отличается от голосования традиционного демократа: такое же неопределенное.

Члены гильдии, играя со словом «функция», сами для себя уже решили вопрос, как воспринимать общий интерес. Они представляют, что вся основная работа в обществе разложена на какие-то функции, а функции, в свою очередь, ладно и стройно обобщены[199]. Они предполагают, что существует некое принципиальное согласие насчет того, какие цели есть у общества, и принципиальное согласие насчет того, какую роль играет каждая организованная группа, чтобы эти цели реализовались. Как следствие, столь приятный настрой побудил их позаимствовать название своей теории от института, возникшего в католическом феодальном обществе. Но здесь не следует забывать, что вся система функций, воспринятая мудрецами того века, была разработана не простым смертным; как именно члены гильдии собираются доработать эту систему, чтобы она подходила под реалии современного мира? Иногда они вроде бы утверждают, что она будет развиваться на базе профсоюзов, а иногда – что сами коммуны будут определять существенные функции групп. Но очень важно, верят ли они в идею, что группы определяют свои собственные функции, или нет. И здесь есть огромная разница.

В любом случае Коул предполагает, что общество может существовать в рамках общественного договора, основанного на общепринятой идее о «конкретных существенных группах функций». Как распознать эти конкретные существенные группы? Коул считает, что функция – это то, что интересует группу людей. «Суть функциональной демократии состоит в том, что человек должен учитываться столько раз, сколько существует функций, в которых он заинтересован»[200]. Теперь у слова «интересоваться» есть по крайней мере два значения. Его можно использовать, когда человек во что-то вовлечен, или когда он над чем-то думает. Джону Смиту, например, могло быть чрезвычайно интересно, что происходит в деле о разводе Стильмана. Возможно, он внимательнейшим образом штудировал все новости из бульварных газетенок. С другой стороны, молодого Гая Стильмана, чья респектабельность была поставлена на карту, по всей видимости, дело ничуть не заботило. Выходит, Джона Смита интересовала тяжба, которая не затрагивала его «интересы», при этом Гая совершенно не интересовало то, что могло определить всю его дальнейшую жизнь. Боюсь, что Коул больше верит Джону Смиту. Он так отвечает на «весьма глупое возражение» о том, что голосование по функциям вынуждает слишком часто голосовать: «Если человек недостаточно заинтересован в голосовании, и его нельзя заинтересовать так, чтобы он проголосовал, скажем, за дюжину отдельных субъектов, значит, он отказывается от своего права голоса. Результат получается не менее демократичным, чем если бы он голосовал вслепую и не имея своего интереса».

Коул считает, что неподготовленный избиратель «отказывается от своего права голоса». Из чего следует, что голоса подготовленных демонстрируют их интерес, а интерес определяет функцию[201]. «Следовательно, Браун, Джонс и Робинсон должны проголосовать не по одному разу, а столько, сколько существует различных вопросов, требующих совместной реакции людей, в них заинтересованных»[202]. Меня очень беспокоит, считает ли Коул, что Браун, Джонс и Робинсон должны как-то подтверждать свою заинтересованность на любых выборах, где они отстаивают свои права, или что кто-то другой, пока не названный, выбирает те функции, в которых они уполномочены быть заинтересованными.

Если бы меня попросили объяснить рассуждения Коула, я сказал бы, что он сгладил имеющуюся трудность, выдвинув чрезвычайно странное предположение о том, что неподготовленный избиратель отказывается от своего права голоса. Он сделал и другой странный вывод: неважно, организуется ли функциональное голосование высшей властью или оно идет «снизу», на основе принципа, что человек голосует, когда ему это интересно, так или иначе голосовать придут только подготовленные, а значит, весь политический институт будет работать.

Есть два вида неподготовленных избирателей. Есть человек – обычно довольно грамотный, – который ничего не знает и прекрасно это понимает. И он отказывается от своего права голоса. Но есть и другой, который тоже не подготовлен, но об этом не знает, более того, ему все равно. При отлаженном механизме партийного аппарата его всегда можно затащить на выборы. Его голос является основой всей этой машины. И поскольку коммуны цехового общества обладают большой властью над налогами, заработной платой, ценами, кредитом и природными ресурсами, то неразумно предполагать, что выборы будут менее страстными, чем решения внутри цехов.

То, как люди выказывают свой интерес, не будет ограничивать функции в функциональном обществе. Определить функцию можно еще двумя способами. Один из них – профсоюзы, которые развязали борьбу, породившую гильдейский социализм. Эта борьба могла бы скрепить вместе группы людей в своего рода функциональных отношениях, и впоследствии эти группы стали бы лично заинтересованными в цеховом социалистическом обществе.

Некоторые из них, например, шахтеры и железнодорожники, были бы очень сильны и, скорее всего, твердо придерживались бы взгляда на свою функцию, усвоенного в битве с капитализмом. Вполне возможно, что некоторые профсоюзы, занимающие выгодное положение, в социалистическом государстве превратятся в центры, где согласуются действия и принимаются решения. Однако цеховое общество неизбежно сочло бы такие профсоюзы трудноразрешимой проблемой, поскольку прямое действие раскрыло бы их стратегическую силу, и по крайней мере некоторые их лидеры не станут охотно возлагать эту силу на алтарь свободы. Чтобы их «скорректировать», цеховому обществу пришлось бы подсобрать свои силы, и довольно скоро радикалы потребовали бы создания мощных коммун, способных самостоятельно определять функции цехов.

А если функции будет определять правительство (коммуна), тогда исчезнет идея, лежащая в основе самой теории. Ведь ранее предположили, что система функций очевидна, чтобы самостоятельные цеха добровольно согласились формировать общество.

Если в голове каждого избирателя нет устоявшейся системы функций, то при гильдейском социализме у него нет лучшего способа (как и при традиционной демократии), чем превратить самостоятельное мнение в общественное суждение. Понятно, что никакой устоявшейся системы и быть не может, поскольку, даже если Коул и его последователи выведут хорошую систему, цеховые демократии, из которых проистекает вся власть, будут о ней судить по тому, что они узнают, и тому, что они могут себе представить. Одну и ту же систему гильдии воспримут по-разному. И вместо того, чтобы система стала скелетом, скрепляющим цеховое общество, попытка определить, какой она быть должна, при цеховом социализме, как и при любом другом строе, станет главным политическим вопросом. Если бы мы могли принять, что система функций Коула верна, мы могли бы принять, что он прав в целом. К сожалению, он вставил в свою изначальную идею то, что, по его мнению, должно следовать из гильдейского социализма[203].

20. Новый лад

Урок, на мой взгляд, предельно ясен. В отсутствие институтов и образования, которые могли бы высветить реалии общественной жизни, обычно ускользающие от рядовых обывателей, зацикленных на реалиях собственной жизни, общие интересы полностью ускользают от общественного мнения. В итоге вопросами общего благоденствия занимаются представители класса, личные интересы которого распространяются далеко за пределы области его проживания. Этот класс не отвечает ни перед кем, так как действует на основании информации, не являющейся всеобщим достоянием, в ситуациях, неизвестных широкой публике, и его можно привлечь к ответственности лишь на основании свершившегося факта.

Демократическая теория, не признающая, что замкнутых на себе мнений недостаточно для хорошего управления государством, вовлечена в постоянный конфликт между теорией и практикой. Согласно теории, достойный человек требует, чтобы его воля выражалась, как говорит Коул, «в любой форме социального действия». Предполагается, что люди страстно желают выразить свою волю, поскольку они от природы обладают искусством управления. Но, исходя из банального опыта, мы видим, что у человеческой личности много интересов, и самоопределение – лишь один из них. Желание быть хозяином своей судьбы – желание, конечно, сильное, но оно должно примириться с наличием других, не менее сильных желаний, например, с желанием хорошей жизни, желанием мира, желанием снять с себя бремя. Изначально демократические гипотезы допускали, что когда человек выражает свою волю, это само по себе удовлетворяет не только его стремление к самовыражению, но и его стремление к хорошей жизни, поскольку инстинкт выражать свою личность в хорошей жизни является врожденным. Поэтому акцент всегда ставился на механизм волеизъявления. Демократическое Эльдорадо выступало некоей идеальной средой и некоей совершенной системой голосования и представительства, где могли претворяться в жизнь врожденная добрая воля и инстинктивный талант управлять государством, присущие каждому человеку. На ограниченных территориях и лишь в короткие промежутки времени среда была столь удачной, то есть столь изолированной и столь богатой возможностями, что людям эта теория показалась верной и точной, причем вне зависимости от времени и места. Когда же пришел конец изоляции, общество стало сложным, и людям пришлось приспосабливаться друг к другу. Тогда демократ предпринял попытки изобрести более совершенные единицы для голосования в надежде, что у него получится, как выражается Коул, «создать правильный механизм и приспособить его, насколько возможно, к социальной воле людей». И пока теоретик демократии был занят именно этим, он даже близко не подходил к настоящим интересам человеческой природы. Его занимало лишь одно: самоуправление. У человечества были и другие интересы: они хотели, чтобы в жизни был порядок, хотели иметь права, благосостояние, им требовались зрелища, они не хотели скучать. И так как спонтанная демократия не удовлетворяет других человеческих интересов, она кажется большинству пустышкой. Искусство успешного самоуправления не принадлежит сфере инстинктов, поэтому люди не долго хотят самоуправления ради самого самоуправления. Они хотят результатов. Порыв к самоуправлению всегда наиболее силен, если в нем выражается протест против плохих жизненных условий.

Теорию демократии больше заботило происхождение правительства, чем политические процессы и результаты, что, несомненно, было ошибочным. Демократы всегда исходили из того, что если политическая власть получена правильным путем, она непременно несет благотворное влияние. Загипнотизированные верой в то, что выражать волю народа – великое дело, так как ее выражение есть высшее желание человека, к тому же эта воля по своей природе полезна, – они сосредоточили внимание на источнике власти. Но как ни регулируй поток реки в ее истоке, полноценный контроль течения невозможен. И пока демократы старательно пытались отыскать правильный способ для зарождения социальной власти, то есть правильный способ голосования и представительства, они позабыли почти про все остальные человеческие интересы. А ведь неважно, откуда возникает власть, решающий вопрос в том, как она применяется. Качество цивилизации определяется тем, какой прок она приносит. И его не получится контролировать у истока. Если вы попытаетесь контролировать правительство именно у истоков, вы неизбежно затуманите все жизненно важные решения. Поскольку не существует такого инстинкта, который автоматически помогал бы принимать политические решения, обеспечивающие хорошую жизнь, облаченные властью люди не только не выражают волю народа (так как по большинству вопросов ее просто нет), но и более того, они вершат власть, сообразуясь с мнениями, которые скрыты от избирателей.

Если вы выкорчевываете из философии демократии допущение, что управление государством – инстинктивно и, следовательно, можно править, опираясь на эгоцентричные, замкнутые на себе мнения, то что станет с демократической верой в достоинство человека? Понятие «достоинство» обретет новую жизнь, поскольку будет ассоциироваться со всей личностью, а не с одним ограниченным ее аспектом. Ибо традиционный демократ поставил на карту человеческое достоинство, исходя из крайне сомнительного предположения, что человек проявит свое достоинство инстинктивно, принимая мудрые законы и хорошо управляя государством.

Избиратели ожиданий не оправдали, и из-за этих упрямых людей демократам пришлось навечно приобрести несколько глуповатый вид. Чем привязывать человеческое достоинство к одному единственному допущению о самоуправлении, лучше бы подчеркнуть, что достоинство требует такого уровня жизни, при котором достойно реализуется потенциал человека. Тогда вы начнете оценивать правительство по совсем иным критериям. Вы станете интересоваться, занимается ли правительство здоровьем населения, проблемами достойного жилья, товарами первой необходимости, поднимает ли вопросы образования, свободы, развлечений, красоты. Не приносит ли оно в жертву все эти вещи, отражая личные мнения, которые случайно всплывают в головах у людей?

Невозможно представить, чтобы невидимая среда целиком была столь ясна и понятна для всех людей, что те спонтанно приходили бы к разумному общественному мнению относительно любого из государственных дел. Даже если бы такая перспектива существовала, крайне сомнительно, что многие из нас захотели бы обременять себя, тратить свое время и формировать личное мнение о «любой форме социального действия», которая имеет к нам отношение. Единственная более-менее реальная перспектива состоит в том, что каждый из нас в своей области будет все больше и больше действовать в соответствии с реалистической картиной невидимого мира, и что мы будем воспитывать все больше и больше людей, умеющих поддерживать реалистичность этих картин.

Если не брать во внимание довольно узкий диапазон нашего собственного потенциального внимания, общественный контроль зависит от разработки стандартов жизни и методов контроля, с помощью которых оцениваются действия чиновников и директоров производства. Мы не можем самостоятельно стимулировать или направлять все эти действия, как представлял в своей голове наш загадочный демократ. Зато мы можем неуклонно повышать свой контроль, настаивая на четкой фиксации всех действий и последующей объективной оценке результатов. Надеюсь, мы сможем все больше и больше надеяться, что нам удастся на всем этом настоять. Ведь разработка подобного рода стандартов и проверок только началась.

Часть 7

Газеты

21. Покупающая общественность

Идея о том, что люди должны постоянно изучать мир, чтобы уметь им управлять, почти не фигурировала в политической мысли. Возможно, этому вопросу уделялось так мало внимания, поскольку механизм, каким о мире могло сообщаться людям, причем полезным для правительства способом, сравнительно мало усовершенствовался со времен Аристотеля до той эпохи, когда появились предпосылки демократии. Если бы вы спросили демократа-первопроходца, откуда должна поступать информация, на которой должна основываться воля народа, он был бы весьма озадачен этим вопросом. Он был бы так же озадачен, если бы вы спросили его, откуда взялась его жизнь или его душа. Воля народа, как он считал, существовала всегда, а долг политической науки заключается лишь в том, чтобы наладить систему голосования и представительного правления. Вот когда эти системы, должным образом налаженные, будут применяться в правильных условиях, например, в самодостаточной деревне или цехе, тогда этот механизм преодолеет недостаток внимания, который наблюдал Аристотель, и узость его диапазона, негласно признанную теорией самодостаточного сообщества. Даже в поздний период гильдейские социалисты были не в силах оторваться от идеи, что если взять за основу правильную единицу для голосования и представительства, то возможно достичь общего блага.

Убежденные, что мудрость нужно лишь отыскать, демократы считали проблему формирования общественного мнения проблемой гражданских свобод[204]. «Кто-либо слышал, чтобы Истину победили в свободной и открытой схватке?»[205] Если нет, должны ли мы поверить, что истину рождает схватка, как огонь вспыхивает от трения двух палочек? За классическим учением о свободе, которую американские демократы воплотили в Билле о правах, на самом деле стоят различные теории о происхождении истины. Согласно одной из них, при столкновении мнений победит самое истинное, поскольку именно в истине заключена особая сила. Возможно, здесь есть здравое зерно, и так и произойдет, если позволить борьбе мнений затянуться надолго. Когда люди рассуждают в этом ключе, они имеют в виду, что история все рассудит, и вспоминают конкретно о еретиках, преследуемых при жизни и канонизированных после смерти. Вопрос процитированного Мильтона основан еще и на вере в то, что способность распознавать истину присуща всем людям, и если открыто распространять истину, она получит признание людей. Хотя опыт показал, что люди вряд ли обнаружат истину, если ее можно высказывать лишь под присмотром ничего не смыслящего полицейского.

Сложно переоценить практическую ценность таких гражданских свобод, как и важность их поддержания. Когда они подвергаются риску, риску подвергается и человеческий дух, и если наступит момент, когда гражданские свободы придется урезать, как, например, в военное время, подавление мысли подвергнет риску всю цивилизацию. Впоследствии это может помешать ее восстановлению после войны, если нагнетавшие истерику люди оказались достаточно многочисленны и перенесли в мирное общество военные табу. К счастью, люди в массе своей не слишком долго терпят профессиональных инквизиторов, а те, критикуемые не желающими жить в страхе, постепенно раскрываются как подлецы, которые в девяти случаях из десяти не знают, о чем говорят[206].

Гражданская свобода, конечно, это основа основ, однако в современном мире она не гарантирует наличие общественного мнения, поскольку считается, что истина спонтанна, или что истину можно обеспечить лишь в отсутствие внешнего вмешательства. Но когда вы имеете дело с невидимой средой, это допущение оказывается ложным. Истина, когда речь идет о вопросах далеких или сложных, отнюдь не самоочевидна, а механизм сбора информации предполагает наличие технических средств и стоит дорого. Тем не менее, политическая наука, а особенно демократическая политическая наука, так и не освободилась от исходного предположения аристотелевской политики и не смогла переформулировать предпосылки, чтобы политическая мысль могла плотно заняться проблемой того, как сделать невидимый мир видимым для граждан современного государства.

Эта традиция столь глубока, что, например, до недавнего времени политология преподавалась в наших учреждениях так, будто газет вовсе не существовало. Я сейчас говорю не о факультетах журналистики, поскольку там готовят мужчин и женщин к определенной карьере. Я имею в виду ту политологию, которая читалась будущим бизнесменам, юристам, чиновникам и гражданам в целом. В этой науке не нашлось места для изучения прессы и источников общедоступной информации. Любопытный факт. Человеку, не погруженному в рутинные вопросы политической науки, сложно понять, почему ни один американец, изучающий государственное управление, и ни один американский социолог так и не написал руководство по поиску новостей. Время от времени встречаются ссылки на прессу и заявления о том, что она не является – или, наоборот, должна быть – «свободной» и «правдивой». Но это все, что удается найти. Такое презрение к профессионалам отражается и на общественном мнении. Всем известно, что пресса является главным способом связи с невидимой средой. И почти повсеместно считается, что пресса должна спонтанно делать для нас то, что, согласно идеям примитивной демократии, каждый из нас мог спонтанно делать для себя. Ожидается, что она два раза в день, причем ежедневно, будет представлять нам истинную картину всего внешнего мира, который нам интересен.

Эта упорная и давняя вера в то, что к истине не приходят, что она пробуждается, раскрывается и дается просто так, даром, очень ясно проявляется в наших экономических предрассудках, в предрассудках читателей газет. Мы ждем, что газета расскажет нам правду, какой бы невыгодной она ни была. За эту трудную и часто опасную услугу, которую мы признаем основополагающей, до недавнего времени мы платили самой мелкой монетой, выпускаемой монетным двором: два и даже три цента в будни, а по воскресеньям, за иллюстрированную энциклопедию и приложение, цену задрали до пяти или даже десяти центов. Человек рассчитывает, что вокруг будет бить фонтанами истина, но при этом не заключает никаких договоров, ни юридических, ни нравственных, сопряженных с личными рисками, затратами или неприятностями. Он, конечно, заплатит номинальную цену, если будет удобно, перестанет платить, если будет удобно, и купит другую газету, если будет удобно. Кто-то очень метко заметил, что редактора газеты надо переизбирать каждый день.

Случайные и односторонние отношения между читателями и прессой – парадокс нашей цивилизации, уникальный случай, и поэтому трудно сравнивать прессу с любым другим бизнесом или институтом. Однако этот бизнес ясным и простым не назовешь, отчасти потому, что его продукт регулярно продается ниже себестоимости, а главным образом потому, что общество применяет к прессе одну этическую норму, а к торговле или производству совершенно другую. С этической точки зрения, о газете судят так, словно это церковь или школа. Но если вы попытаетесь провести параллель, то потерпите неудачу. Налогоплательщик платит за государственную школу, частная школа финансируется или поддерживается за счет платы за обучение, в церкви существуют субсидии и сборы. Нельзя сравнивать журналистику с юриспруденцией, медициной или инженерным делом, поскольку в каждой из этих профессий потребитель платит за услугу. Свободная же пресса, если судить по настрою читателей, – это газеты, которые раздаются фактически бесплатно.

Однако те, кто критикуют прессу и ждут, что такой институт будет существовать в той же плоскости, что и, скажем, школа или церковь, просто озвучивают моральные стандарты общества. Что в очередной раз иллюстрирует неверный характер демократии. Потребность в искусственно полученной информации не ощущается. Информация должна приходить естественным путем, то есть даром, и если не из сердца гражданина, то бесплатно с газетных страниц. Гражданин будет платить за телефон, за проезд по железной дороге, за автомобиль и развлечения. Но он не хочет платить за новости.

Зато он щедро заплатит за привилегию, чтобы о нем прочитал кто-то другой. Он заплатит непосредственно за рекламу. А еще он опосредованно заплатит за рекламу других людей, поскольку эта плата, завуалированная в цене товаров, является частью невидимой среды, которую он не может, в сущности, постичь. Было бы возмутительно открыто платить за все новости этого мира столько, сколько стоит порция приличной крем-соды, хотя публика точно заплатит эту цену и даже больше при покупке рекламируемых товаров. Общественность платит за прессу, но скрыто.

Получается, что тираж есть средство для достижения цели. Он становится активом только тогда, когда его можно продать рекламодателю, который покупает его, рассчитывая на гарантированный доход за счет косвенного налогообложения читателей[207]. Тираж, который купит рекламодатель, зависит от того, что ему надо продать. Расчет может быть сделан на «качество» или на «массовость». Хотя в целом граница очерчена не резко, поскольку люди, которые покупают большинство рекламируемых товаров, не принадлежат ни к малочисленному классу очень богатых, ни к очень бедным. Это люди, у которых после удовлетворения минимальных потребностей остается излишек, и они могут самостоятельно определять, что еще они хотят приобрести. Получается, в дома довольно состоятельных людей попадает та газета, которая предлагает больший выбор рекламодателю. Она может попасть и в дома бедняков, но, за исключением некоторых видов товаров, рекламный агент из отдела аналитики не считает такую аудиторию большой ценностью. Исключением, видимо, можно считать некоторые активы мистера Херста, у которых гигантские тиражи.

Порой газета злит, и тогда она плохой посредник для рекламодателя. Рекламодатели приобретают место в тех газетах и журналах, которые точно попадут в руки их будущим покупателям. Не стоит тратить много времени и переживать о не освещавшихся в прессе скандалах с торговцами галантерейными товарами. Пользы в этом нет, к тому же инциденты подобного рода гораздо реже встречаются, чем думают критики прессы. Настоящая проблема заключается в том, что читателей газеты, не привыкших платить за новости, можно превратить в потенциальный капитал, только если в них будут заинтересованы производители и торговцы. А превратить в капитал важнее всего тех, у кого больше денег. Такая пресса обязана уважать точку зрения публики, которая ее покупает. Именно для нее редактируются и издаются газеты, ибо без ее поддержки газета не сможет жить. Газета может глумиться над рекламодателем, она может нападать на могущественный банк или заинтересованную компанию, но если она отталкивает покупателей, то теряет свой единственный незаменимый актив.

Джон Л. Гивен[208], ранее работавший в «The New York Evening Sun», заявил в 1914 году, что из более чем 2300 ежедневных газет, издаваемых в Соединенных Штатах, около 175 печатаются в городах, имеющих более ста тысяч жителей. Они и есть пресса для «новостей общего характера». Это ключевые газеты, которые собирают новости о значимых событиях, и даже люди, не читающие ни одной из этих ста семидесяти пяти газет, получая каким-то образом новости из внешнего мира, в конечном счете зависят именно от них. Ведь они входят в крупные ассоциации прессы, которые сотрудничают в обмене новостями. Получается, каждая из них не только информирует своих читателей, но и поставляет данные местным репортерам газет из других городов. Сельская пресса и специальная пресса черпают общие новости из этих ключевых источников. Выходит, в международных новостях вся пресса страны зависит от сообщений пары-тройки столичных ежедневных газет.

Грубо говоря, экономическая поддержка сбора новостей общего характера заложена в цене, которую платят за рекламируемые товары достаточно зажиточные слои населения в городах с населением более ста тысяч человек. Газеты покупают в основном те, у кого доходы зависят главным образом от торговли, продвижения товара, управления производством и финансов. Реклама именно для этой клиентуры приносит наибольшую прибыль. Их суммарная покупательская способность порой и меньше, чем совокупная покупательская способность фермеров и рабочих, но в радиусе действия ежедневной газеты они являются самыми ликвидными активами.

С ними надо быть вдвойне внимательным. Ведь эти люди не только лучшие клиенты для рекламодателя, они сами могут быть рекламодателями. Поэтому очень важно, какое впечатление производят газеты именно на эту публику. К счастью, среди нее нет единодушия. Люди могут придерживаться теории «капитализма» и при этом иметь различные взгляды на то, что такое капитализм и как его претворять в жизнь. Их респектабельные мнения достаточно неоднородны, и вполне допускается наличие значимых разногласий по политическим вопросам. Таких разногласий было бы еще больше, если бы сами издатели не были членами городских сообществ и не смотрели бы на этот мир откровенно глазами своих коллег и друзей.

Издатели занимаются рискованным бизнесом[209], который зависит от общего состояния торговли и, в особенности, от тиража, основанного не на брачном договоре со своими читателями, а на простой и свободной любви. В результате цель каждого издателя состоит в том, чтобы превратить аудиторию из разношерстных посетителей газетных киосков, которые выбирают газету по принципу «как Бог на душу положит», в преданную группу постоянных читателей. Газета, которая действительно может рассчитывать на лояльность своих читателей, настолько независима, насколько может быть независимой газета, учитывая рентабельность современной журналистики[210]. Читатели газеты, которые остаются с ней и в горе, и в радости, – это сила, достаточно великая, чтобы разрушить «картель» рекламодателей. Поэтому когда газета предает своих читателей ради рекламодателя, можно не сомневаться: либо издатель искренне разделяет взгляды рекламодателя, либо полагает, возможно, ошибочно, что нельзя рассчитывать на поддержку читателей. Вопрос в том, будут ли читатели, которые не платят за новости наличными, платить за них своей преданностью.

22. Постоянный читатель

Преданность покупателей к газете не фиксируется никакими обязательствами. Почти в каждой другой отрасли человек, который ожидает получить услугу, заключает соглашение, контролирующее его мимолетные прихоти. Он платит за то, что получает. При издании периодики неким соглашением на конкретный временной промежуток выступает платная подписка, но она, мне кажется, не является значимым фактором в бюджете столичной газеты. Единственным судьей, который ежедневно оценивает свою лояльность, является сам читатель, и против него нельзя возбудить дело о нарушении обязательства или об отказе в поддержке.

Хотя все вращается вокруг постоянства читателя, ему самому об этом факте обычно даже вскользь не напоминают. Это постоянство зависит от сиюминутных ощущений или привычек человека, а они, в свою очередь, зависят не от качества новостей, а от целого ряда неочевидных нюансов, которые мы и не пытаемся осознать, поскольку относимся к прессе, как к чему-то несерьезному. Самый важный нюанс – то, что мы судим о газете, если вообще решаем о ней судить, по тому, как в ней трактуются новости, которые касаются нас самих. Газета освещает множество событий, выходящих за рамки нашего опыта. Но она также имеет дело с событиями, с которыми мы в жизни сталкиваемся. И то, как газета подает эти события, позволяет нам решать, нравится она нам или не нравится, доверять ей или больше не приносить эту макулатуру к себе в дом. Если нас устраивает, что пишут в газете о нашем бизнесе, церкви, партии, то есть о всем том, о чем, как нам кажется, мы и сами все прекрасно знаем, мы не станем ее сильно критиковать. Ведь лучшим критерием оценки газеты для человека, читающего ее за завтраком, будет то, что изложенная версия совпадает с его собственным мнением. Соответственно, большинство людей склонны спрашивать с газеты со всей строгостью не как рядовые читатели, а как адвокаты по вопросам, связанным с их личным опытом.

Обычно проверить точность подаваемых сведений может лишь заинтересованная сторона. Если новости местные, и в этой местности есть несколько газет-конкурентов, редактор знает, что он, скорее всего, получит письмо от человека, который считает, что данная в газете характеристика несправедлива и неточна. Но если новости не местные, поправлять будут меньше настолько, насколько далеким будет предмет обсуждения. Исправлять ложную, на их взгляд, информацию о них самих, напечатанную в другом городе, могут лишь члены групп, структура которых позволяет нанимать специалистов по связям с общественностью.

Интересно отметить, что обычный читатель газеты не может подать в суд, если считает, что новости вводят его в заблуждение. Иск за устную или письменную клевету может предъявить только потерпевшая сторона, которая еще и должна доказать причинение материального ущерба. Закон лишь облекает в форму традицию, согласно которой новости общего характера не являются предметом всеобщей заинтересованности[211], за исключением тех, что представлены как аморальные или крамольные.

Но среди новостей, которые читатель незаинтересованный в целом не проверяет, встречаются такие, относительно которых у людей имеются весьма определенные предрассудки. Эти статьи представляют сведения, которые он может оценить. Другие статьи, без известной им информации, читатели оценивают по иному стандарту, не сравнивают точность данных. Поскольку в таком случае они рассуждают о проблеме, которая в их головах неотличима от вымысла, то такие критерии, как правда или ложь, неприменимы. Люди быстро пролистывают такие новости, если они вписываются в стереотипы, и читают их внимательно, если заинтересуются[212].

Некоторые газеты даже в крупных городах издаются, поскольку люди хотят читать в прессе о себе. В теории, если достаточное количество людей достаточно часто видят свои имена в газете – то есть встречают там информацию о своих свадьбах, похоронах, вечеринках, зарубежных поездках, профсоюзных собраниях, школьных наградах, о своих пятидесятилетиях, шестидесятилетиях, о серебряных свадьбах, о походах и пикниках, – то продажи будут стабильны.

Классическая формула такой газеты содержится в письме, написанном Хорасом Грили 3 апреля 1860 года его «другу Флетчеру» – тот собирался открывать сельскую газету[213]:

«I. Для начала нужно ясно понять, что предметом глубочайшего интереса обычного человека является он сам. Во вторую очередь его волнуют соседи. Азия и острова Тонга стоят в этой очереди весьма далеко… Любой факт, будь то организация новой церкви или вступление новых членов в уже существующую, продажа фермы, постройка нового дома, запуск мельницы, открытие лавки, все, что представляет мало мальский интерес хотя бы для дюжины семей, все это должно быть должным образом, пусть и кратко, зафиксировано в ваших колонках. Если фермер срубает большое дерево, или выращивает гигантских размеров свеклу, или получает щедрый урожай кукурузы, подайте этот факт как можно более выразительно и без исключений».

Выступать, по выражению Ли, «печатным дневником родного города» – эту функцию в какой-то мере выполняет каждая газета, независимо от того, где она издается. И если, например, в таком большом городе, как Нью-Йорк, многотиражные газеты не могут справиться с этой функцией, то в игру вступают малотиражные газеты, издаваемые в отдельных частях города. В таких районах, как Манхэттен и Бронкс, местных ежедневных газет, пожалуй, в два раза больше, чем крупных[214]. И в них есть куча дополнительных публикаций для представителей разных профессий, религий и национальностей.

Такие дневники печатают для людей, чья жизнь им самим интересна. Но остается много людей, которые находят свою жизнь скучной и желают, как Гедда Габлер[215], жить более волнующей жизнью. Для них издают пару-тройку полноценных газет, а также отводят разделы в обычных газетах, где описывают личную жизнь людей, с роскошными пороками которых читатель может смело отождествлять себя в своем воображении. Неослабевающий интерес Херста к высшему обществу потворствует людям, которые и не надеются туда попасть, зато испытывают смутное ощущение, что они являются частью той жизни. В крупных городах «печатный дневник родного города» чаще всего представляет собой печатный дневник фешенебельного сообщества.

И, как мы уже отмечали, именно дневники городов взяли на себя ношу приносить в дома граждан новости о далеких событиях. Но аудитория по большому счету удерживается не политическими и социальными новостями; к ним интерес непостоянен, и лишь немногие издатели могут рассчитывать только на такого рода новости. Поэтому газета берет на себя множество других функций, предназначенных для того, чтобы сплотить группу читателей, которые, когда речь идет о новостях большого мира, не способны мыслить критически. Тем более, что конкуренция в новостях большого мира не очень серьезная. Пресс-службы подают основные события в стандартном ключе, а крупные сенсации случаются нечасто. По всей видимости, немногие любят читать объемные репортажи, сделавшие «The New York Times» незаменимым изданием для людей всех оттенков мнений. Чтобы выделиться и собрать постоянную аудиторию, большинству газет приходится выходить за рамки общих новостей. И они обращаются к ослепительным слоям общества, к скандалам и преступлениям, к спорту, кинофильмам, актрисам, советам влюбленным, отводят целые страницы женщинам и покупателям, пишут о кулинарных рецептах, шахматах, о висте и садоводстве, печатают комиксы и что-то громкое о разного рода партиях. Все это они делают не потому, что издатели и редакторы интересуются всем, кроме новостей, а в поисках хоть какого-то способа удержать ту предполагаемую массу безумно заинтересованных читателей, которые, по мнению некоторых критиков прессы, требуют правды и ничего, кроме правды.

У редактора газеты странное положение. Его проекты зависят от опосредованных налогов, которые его рекламодатели взимают с его читателей. При этом финансовая поддержка от рекламодателей зависит от умения редактора удерживать эффективных покупателей. Сами покупатели оценивают газету в соответствии с личным опытом и стереотипными ожиданиями, поскольку не обладают знаниями о большинстве прочитанных новостей. Если их оценка не является отрицательной, редактор, по крайней мере, попадает в тот круг аудитории, которая платит. Но чтобы сохранить аудиторию, редактор не может полностью полагаться на новости из большого мира. Конечно, он излагает их как можно более интересно, но качество новостей общего характера, особенно касающихся общественных дел, само по себе не в состоянии дать многочисленным читателям возможность различать ежедневные газеты.

Несколько лицемерная связь между газетами и общественной информацией находит свое отражение в заработной плате газетчиков. Собственно журналистика является наиболее низкооплачиваемой и наименее уважаемой отраслью. В общем и целом, способные люди идут делать репортажи только по необходимости или ради получения опыта, и уж точно хотят поскорее окончить эту школу жизни. За репортажную журналистику не получишь большую награду. Награды обычно достаются людям, которые готовят специальные материалы, занимаются подписными изданиями на уровне редактора, а еще руководителям и людям с исключительным талантом и стилем. Не зря у экономистов есть термин «доход с таланта». В журналистике этот экономический принцип проявляется особенно жестко, и в результате сбор новостей не привлекает того количества обученных и способных людей, как требует общественная значимость этой деятельности. Тот факт, что способные люди берутся за «непосредственно репортажи» с мыслью как можно скорее переключиться на что-то иное, является, на мой взгляд, главной причиной того, почему журналистика никогда не развивала в достаточной мере те корпоративные традиции, которые придают профессии престиж и ревностное самоуважение. Ведь именно корпоративные традиции порождают гордость за ремесло, повышают, как правило, стандарты входа в профессию, наказывают за нарушение кодекса и дают людям силу настаивать на своем статусе в обществе.

Однако все это не затрагивает сути проблемы. Хотя исходя из экономической ситуации в журналистике, ценность новостных репортажей снижена, я уверен, что это ложный детерминизм, который на данном этапе никто не анализирует. Истинная сила репортера, похоже, столь велика, а количество чрезвычайно одаренных людей, поработавших репортерами, столь значимо, что должна быть какая-то серьезная причина, почему мы не стали тратить большие усилия на повышение статуса этой профессии до уровня, скажем, медицины, инженерного дела или юриспруденции.

Эптон Синклер-младший, выражая мнение широкой общественности в Америке[216], утверждает, что нашел глубинные истоки того, что он называет «Грош за падшую душу»:

«Каждую неделю в конверте с зарплатой тех, кто пишет, печатает и распространяет газеты и журналы, лежит „Грош за падшую душу“. Это цена, которую вы платите за свой позор: вы, кто берет чистую правду и выставляет ее на рынок, кто продает девственные надежды человечества в омерзительный бордель Большого Бизнеса»[217].

По его мнению, богатые владельцы газет, вступив более-менее сознательно в сговор, пытаются обесчестить совокупность известных истин и ряд вполне обоснованных надежд. Вырисовывается определенный вывод: чистая правда будет неприкосновенна только в прессе, никак не связанной с большим бизнесом. Если представить, что пресса, которую большой бизнес не контролирует и никак с ней не контактирует, вдруг окажется не в состоянии писать чистую правду, значит, что-то не так с теорией Синклера.

Тем не менее, такая пресса существует. Как ни странно, предлагая лекарство, Синклер не советует читателям подписываться на ближайшую радикальную газету. Почему? Если проблемы американской журналистики восходят к ее продажности, то почему бы, в качестве выхода из ситуации, не читать газеты, которые вообще не берут от бизнеса денег? Зачем спонсировать «National News» с огромным советом директоров «всех вероисповеданий и убеждений», чтобы издавалась газета, полная фактов «независимо от пострадавшей стороны, будь то Сталелитейный трест или организация „Индустриальные рабочие мира“ (ИРМ), нефтяная корпорация или социалистическая партия?» Если проблема в большом бизнесе, то есть в Сталелитейном тресте, нефтяной корпорации и им подобных, то почему бы не призвать всех читать газеты, которые выпускают ИРМ или социалисты? Синклер молчит. А причина проста. Он не может убедить никого, даже самого себя, что антикапиталистическая пресса есть лекарство от прессы капиталистической.

Но если вы пытаетесь поставить диагноз американской журналистике, антикапиталистическую прессу нельзя сбрасывать со счетов. Если вам дорога «чистая правда», вы не станете совершать грубую логическую ошибку, собирая все примеры несправедливости и лжи, какие можно найти в одном наборе газет, игнорируя все примеры, которые легко найти в другом, а затем указывать в качестве причины этой лжи одно якобы общее качество прессы, которым вы ограничили свое расследование.

Чтобы обвинить «капитализм» в недостатках прессы, надо доказать, что эти недостатки существуют только там, где всем заправляет капитализм. Синклер не может ничего доказать. Проводя диагностику, он все сводит к капитализму, а выписывая рецепт, он игнорирует и капитализм, и антикапитализм. Синклеру и его сторонникам следовало бы спросить себя, где находится та чистая правда, которой торгует Большой Бизнес, и к которой анти-Большой Бизнес, похоже, не имеет доступа? Поскольку это подводит, на мой взгляд, к самой сути – к вопросу о том, что же такое новости.

23. Природа новостей

Все репортеры, даже работая круглые сутки, не могли бы стать очевидцами всех событий в мире. А журналистов в целом не так много, и ни у кого из них нет способности находиться в нескольких местах одновременно. Репортеры не ясновидящие, они не смотрят в хрустальный шар, и телепатия им не помощник.

Газеты не пытаются уследить за всем человечеством[218]. Они расставляют, где нужно, своих наблюдателей: в главном управлении полиции, в офисе коронера, в офисе окружного секретаря, в мэрии, в Белом доме, в Сенате, в Палате представителей и так далее. Они наблюдают или, вернее, в большинстве случаев принадлежат к тем ассоциациям, в которых работают люди, наблюдающие за «сравнительно небольшим количеством мест, где становится известно, когда жизнь кого-либо… отклоняется от стандартного маршрута, или когда происходят события, о которых стоит рассказать. Например, Джон Смит становится брокером. Целых десять лет он идет по жизни прямо, и о нем никто, кроме клиентов и друзей, не думает. Для прессы его как бы и нет. Но вот на одиннадцатом году он терпит большие убытки и, в конце концов, теряет все средства, потом вызывает своего адвоката и распоряжается о передаче имущества. Адвокат мчится в офис окружного секретаря, и уже там служащий проставляет в документах необходимые данные. Вот здесь и появляется пресса. Пока служащий оформляет деловой некролог Смита, из-за его плеча выглядывает репортер, и через пару минут уже все репортеры знают о проблемах Смита. При этом они столь прекрасно осведомлены о положении дел, словно один из них ежедневно на протяжении более десяти лет дежурил у его двери»[219].

Когда Джон Л. Гивен говорит, что газеты знают о «проблемах Смита» и «его положении дел», он не имеет в виду, что они знают их так, как знает сам Смит, или так, как их знал бы Арнольд Беннет, сделай он Смита героем романа в трех томах. Газетам известны лишь «сиюсекундные» голые факты, зафиксированные в офисе окружного секретаря. Запись в документах «раскрывает», что о Смите есть что написать. Другой вопрос, будет ли новость развиваться или нет. Суть в том, что, прежде чем ряд событий станет новостью, этим событиям должны сопутствовать какие-то более-менее явные действия. Как правило, грубого характера. Возможно, друзья Смита годами знали, что он сильно рискует, слухи могли дойти даже до финансового редактора, если они не умели держать рот на замке. Но такие сведения нельзя было публиковать, это всего лишь слухи, без какой-либо конкретики, на них сложно построить целую историю. Должно произойти нечто определенное, однозначное. Это может быть действие, ведущее к банкротству, это может быть пожар, авария, нападение, бунт, арест, чье-то разоблачение, внесение законопроекта, речь, собрание, публично выраженное мнение кого-то очень известного, статья редактора в газете, распродажа, новая тарифная сетка, изменение цен, предложение построить мост… Ход событий должен принять конкретную и понятную форму, и пока какой-либо аспект происходящего не станет свершившимся фактом, новость об этом не вычленится от океана возможной правды.

Естественно, мнения относительно того, когда события приобретают нужную форму и о них можно сообщать, сильно расходятся. Хороший журналист найдет новости чаще, чем бездарность. Если он видит, что здание опасно накренилось, ему не нужно ждать, пока оно упадет на улицу, чтобы распознать – это будет новость. Как-то великий репортер смог угадать имя следующего индийского вице-короля, услышав, что один лорд расспрашивает о настроениях в стране. Есть удачные догадки, но число людей, которые на них способны, невелико. Ясно, что новость часто рождается там, где дела людей входят в контакт с государственной властью. De minimis non curat lex[220]. Именно здесь становится известно, что кто-то заключил брак, родился или умер, подписал контракт, потерпел неудачу, куда-то приехал или уехал, что идет судебный процесс, разразились массовые волнения, началась эпидемия или случилось стихийное бедствие.

Получается, новости не отражают социальные условия, а отчитываются об аспекте, который вырисовывается сам. Новости не рассказывают, как прорастает в земле зерно, но могут сообщить, когда первый росток проклюнется сквозь поверхность. Вам могут даже поведать, что, по словам других, происходит с этим зернышком под землей. Например, что росток не проклюнулся, когда этого ждали. Соответственно, чем больше мест, где можно зафиксировать, измерить и назвать событие, тем больше мест, где может появиться новость.

Итак, если когда-нибудь законодательный орган, исчерпав иные способы улучшения человечества, запретит подсчет очков в бейсболе, мы, наверное, все еще будем играть в некую игру, в которой арбитр, сообразуясь с собственным пониманием честной игры, решает, как долго должна длиться игра, когда каждая команда должна выходить на поле, и кого считать победителем. Если бы об этой игре написали в газетах, то там присутствовало бы описание решений судьи, а еще впечатления репортера от улюлюкающей толпы и, в лучшем случае, невнятная зарисовка о том, как конкретные люди, не имеющие определенного положения на поле, передвигались в течение нескольких часов по никак не размеченному участку дерна. Чем больше вы пытаетесь представить себе логику столь абсурдной ситуации, тем яснее становится, что ради сбора новостей (и ради самой игры тоже) необходим справочный аппарат и правила наименования, подсчета и записи. А так как этот механизм далек от совершенства, жизнь арбитра часто довольно безумна. Многие важные игры ему приходится оценивать на глаз. Можно было бы убрать из игры любые спорные моменты, – как это произошло в шахматах, где люди подчиняются правилам, – если бы кто-нибудь счел нужным фотографировать каждую игру. Ведь именно видеозаписи окончательно развеяли сомнения многих репортеров, вызванные медлительностью человеческого глаза, относительно того, какой именно удар Демпси вырубил Карпентье.

Везде, где есть хорошая аппаратура для записи, современная служба новостей исключительна точна. Один такой аппарат стоит на фондовой бирже, и новости об изменении цен выдаются стабильно и четко. Существует аппарат для подведения итогов выборов, и когда нет проблем с подсчетом и сведением итогов, результаты общенациональных выборов обычно становятся известны в ночь самих выборов. В цивилизованных обществах регистрируются смерть, рождение, браки и разводы. Обо всех таких случаях есть достоверные сведения, если только люди умышленно не скрыли какой-то факт или не посчитали нужным о нем сообщить. Специальная аппаратура существует лишь для некоторых сфер производства и управления, и ее точность разнится в зависимости от объекта: ценные бумаги, деньги и товары повседневного спроса, банковские расчеты, сделки с недвижимостью, тарифные сетки. Например, есть аппаратура для фиксации импорта и экспорта, потому что товары проходят через таможню и непосредственно там регистрируются. Но подобная фиксация почти отсутствует в сфере внутренней торговли, особенно в рознице.

Думаю, вскоре обнаружится, что существует прямая связь между достоверностью новостей и системой ее фиксации. Если вы вспомните пункты, которые в качестве главного обвинения выдвигают против прессы реформаторы, вы увидите, что в этих темах газета занимает позицию арбитра в бейсбольном матче, где нет нормального подсчета очков. Такой характер носят все новости о настроениях: описание отдельных личностей, их честности, устремлений, мотивов, намерений, народных чувств, национальных чувств, общественного мнения и политики, проводимой иностранными правительствами. Туда же относится большое количество новостей о том, что произойдет. А еще вопросы, связанные с частной прибылью и частным доходом, заработной платой, условиями работы, эффективностью труда, образовательными возможностями, безработицей[221], рутиной, здоровьем, дискриминацией, несправедливостью, ограничением торговли, расточительством, «отсталыми народами», консерватизмом, империализмом, радикализмом, свободой, честью и справедливостью. То есть все те данные, которые если и записываются, то в лучшем случае нерегулярно. Эти сведения могут скрываться, например, из-за цензуры или согласно традиции конфиденциальности. Их может вообще не существовать, поскольку никто не считает важным их фиксировать, или поскольку кто-то считает это бюрократией, или поскольку никто еще не изобрел объективную систему измерения. В таком случае новости обязательно вызовут споры, или их вообще не опубликуют. События, для которых нет системы оценки, преподносятся либо как личное и непримечательное мнение, либо не попадают в новостную ленту. У события не появится нужной формы, пока кто-нибудь не начнет протестовать, или что-то расследовать, или кто-то публично, в этимологическом значении этого слова, не сделает из события проблему.

Такова основная причина появления специалистов по связям с общественностью. Любая организованная группа людей со временем понимает: нужна им огласка или нет, журналисту нельзя разрешать выбирать самому, какие факты и какие впечатления сообщать. Безопаснее нанять агента, который встанет между группой и газетами. Имея такого специалиста под рукой, велик соблазн воспользоваться его стратегическим положением. «Незадолго до войны, – говорит Фрэнк Кобб, – газеты Нью-Йорка провели перепись аккредитованных агентов с постоянной занятостью и обнаружили, что их около двенадцати сотен. Я не представляю, сколько их сейчас (в 1919 году), зато точно знаю, что многие прямые каналы передачи новостей закрыты, и предназначенная для публики информация сначала обязательно проходит через специалистов. Такие специалисты есть у крупных корпораций, у банков, у железных дорог, у любой организации, будь то бизнес, общественная или политическая деятельность. Они выступают своеобразными посредниками. Их услугами пользуются даже политики»[222].

Если бы специалист по связям с общественностью просто сообщал очевидные факты, он был бы лишь секретарем. Но поскольку факты, касающиеся громких тем, не так просты и совсем не очевидны, из них нужно выбирать, составлять определенное мнение. Естественно, что каждый хочет самостоятельно решать, что именно напечатают в газете. Этим и занимается агент – тем самым избавляя репортера от многих проблем, ибо представляет ясную картину ситуации. Из этого же следует, что картина, которую агент создает для репортера, – это та картина, которую он хочет, чтобы увидела публика. Он и цензор, и пропагандист, он несет ответственность только перед работодателями. А перед истиной он ответственен ровно настолько, насколько истина соответствует интересам его работодателя.

Развитие профессии агента по связям с общественностью – явный признак того, что факты современной жизни не сами по себе принимают тот вид, в каком они предстают перед общественностью. Кто-то должен придать им форму, а поскольку журналисты, погрязшие в ежедневной рутине, не могут этим заниматься, а бескорыстные умы встречаются редко, то формулировку новостей берут на себя заинтересованные стороны. Хороший агент понимает, что положительные стороны освещаемого им вопроса не могут стать новостью, разве что эти странные достоинства не проступают ярким пятном на фоне обыденной жизни. Причем вовсе не потому, что положительные аспекты газеты не интересуют, а потому, что не стоит писать, что ничего не случилось, когда никто и так ничего не ожидал. Если агенту по связям с общественностью нужно привлечь публику, ему придется что-то создать.

И он устраивает какую-то выходку: мешает движению на улицах, дразнит полицию, каким-то образом умудряется привязать своего клиента или свое дело к событию, которое уже фигурирует в умах как новость. Суфражистки хотя и неохотно, но пользовались этими уловками, благодаря чему проблема избирательного права не покидала газетных страниц даже после того, как аргументы «за» и «против» избирательных прав женщин набили оскомину, и люди стали считать движение суфражисток устоявшимся институтом американской жизни[223]. К счастью, у суфражисток, в отличие от феминисток, была совершенно конкретная цель, и цель очень простая. Участие в выборах – это своеобразный символ, очень непростой символ. Об этом знали и самые ярые защитники, и самые ярые противники. Но право голоса – право простое и знакомое всем. В дискуссиях о проблемах труда, которые являются, вероятно, главным пунктом в обвинениях против газет, право на забастовку, как и право голоса, вещь понятная. А вот причины и цели конкретной забастовки, как и причины и цели движения женщин, с первого взгляда не видны.

Предположим, что забастовке предшествовали чрезвычайно плохие условия труда. Как оценить, насколько они были плохи? Ответ: согласно представлениям людей о нормальном уровне жизни, гигиене, экономической безопасности и человеческом достоинстве. На производстве могут довольно сильно отходить от теоретического стандарта общества, а отчаявшиеся рабочие могут не иметь сил на протест. Условия могут быть и выше стандартных, а рабочие могут яростно протестовать. Стандарт – крайне расплывчатая мера. Однако будем считать, что условия ниже нормы, как ее понимает редактор. Порой, не дожидаясь угроз со стороны рабочих, он, например, по совету социального работника, отправляет на производство журналистов и тем самым обращает внимание на плохие условия труда. Конечно, нельзя делать это часто, поскольку такие расследования требуют времени, денег, особого таланта и много места. Чтобы рассказ о плохих условиях выглядел правдоподобно, нужно посвятить ему не одну колонку. Чтобы рассказать правду о сталелитейщиках в округе Питсбурга, понадобился штат журналистов-расследователей, куча времени и несколько толстенных томов. Невозможно предположить, чтобы какая-либо ежедневная газета ставила себе задачу проводить исследование по экономической ситуации в Питсбурге или составлять межцерковные отчеты по сталелитейной продукции. Чтобы добыть такие новости, требуется масса усилий и ресурсов, а ежедневная пресса себе такого позволить не может[224].

Сами по себе плохие условия работы не являются новостью – за исключением редких случаев, журналисты получают такой материал не из первых рук. Сначала материал кто-то обрабатывает, и лишь потом он попадает на страницы газет. Например, плохие условия могут превратиться в новость, если департамент здравоохранения сообщит о необычайно высоком уровне смертности в промышленной зоне. Если вмешательства извне нет, то факты станут новостью лишь тогда, когда рабочие организованно выдвинут требования работодателям. И даже в этом случае, если дело можно легко урегулировать, то ценность такой новости невелика, неважно, улучшатся ли в результате такого урегулирования сами условия труда. Но если трудовые отношения завершаются забастовкой или массовыми увольнениями, ценность новости возрастает. Если остановка работы затрагивает услугу, от которой непосредственно зависят читатели газет, или если она связана с нарушением порядка, то ценность такой новости еще выше.

Исходную проблему можно проследить по новостям через легко узнаваемые симптомы: требование, забастовку, беспорядок. С точки зрения рабочего или бескорыстного искателя справедливости, требование, забастовка и беспорядок – лишь эпизоды в чрезвычайно сложном процессе. Но поскольку и журналистам, и поддерживающей большинство газет публике неизвестны жизненные реалии рабочих, им обычно приходится ждать сигнала в форме явного действия или правонарушения. Когда сигнал поступает, скажем, рабочие бастуют, или подключают полицию, он приводит в действие стереотипы людей о забастовках и беспорядках.

Новость оживляется посредством личного опыта читателя и репортера. Понятно, что этот опыт несопоставим с опытом самих бастующих. Они-то непосредственно ощущают, как вспыльчив начальник цеха, как действует на нервы однообразный автоматизированный труд, как нечем дышать, как маются жены; они видят, как плохо физически развиваются дети и в каком убогом состоянии находится их жилье. Этими ощущениями насквозь пропитаны лозунги бастующих. Однако репортер с читателем видят сначала лишь какую-то забастовку и какие-то призывы. И вкладывают в них свои ощущения. А они могут ощущать свою личную нестабильность, потому что из-за бастующих не доставят товары, которые им нужны для работы, потому что будет дефицит и повысят цены, и вообще все происходящее причиняет кучу неудобств. Это тоже реалии. И когда люди придают окраску абстрактной новости об объявлении забастовки, рабочие, как водится, оказываются в невыгодном положении. Вернее сказать, так водится в сложившейся системе производственных отношений: только явное действие, направленное против производственного процесса, дает толчок новостям, источником которых выступает недовольство или надежды рабочих.

Получается, сначала возникают сложные обстоятельства, затем происходит явное действие, которое сигнализирует об этих обстоятельствах, затем стереотипное издание публикует этот сигнал, и рождается смысл, который вкладывает в публикацию читатель после того, как он сам извлекает этот смысл из личного опыта. Впечатление, которое производит на читателя забастовка, может быть действительно очень важным, но для центральной проблемы, спровоцировавшей забастовку, оно непринципиально. В то же время это непринципиальное значение автоматически является самым интересным[225]. Для читателя разобраться, хотя бы в воображении, в этих центральных вопросах, значит сделать шаг за пределы самого себя, попасть в абсолютно другую жизнь.

Выходит, освещая забастовки, проще всего дождаться, когда произойдет какое-то явное действие или правонарушение, и затем описать, как оно вмешивается в жизнь читателя. Поскольку событие уже произошло, читатель обращает на него внимание. То, что рабочему и реформатору кажется преднамеренным искажением фактов со стороны газет, на мой взгляд, является прямым следствием того, как трудно на практике найти и подать новость, эмоционально вовлечь читателей, как трудно интересно изложить факты, не имеющие к ним непосредственного отношения, если только, как говорит Эмерсон, мы не можем «воспринимать (их) всего лишь как новую версию уже известного нам опыта» и «незамедлительно перевести (их) в плоскость нашей жизни»[226].

Изучая, как подаются забастовки в газетах, зачастую можно обнаружить, что сами проблемы редко выносятся в заголовки, крайне редко описываются в первых абзацах, а порой вообще не упоминаются. Если в другом городе возникает трудовой конфликт, то он должен быть очень важным, чтобы в новостях появилась хоть какая-то определенная информация о его содержании. Так уж заведено. Аналогично, хотя и с некоторыми изменениями, заведено и в отношении политических вопросов, и в отношении международных новостей. Новости представляют собой отчет о явных действиях, когда они интересны, и на газету давят со многих сторон, чтобы она соблюдала заведенный порядок. Давят, потому что нужно экономить, и поэтому отмечать лишь стандартную фазу всей ситуации. Давят, потому что трудно найти журналистов, способных увидеть то, чему их не учили. Давят, потому что трудно подыскать достаточно места, чтобы даже лучший журналист мог обоснованно представить какую-то нетрадиционную точку зрения. Давят, потому что экономически необходимо быстро заинтересовать читателя и не обидеть его плохо или неуклюже поданными неожиданными новостями. Все эти трудности вместе взятые вызывают у редактора сомнения, когда речь заходит об опасных вопросах, и естественным образом вынуждают его предпочесть уже ставший бесспорным факт и более подходящую для интересов читателя трактовку.

Более тонкие и глубокие истины при современной организации журналистской деятельности считаются очень ненадежными. Например, рассуждения об уровне жизни, производительности, правах человека… в отсутствие точного учета данных и количественного анализа о таких темах можно спорить бесконечно. И пока эти вопросы не поднимаются журналистами, поток новостей, как сказал Эмерсон, цитируя Сократа, «превращает мух в слонов, а слонов в мух»[227]. Если нет конституционной процедуры в отрасли, нет экспертного анализа доказательств и претензий, каждый журналист будет пытаться отыскать и опубликовать тот факт, который вызовет сенсацию среди читателей.

Попытка разобраться в проблеме, апеллируя к ней через газеты, возлагает на газеты и читателей бремя, которое они не могут нести, да и не должны. Пока не существует настоящего закона и порядка, большая часть новостей, если только их сознательно и отважно не исправить, будет работать против тех, у кого нет законных и последовательных способов отстаивать свои права. В сводках с места происшествия будут отмечены неприятности, вытекающие из констатации факта свершения действия, а не причины, которые к нему привели. Поскольку причины нематериальные.

Этими сводками занимается редактор. Он сидит в кабинете и крайне редко наблюдает, хотя бы частично, сами события. Ему приходится, как мы видели, каждый день добиваться расположения по крайней мере части читательской аудитории, ведь если им приглянется подача новостей у конкурента, они уйдут к нему, не оглядываясь. Редактор работает в условиях колоссального напряжения, поскольку в конкурентной борьбе счет порой идет на минуты. По каждой сводке нужно принять быстрое, но сложное решение. Ее нужно понять, сравнить с другими сводками, преувеличить или преуменьшить происходящее в зависимости от потенциального интереса для публики – во всяком случае, в понимании редактора. Без стандартов, без стереотипов, без банальных оценок, без возможности достаточно безжалостно пренебречь тонкостями, редактор умер бы от переживаний. Газета имеет определенный размер, то есть емкость, и должна быть готова к определенному сроку. Должно быть определенное количество заголовков, с определенным количеством букв. Всегда есть вероятность, что покупатели проявят опасную эмоциональность; существует, например, закон о клевете и вообще куча возможностей для бесконечных неприятностей. Без систематизации в издательском деле никуда; выпуская стандартизированный продукт, редактор экономит время и силы и обеспечивает хотя бы частично гарантию от провала.

Именно в этом аспекте газеты сильнее всего влияют друг на друга. Так, когда началась война, американские газеты столкнулись с темой ранее не знакомой. Некоторые ежедневные газеты, достаточно богатые, чтобы первыми получать новости по телеграфу, первыми их и публиковали. И то, как они эти новости преподносили, стало образцом для всей прессы. Но откуда взялся этот образец? Он пришел из английской прессы. Но вовсе не потому, что Нортклифф[228] владел американскими газетами, а потому что английскую корреспонденцию сначала было легче купить, а позже английские газеты легче было читать. В Лондон стекались все новости, и именно там была разработана определенная методика освещения войны. Нечто подобное произошло и с репортажами о революции в России. В этом случае информационный доступ был закрыт военной цензурой, как со стороны России, так и со стороны союзников, а еще накладывались трудности русского языка. А прежде всего, сложность для эффективного освещения новостей заключалась в том, что о хаосе, даже если этот хаос эволюционирует, писать невозможно. Благодаря такой ситуации новости о России, которые писались в Гельсингфорсе, Стокгольме, Женеве, Париже и Лондоне, попадали в руки цензоров и пропагандистов.

Долгое время эти новости никто не проверял. И пока журналисты не выставили себя на посмешище, они умудрились создать из круговерти событий, происходящей в России, взяв некоторые реально существующие детали, целый набор стереотипов, вызывающих такую ненависть и страх, что даже журналистский инстинкт – стремление пойти, посмотреть и рассказать – оказался надолго раздавлен[229].

Газета, когда она попадает к читателю, уже является результатом многочисленного выбора: какие статьи должны быть напечатаны, в каком месте, сколько места каждая из них должна занимать, какой акцент нужно в каждой из них поставить. А объективные стандарты отсутствуют, есть только условности. Возьмем две газеты, изданные в одном городе одним и тем же утром. Заголовок одной из них гласит: «Великобритания обещает помощь Берлину против французской агрессии. Франция открыто поддерживает поляков». Заголовок второй: «Еще одна любовь миссис Стильман». Что вы захотите прочесть – это дело вкуса, но редактор не может следовать своим вкусам. Ему нужно решить, что сможет привлечь конкретных читателей к его газете. На полчаса.

Проблема, как привлечь внимание, никоим образом не равна проблеме, как показать новости в особом ключе, с точки зрения, например, какой-то религии или этической культуры. Она равна проблеме, как вызвать у читателя чувства, как подтолкнуть его к ощущению сопричастности с тем, о чем он читает. Новости, которые не дают возможности приобщиться, не смогут собрать широкую аудиторию. Читатели должны вовлекаться в новости так же, как они вовлекаются в театральную постановку, ассоциируя себя с ее участниками. Как зритель задерживает дыхание, когда героине угрожает опасность, как он помогает Бейбу Рут замахиваться битой, так читатель должен проникнуться новостью. Ему необходимо найти в статье знакомую точку опоры, которую и обеспечивают стереотипы. Стереотипы подсказывают, что если объединение сантехников называется «синдикатом», то нормально чувствовать враждебность, а если ее называют «группой ведущих бизнесменов», это сигнал к симпатии.

Сила формирования общественного мнения заключается именно в сочетании элементов. Редакционные статьи ее укрепляют. Порой, когда на страницах новостей представлена слишком запутанная ситуация, и читателю сложно в ней разобраться, надо дать подсказку, с помощью которой он вовлекается. Подсказка нужна, если читатель хочет срочно узнать новости. Ему требуется некий намек, который укажет, где конкретно он, как человек, считающий себя таким-то и таким-то, должен соединить свои чувства с освещаемыми новостями.

«Говорят, – пишет Уолтер Баджот, – что если вы сможете заставить англичанина из среднего класса задуматься о том, есть ли „улитки на Сириусе“, то он скоро составит об этом мнение. Его трудно заставить задуматься, но если он начинает думать, то не может остановиться и обязательно придет к какому-нибудь решению. У бакалейщика есть сформированные убеждения относительно внешней политики, у молодой леди – полноценная теория таинств, и ни один ни в чем не сомневается»[230].

Однако тот же самый бакалейщик будет сомневаться в своих товарах, а юная леди, поразительно уверенная в таинствах, может сомневаться, выходить ли замуж за бакалейщика, и если нет, то уместно ли принимать его ухаживания. Способность оставаться в стороне подразумевает либо то, что результат не интересен, либо то, что есть отчетливое ощущение наличия огромного количества вариантов. В случае внешней политики или таинств интерес к результатам велик, а средств для проверки мнений мало. Такая вот беда для читателя основных новостей. Если он вообще намерен их читать, он должен быть заинтересован, то есть должен вовлечься в ситуацию, и его должен волновать результат. Если нет независимых средств проверки предоставленных ему газетой сведений, сам факт заинтересованности может затруднить формирование сбалансированного мнения, наиболее близкого к истине. Чем более страстно читатель становится вовлеченным, тем больше он будет возмущаться не только другой точкой зрения, но и смущающими его новостями. Вот почему газеты, честно вызвав горячую поддержку читателей, уже не могут – если редактор считает, что факты этого требуют – легко изменить свою позицию. И если такое изменение необходимо, переход должен осуществляться максимально умело и деликатно. Обычно газета не идет на столь рискованные шаги. Легче и безопаснее свести новости об этом предмете на нет, чтобы они просто исчезли, тем самым потушить огонь, не давая ему подпитки.

24. Новости, истина и выводы

При более тщательном изучении прессы многое будет зависеть от гипотезы, которой мы придерживаемся. Если мы, наряду с Синклером, предположим, что словами «новости» и «правда» обозначают одно и то же понятие, мы ни к чему не придем. Мы докажем, что по поводу одного вопроса газета лгала. Мы докажем, что по поводу другого вопроса солгал Синклер. Мы покажем, что мистер Синклер солгал, заявив, что лгал кто-то другой, и что кто-то другой солгал, когда заявил, что лгал Синклер. Мы дадим выход чувствам – впустую.

Гипотеза, которая кажется мне наиболее плодотворной, состоит в том, что новость и истина – совсем не одно и то же, и их следует четко различать[231]. Функция новости – дать знать о каком-то событии, функция истины – выявить скрытые факты, установить их взаимосвязь и нарисовать картину реальности, на основе которой люди могут совершать некие действия. Только в тех точках, где социальные условия принимают узнаваемую и измеримую форму, истина и новости совпадают. Это сравнительно небольшая часть из обширного поля человеческих интересов. В этом секторе, и только в нем, новости проверяются столь точно, что обвинение в извращении фактов или их замалчивании воспринимается как субъективное суждение. Никакие возражения, никакие смягчающие обстоятельства, никакие оправдания не принимаются, когда в газете шесть раз заявляют о смерти Ленина, получая информацию из одного источника, который при этом неоднократно доказывал свою ненадежность. В данном случае новость должна гласить не «Ленин мертв», а «Из Гельсингфорса сообщают, что Ленин мертв». Газету можно попросить быть более ответственной и соотносить количество смертей Ленина с надежностью источника. Ведь самую большую ответственность редакторы несут как раз за оценку надежности источника. Хотя заметим, что когда дело касается, например, рассказов о том, чего хотят русские, ничего не проверишь.

Отсутствие точной проверки как ничто другое объясняет характер профессии журналиста. Есть лишь небольшой объем точных знаний, для работы с которым не требуется выдающихся способностей или подготовки. Остальное на усмотрение репортера. Как только он покидает регион, где в секретариате есть точная запись о банкротстве Джона Смита, все устоявшиеся стандарты исчезают. История о том, почему Джон Смит потерпел неудачу, его человеческие слабости, анализ экономических условий, при которых он разорился, – обо всем этом можно рассказать сотней разных способов. В прикладной психологии нет практики, как в медицине, инженерном деле или даже в юриспруденции, обучать журналиста, как направлять свою мысль при переходе от новостей к смутному царству правды. Нет и внутренних критериев, направляющих мысли, и критериев, как навязывать какое-то суждение читателю или издателю. Журналистская версия правды – это лишь его личная версия. Как он может доказать свое видение истины? И чем больше журналист осознает свои слабые места, тем охотнее он готов признать, что, если нет объективной проверки, его собственное мнение в критически важной степени сконструировано из его собственных стереотипов, согласно его собственным нормам, исходя из его личного интереса. Он знает, что разглядывает этот мир через очки субъективности. Нельзя отрицать, что и сам он, как поэтично заметил Шелли, лишь витражный купол, через который проходит сияние вечности, окрашиваясь в разные цвета[232].

У журналиста может быть огромная сила духа, но ему не хватает стойкой убежденности, что существует способ подобный тому, который в конце концов освободил физические науки от теологического контроля. Постепенное развитие неоспоримого метода в свое время подарило ученому-физику интеллектуальную свободу. Его доказательства были настолько ясны, а данные настолько лучше объясняли традиционное понимание реальности, что он в конце концов вырвался из-под всякого контроля. Но у журналиста нет такой опоры ни в его сознании, ни на деле. Он сам находится под контролем мнений работодателей и читателей, что, конечно, нельзя сравнивать с ситуацией, когда истина контролируется посредством предрассудков. В его ситуации одно мнение контролируется другим, и второе очевидно менее истинно. Выбор между заверениями судьи Гэри[233], что профсоюзы разрушат американские институты, и заверениями Гомперса[234], что они защищают права человека, в значительной степени определяется желанием во что-то верить.

Задача сгладить разногласия и свести их к тому виду, который можно подать как новость, – не дело репортера. Журналисты должны доносить до людей неопределенность истины, на которой основаны их мнения, и посредством критики и дискуссий подталкивать общественную науку к более приемлемым формулировкам социальных фактов, а политиков – к установлению более публичных институтов. Но, учитывая, как сегодня устроена социальная истина, пресса не предназначена для того, чтобы из номера в номер снабжать людей тем количеством информации, которого требует демократическая теория общественного мнения. Это происходит не из-за того гроша, который платят за падшую душу, о чем свидетельствует качество новостей в радикальных газетах, а из-за того, что пресса имеет дело с обществом, в котором действия правящей власти так плохо протоколируются. Идея, что пресса сама может все протоколировать, ложная. Обычно пресса может констатировать только то, что уже было зафиксировано работающими институтами. Все остальное – лишь рассуждения и мнения, чьи колебания зависят от невзгод и сложностей, от самосознания и бодрости человеческого духа.

Если пресса не столь порочна и не так глубоко пустила корни заговоров, как хочет нас уверить Синклер, она гораздо более уязвима, чем до сих пор полагала демократическая теория. Она слишком хрупка, чтобы нести на себе все бремя народного суверенитета и спонтанно обеспечивать всех истиной – как надеялись демократы, врожденной. И когда мы ждем, что пресса предоставит такой объем истины, мы применяем неверный стандарт рассуждения. Мы неправильно понимаем ограниченную природу новостей и безграничную сложность общества. Мы переоцениваем собственную стойкость и общественное сознание. Мы полагаем, что человек хочет познать истину, даже если она ему неинтересна, что не подтверждает ни один честный анализ наших собственных вкусов.

Итак, если на газеты возложить обязанность освещать всю общественную жизнь человечества так, чтобы любой взрослый мог сформировать свое мнение по любому обсуждаемому вопросу, то они потерпят неудачу. Они обречены на неудачу при любом раскладе, который только можно вообразить. Они снова и снова будут терпеть неудачу. Невозможно представить, что мир, где существует разделение труда и распределение власти, может управляться единым мнением всего населения. Эта теория неумышленно выставляет читателя как человека, способного рассматривать любые вопросы, и возлагает на прессу бремя выполнения того, что не удалось сделать представительному правительству, промышленной организации и дипломатическому корпусу. Прессу, которая воздействует на людей каких-то 30 минут в сутки, просят создать таинственную силу под названием «общественное мнение», чтобы компенсировать отсутствие общественных институтов.

Пресса часто делала вид, пусть и неумышленно, что она на это способна. Несмотря на морально-нравственные издержки, она подстрекала демократию, которая все еще не могла отказаться от своих изначальных идей, ждать, что для каждого правительственного органа, для решения каждой социальной проблемы газеты будут по своей инициативе обеспечивать информационные механизмы, коими эти структуры сами себя обеспечить не могут. Институты власти, не сумевшие снарядить себя инструментами познания, превратились в клубок проблем. А решать эти проблемы предположительно должно население в целом, которое в целом читает прессу.

Иными словами, прессу стали рассматривать как орган прямой демократии, ежедневно выполняющий в гораздо более широком масштабе функцию, которую обычно несут законодательная инициатива, референдум и отзыв политического решения. Суд общественного мнения, работающий днем и ночью, должен постоянно и во всех ситуациях насаждать закон. Но это не осуществимо. А если учесть природу новостей, то даже немыслимо. Поскольку новости, как мы видели, точны настолько, насколько точно было зафиксировано само событие. Если событие нельзя назвать, измерить, облечь в некую форму, конкретизировать, оно либо не станет новостью, либо вберет в себя случайности и предубеждения, характерные для процесса наблюдения.

Поэтому в целом качество новостей о современном обществе является показателем его социальной организации. Чем лучше институты, чем больше в них представлены разнообразные интересы, тем больший круг вопросов они решают, тем больше вводят объективных критериев для оценки происходящего и тем ближе это происходящее к идеальной новости. В лучшем случае пресса – слуга и хранитель институтов, а в худшем – выступает средством, с помощью которого небольшая группа людей использует социальную дезорганизацию в своих целях. В той мере, в какой институты справляются со своими функциями, недобросовестный журналист может ловить рыбку в мутной воде, а добросовестный вынужден ставить на кон свои сомнения.

Пресса не в состоянии заменить собой социальные институты. Работа журналиста как луч прожектора, который передвигается туда-сюда, высвечивая то один эпизод, то другой. Люди не могут выполнять свою работу, полагаясь только на свет прожектора. Нельзя управлять обществом, имея информацию лишь об отдельных эпизодах, инцидентах и вспышках насилия. Только когда люди работают при постоянном освещении, пресса способна выявить ситуацию, достаточно понятную, чтобы народ принял свое решение. Проблема вовсе не в прессе, все намного глубже. Как, собственно, и решение. А оно заключается в социальной организации, основанной на системе анализа и фиксации данных, и во всем, что из этого следует: в отказе от идеи, что любой гражданин компетентен решать любые вопросы, в децентрализации решения, в координации решений посредством адекватной их фиксации и анализа. Если в центрах управления непрерывно идет проверка, которая делает работу понятной для тех, кто ее выполняет, и для тех, кто ее контролирует, то проблемы, когда они возникают, уже не напоминают встречу двух слепых. Тогда новости подаются для прессы разумной системой, которая еще и контролирует прессу.

И это основной путь. Все проблемы прессы, как и проблемы представительного правления, неважно, территориальные или функциональные, как и проблемы промышленности, неважно, капиталистической, кооперативной или коммунистической, восходят к общему источнику: к неспособности людей выйти за рамки своего случайного опыта и предрассудков и изобрести, создать, организовать механизм познания. Люди вынуждены действовать, не имея перед глазами объективной картины мира. Именно поэтому правительства, школы, газеты и церкви так мало борются с наиболее очевидными недостатками демократии, с грубыми предрассудками, с апатией, с тем, что люди предпочитают интересную банальность, а не важное, но скучное дело, с тем, что они жаждут лицезреть интермедии и трехногих телят.

Это главный недостаток народного правления, характерный для него традиционно, и все другие недостатки, на мой взгляд, идут от него.

Часть 8

Организованный ум

25. Отправная точка

Если бы решение проблемы было интересным, то пионерам Америки, таким как Чарльз Маккарти, Роберт Валентайн и Фредерик У. Тейлор, не пришлось бы так активно бороться, чтобы быть услышанными. Хотя предельно ясно, почему им пришлось повоевать и почему разнообразные бюро – правительственных исследований, промышленного аудита, планирования расходов – это подающие надежду, но пока еще гадкие утята реформы. Они обращают вспять процесс, которым формируется интересное общественное мнение. Вместо того, чтобы подсунуть случайный факт, вывести на большой экран кучу стереотипов и заставить читателя вовлечься в происходящее, как в театральную постановку, они ломают постановку, ломают стереотипы и предлагают людям картину мира, сконструированную из голых фактов, картину незнакомую, безликую. Если такая картина не болезненная, то она скучная. Зато те, кому она причиняет боль – продажный политик и активист, которым есть что скрывать, – часто пользуются скукой, какую ощущает публика, чтобы облегчить боль, которую ощущают они.

Впрочем, каждая сложная община обращалась за помощью к особым людям: пророкам, священникам, старейшинам. Наша собственная демократия, хотя основой ей служила теория всеобщей компетентности, с целью управления аппаратом власти и помощи в управлении промышленностью сама обращалась к юристам. Признавалось, что человек со специальным образованием ориентируется на более широкую систему истины, чем та, которая спонтанно возникает в голове дилетанта. Увы, опыт показал, что традиционных знаний и подготовки юриста недостаточно. Благодаря применению технических знаний Великое общество стремительно разрослось и достигло колоссальных размеров. Ему помогли инженеры, которые научились проводить точные измерения и использовать количественный анализ. Росло понимание, что обществом нельзя управлять людям, которые дедуктивно рассуждают о добре и зле. Заставить общество подчинятся человеку могла только техника, это общество создавшая. Таким образом, постепенно более просвещенные руководящие умы призвали на помощь подготовленных специалистов, или прошли подготовку сами, чтобы сделать части сложившегося Великого общества понятными для тех, кто им управляет. Эти люди известны под разными именами: статистики, бухгалтеры, аудиторы, промышленные консультанты, разного рода инженеры, ученые, специалисты по персоналу, исследователи, а иногда и просто личные секретари. Все они привезли с собой профессиональные словечки и вдобавок картотечные шкафы, карточные каталоги, графики, папочки, куда можно складывать отдельные листы, и, самое главное, солидный идеал руководителя, который сидит за рабочим столом, держит в руке печатный лист, где данные изложены в удобной форме – отклонить или одобрить, – и решает вопросы.

Все это развитие было результатом не столько стихийной творческой эволюции, сколько слепого естественного отбора. Человек, облеченный властью, – политик, лидер партии, глава добровольного объединения – обнаружил, что если ему придется обсуждать в течение дня две дюжины разных тем, то кто-то должен его подготовить. И стал требовать пояснительные записки. Потом оказалось, что он не успевает читать почту. И он потребовал, чтобы ему подчеркивали синим карандашом интересные фразы в важных письмах. Оказалось, что он не в силах переварить огромные стопки машинописных отчетов, которые копились на его столе. Он потребовал оформлять их краткое изложение. Оказалось, что он не в состоянии понять все эти бесконечные ряды цифр. Он воспользовался помощью человека, который стал рисовать для него цветные диаграммы. Оказалось, что он действительно не отличает одну машину от другой. Тогда он нанял инженеров, которые разбираются в стоимости и характеристиках и могут помочь ему с выбором. Он сбрасывал с себя одно бремя за другим, как человек снимает сначала шапку, потом пальто, потом расстегивает воротничок, когда пытается сдвинуть с места громоздкий предмет.

Как ни странно, хотя он знал, что ему нужна помощь, социолога он звать не спешил. Химика, физика, геолога приняли гораздо раньше и дружелюбнее. Для них устроили лаборатории, их деятельность всячески поощряли, поскольку победу над обычной природой оценить могли сразу. Но ученый, который занимается природой человека, это совсем иной случай. На то много причин, главная состоит в том, что социолог мало что может предъявить в качестве побед. У него их мало, поскольку, если только он не занимается историческим прошлым, ему сложно доказать свои теории, прежде чем предложить их публике. Физик может выдвинуть гипотезу, затем проверить, пересмотреть ее сотни раз, и, если он все же ошибается, никто не страдает. Социолог же не может гарантировать верность своих теорий, как после лабораторных испытаний: если за ним пойдут, а он ошибается, последствия могут быть непредсказуемыми. Он по природе вещей несет большую ответственность и при этом менее уверен в своих идеях.

Но и это не все. Исследователь, который занимается наукой в лаборатории, разобрался с дилеммой: мысль или действие. Он приносит образец своего действия в тихое место, где процесс можно повторить и мысленно проанализировать все на досуге. А социолог постоянно живет в такой сложной ситуации. Если он сидит в библиотеке, где у него есть время подумать, ему приходится полагаться на случайные и весьма скудные печатные источники: официальные отчеты, газеты и интервью. Если он выходит в «мир», где кипит жизнь, ему приходится пройти период долгого и порой мучительного ученичества, прежде чем его допустят в святилище, где принимают решения. Он не может погрузиться в деятельность, а затем снова вынырнуть из процесса и пойти подумать, когда ему заблагорассудится. Не существует привилегированных слушателей. Деловой человек, замечая, что социолог получает свои знания извне и лишь отчасти изнутри, осознавая, что гипотеза социолога не может быть подтверждена в лабораторных условиях и что проверить ее удастся только в «реальном» мире, начинает крайне низко оценивать социологов, не разделяющих его взглядов на государственную политику.

В глубине души социолог с ним согласен. У него самого нет внутренней уверенности в собственной работе. Он верит в нее лишь отчасти и, в отсутствие полной уверенности, не может найти веских оснований, чтобы настаивать на собственной свободе мысли. Разве вправе он что-то заявлять, учитывая, что у него есть совесть?[235] Его данные неточны, а средства проверки и вовсе отсутствуют. Его лучшие качества являются источником разочарования. Ведь если он действительно критически настроен и пропитан научным духом, он не может быть доктринером и биться смертным боем с членами правления, исследователями, Гражданской федерацией и консервативной прессой за теорию, в которой сам не уверен. Если уж и идти на смертный бой, то надо сражаться за Господа, но, занимаясь политической наукой, ученый всегда немного сомневается, призвал ли его Господь.

Следовательно, если социальная наука по большей части носит апологетический, а не конструктивный характер, то объяснение тому лежит в ее возможностях, а вовсе не в «капитализме». Физики сумели освободиться от давления церкви, когда разработали метод, позволяющий делать выводы, которые нельзя скрыть, нельзя игнорировать. Они обрели достоинство и поняли, за что сражаются. Социолог тоже обретет достоинство и силу, когда выработает свой метод. Он справится с этой задачей, когда увидит свою возможность в потребности руководителей Великого общества обладать инструментами анализа, с помощью которых невидимую среду можно сделать понятной.

Однако в настоящий момент социолог собирает данные из массы разрозненного материала. Социальные процессы фиксируются крайне нерегулярно, часто записываются лишь отдельные происшествия, связанные с управлением. Доклад на заседании конгресса, дебаты, расследования, юридические справки, перепись населения, тарифные ставки, шкала налогов; сначала этот материал, подобно черепу пилтдаунского человека[236], следует сложить в цельную картину путем искусных умозаключений, и лишь потом исследователь получит представление об изучаемом событии. Несмотря на то, что это представление связано с сознательной жизнью его сограждан, оно часто оказывается туманным, потому что исследователь, пытающийся обобщить данные, практически не контролирует, как они собираются.

Представьте ситуацию, когда медицинские исследования проводят люди, которые редко бывают в больнице, не могут ставить опыты на животных и вынужденно делают выводы, основываясь на рассказах переболевших людей, отчетах медсестер, у каждой из которых своя система диагностики, и собранной налоговой службой статистике о сверхприбыли аптекарей. Социологу обычно приходится извлекать все, что можно, из категорий, которые безапелляционно принимал чиновник, когда приводил в исполнение какую-то часть закона, когда он хотел кого-то оправдать, убедить, что-то заявить или доказать. Исследователь все понимает, и чтобы защитить научное знание, он развил специальную область, где детально представлено, как ставить данные под сомнение.

Такая позиция, без сомнения, добродетельна, но если она лишь исправляет сложившееся в социальной науке нездоровое положение, то эта добродетельность неубедительна. Ученый обречен, призвав на помощь всю свою проницательность, догадываться, почему в непонятной ситуации могло произойти то или иное. Зато эксперт, которого наняли в качестве посредника между представителями, а еще в качестве зеркала и средства оценки управления, совсем по-другому оперирует фактами. Он не обобщает факты, которые представляют ему люди действия, а сам готовит для них факты. В этом заключается кардинальное изменение его стратегического положения. Он больше не стоит в сторонке, пережевывая жвачку, которую подсовывают ему профессионалы, он становится человеком, влияющим на принятие решений, а не просто узнающим о последствиях. Современная последовательность действий такова: профессионал в своем деле находит нужные ему факты и принимает решение на их основе, затем, некоторое время спустя, социолог прекрасно объясняет, по каким причинам тот принял или не принял мудрое решение. Такие «постфактум» отношения академичны в самом плохом смысле этого прекрасного слова. На самом деле последовательность действий должна быть иной: объективный эксперт сначала находит и объясняет профессионалу факты, а затем строит умные теории, сравнивая решение, которое он понимает, и факты, которые он структурировал.

Для физических наук такое изменение стратегического положения начиналось медленно, но затем быстро ускорилось. Было время, когда полуголодные изобретатель с инженером считались белыми воронами, вокруг них витал ореол романтики, однако обращались с ними как с чудаками. Бизнесмен и ремесленник знали все секреты ремесла. Затем секреты становились все более загадочными, и, наконец, промышленность стала зависеть от физических законов и химических соединений, не видимых ни одному глазу и доступных лишь обученному разуму. Ученый перебрался из мансардного помещения в Латинском квартале в офисы и лаборатории. Ведь он один мог создать работающий образец нашей действительности, на которой зиждется промышленность. От новых отношений он брал столько, сколько давал, может, и больше: чистая наука развивалась быстрее, чем прикладная, хотя экономическую поддержку, большую часть своего вдохновения и в еще большей мере свою актуальность она черпала из постоянного контакта с практикой. Тем не менее, физическая наука по-прежнему развивалась в условиях ограничений, поскольку люди, принимающие решения, руководствовались лишь своим здравым смыслом. Без опоры на науку они пытались управлять миром, сильно усложненным учеными. Им снова пришлось иметь дело с фактами, которые они были не в состоянии понять. Когда-то им пришлось звать на помощь инженеров, теперь же им надо искать статистиков, бухгалтеров и экспертов всех мастей.

Эти исследователи-практики – истинные первопроходцы новой социальной науки. Они находятся «в сцепке с ведущим колесом»[237], и от такого практического взаимодействия науки и деятельности радикально выиграют все: действие проясняет представления; представления постоянно испытываются в действии. Мы находимся еще в самом начале. Но если признать, что во всех крупных формах сообществ из-за чисто практических трудностей должны присутствовать люди, которые почувствуют необходимость в экспертной оценке их специфической среды, тогда воображению есть куда стремиться. По-моему, в обмене технологиями и результатами среди специалистов можно разглядеть зарождение экспериментального метода в социальных науках. Когда каждый школьный округ, каждый бюджет, отдел здравоохранения, фабрика, тарифная система становятся материалом для познания, количество сопоставлений начинает приближаться по объему к настоящему эксперименту. Какой богатый опыт был бы накоплен в 48 штатах, в 2400 городах, в 277 000 учебных заведениях, в 270 000 производственных предприятий, в 27 000 рудников и каменоломен, если бы только он был зафиксирован и доступен исследователям! К тому же есть возможность для проб и ошибок с весьма незначительным риском, так что любую разумную гипотезу можно проверить, не потрясая при этом основ общества.

Первый шаг был сделан не только некоторыми руководителями промышленных предприятий и некоторыми политиками, которые хотели получить помощь, но и муниципальными исследовательскими бюро[238], библиотеками юридической литературы, корпоративными, профсоюзными и общественными лобби, а также добровольными организациями (Лигой женщин-избирательниц, Лигой потребителей и Ассоциацией производителей), сотнями отраслевых организаций и гражданских союзов. Также поддержку оказали такие публикации, как Searchlight on Congress и Survey, и такие фонды, как Совет по всеобщему образованию. Хотя далеко не все они бескорыстны, все они стали обосновывать необходимость, что отдельному гражданину, который запутался в обширной среде, должен помогать эксперт.

26. Обеспечение информацией

Практика демократии опередила теорию. Теория утверждает, что взрослые избиратели принимают решения на основе уже заложенной в них воли. А между тем выросли правящие иерархии, невидимые в теории, произошли конструктивные адаптационные процессы, также неучтенные ранее в представлениях о демократии. Общество нашло способы представления многих интересов и функций, которые обычно не учитываются.

Лучше всего это понятно на примере судов, когда мы объясняем их законодательные полномочия и право вето теорией, что есть интересы, которые нужно защищать и о которых может забыть избирательная власть. Но Бюро переписи населения, когда там подсчитывают, классифицируют и соотносят количество людей, вещи и происходящие изменения, также рассуждает о невидимых факторах среды. Геологическая служба выявляет запасы невидимых полезных ископаемых, министерство сельского хозяйства представляет на заседаниях государственных советов информацию, которая лишь в малой степени известна отдельному фермеру. Руководство школ, комиссия по тарифным ставкам, консульская служба, управление по налогам и сборам представляют людей, идеи и объекты, которые в выборной системе никогда не были бы представлены. Комиссия по вопросам детства занимается целым комплексом интересов и функций; избиратель обычно их не видит, а потому не может сформировать свое мнение. Например, когда публикуют в открытых источниках сравнительную статистику младенческой смертности, то за этим часто следует ее снижение. Пока данные не опубликованы, в картине мира муниципального чиновника и избирателя просто нет места для этих младенцев. Статистика показывает проблемы этих детей, она кричит о них так громко, словно младенцы избрали своего представителя, чтобы выразить недовольство.

В министерстве иностранных дел есть отдел по делам Дальнего Востока. Для чего он нужен? В Вашингтоне работают послы и Японии, и Китая. Разве их квалификации недостаточно, чтобы говорить от лица Дальнего Востока? Ведь они его представители. При этом никто не оспаривает тот факт, что американское правительство могло бы узнать все, что нужно о Дальнем Востоке, проконсультировавшись с этими послами. Даже если предположить, что они откровенно все расскажут, как каналы информации они все же имеют ограничения. Поэтому, чтобы дополнить информационные пробелы, у нас есть посольства в Токио и Пекине, а также консульские отделы в других городах. Подозреваю, что на нас работают и тайные агенты. Все эти люди должны высылать отчеты, которые проходят через отдел по делам Дальнего Востока и попадают на стол государственному секретарю. Чего же ждет секретарь от этого отдела?

От экспертов требуют, чтобы они положили на стол секретарю данные по Дальнему Востоку со всеми деталями и в таком виде, словно секретарь сам съездил на Дальний Восток. Эксперт должен толковать, упрощать, обобщать, но вывод из полученного результата должен быть применим на Востоке, а прийти к нему нужно не только основываясь на данных отчета. Если секретарь не зря ест свой хлеб, самое последнее, что он потерпит у экспертов, – это желание проводить собственную «политику». Ему не нужно знать, нравится ли экспертам политика, проводимая Японией в Китае. Он хочет знать, что думают об этом различные группы китайцев и японцев, англичан, французов, немцев и русских, и как они поступят, исходя из своих представлений. Ему нужно получить все сведения, на основе которых он может принять решение. Чем адекватнее отдел представляет ему данные, которые нельзя получить иным путем – ни от японского посла в США, ни от американского посла в Японии, ни от сенаторов и конгрессменов с тихоокеанского побережья, – тем лучше он справится с работой как государственный секретарь. Он будет принимать решение о том, как проводить политику, основываясь на взглядах с тихоокеанского побережья, и в то же время видеть Японию из самой Японии.

Не случайно лучшей дипломатической службой в мире является та, где идеально разграничен сбор данных и контроль над политикой. Во время войны во многих британских посольствах и в Министерстве иностранных дел Великобритании почти всегда работали люди, чиновники или спецсотрудники, которые весьма успешно игнорировали преобладающий военный настрой. Они отказались от навязанного формализма, не стали решать, кто «за», а кто «против», относиться к каким-то национальностям лучше других, выбирать предмет сильной антипатии и держать свои мысли при себе. Они оставили это политическим лидерам.

В одном американском посольстве я раз услышал, как посол признался, что сообщал в Вашингтон только те сведения, которые подбадривали бы народ. Этот мужчина очаровывал всех, кто с ним был знаком, помог многим военнослужащим, оказавшимся в затруднительном положении, и великолепно смотрелся, когда открывал какой-то памятник. Однако посол не понимал, что сила эксперта в том, что он отделяет себя от людей, которые принимают решения, его лично, как эксперта, не должно волновать, какое решение будет принято. А человека, который, как и этот посол, занимает определенную позицию и вмешивается в принятие решений, вскоре сбрасывают со счетов: «Надо же, и он туда же». Ведь когда он слишком вовлекается, он начинает видеть то, что хочет видеть, и, соответственно, перестает видеть то, что должен. Его назначили, чтобы он разъяснял невидимое. Он представляет людей, которые не являются избирателями, разъясняет функции избирателей, которые не очевидны, описывает события, которые другие не видят, и отношения между вещами и людьми, говорит за немых и еще не рожденных. Его избиратели – нематериальны, из них нельзя сформировать политическое большинство, поскольку голосование – это, в конечном счете, проверка наличия силы, некая битва, а у эксперта под рукой нет конкретно выраженной силы. Он может продемонстрировать свою власть, нарушив расстановку сил у других. Делая невидимое видимым, он сталкивает людей, обладающих реальной силой, с новой средой, провоцирует их на новые идеи и чувства, выбивает им почву из-под ног и, соответственно, влияет на принятие решений самым серьезным образом.

Люди не могут долго действовать, вступая в противоречие со средой, как они себе ее представляют. Если они твердо решили действовать так, а не иначе, им придется пересмотреть свои взгляды на эту среду, подвергнуть среду цензуре, рационализировать ее. Но если в своей реальности они встречаются с каким-то бросающимся в глаза фактом, столь назойливым, что его нельзя отрицать, перед ними открываются три пути. Они могут неуклюже попытаться его проигнорировать, хотя тем самым себе навредят, определенно перегнут палку и потерпят фиаско. Они могут принять этот факт во внимание, однако отказаться что-то предпринимать, за что расплатятся внутренним дискомфортом и разочарованием. Или – и, на мой взгляд, это наиболее частый случай – они адаптируются, подстраивая свое поведение к этой расширенной среде.

Представление о том, что эксперт – человек, который сам ни на что не годится, поскольку он позволяет другим принимать решения, совершенно противоречит опыту. Чем более неявные элементы влияют на принятие решения, тем большей властью обладает эксперт. Более того, он уверен, что в будущем будет обладать еще большей властью, поскольку важные факты будут все чаще ускользать от избирателя и чиновника. Все руководящие органы будут стараться создавать исследовательские и информационные отделы, а те, в свою очередь, будут выпускать свои щупальца и охватывать все больше пространства, по примеру разведок, коими обладают все армии мира. Но эксперты останутся, и они всего лишь люди. У них в руках будет власть, а еще искушение выступить в роли цензоров и взять на себя реальную функцию принятия решений. Если не прописать, что конкретно они должны делать, они будут стараться сообщать лишь те факты, которые сами считают уместными, и доводить до решений, которые одобряют сами. Иными словами, они превратятся в бюрократию.

Единственное, что способна сделать организация в качестве превентивной меры, так это явно отделить персонал, который исполняет решения, от персонала, который расследует и собирает информацию. Действовать должны параллельные, но совершенно разные группы людей, которых отдельно нанимают, работу которых оплачивают, по возможности, из разных фондов. Они должны нести ответственность перед разными руководителями и быть, по сути, не заинтересованными в личном успехе друг друга. В промышленности аудиторы, бухгалтеры и инспекторы должны быть независимы от управляющего, главного инженера или мастера по цеху. В дальнейшем, мне кажется, мы поймем: чтобы взять промышленность под общественный контроль, механизм фиксации данных не должен зависеть от советов директоров и акционеров.

Но когда мы создаем информационные отделы в промышленности или в политике, нам есть от чего оттолкнуться. Хотя необходимо настаивать на разделении функций, не стоит слишком точно прописывать, в какой форме это должно происходить в каждом конкретном случае. Есть люди, которые понимают, что значит сбор сведений, они легко одобрят такую деятельность. Есть люди, которые ее не понимают, но без самих сведений работать не в состоянии. А есть люди, которые будут противиться. Если этот принцип – необходимость собирать информацию – закрепится в каждом учреждении, он будет развиваться. Главное – начать.

В федеральном правительстве, например, нет необходимости распутывать давно сложившиеся административные хитросплетения и разбираться в противоречивом дублировании функций, чтобы найти местечко и сформировать информационное бюро, столь необходимое Вашингтону. Перед выборами, конечно, вы можете пообещать, что смело броситесь в атаку. Но когда вы возьметесь за дело, то обнаружите, что за каждой такой нелепицей стоят привычки, чьи-то серьезные интересы и общительные конгрессмены. Если атаковать по всем фронтам, получишь сильную ответную реакцию. Если идти в лобовую атаку, неизбежно проиграешь. Зато можно сократить допотопный отдел здесь, небольшую группу служащих там, слить две конторы. А к тому времени вы уже занимаетесь тарифными сетками и железными дорогами, и глядишь, эпоха реформ подошла к концу. Не забывайте: чтобы действительно логично и адекватно реорганизовать правительство – а это стандартное обещание всех кандидатов, – вам придется возбудить больше страстей, чем вы успеете погасить. К тому же, любая новая структура – положим, вы ее уже придумали – все равно нуждается в чиновниках. Можно что угодно говорить о чиновниках, но даже Советская Россия была рада вернуть своих старых. А старые чиновники, если с ними будут плохо обращаться, станут саботировать саму Утопию.

Никакая административная структура не работает без доброй воли включенных в нее людей, а добрая воля по отношению к незнакомым ранее порядкам не бывает без образования. Лучше всего внедрить в уже существующий механизм, везде, где только получится, отделы, которые неделю за неделей, месяц за месяцем будут отражать работу всей организации. Тогда можно надеяться, что сама структура станет видимой и понятной для тех, кто в ней работает, а также для ответственных за нее руководителей и для сторонних людей. Когда государственные служащие начнут сами себя видеть, или, вернее, когда начальники, подчиненные и даже совсем посторонние люди начнут видеть одни и те же факты (компрометирующие факты, если уж на то пошло), то помех станет меньше. Мнение конкретного реформатора о неэффективности того или иного отдела – лишь его мнение, которое нравится ему самому, но никак не этому отделу. Но если проанализировать и зафиксировать работу этого отдела, а затем сравнить его с работой других отделов и частных корпораций, спор перейдет в совершенно иную плоскость.

В кабинет президента входят десять человек – главы разных министерств. Предположим, что на каждого постоянно работает свой информационный отдел. Каковы будут условия эффективности? Помимо всего прочего, лица, занимающиеся сбором информации, должны быть независимы как от комитетов Конгресса, взаимодействующих с этим министерством, так и от госсекретаря. А еще они не должны участвовать ни в принятии решений, ни в их исполнении. Независимость гарантируется главным образом тремя аспектами: средствами, сроком полномочий и доступом к фактам. Ведь ясно, что если какой-то конкретный представитель Конгресса или министерства может лишить сотрудников информационного отдела денег, уволить их или закрыть дела, тогда они превращаются в марионеток.

Вопрос финансирования очень важный и сложный. Никакой отдел, занимающийся исследованиями, не может быть по-настоящему свободным, если он зависит от ежегодных подачек от, например, подозрительного или скупого Конгресса. И все же окончательный контроль над распределением финансов должен остаться у законодательных органов. Финансовые условия должны уберечь персонал от нападок, подстраховать сам отдел от вероломного уничтожения и в то же время обеспечить рост и развитие. У сотрудников должна быть такая сильная позиция, что при желании на них напасть, это пришлось бы делать открыто. Такой отдел в состоянии работать в течение нескольких лет на основе федерального устава о создании целевого фонда и скользящей шкалы, и тогда ему будут выделять финансирование из министерства, которому он принадлежит. В любом случае речь не идет о больших суммах. Целевой фонд может покрывать накладные расходы и амортизационные отчисления для минимального штата сотрудников, а скользящая шкала покроет расширение штата. Средства должны выделяться не периодически, а стабильно, как в случае оплаты любого долгосрочного обязательства. Это, конечно, гораздо менее серьезный способ «связать руки Конгрессу», чем принятие поправки к Конституции или выпуск государственных облигаций. Конгресс может отменить устав. Но ему придется его отменить, а не ставить палки в колеса.

Нанимать на работу чиновников информационного отдела надо бессрочно, а впоследствии предоставлять щедрую пенсию и отпуска для повышения квалификации и обучения. Увольнять его можно лишь после рассмотрения дела коллегами-профессионалами. В случае с такими сотрудниками должны соблюдаться условия, которые применимы в ситуации любой некоммерческой интеллектуальной деятельности. Если предстоит чрезвычайно важная работа, то людям, которые ее выполняют, необходимо обеспечить достойные условия и безопасность. А, по крайней мере, сотрудники высокого ранга должны обладать той свободой мысли, которой обладают лишь те, кто не занимается непосредственным практическим решением проблем.

Доступ к материалам должен быть свободным. Сотрудникам надо дать разрешение просматривать любые документы и задавать вопросы любому должностному или постороннему лицу. Анализ такого рода идет постоянно. Он совсем не похож на громкие парламентские расследования и эпизодические поиски компромата, которые свойственны современному правительству. Отдел должен иметь право предлагать министерству процедуры бухгалтерского учета, а в случае отклонения этого предложения или нарушения уже принятого, подавать апелляцию в Конгресс.

Каждый информационный отдел будет, в первую очередь, выступать связующим звеном между Конгрессом и министерством, и, на мой взгляд, будет справляться с задачей лучше, чем члены кабинета министров в Палате представителей или в Сенате. Хотя одно никоим образом не исключает другого. Отдел будет выступать оком Конгресса и следить за выполнением его политики. Это был бы ответ министерств на критику со стороны Конгресса. И поскольку работа министерства будет постоянно на виду, Конгресс перестанет чувствовать потребность издавать мелкие законы, порожденные недоверием и ложной доктриной разделения властей, которая так сильно затрудняет эффективное управление.

Конечно, каждый из десяти отделов не может работать в полной изоляции. У них есть шанс наладить между собой «сотрудничество», о котором так много говорят, но которое никто не видит. Понятно, что различные отделы должны по возможности использовать сравнимые стандарты измерения. Они обменивались бы данными. Так, если военное министерство и министерство почт закупают пиломатериалы, нанимают плотников или возводят кирпичные стены, им не обязательно обращаться в одно и то же учреждение, поскольку это создаст чрезмерную централизацию. Но они могли бы использовать одинаковые параметры измерения вещей, знать, что их сравнивают, и относиться друг к другу как к конкурентам. И чем больше конкуренции такого рода, тем лучше.

Ценность конкуренции определяется ценностью стандартов, которые используются для ее измерения. Вместо того, чтобы задавать себе вопрос, верим ли мы в конкуренцию, следует спросить себя, верим ли мы в то, за что соревнуются конкуренты. Никто в здравом уме не собирается «упразднять конкуренцию» – когда исчезнут последние остатки соперничества, усилия общества будут направлены на механическое подчинение рутине, изредка нарушаемой порывами естественного вдохновения. При этом никто не хочет довести конкуренцию до логического конца, когда все вокруг вступают в борьбу не на жизнь, а на смерть. Проблема заключается в выборе целей конкуренции и правил игры. Почти всегда правила игры диктует наиболее понятный и очевидный стандарт измерения: деньги, власть, популярность, аплодисменты или «демонстративное потребление» Веблена. А какие еще стандарты измерения предлагает наша цивилизация? Как измеряются эффективность, производительность, качество обслуживания, то есть то, что мы всегда требуем?

По большому счету никаких других измерений нет, а значит, и конкуренция для достижения этих идеалов не высока. Поскольку разница между высшими и низшими мотивами заключается не в разнице между альтруизмом и эгоизмом[239], как считается, а между действиями, когда цели легко понятны, и когда цели неясны и туманны. Предложите человеку зарабатывать больше, чем его сосед, и он получит ясную цель, будет знать, к чему стремиться. Предложите ему больше служить обществу, и у него возникнет вопрос: что конкретно можно отнести к служению обществу? Как проверить, как измерить? Все это субъективное ощущение, чье-то мнение. Скажите человеку в мирное время, что он должен послужить своей стране, и это прозвучит как праведная банальность. Скажите ему то же самое во время войны, и слово «служение» обретет смысл. В него войдет целый ряд конкретных действий: поступление на военную службу, или покупка облигаций, или экономия продуктов, или работа за доллар в год. В каждом из этих действий человек точно видит шаг к конкретной цели: чтобы на фронте сражалась армия, превосходящая по численности и вооружению армию врага.

Соответственно, чем больше вы анализируете управление делами и видите элементы, которые можно сравнивать, чем больше вы изобретаете количественных показателей для нужных вам качеств, тем активнее вы сможете использовать конкуренцию для достижения идеальных целей. Если вы сумеете разработать удобные числовые показатели[240], у вас получится устроить конкуренцию между рабочими в цехе, между цехами, заводами, школами[241], правительственными учреждениями, полками в армии, дивизионами, экипажами кораблей, штатами, округами и городами. И чем лучше ваша система измерения, тем полезнее конкуренция.

Возможности, которые предоставляет обмен материалами, очевидны. Каждое министерство постоянно запрашивает информацию, которую, возможно, уже сообщили в другое министерство, хотя, скорее всего, в несколько иной форме. Например, Государственному департаменту нужно знать объем запасов нефти в Мексике, его соотношение с мировыми запасами, кто является собственником земли с нефтяными месторождениями, необходимость топлива для военных кораблей, уже строящихся или запланированных, сравнительный анализ затрат в сопутствующих областях. Как сегодня департамент получает такую информацию?

Информация, скорее всего, разбросана по разным министерствам: внутренних дел, юстиции, торговли, труда и военно-морских сил. Поэтому либо чиновник Государственного департамента ищет данные по нефти в справочнике, который может быть неточным, либо один секретарь звонит другому секретарю, просит аналитическую записку, и через какое-то время прибудет курьер с кучей невнятных отчетов. Департамент должен иметь возможность обратиться к собственному информационному отделу и собрать факты в таком виде, который позволит быстро разрешить проблему. А сами факты информационный отдел должен получать из главного центра сбора и обработки информации[242].

Такое учреждение довольно скоро станет средоточием информации самого необычного рода. И люди в нем будут прекрасно осведомлены о реальных проблемах правительства. Они будут сталкиваться со сложностями определений, терминологии, статистической методики, логики. Им придется заниматься конкретными данными, охватывающими всю палитру социальных наук. Трудно понять, почему весь этот материал, за исключением некоторых дипломатических и военных тайн, нельзя открыть для исследователей. Ведь именно там политолог найдет настоящие проблемы, подберет хорошие и практически важные темы для исследований своих учеников. Вся работа не обязательно должна вестись в Вашингтоне, ее можно делать с отсылкой на Вашингтон. Таким образом, такое центральное агентство имело бы задатки национального университета. Персонал можно было бы набирать из числа выпускников колледжей. Они работали бы над диссертациями, темы для которых выбирали после консультаций с кураторами самого национального университета и преподавателями по всей стране. Если бы удалось выстроить достаточно гибкие отношения, то помимо постоянного штата сотрудников был бы налажен поток специалистов из университетов и лекторов по обмену. Соответственно, обучение и набор персонала шли бы рука об руку. Часть исследований выполняли бы сами студенты, а политология в университетах была бы неразрывно связана с политикой в Америке.

Этот принцип в своей основе применим в равной степени к правительственным системам штатов, городов и сельских округов. Работу по сравнению и обмену информацией могли бы взять на себя объединения национальных, городских и окружных отделов. Внутри каждого объединения можно по-разному, в зависимости от необходимости, организовать совместную деятельность разных отделов. При сопоставимых системах учета данных дублирования можно избежать. Очень желательно координировать действия на региональном уровне, поскольку правовые границы часто не совпадают с фактически существующими. Однако у реальных географических границ есть основа, зафиксированная традициями и обычаями. Когда административные территории согласовывают имеющуюся информацию, это способствует пониманию баланса между самостоятельным принятием решений и сотрудничеством. Нью-Йорк, например, уже достаточно неповоротливая единица, чтобы ей могла хорошо управлять городская администрация. Для многих целей, например, для здравоохранения и транспорта, настоящей административной единицей выступает округ. При этом в округе есть крупные города, такие как Йонкерс, Джерси-Сити, Патерсон, Элизабет, Хобокен, Байонна; ими сложно управлять из одного центра, но для выполнения некоторых функций они должны действовать сообща. В конце концов, правильным решением может стать некая гибкая схема местного управления, как та, что предложили Сидней и Беатрис Вебб[243]. Однако первым шагом должна быть координация, причем не решений и действий, а информации и исследований. Чиновникам разных муниципалитетов нужно увидеть свои общие проблемы в свете одних и тех же фактов.

Бессмысленно отрицать, что сеть информационных отделов в политике и промышленности может стать мертвым грузом и вечным раздражителем. Легко представить себе, сколь она будет привлекательна для людей, которые ищут необременительную работу, для буквоедов и зануд. Понятно, что нас ждет: бюрократия, горы бумаг, заполнение формуляров до потери сознания, по семь экземпляров каждого документа, где-то нужно что-то вписать в документ, а здесь уже опоздали, эти документы утеряны, в этом случае использовали «форму 136» вместо «формы 29б», а эти документы вернули для переработки, так как вместо ручки писали карандашом, или черными чернилами вместо красных. Работа может быть сделана отвратительно. Ни одно учреждение не застраховано от случайных ошибок.

Но если по всей системе между министерствами, фабриками, учреждениями и университетами будет циркуляция – циркуляция людей, данных и критики, – то риск упадка и разложения всей системы снизится. Неверно говорить, что информационные отделы усложнят жизнь. Напротив, они будут стремиться ее упростить, искореняя всю сложность, из-за которой сейчас этой системой невозможно управлять. Современная принципиально непрозрачная система управления настолько запутана, что люди в большинстве своем даже не пытаются в ней разобраться, а поскольку они и не пытаются, то возникает искушение считать ее довольно простой. Хотя на самом деле она туманна и малопонятна. Использование системы сбора информации означает сокращение персонала на единицу результата, потому что наличие опыта каждого отдельного человека во всеобщем доступе уменьшает количество проб и ошибок, а прозрачный социальный процесс способствует самокритике персонала. Такая организация не потребует значительного увеличения количества чиновников, если принять во внимание, сколько времени сейчас понапрасну тратят специальные ревизионные комиссии, коллегии присяжных, окружные прокуроры, организации по структурным реформам и сбитые с толку чиновники, пытаясь найти выход в этой полной информационной неразберихе.

Если анализ общественного мнения и демократических теорий в рамках современной среды в принципе верен, то абсолютно логичен вывод: такая информационная работа является ключом к совершенствованию. И я имею в виду не те предложения, что описаны в этой главе; они выступают лишь в качестве иллюстраций. Разработать полноценную методологию должны люди, которых этому обучили. Но даже они не могут сегодня точно предположить, в какой форме будет выполняться эта работа, не говоря уже о деталях. Число социальных явлений, которые мы можем фиксировать, невелико, инструменты анализа довольно грубы, а используемые понятия часто расплывчаты и недоработаны. И все же мне кажется, сделано было достаточно. Мы увидели, что сведения о невидимой среде в принципе можно сообщать, что эти сведения можно доставлять разным группам людей, выбирая при этом нейтральный способ, не затрагивающий их предубеждения и способный преодолеть субъективизм.

Разрабатывая принцип информационного обеспечения, люди найдут способ преодолеть главную трудность самоуправления: трудность взаимодействия с невидимой реальностью. Эта трудность мешала самоуправляемому сообществу примирить потребность в изоляции и необходимость широких контактов, не давала увязать достоинство и индивидуальность решения на местах с безопасностью и широким сотрудничеством, не позволяла обрести эффективных лидеров, не жертвуя при этом ответственностью. Пока не было возможности установить единую версию невидимых событий и выработать общие меры оценки отдельных действий, единственный образ демократии, который мог бы работать, хотя бы в теории, – это образ, основанный на изолированном сообществе людей, чьи политические способности ограничены, согласно известному изречению Аристотеля, их полем зрения.

Теперь есть выход, конечно, непростой, но все же выход. В сущности, тот же самый способ позволил жителю Чикаго, у которого глаза и уши такие же, как и у жителя Афин, видеть и слышать на большом расстоянии. Уменьшить несоответствие между воспринимаемой средой и средой реальной возможно уже сегодня. Тогда федерализм будет работать все больше по согласию и все меньше по принуждению. Поскольку федерализм – единственный возможный способ объединить самоуправляющиеся группы в союзы[244], то если этот союз не основан на правильных и общепринятых представлениях о федерации и ее делах, его будет бросать либо в сторону имперской централизации, либо в сторону местной анархии. Представления о том, что такое федерация, не возникают спонтанно. Их нужно собрать по кусочкам путем обобщения, основанного на анализе, а инструменты для анализа должны быть найдены и проверены разными исследованиями.

Никакая схема выборов, никакие манипуляции с территориями, никакие изменения в системе собственности не доходят до корня проблемы. Нельзя требовать от человеческих существ большей политической мудрости, чем они наделены. И никакая реформа, даже самая глубокая, не является подлинно радикальной, если она не предлагает способ преодолеть субъективизм человеческого мнения, основанного на ограниченности индивидуального опыта. Существуют системы правления, голосования и представительства более эффективные, чем другие. Но, в конце концов, знание должно исходить не от сознания, а от среды, с которой сознание взаимодействует. Когда люди действуют, исходя из принципа сбора информации, они идут и ищут факты, чтобы, проанализировав их, обрести мудрость. Когда они игнорируют этот принцип, они уходят внутрь себя, где находят лишь то, что и так было. Они развивают предрассудки вместо того, чтобы расширять знания.

27. Обращение к общественности

В реальной жизни никто не исходит из теории, что у него есть общественное мнение по каждому общественному вопросу. Люди могут считать, что общественного вопроса вообще не существует, ибо у них на этот счет нет общественного мнения. Но в теории нашей политики мы продолжаем думать более буквально, чем лорд Брайс, который заметил, что «действие Мнения непрерывно»[245], даже если оно «взаимодействует лишь с общими принципами»[246]. И поскольку мы считаем, что наши мнения формируются непрерывно, и совсем не уверены, в чем все-таки заключается этот общий принцип, вполне естественно, что мы встречаем страдальческим зевком аргумент, который вытекает из ознакомления с правительственными отчетами, статистикой, со схемами и графиками. Ведь все они, во-первых, сбивают с толку не меньше, чем партийная риторика, а во-вторых, гораздо менее увлекательны.

Ситуация, когда все граждане страны, ознакомившись со всеми публикациями всех информационных отделов, станут бдительными, информированными и готовыми к решению множества реальных вопросов, которые не вписываются в какой-либо общий принцип, нереальна. Для подобной системы у человека просто не хватит времени и внимания. Поэтому я такое предположение не выдвигаю. Информационный отдел в первую очередь нужен представителю, которому поручено прийти к какому-то решению. Информационный отдел помогает людям понять среду, в которой они работают, а это делает видимым и их действия. И оттого люди становятся более ответственными.

Получается, что цель состоит не в том, чтобы навалить на каждого гражданина экспертные мнения по всевозможным вопросам, а в том, чтобы переложить это бремя с него на надежного управленца. Система информационных отделов ценна и как источник общей информации, и как средство проверки ежедневной прессы. Впрочем, эти функции вторичны. Основная функция системы – помогать органам управления в политике и в промышленности. Спрос на помощь экспертов – бухгалтеров, статистиков, секретарей – исходит не от народа, а от людей, которые устали заниматься общественными делами, основываясь лишь на личном опыте. По исходному замыслу это инструмент, помогающий лучше управляться с общественными делами, а не лучше понимать, сколь плохо все организовано.

Ни одно частное лицо, ни один избиратель не сможет разобраться в этих документах. Но разнообразные отчеты по отдельным вопросам придутся весьма кстати для человека, участвующего в дебатах, члена законодательного комитета, чиновника в правительстве, бизнесе или профсоюзе, члена производственного совета. Частное лицо, заинтересованное в каком-либо деле, присоединилось бы, как это и происходит сейчас, к добровольным обществам, которые нанимают персонал для изучения документов и проверки чиновников. Материал изучат газетчики, детали проанализируют эксперты и политологи. Однако сторонний наблюдатель (а каждый из нас – сторонний наблюдатель почти для всех) не имеет ни времени, ни желания, ни интереса, ни средств, чтобы вынести конкретное суждение. Текущее управление обществом должно лежать на тех людях, которые знают все проблемы изнутри и работают в здравых условиях.

Широкая общественность судит о том, являются ли эти условия здравыми, основываясь на оценке результата и предшествующей процедуры. Общие принципы, на которых строится непрерывное общественное мнение, являются, по сути дела, принципами процедуры. Сторонний человек вправе спросить экспертов, были ли должным образом рассмотрены связанные с делом факты, поскольку в большинстве случаев ему самостоятельно не понять, что важно или что заслуживает внимания. Сторонний человек может судить о том, были ли должным образом выслушаны заинтересованные в решении группы лиц, честно ли проводилось (если проводилось) голосование и, наверное, честны ли его результаты. Он может наблюдать за процедурой, когда в новостях говорят, что кое-что происходит. Он может поставить под сомнение корректность самой процедуры, если результаты противоречат его идеалу хорошей жизни[247]. Но если он попытается во всех случаях заменять собой саму процедуру, привносить в процедуру общественное мнение, как автор пьесы выписывает в сложной ситуации доброго дядюшку, то он окончательно запутается. И не сумеет логично выстроить ни одно рассуждение.

Ведь практика обращения к общественности по разного рода запутанным вопросам почти всегда означает желание избежать критики со стороны людей знающих, заручившись поддержкой значительного большинства, которое не имело возможности ничего знать. Вердикт выносится под влиянием того, у кого самый громкий или самый чарующий голос; того, кто нанял самого искусного или самого наглого специалиста по информации; того, у кого больше места в газетах. Поскольку даже когда редактор исключительно честен по отношению к «другой стороне», справедливости недостаточно. Например, может быть несколько «других сторон», не упомянутых ни одним из организованных, финансируемых и активных сторонников.

Частное лицо, преследуемое призывами одолжить его общественное мнение, вскоре, наверное, увидит, что это не комплимент его интеллекту, а игра на его добродушии, это оскорбляет его понимание очевидного. Получив гражданское образование, он понимает сложность своей среды и, допускаю, заинтересуется объективностью и разумностью процедуры – и даже в этом случае чаще всего будет ожидать, что представитель, которого он избрал, все сделает за него. Он откажется взваливать на себя бремя принятия решений и в большинстве случаев отвернется от тех, кто, желая выиграть, первым кидается из-за стола переговоров к журналистам, чтобы сообщить им свежие новости.

Только настаивая на том, что проблемы не должны доходить до него, пока не пройдут процедуру оценки, гражданин современного государства может надеяться, что он получит их в доступной форме. Ведь проблемные моменты в изложении человека, который придерживается конкретного взгляда, почти всегда состоят из запутанной серии фактов, которые он наблюдал, выраженных гигантской кучей стереотипных фраз, еще и заряженных его эмоциями. Отдавая дань современной моде, такой человек выйдет из зала заседаний с какой-нибудь душещипательной идеей, вроде Справедливости, Благосостояния, Американского духа или Социализма. Такие идеи у стороннего гражданина иногда вызывают страх или восхищение, но они никогда не вызовут осуждение. Чтобы обычный человек мог принять участие в дискуссии по какому-то вопросу, из этого вопроса нужно предварительно выкинуть весь балласт.

Этого можно добиться, если представитель граждан будет вести обсуждение в присутствии, например, посредника, который направляет дискуссию в русло анализа, обсуждая предоставленные экспертами данные. Так должен работать любой представительный орган, имеющий дело с вопросами, которые не касаются лично граждан. Должны быть услышаны голоса сторонников той или иной точки зрения, причем сторонники должны столкнуться с людьми, не вовлеченными лично, которые владеют фактами и умеют диалектически отделять реальное восприятие от стереотипа, модели и переработанной версии. Это как диалог Сократа, когда есть сильное желание пробиться через слова к смыслам, поскольку диалектика должна применяться в современной жизни людьми, исследовавшими среду так же хорошо, как и человеческий разум.

Серьезные споры, например, ведутся в сталелитейной промышленности. Каждая заинтересованная сторона выпускает свой манифест, полный высочайших идеалов. На данном этапе уважения заслуживает лишь то общественное мнение, которое настаивает на проведении конференции. А сторона, которая заявляет, что ее дело исключительно справедливо, там нечего и обсуждать, не вызывает симпатии. Есть люди, выступающие против конференции с иных позиций. Они говорят, что их оппоненты слишком безнравственны, и они не могут пожать руку предателям. В таком случае общественное мнение должно организовать слушание, чтобы обладающие полномочиями лица ознакомились с доказательствами безнравственного поведения оппонентов. Противоборствующим сторонам нельзя верить на слово.

Но представим, что все согласились провести конференцию, представим, что избрали нейтрального председателя, который имеет наготове экспертов-консультантов из корпорации, профсоюза и, скажем, Министерства труда. Судья Гэри совершенно искренне заявляет, что его людям хорошо платят и они не перерабатывают, а затем переходит к краткому очерку истории России со времен Петра Великого до убийства царя. Далее встает Уильям Фостер и столь же искренне говорит, что людей нещадно эксплуатируют, а затем переходит к изложению истории освобождения человека от Иисуса из Назарета до Авраама Линкольна. В этот момент председатель вызывает экспертов с таблицами заработной платы, чтобы вместо слов «хорошо платят» и «эксплуатируют» присутствующие увидели конкретные данные по заработной плате для разных групп рабочих. Считает ли судья Гэри, что им всем хорошо платят? Да, он так считает. Считает ли Уильям Фостер, что всех рабочих эксплуатируют? Нет, он считает, что эксплуатации подвергаются группы C, M и X. Что он имеет в виду под эксплуатацией? Он имеет в виду, что люди не получают даже прожиточный минимум. Судья Гэри с ним не согласен. «Что можно купить на такую зарплату?» – интересуется председатель. «Ничего», – отвечает Уильям Фостер. «Все, что нужно», – отвечает судья Гэри. Председатель сверяется со статистическими данными по бюджету и ценам[248] и выносит постановление: зарплата работника разряда X соответствует среднестатистическим показателям, а зарплаты работников C и M – нет. Судья Гэри официально заявляет, что статистика не представляется ему надежной: данные слишком велики, а цены снизились. Фостер также официально возражает: данные слишком малы, а цены выросли. Председатель выносит постановление: этот вопрос не входит в юрисдикцию данной конференции, официальные данные остаются в силе, а эксперты судьи Гэри и Уильяма Фостера могут представить апелляционные жалобы в постоянный комитет объединенных информационных отделов.

Однако судья Гэри заявляет, что изменение шкалы заработной платы повлечет за собой разорение. «Что вы подразумеваете под разорением? – спрашивает председатель. – Предъявите бухгалтерские книги!». «Не могу, это частное дело», – отвечает судья Гэри. «Частные дела нас не интересуют», – говорит председатель и выступает перед общественностью с заявлением, что заработная плата рабочих разрядов С и М на столько-то и столько-то ниже официального прожиточного минимума и что судья Гэри отказывается ее увеличивать по причинам, которые он не хочет озвучивать. Только после такой процедуры может сформироваться качественное общественное мнение в самом высоком смысле этого слова[249].

Ценность экспертов в роли посредников заключается не в том, что они формируют мнение с целью убедить пристрастных сторонников, а в том, что они разрушают слепую пристрастность. Судья Гэри и Уильям Фостер могут остаться на своих начальных позициях, хотя даже им придется выступать уже в несколько другом ключе. Зато все остальные смогли посмотреть на ситуацию объективно, они не запутались. Поскольку запутывающие стереотипы и лозунги, на которые легко поддаются люди, распутываются посредством как раз такого рода диалектики.

Воспоминания и эмоции, касающиеся как значимых с общественной точки зрения вопросов, так и более личных, сплетаются в нашем сознании в клубок. Одно и то же слово может означать любое количество идей: эмоции смещаются с образов, которым они принадлежат, на имена, которые напоминают имена этих образов. В сознании присутствует огромное количество ассоциаций, в основе которых лежат звук, контакт и последовательность. Там встречаются случайные эмоциональные привязанности, встречаются слова, которые были именами, а стали масками. Когда человек видит сны, грезит или находится в панике, достаточно открывшегося в этом состоянии беспорядка, чтобы понять, как устроен наивный разум, как он ведет себя, когда его не дисциплинируют усилия бодрствующего сознания и внешнее сопротивление. Там не больше порядка, чем на старом пыльном чердаке. Между фактом, идеей и эмоцией часто возникает несовместимость, как, например, в оперном театре, где все костюмы свалены в кучу, партитуры перемешаны, а мадам Баттерфляй в платье валькирии задумчиво ждет возвращения Фауста. «На Святки, – говорится в одной редакционной статье, – смягчаются сердца. Мысленно возвращаясь в детство, мы заново вспоминаем христианское учение. Мир не кажется таким уж плохим, когда мы смотрим на него сквозь туман полусчастливых, полупечальных воспоминаний о тех, кого любили и кто теперь находится рядом с Богом… Страна пронизана коммунистической пропагандой, но у нас есть прекрасный запас веревок, сильных рук и дубинок… пока не остановился этот мир, дух свободы будет гореть в сердцах людей».

Тому, кто так мыслит, нужна помощь. Ему нужен Сократ, который сначала разделит для него все слова, а затем станет задавать вопросы, чтобы человек смог определить значения этих слов и привязать слова к идеям. Необходимо, чтобы каждое слово закрепилось за конкретным объектом. Ведь эти драматические фразы связала в его сознании примитивная ассоциация. Их связали его личные воспоминания о Рождестве, возмущение консерватора и волнение наследника революционной традиции. Порой клубок из воспоминаний и эмоций так глубоко уходит корнями в прошлое, что распутать его быстро не получится; для этого, как в современной психотерапии, приходится отделять и называть слой за слоем человеческие воспоминания, восходящие к младенчеству.

Эффект от прямого называния – когда вы, например, говорите, что рабочим разрядов C и M, в отличие от X, недоплачивают, вместо того чтобы обобщить, что их труд эксплуатируется – довольно болезненный. Воспринимаемые образы встают на свои места, а вызываемые ими эмоции конкретизируются, поскольку эмоция больше не подкрепляется широкими и случайными связями со всем вокруг, начиная от Рождества и заканчивая Москвой. Понятную идею, имеющую собственное название, и вызываемую ей эмоцию гораздо легче корректировать при появлении новых данных. Сама идея была заложена в целостной личности, каким-то образом связана с целостным Эго, так что на сложную задачу человек реагирует всей душой. После тщательного разбора идея уже не является частью меня, она превращается во что-то иное. Она объективируется. Ее судьба теперь связана не с моей судьбой, а с судьбой внешнего мира, на который я воздействую.

Переобучение такого рода приведет общественное мнение в соответствие со средой. Таким способом удастся ликвидировать механизмы цензуры, стереотипизации и драматизации событий. Если не представляет сложности познать реальную среду, то и критик, и учитель, и врач легко разберутся с запутавшимся разумом. Но там, где среда для аналитика неясна, недостаточно применить методы анализа. Необходимо провести работу по сбору информации. Критик должен получить от экспертов достоверную картину среды.

Хотя, как и в большинстве других вопросов, лучшим решением проблем является образование, ценность этого образования зависит от эволюции знания. А наши знания о человеческих институтах все еще чрезвычайно скудны и фрагментарны. Социальные данные собираются бессистемно, они не фиксируются одновременно с самим действием. Можно точно сказать, что сбор информации будет производиться не ради невнятной высшей цели, а так, как того требует механизм принятия решений в современном мире. Но постепенно будет накапливаться массив данных, которые политическая наука в состоянии обобщить и в результате выстроить понятийную картину мира. Когда картина обретет форму, с помощью образования можно будет подготовить людей ко взаимодействию с невидимой средой.

Когда учителю дают в руки рабочую модель социальной системы, он использует ее, чтобы доходчиво объяснить ученику, как именно его разум обрабатывает незнакомые факты. В отсутствии такой модели учитель не в силах полностью подготовить людей ко встрече с нашим миром. Зато он может подготовить их к тому, чтобы при взаимодействии с миром они больше задумывались, как работает их разум. Он может с помощью разбора ситуаций привить ученику привычку анализировать источники своей информации. Он может научить его, например, искать в газете сведения относительно того, где конкретно было зарегистрировано донесение, обращать внимание на фамилию корреспондента, название пресс-службы, на обстоятельства, при которых было сделано заявление. Он может научить ученика задаваться вопросом, видел ли репортер то, что описывает, и не забывать, как этот репортер ранее описывал другие события. Он может объяснить ему, что такое цензура или неприкосновенность частной жизни, рассказать, что говорилось ранее. Корректно оперируя историческими сведениями, учитель поможет ученику осознать, что такое стереотип, приучит к анализу образов. С помощью курсов сравнительной истории и антропологии он разъяснит, как коды навязывают воображению определенные модели, научит ловить себя на аллегориях, драматизации отношений и персонификации абстракций. Он продемонстрирует воспитаннику, как тот отождествляет себя с этими аллегориями, как у него возникает интерес, и как он, придерживаясь определенного мнения, выбирает свою позицию: героическую, романтическую, экономическую.

Когда мы изучаем ложные представления, то не только действуем в профилактических целях, но и стимулируем тем самым изучение истины. По мере того, как мы глубже осознаем свой собственный субъективизм, мы находим прелесть в объективном методе, который иначе не увидели бы. Мы ясно понимаем колоссальный вред и непреднамеренную жестокость своих предрассудков. Попытки избавиться от предрассудков весьма болезненны, поскольку бьют по нашему самоуважению. Но успешное избавление приносит огромное облегчение и гордость. Происходит радикальное расширение сферы внимания, рушится жесткая, примитивная версия мира. Картина становится яркой и полной. Затем человек ощущает на эмоциональном уровне потребность в научном методе, потребность, которую иными средствами вызвать нелегко, а поддерживать и вовсе невозможно. Если обучать основам науки так, как всегда было принято, то их главная добродетель – объективность – сделает процесс весьма скучным. Но если преподнести их как победу над нерациональностью сознания, то волнение от погони и последующего завоевания поможет ученику перейти от личного ограниченного опыта к той стадии, где он горит любопытством, а его разум – страстью.

28. Обращение к разуму

Я несколько раз писал концовку этой книги – и каждый раз ее отбрасывал. Над всеми вариантами нависала роковая судьба последней главы, когда все мысли должны встать на место, а все тайны, о которых не забыл писатель, должны быть разгаданы. В политике герой не может жить долго и счастливо, его жизнь не завершается идеальным образом. Заключительной главы и быть не может, ведь героя-политика впереди ждет будущее, более продолжительное по времени, чем длилась записанная нами история. Последняя глава – это просто такое место, где автору кажется, что вежливый читатель стал украдкой поглядывать на часы.

Когда Платон понял, что нужно подвести итог, и подумал, сколь абсурдно прозвучат его рассуждения о месте разума в политике, его уверенность превратилась в страх, подобный страху сцены. Правдивые, но суровые, изложенные в пятой книге «Государства» мысли было трудно произнести даже Платону. Их сложно забыть, однако и жить с ними непросто. Поэтому Сократ говорит Главкону, что навлечет «насмешки и бесславие»[250] за высказанную идею о том, как построить государство наиболее близкое к совершенному. «Пока в государствах не будут царствовать философы, пока так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать, и не сольются воедино государственная власть и философия <…> государствам не избавиться от зол, и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно»[251].

Произнеся эти прекрасные слова, он понял, что дал совет, как достичь совершенства, и смутился от недостижимого величия своей идеи. Сократ поспешно добавляет, что, конечно, «подлинного кормчего» назовут «высокопарным болтуном и никудышником»[252]. Увы, это грустное признание хотя и защищает от обвинения в отсутствии чувства юмора, зато снижает накал серьезной мысли. Он начинает высказываться дерзко и предупреждает Адиманта, что в бесполезности философов следует «винить тех, кто не находит им никакого применения, а не этих выдающихся людей. Ведь неестественно, чтобы кормчий просил матросов подчиняться ему»[253]. На такой надменной ноте он поспешил забрать с собой инструменты разума и исчезнуть в стенах Академии, предоставив этот мир Макиавелли.

Так при первом крупном столкновении между разумом и политикой разум предпочел в гневе удалиться. Но корабль, как сообщает нам Платон, все еще находится в море. Со времен Платона в море плавало много кораблей, и сегодня, неважно, мудро верить или глупо, уже нельзя называть человека истинным кормчим только потому, что он умеет «учитывать времена года, небо, звезды, ветры – все, что причастно его искусству»[254]. Он не может упустить из виду ни одну деталь, которая необходима для успешного плавания. И если на борту возникнет бунт, уже нельзя сказать: «тем хуже для всех нас… кормчий не должен подавлять бунт… я умею управлять кораблем, но не знаю, как управлять кораблем, полным матросов. Если они не понимают, что у меня в руках штурвал, ничего не поделаешь. Мы все разобьемся о скалы, и они будут наказаны за свои грехи».

Всякий раз, когда мы взываем к разуму в политике, появляются сложности с этой притчей. Для взаимодействия с неразумным миром очень трудно применять разум. Даже если вы вместе с Платоном полагаете, что подлинный кормчий знает, как вести корабль, нельзя забывать, что подлинного кормчего не так-то легко найти, и покуда есть сомнения в его подлинности, команда не чувствует себя уверенно. Команда по определению не знает того, что знает кормчий, а он сам, очарованный звездами и ветрами, не знает, как убедить матросов, что его знания важны. Если во время плавания разгорается бунт, то у матросов нет времени становиться экспертами и оценивать эксперта. Кормчий тоже не может тратить время и доказывать команде, что он действительно так мудр, как сам считает. Для образования нужно несколько лет, а в чрезвычайной ситуации все решают часы. Конечно, с научной точки зрения, можно дать совет кормчему, что возникшую проблему решит образование, которое позволит морякам лучше понимать факты. Увы, в условиях кризиса единственный выход – пустить в ход оружие или толкнуть речь, произнести воодушевляющий лозунг, предложить компромисс, то есть использовать любое средство, чтобы быстро погасить бунт, оставив в покое факты. Лишь на берегу, где люди только планируют пойти в плавание, они могут себе позволить (и должны – хотя бы ради собственной безопасности) разобраться с проблемами, устранение которых занимает много времени. Этим надо заниматься годами, из поколения в поколение. И ничто не будет так сильно ставить под сомнение их мудрость, как необходимость отличать ложные кризисы от настоящих. Ведь когда в воздухе витает паника, когда один кризис наслаивается на другой, а реальные опасности смешиваются с воображаемыми страхами, нет никакой возможности мыслить конструктивно, и любой порядок кажется лучше любого беспорядка.

Только при условии определенной стабильности в течение долгого времени люди могут надеяться следовать голосу разума. Так происходит не потому, что обращение к разуму нереалистично, и не потому, что человек неспособен мыслить, а потому, что процесс эволюции разума, когда речь идет о политических вопросах, только начинается. Наши рациональные идеи в политике по-прежнему остаются грубыми обобщениями, слишком абстрактными и сырыми, чтобы пользоваться ими на практике. Исключением являются те случаи, когда огромный объем данных сводит на нет индивидуальные особенности и демонстрирует значительное единообразие. Разум в политике неспособен предсказывать поведение отдельных людей, поскольку даже малейшее поведенческое отклонение в самом начале часто перерастает в важнейшие различия. Наверное, именно поэтому, когда мы настаиваем, что в неожиданных ситуациях необходимо обращаться лишь к разуму, это влечет насмешки.

К сожалению, скорость, с которой совершенствуется наш разум, меньше, чем скорость, с которой нужно предпринимать действия. При нынешнем состоянии политической науки одна ситуация сменяется другой обычно до того, как первую поймут и проанализируют. Соответственно, политическая критика осуществляется задним числом. Когда мы открываем неизвестное и когда распространяем уже доказанное, существует временной зазор, который и должен занимать политического философа. Мы начали, главным образом под влиянием Грэма Уолласа, исследовать влияние невидимой среды на наши мнения. И мы до сих пор не понимаем – разве что совсем немного, исходя из личного опыта, – как время влияет на политику, хотя оно самым непосредственным образом связано с осуществимостью на практике любого конструктивного предложения[255]. Мы видим, например, что актуальность плана зависит от того, сколько времени нужно потратить на его реализацию, ведь даже сами данные, лежащие в основе плана, могут устареть[256]. Этот фактор учитывают опытные реалисты, он помогает отличать их от оппортунистов, фантазеров, обывателей и педантов[257]. Но суждения о том, как именно рассчитывать время в политике, в настоящее время сколько-нибудь систематически не представлены.

Пока мы не проясним для себя эти вопросы, остается, по крайней мере, помнить, что такая проблема существует, проблема чрезвычайной теоретической сложности и практического значения. Это поможет нам чтить платоновский идеал, не разделяя поспешных выводов автора о порочности тех, кто не прислушивается к голосу разума. В политике трудно к нему прислушиваться, поскольку там вы пытаетесь подогнать друг под друга два процесса с разной моделью развития и скоростью движения. В отсутствие острого и придирчивого разума политическая борьба будет по-прежнему нуждаться в природном уме, силе и недоказуемой вере, то есть в том, что разум не в состоянии ни обеспечить, ни контролировать, потому что эти факты нашей жизни невозможно расчленить и, соответственно, понять. Методы социальной науки несовершенны; принимая многие серьезные и случайные решения, мы играем с судьбой, полагаясь на интуицию.

Но на уровне интуиции мы можем закрепить веру в разум. С помощью нашего природного ума и силы мы можем построить для разума некий плацдарм. За нашими картинами мира мы можем попытаться разглядеть перспективу развивающихся событий. И при возможности сбежать от неотложного настоящего, мы должны позволить этой перспективе управлять нашими решениями. Впрочем, даже при наличии воли и желания считаться с будущим, мы раз за разом обнаруживаем, что не знаем наверняка, как действовать в соответствии с велением разума. Число человеческих проблем, при решении которых разум готов нам указывать, невелико.

В милосердии к своим собратьям, которое проистекает из самопознания и неоспоримой веры в то, что никто из нашего живущего в группах вида не одинок в стремлении к более дружелюбному миру, присутствует благородная неискренность. Люди кривляются друг перед другом так часто, что далеко не все гримасы важны. А там, где много неясного, где приходится поступать, основываясь на догадках, есть огромный запрос на соблюдение правил приличия, и приходится жить с верой в добрую волю. Мы не можем доказать, что так всегда и будет, как не можем объяснить, почему ненависть, нетерпимость, подозрительность, фанатизм, скрытность, страх и ложь являются семью смертными грехами против общественного мнения. Остается лишь настаивать, что им не место в обращении к разуму, что они – яд замедленного действия. И, опираясь на определенное видение этого мира, который переживет и наши личные трудности, и нас самих, мы можем питать к ним искреннее предубеждение.

Нельзя позволить страху и фанатизму проникнуть в нас столь глубоко, что мы, раздраженно всплеснув руками, потеряем интерес к развитию событий, поскольку потеряли веру в будущее человека. Причин отчаиваться нет, ведь все те «если», от которых, по словам Джеймса, зависит наша судьба, как и прежде многозначны. Да, мы видели много жестокости, но так как для нас она была неестественной, она не закрепилась навсегда. Да, были Берлин, Москва, Версаль, был период 1914 по 1919 годы, однако настоящего Армагеддона не было, хотя мы использовали эту метафору. Чем более реалистично люди смотрят на жестокость и всеобщую истерию, тем больше у них есть права говорить: учитывая кровавую войну, совсем не глупо считать, что только умом и мужеством нельзя обеспечить достойную жизнь.

Каким бы огромным ни был тот ужас, ему поддались не все. Были продажные, но были и неподкупные. Были хаос и неразбериха, но были и чудеса. Было очень много лжи. Были люди с желанием рассказать правду. Можно отчаиваться, что у нас никогда не будет трех голов, хотя Бернард Шоу даже здесь не теряет надежды. Но нельзя терять надежду на то, что, благодаря человеческому качеству, проявленному человеческим существом, могут открыться какие-то новые возможности. И если среди всех бедствий, выпавших на это десятилетие, вы не встречали мужчин и женщин, которых хотели бы увидеть вновь, и у вас не было приятных моментов, которые вы хотели бы повторить, даже Господь не сумеет вам помочь.

Сноски

1

Платон, Государство. Кн. VII / Собр. соч. в 3-х тт. Т. 3 (1). М., 1971. с. 514. / Перевод А.Н. Егунова.

2

Hexaemeron, i. cap. 6. Цитата приводится по книге: Taylor, H. O. The Mediaeval Mind. V. 1. P. 73. – Здесь и далее, за исключением отдельно оговоренных случаев, примеч. авт.

3

Lecky, W.E.H. History of the Rise and Influence of the Spirit of Rationalism in Europe. V. 1. P. 276–278.

4

Деяния апостолов 17:26. – Примеч. пер.

5

Lecky, W.E.H. Там же.

6

Здесь цитата приводится по: Шекспир, У. Гамлет, принц датский / пер. М. Л. Лозинского. – Примеч. пер.

7

Strachey, L. Queen Victoria, p. 72.

8

Pierrefeu, Jean de G. Q. G. Trois ans au Grand Quartier General, pp. 94–95.

9

См.: Синклер, Л. Главная улица, 1920.

10

См.: Синклер, Л. Главная улица, c. 99 (1920).

11

James, W. Principles of Psychology, Vol. II, p. 638

12

Программа президента Л. Джонсона с целью построения общества, в котором не будет бедности. – Примеч. пер.

13

Chesterton, G. K. The Mad Hatter and the Sane Householder / Vanity Fair, 1921, January, p. 54.

14

См.: Wallas, G. Our Social Heritage, pp. 77 и далее.

15

Kempf, E. J. Psychopathology, p. 116.

16

Ibid. p. 151.

17

Комедия Б. Шоу «Оружие и человек» (Arms and the Man), которую часто ставили под названием «Шоколадный солдатик» (Chocolate Cream Soldier). – Примеч. пер.

18

Pierrefeu, J. de. G.Q.G. Trois ans au grand quartier general par le redacteur du communique, pp. 126–129.

19

Это произошло 26 февраля 1916 года. См.: Pierrefeu J. de. Указ. соч. С. 133 и далее.

20

Это мой собственный перевод. Английский перевод из Лондона, опубликованный в «Нью-Йорк Таймс» в воскресенье, 27 февраля, выглядит следующим образом: // Лондон, 26 февраля (1916). Вокруг форта Дуомон, передового элемента старой оборонительной системы Вердена, идет ожесточенная борьба. После пары бесполезных штурмов, принесших врагу исключительно тяжелые потери (во французском тексте читаем «pertes tres elevees»/«весьма значительные потери». Получается, английский перевод преувеличивает то, что было написано в начальном тексте), мы взяли сегодня позицию, еще утром занятую противником, и несмотря на все попытки врага оттеснить наши войска, продвинулись еще дальше.

21

Pierrefeu J. de. Указ. соч., С. 134–135.

22

Указ. соч., С. 138–139.

23

Указ. соч., С. 147.

24

За несколько недель до нападения американцев на Сен-Миель и Мез-Аргонского наступления во Франции все друг другу все рассказали, по большому-большому секрету.

25

Creel, G. How We Advertised America.

26

Поэтому к простым разговорам нужно относиться серьезно.

27

Trotter, W. Instincts of the Herd in Peace and War.

28

Wharton, E. The Age of Innocence.

29

Ross, E. A. Social Psychology. Ch. IX, X, XI.

30

См. главу 3.

31

Willcox, D. F. The American Newspaper: A Study in Social Psychology // Annals of the American Academy of Political and Social Science, July, 1900. V. XVI. P. 56. (Статистические таблицы приводятся по: Rogers, J. E. The American Newspaper); Scott, W. D. The Psychology of Advertising. 1916. P. 226–248; см. также: Adams, H. F. Advertising and Its Mental Laws. Ch. IV; Hotchkiss, G.B., Franken, R. B. Newspaper Reading Habits of College Students. Published by the Association of National Advertisers, Inc., 15 East 26 Street, N.Y., 1920.

32

За исключением рекламы, которая считается неоднозначной, и в редких случаях той, для которой не хватает места.

33

В английском варианте сокращенного текста был использован код, изобретенный У. П. Филлипсом (Phillip's Code). – Примеч. пер.

34

Цит. по: White W. Al. Mechanisms of Character Formation. An introduction to psychoanalysis.

35

Специальная телеграмма Эдвина Л. Джеймса для «Нью-Йорк Таймс», 25 мая 1921 года.

36

В мае 1921 года отношения между Англией и Францией обострились в связи с восстанием Войцеха Корфанты в Верхней Силезии. Сообщение в газете «Тhe Manchester Guardian» (от 20 мая 1921 года) содержало следующую информацию: // «Франко-английский словесный обмен.» // Я вижу, как в кругах, хорошо знакомых с французскими нравами и природой, люди считают, что в условиях кризиса наша пресса, наряду со сложившимся общественным мнением, проявила излишнюю эмоциональность, передавая живой и временами несдержанный язык французской прессы. Вот как мне указал на эту особенность один сведущий человек, придерживающийся нейтральной стороны: // «Слова, как и деньги, это имеющие ценность символы. Они репрезентируют смысл, и, как и у денег, их репрезентативное значение то возрастает, то снижается. Так, французское слово etonnant (поразительный), которое использовал Ж. Б. Боссюэ, имело особый смысл, утраченный в наши дни. То же самое происходит и с английским словом awful (ужасный). Некоторые нации по своему складу склонны преуменьшать, другие преувеличивать. При описании места, которое Томми из Англии назвал бы просто опасным, итальянский солдат прибегнул бы к помощи всего богатства словарного запаса, подкрепив все это экспрессивной мимикой. Нации, которые преуменьшают, придерживаются звучания своих слов. Нации, которые преувеличивают, чувствуют, что язык периодически обесценивается. // Английские выражения „выдающийся ученый“ и „талантливый писатель“ на французский язык следует переводить как „великий гений“ и „изумительный мастер слова“. Это всего лишь вопрос обмена: так во Франции один фунт стоит 46 франков, и при этом все понимают, что его стоимость, ценность не увеличивается. Англичане, читающие французскую прессу, должны попытаться произвести в уме операцию, которую совершает банкир, переводящий франки обратно в фунты стерлингов, и не забыть при этом, что если в обычное время фунт стоил 25, то теперь, в результате военных действий, он стоит 46. Что сказать, в военное время обменный курс нестабилен везде: и в деньгах, и в словах. // Можно надеяться, что так рассуждают обе стороны, и французы осознают, что за английской сдержанностью стоит не меньше смысла, чем за их собственными цветистыми оборотами».

37

The New Republic. December 29, 1920, P. 142.

38

Union League Club – частный клуб, появившийся в 1863 году в Нью-Йорке в рамках закрытых мужских клубов Union League, поддерживавших политику президента А. Линкольна, первого президента от Республиканской партии. – Примеч. пер.

39

Internat. Zeitschr, f. Arztl. Psychoanalyse, 1913 / Translated and republished by Dr. Ernest Jones // S. Ferenczi, Contributions to Psychoanalysis, Ch. VIII, «Stages in the Development of the Sense of Reality»

40

Ференци, занимаясь патологиями, не описывает этот более зрелый период, когда опыт структурируется подобно уравнениям, то есть реалистическую фазу, основанную на научной мысли.

41

См., например, исследования «Diagnostische Assoziation Studien», которые проводились в психиатрическом отделении Университетской клиники Цюриха под руководством д-ра К. Г. Юнга. Эти исследования проводились преимущественно по так называемой классификации Крепелина-Ашаффенбурга. Они показывают время реакции, классифицируют реакцию на стимулирующее слово (внутренняя, внешняя и ассоциативная по звучанию), показывают отдельные результаты для первой и второй сотни слов, для времени и качества реакции, когда испытуемый отвлекается, удерживая в голове какую-то мысль, или когда он отвечает под метроном. Некоторые результаты обобщены во второй главе книги К. Г. Юнга «Аналитическая психология», в переводе К. Лонг (New York: Moffat Yard and Company, 1916. – Примеч. пер.).

42

Jung, C. G. Lectures.

43

Фридрих Людвиг Готлоб Фреге – немецкий математик, логик, философ, пытался свести математику к логике; Джузеппе Пеано – итальянский математик, автор арифметики Пеано и искусственного языка латино-сине-флексионе. – Примеч. пер.

44

Стефано ди Джованни (Сасетта) – итальянский художник 15 века. – Примеч. пер.

45

Напр. ср.: Locard, E. L’Enquête Criminelle et les Méthodes Scientifiques. // Об объективности свидетеля в последние годы собрали много интересного материала, из которого следует, судя по неплохой рецензии на книгу д-ра Э. Локара (в литературном приложении к лондонской «The Times» от 18 августа 1921 г.), что объективность зависит как от категории, к которой можно отнести свидетеля или событие, так и от типа восприятия. Например, свидетельство, полученное через осязание, запах и вкус имеет низкую доказательную ценность. Наше ухо необъективно, когда мы пытаемся установить источник и направление звука, оно нас подводит. Что же касается чужих разговоров, то «из лучших побуждений свидетель передаст даже те слова, которые не были произнесены. Он самостоятельно выстроит целую теорию насчет сути разговора и подгонит к этому то, что услышал». Даже визуальное восприятие может провоцировать ошибки, например, при установлении личности, распознавании, когда оценивают расстояние или количество, например людей в толпе. У неподготовленного наблюдателя весьма изменчиво и чувство времени. Все эти заложенные недостатки восприятия усугубляются фокусами, что выкидывает память, и вечным творческим началом человеческого воображения. (См. также: Sherrington, Ch. S. The Integrative Action of the Nervous System. P. 318–327) // Покойный профессор Гуго Мюнстерберг написал на эту тему популярную книгу под названием «On the Witness Stand» («На позиции свидетеля»).

46

James, W. Principles of Psychology. V.1. P. 488.

47

Dewey, J. How We Think. P. 121.

48

Указ. соч. p. 133.

49

В Париже проходила международная конференция (Парижская мирная конференция, 1919–1920 гг.), созванная державами-победительницами в Первой мировой войне для выработки и подписания мирных договоров с побежденными государствами.

50

Gennep, A. La formation des légendes, pp. 158–159. Цит. по: Langenhove, F. The Growth of a Legend, pp. 120–122.

51

Berenson, В. The Central Italian Painters of the Renaissance. P. 60 et al.

52

См. также комментарии автора к «Dante's Visual Images, and His Early Illustrators» в его работе «The Study and Criticism of Italian Art» (p. 13): «Мы не можем не одеть Вергилия как римлянина, не придать ему „классический профиль“ и „статную осанку“. Но дантовский образ Вергилия был, скорее всего, не менее средневековым, и основанным на ответственной реконструкции античности не более, чем все представление Данте о римском поэте. Иллюстраторы 14 века изображали Вергилия в образе средневекового ученого, в мантии и шапочке, и нет причины, по которой образ Вергилия в глазах Данте должен был быть каким-то иным».

53

Berenson, В. The Central Italian Painters of the Renaissance, pp. 66–67.

54

Цит. по: Bierstadt, E.H. // New Republic, June 1, 1921. P. 21.

55

Wallas, G. Our Social Heritage. p. 17.

56

Zimmern А. E. Greek Commonwealth. P. 383. (см. примечания автора)

57

Старый олигарх – анонимный автор политического памфлета первых лет Пелопоннесской войны «Псевдоксенофонтовой афинской политии». – Примеч. пер.

58

Пер. здесь и далее по: Аристотель. Политика. Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1984. Т. 4. Кн. I, Гл. 5. Стр. 383. – Примеч. пер.

59

Там же: стр. 384. – Примеч. пер.

60

Арнольд Бенедикт (1741–1801) – участник войны за независимость США, который переметнулся на сторону англичан, поэтому долгое время его имя было синонимом предательства. – Примеч. пер.

61

Langenhove, van F. The Growth of a Legend. Автор этой книги – бельгийский социолог.

62

Указ. соч. pp. 5–7.

63

Уже после того, как этот текст был написан, Маттиас Эрцбергер был убит. (26 августа 1921 года – примеч. пер.).

64

Но, к сожалению, познать эту фактически существующую культуру гораздо труднее, чем обобщить и прокомментировать работы гениев. Культура присутствует у людей, которые слишком заняты, чтобы предаваться странному ремеслу – формулировать свои убеждения. Они записывают их лишь изредка, случайно, и изучающий эту культуру очень редко бывает осведомлен, сколь типичны его данные. Наверное, лучшее, что можно сделать, это последовать совету лорда Джеймса Брайса [см.: Bryce J. Modern Democracies. V. 1. p. 156], и постараться пообщаться «с людьми всех сословий, живущих в разных условиях», выискивая в каждом окружении объективных людей, которые обладают навыком оценки. «Есть своеобразное чутье, которое очень долго вырабатывается практикой и дарует особый навык. Как старый моряк быстрее, чем сухопутный житель, замечает приметы надвигающегося шторма», так и опытный наблюдатель учится пользоваться даже неявными признаками. Словом, в этой области огромное количество догадок и предположений, и неудивительно, что ученые, которые обожают точность, частенько выискивают лишь более точные формулировки у других ученых.

65

«The Times» (London). Literary Supplement. 1921, June 2. p. 352. В 1921 году во время поездки в Америку профессор Альберт Эйнштейн сказал, что люди склонны переоценивать влияние его теории и недооценивать ее реальность.

66

Bury, J. B. The Idea of Progress. p. 324.

67

Tennyson, A. A memoir / By his son (Hallam Tennyson). V. 1. P. 195. Цит. по: Bury, J. B. указ соч. p. 326.

68

Адамс Генри Брукс (1838–1918 гг.) – американский писатель и историк, автор известных романов «Демократия» и «Воспитание Генри Адамса». Получил Пулитцеровскую премию в 1919 году «За лучшую биографию».

69

Уайт Уильям Аллен (1868–1944) – американский редактор газеты, лидер прогрессивного движения. В 1923 году получил Пулитцеровскую премию за редакционную статью «Тревожному другу» о Великой железнодорожной забастовке 1922 года.

70

Я имею в виду транспортировку в Европу и последующее снабжение двух миллионов солдат. Профессор Уэсли Митчелл указывает, что общий объем производства товаров после вступления Америки в войну не сильно увеличился по сравнению с 1916 годом, но производство для военных целей действительно выросло.

71

Версальский договор 1919 года называют иногда Карфагенским миром из-за схожести событий: немцы были разгромлены и не могли не согласиться на подписание мирного соглашения. – Примеч. пер.

72

Shaw, В. Back to Methuselah. Preface.

73

Shaw, В. The Quintessence of Ibsenism. New York, 1904.

74

Герой произведения Б. Шоу «Человек и сверхчеловек». – Примеч. пер.

75

The Letters of William James. V. 1. P. 65.

76

См.: Two Years of Conflict on the Internal Front / New York Evening Post. 1921. January 15. (Оригинал: «Два года конфликта на внутреннем фронте». Публикация РСФСР. М., 1920. // пер. на англ. М. У. Дэвис)

77

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии, М.: Политиздат, 1948. 84 с.

78

План Глена Э. Пламба о совместном владении железными дорогами. Не был принят Конгрессом. – Примеч. пер.

79

Константин I (1868–1923) – король Греции в 1913–1917 и 1920–1922 годах. – Примеч. пер.

80

Руритания – несуществующая страна из романа Энтони Хоупа «Узник Зенды», ставшая впоследствии именем нарицательным (1894). – Примеч. пер.

81

Трейчке Генрих фон (1834–1896) – известный немецкий историк, публицист, политик (депутат рейхстага), университетский преподаватель, автор «Истории Германии в XIX веке» в 5 томах. – Примеч. пер.

82

Баррес Морис (1862–1923) – французский писатель и политический деятель. – Примеч. пер.

83

James, W. Principles of Psychology, Vol. II, p. 300.

84

См., например, интервью г-на Чарльза Грэсти с маршалом Фошем, опубликованное 26 февраля 1918 года в «The New York Times»: «Германия шагает по России. Америка и Япония должны, поскольку способны это сделать, встретить ее в Сибири». См. также резолюцию сенатора Кинга от штата Юта от 10 июня 1918 года, заявление У. Г. Тафта в «The New York Times» от 11 июня 1918 года и обращение к Америке от 5 мая 1918 года А. Дж. Сака, директора Русского информбюро в Америке: «Если бы Германия была на месте союзников… она набрала бы 3 000 000 солдат для Восточного фронта в течение года».

85

James, W. Principles of Psychology, Vol. I, p. 638.

86

Цитируется по: Warren Н. С. Human Psychology. p. 225.

87

James, W. Principles of Psychology, Vol. I, p. 639.

88

В кино этот эффект прекрасно виден при съемке высокоскоростной камерой.

89

Wells, H. G. The Outline of History. Being a Plain History of Life and Mankind. См. также: Robinson, James Harvey The New History, p. 239.

90

Strunsky S. The Salvaging of Civilization // The literary review of the New York Evening Post. 1921. June 18. p. 5.

91

См.: Goodrich, Carter L. The Frontier of Control.

92

Статья 22.

93

James, W. Some Problems of Philosophy, p. 224.

94

James, W. A Pluralistic Universe, p. 329.

95

После этого, следовательно, вследствие этого (лат.) – ошибка в логике рассуждения. – Примеч. пер.

96

The Heart of the Puritan; selection from letters and journals ed. by Elisabeth Deering Hanscom. p. 177.

97

Инкриз Мэзер (1639–1723) – американский пуританский богослов, президент Гарвард-колледж в 1681–1701 годах, участвовал в процессе над салемскими ведьмами в 1692–1693 годах. – Примеч. пер.

98

Цит. по: The New Republic. Dec. 24. 1919. p. 120.

99

См. рассуждение Фрейда об абсолютизме в сновидениях: Freud, Z. Interpretation of Dreams, Chapter VI (особенно стр. 288 и далее).

100

Автор, видимо, имеет в виду Джона Пирпонта Моргана (1837–1913), американского предпринимателя, банкира и финансиста, основателя и первого почетного президента библиотеки и музея Моргана в Нью-Йорке. – Примеч. пер.

101

Bergson, H. Creative Evolution. Chs. III, IV.

102

Lee, V. Beauty and ugliness: and other studies in psychological aesthetics. 1912.

103

Этот факт очень сильно влияет на характер новостей. См. часть 7.

104

«Если в сюжете не хватает интриги: 1. Добавьте соперника. 2. Добавьте препятствие. 3. Добавьте проблему. 4. Выделите один из вопросов, возникающих у читателя в голове…» [Patterson F. T. Cinema Craftsmanship. P. 31–32].

105

Patterson, F. T. Cinema Craftsmanship. pp. 6–7.

106

«Герой и героиня вообще должны обладать молодостью, красотой, добротой, быть способными на возвышенное самопожертвование и неизменную преданность».

107

Интересный пример приводится К. Г. Юнгом в книге: C. G. Jung. Zentralblatt für Psychoanalyse, 1911, Vol. I, p. 81. (перевод на англ.: C. G. Jung. Analytical Psychology / transl. by Long C., Ch. IV.)

108

Имя молодого пастора, героя одноименного романа Г. Ибсена.

109

Интересные наблюдения по поводу ранних попыток объяснить характер приводятся в книге Джозефа Джастроу (Ястров): Jastrow, J. The Antecedents of the Study of Character and Temperament // in The Psychology of Conviction.

110

Cannon, W. B. Bodily changes in pain, hunger, fear and rage: An account of recent researches into the function of emotional excitement. 1915.

111

Adler, A. The Neurotic Constitution. London: Kegan Paul and Co., Ltd., 1918. 456 p.

112

Kempf, E. J. The Autonomic Functions and the Personality; Psychopathology. См. также: Berman, L. The Glands Regulating Personality.

113

Jastrow, J. The Psychology of Conviction. p. 156.

114

Кемпф в своей книге «Психопатологии» (Kempf, E. J. Psychopathology, p. 74) представляет это так:

115

См. очень интересную книгу: Martin, E. D. The Behavior of Crowds. 1920. // См. также: Hobbes, T. Leviathan, Part II, Ch. 25.: «Ибо страсти разрозненных людей умеренны, как жар одной головни; в собрании же они являются как бы многими головнями, воспламеняющими друг друга (особенно когда они разжигают друг друга речами)…» (Гоббс Т. Левиафан / пер. на рус. Гутерман А.). Эти наблюдения Гоббса получили дальнейшее развитие в книге: LeBon, G. The Crowd: A Study of the Popular Mind. 1895. (Входит в русское издание: Лебон Г. Психология народов и масс. – Примеч. пер.)

116

Руперт Чоунер Брук (1887–1915) – английский поэт, писавший стихи о войне. – Примеч. пер.

117

Эдуард Грей (1862–1933) – 1905–16 гг. министр иностранных дел Великобритании. – Примеч. пер.

118

«The Federalist Papers» – сборник (1788 г.) из 85 статей в поддержку принципов Конституции США, которые публиковались в газетах The Independent Journal и The New York Packet (1787–1788). Авторы (Гамильтон А., Мэдисон Дж., Джей Дж., Дьюэр У.) публиковались под псевдонимом Публий.

119

Здесь и далее перевод приводится по русскому изданию: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994. C. 78–86.

120

См.: Veblen, Th. The Socialist Economics of Karl Marx and His Followers, // The Place of Science in Modern Civilization, pp. 413–418.

121

Veblen, Thorstein (1904). The Theory of the Business Enterprise.

122

На самом деле, когда дело дошло до практики, Ленин полностью отказался от материалистического понимания политики. Если бы он искренне придерживался догматов марксизма, то, захватив власть в 1917 году, он сказал бы себе: согласно учению Маркса, социализм разовьется из зрелого капитализма… вот я, контролирую нацию, которая только вступает на путь капиталистического развития… я социалист, это верно, но я ученый-социалист… соответственно, в настоящий момент не может идти и речи о социалистической республике… следует продвигать капитализм, чтобы впоследствии произошла эволюция, предсказанная Марксом. Но Ленин ничего подобного не сделал. Вместо того, чтобы ждать эволюции, он пытался, призвав на помощь волю, силу и образование, бросить вызов историческому процессу, который принимала как должное его философия. // С тех пор, как это было написано, Ленин отказался от коммунизма, поскольку посчитал, что в России нет необходимого базиса для зрелого капитализма. Теперь он говорит, что Россия должна создать капитализм, который создаст пролетариат, который когда-нибудь создаст коммунизм. Это хотя бы соответствует марксистскому учению, но демонстрирует, как мало детерминизма во мнениях детерминиста.

123

James, W. Principles of Psychology, Vol. II, p. 383.

124

Ibid. Vol. II, p. 390.

125

McDougall, W. An Introduction to Social Psychology (4th edition). p. 31–32. «Определения инстинктов и инстинктивных действий чаще всего учитывают только волевые аспекты… распространенной ошибкой является игнорирование когнитивных и аффективных аспектов инстинктивного психического процесса» (См.: McDougall, W. An Introduction to Social Psychology. Footnote p. 29.)

126

Ibid. p. 34.

127

The New York Times, 1921. May 20.

128

Гувер, Герберт Кларк – впоследствии 31-й президент США (1929–1933 гг.) от Республиканской партии.

129

Тафт, Уильям Говард – 27-й президент США (1909–1913 гг.) от Республиканской партии.

130

Лебон, Гюстав (1841–1931) – французский социальный психолог и социолог.

131

Пиль, Роберт – один из основателей современной консервативной партии. Дважды был премьер-министром Великобритании и дважды министром внутренних дел.

132

Произнесена в зале Карнеги-холл, Нью-Йорк, 31 июля 1916 года.

133

Адольфо де ла Уэрта Маркор (1881–1955) – мексиканский политик, в 1920 году после переворота и побега Каррансы был назначен временным президентом Мексики (1 июня – 1 декабря 1920 года). – Примеч. пер.

134

Венустиано Карранса де ла Гарса (1859–1920) один из лидеров мексиканской революции 1910–1917 годов, президент Мексики (1917–1920). – Примеч. пер.

135

Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, 5-й маркиз Лансдаун (1845–1927) – британский государственный деятель, занимал посты генерал-губернатора Канады (1883–1888), вице-короля Индии (1888–1894), военного министра (1895–1900) и министра иностранных дел Великобритании (1900–1905). Опубликовал меморандум, а впоследствии и «открытое письмо», в котором призывал к мирному урегулированию ситуации. – Примеч. пер.

136

Президент Вильсон заявил на совещании с сенаторами, что до прибытия в Париж он и не слышал об этих договорах. Такое заявление вызывает недоумение. «Четырнадцать пунктов», что доказывает сам текст, не могли быть сформулированы без знания секретных договоров. Суть договоров представили президенту до того, как он вместе с полковником Хаузом подготовил окончательный, впоследствии опубликованный, текст «Четырнадцати пунктов».

137

Здесь и далее перевод документа «Четырнадцать пунктов» приводится по: Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. Том 2. Документы 1910–1940-х годов. М. 2000. с. 27–28. – Примеч. пер.

138

Italia irredenta («неосвобожденная Италия»), см. Ирредентизм: общественное движение в Италии последней четверти 19 века и начала 20 века, стремившееся избавить итальянские земли от иностранного господства (австрийского, швейцарского, французского и британского). – Примеч. пер.

139

Американская интерпретация «Четырнадцати пунктов» была растолкована официальным представителям союзников непосредственно перед перемирием.

140

Jefferson, Th. Works. Vol. IX. p. 87. Цит. по: Beard, Ch. О. Economic Origins of Jeffersonian Democracy. p. 172.

141

Доктрина Монро – декларация принципов внешней политики США, которую 2 декабря 1823 года представил в своем ежегодном послании к Конгрессу президент США Джеймс Монро. Основной принцип – это невмешательство США и европейских стран во внутренние дела друг друга. – Примеч. пер.

142

См. интересную и довольно оригинальную старую книгу: Lewis, G. C. An Essay of the Influence of Authority in Matters of Opinion.

143

См.: Bryce, J. Modern Democracies. Vol. II, pp. 544–545.

144

Закон Фордни-Маккамбера 1922 г. повысил тарифы на импортируемые товары.

145

См.: Ostrogorski, M. Democracy and the Organization of Political Parties (русский перевод: Острогорский М. Я. Демократия и организация политических партий), по всей работе; Michels, R. Political Parties: A Sociological Study of the Oligarchial Tendencies of Modern Democracy (trans. by Paul, C. and Paul E.), по всей работе; and Bryce, J. Modern Democracies, особенно Ch. LXXV; также см.: Ross, E. A. Principles of Sociology, Ch-s. XXII–XXIV.

146

Bryce, J. Modern Democracies. Vol. II, p. 542.

147

См.: James, Some Problems of Philosophy, p. 227. «Но в большинстве сложных ситуаций мы не можем принимать решения в рамках отдельной политической фракции. Действовать фракционно можно в редких случаях» Ср.: Lowell, A. L. Public Opinion and Popular Government, pp. 91, 92.

148

См.: Laski, H. J. Foundations of Sovereignty and other essays. p. 224. «… пропорциональное представительство… которое, кажется, ведет к групповой системе… может лишить избирателей возможности выбирать себе лидеров». Групповая система, по словам Ласки, несомненно, делает выбор исполнительной власти более опосредованным, но еще она, без сомнения, позволяет создавать законодательные собрания, где разные мнения представлены более полно и широко. Заранее определить, хорошо это или плохо, невозможно. Но можно сказать, что успешное сотрудничество и ответственность в более представительном собрании требуют более высокой организации политического разума и политической привычки, чем в жесткой двухпартийной системе. Это более сложная политическая форма, поэтому она может работать хуже.

149

Bagehot, W. The English Constitution, D. Appleton & Company, 1914. p. 127.

150

По вопросу секретности и единства командования стоит внимательно прочитать работу «At the Supreme War Council», написанную помощником секретаря Высшего военного совета капитаном П. С. Райтом (Wright, Peter S.). Хотя отметим, что в отношении лидеров союзников он разворачивает страстную дискуссию.

151

Там же, pp. 98, 101–105.

152

Там же, с. 37. Эти цифры капитан Райт взял из статистического отчета о войне, хранившегося в архивах военного министерства. Данные относятся, по-видимому, только к английским потерям, хотя, возможно, к совместным потерям англичан и французов.

153

Там же, с. 34. Битва при Сомме унесла жизни почти 500 000 человек. Потери британцев при наступлении на Аррас и Фландрию в 1917 году оценивались в 650 000 человек.

154

Союзники терпели и более кровавые поражения, чем во время битвы за Шмен-де-Дам.

155

Ср., например, причины мятежей в Суассоне и методах, которые Петен применял для их подавления, описанные в уже упоминавшейся книге: Pierrefeu, Jean de G. Q. G. Trois ans au Grand Quartier General.Vol. I, Part III.

156

Эта речь была прекрасно проанализирована в работе: Martin, E. D. The Behavior of Crowds. pp. 130–132.

157

Харт, А. Б. (Albert Bushnell Hart), предисловие к книге: Lowell, A. L. Public Opinion and Popular Government.

158

The Federalist, № 35, 36. См. комментарий Генри Джонса Форда (Henry Jones Ford) в его книге «Rise and Growth of American Politics». Ch. V. (Цит. по: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994. с. 227.)

159

См. ниже.

160

Аристотель. Политика. Кн. VII (H), Гл. IV, 15. Соч.: В 4 т. Т. 4. С. 598. – Примеч. пер.

161

Гоббс Т. Левиафан. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1991. Т. 2. С. 97.

162

Ф. С. Оливер в своей книге «Александр Гамильтон» говорит о Макиавелли (стр. 174): «Предполагая, что существующие условия – природа человека и вещей – неизменны, он развивает свою мысль спокойно, аморально, словно читая лекцию по земноводным, показывая, как доблестный и проницательный правитель может обратить события в свою пользу и обеспечить безопасность своей династии».

163

Макиавелли Н. Государь. М.: Планета, 1990. С. 53–54. Глава XVIII «О том, как государи должны держать слово». – Примеч. пер.

164

Madison, J. Federalist, No. 10.: «Вот почему демократии всегда являли собой зрелище смут и раздоров… существовали очень недолго и кончали насильственной смертью» (Цитата приводится по: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994. С. 83.)

165

Де Токвиль А. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 63. – Примеч. пер.

166

Цитата по книге: Beard, Ch. Economic Origins of Jeffersonian Democracy, Ch. XIV.

167

Там же, p. 426.

168

Аристотель. Политика. Кн. VII (H), гл. IV.

169

Фишер Эймс, которого испугала демократическая революция 1800 года, в 1802 году написал Руфусу Кингу: «Как любому государству, нам необходимо давление извне от какого-то грозного соседа, который одним своим присутствием внушал бы народу более сильный страх, чем тот страх перед правительством, который внушают народу демагоги» (цит. по: Ford, H. The Rise and Growth of American Politics: A Sketch of Constitutional Developments, p. 69).

170

Гамильтон, А. Федералист № 15 (Цит. по: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994. c. 115–116. – Примеч. пер.)

171

Гамильтон, А. Федералист № 15 (Цит. по: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994. c. 115–116. – Примеч. пер.).

172

Ford, H. Op. cit., p. 36.

173

Гамильтон, А. Федералист № 15 (Цит. по: там же, с. 114.).

174

Гамильтон, А. Федералист. № 51 (Цит. по: Ford, H. Op. cit. p. 60.).

175

Там же.

176

Гамильтон, А. Федералист. № 15 (Цит. по: там же, c. 113.).

177

Ford, H. Op. cit. p. 119.

178

Op. cit., p. 144.

179

Op. cit., p. 47.

180

Beard, Ch. A. An Economic Interpretation of the Constitution of the United States.

181

Beard, Ch. A. Op. cit., p. 325.

182

Tocqueville, A. de. Democracy in America, Vol. I, Ch. X (Third Edition, 1838), p. 216.

183

Ср. его план Конституции Виргинии, его идеи для сената собственников и его взгляды на юридическое вето. См.: Beard, Charles A. Economic Origins of Jeffersonian Democracy, pp. 450 et seq.

184

Читателю, сомневающемуся относительно масштабов революции, отделившей взгляды Гамильтона от практики Джексона, следует обратиться к книге Генри Джонса Форда (Henry Jones Ford) «Rise and Growth of American Politics».

185

Ford, op. cit., p. 169.

186

Cole, G. D. H. Social Theory, p. 142.

187

Cole, G. D. H. Guild Socialism, p. 107.

188

Op. cit. Ch. VIII.

189

Op. cit., p. 141.

190

Ср.: op. cit., Ch. X.

191

Op. cit., p. 16.

192

Op. cit., p. 40.

193

Op. cit., p. 41.

194

Op. cit., p. 40.

195

Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983. С. 376–644.

196

Cole, G.D.H. Guild Socialism. p. 42.

197

Op. cit., pp. 23–24.

198

См. часть 5 «Создание общей воли».

199

Ср.: op. cit., Ch. XIX.

200

Cole, G.D.H. Social Theory. p. 102 et al.

201

Ср.: гл. XVIII этой книги: «Поскольку предполагалось, что важные дела интересуют в достаточной степени каждого, важными стали казаться только те дела, в которых каждый был заинтересован».

202

Cole, G.D.H. Guild Socialism. p. 24.

203

Я рассматривал теорию Коула, а не опыт Советской России, поскольку, хотя свидетельства отрывочны, все компетентные наблюдатели, похоже, согласны с тем, что Россия в 1921 году не является примером коммунистического государства. В России идет революция, и все, чему можно научиться у нее, так это тому, что такое революция. Очень мало можно понять о том, каким было бы коммунистическое общество. Однако чрезвычайное значение имеет то, что русские коммунисты – сначала как революционеры-практики, а затем как государственные деятели – опирались не на стихийную демократию русского народа, а на дисциплину, особый интерес и на класс лояльных и идеологически верных членов коммунистической партии, которых, что называется, «положение обязывает». Я полагаю, что на «переходном» этапе, для которого не установлены временные рамки, лечение от классового правления и принуждающего государства исключительно гомеопатическое. Также возникает вопрос, почему я выбрал книги Коула, а не гораздо более логичную «Конституцию социалистического содружества Великобритании» («Constitution for the Socialist Commonwealth of Great Britain»), написанную Сиднеем и Беатрисой Вебб. Я восхищаюсь этой книгой, но для меня она скорее образец интеллектуального мастерства. В то время как работа Коула видится гораздо более близкой по духу социалистическому движению и, оттого, более качественным свидетельством.

204

Лучшее исследование в этой области – книга «Свобода слова» профессора Захарии Чейфи (Chafee’s, Z. Freedom of Speech.).

205

Milton, Areopagitica, процитировано в начале книги Чейфи. Комментарий к этому классическому учению о свободе, изложенному Мильтоном, Джоном Стюартом Миллем и мистером Бертраном Расселом, см. во 2 главе моей книги «Свобода и новости» (Liberty and the News).

206

Ср., например, публикации комитета Ласка в Нью-Йорке, а также публичные заявления и пророчества Митчелла Палмера, который в период болезни президента Вильсона был генеральным прокурором Соединенных Штатов.

207

«Авторитетная газета имеет право устанавливать расценки на рекламу таким образом, чтобы чистые поступления от тиража могли быть оставлены на правой стороне расчета прибылей и убытков. Чтобы получить чистый доход, я вычел бы из общей суммы затраты на рекламу, распространение и другие расходы, связанные с тиражом». Из выступления Адольфа С. Окса, издателя «The New York Times», на съезде объединенных рекламных клубов мира в Филадельфии 26 июня 1916 г. Цит. по: Davis, E. History of The New York Times, 1851–1921, pp. 397–398.

208

Given, J. L. Making a Newspaper, p. 13. Это лучшая, на мой взгляд, специализированная книга, и ее должен прочесть каждый, кто берется обсуждать прессу. Дж. Б. Дибли, написавший том «Газеты» (The Newspaper) для серии книг «Home University Library», говорит так: «я знаю только одну хорошую книгу о прессе для журналистов, и это книга мистера Гивена» (p. 253).

209

Иногда настолько рискованным, что для обеспечения кредита издателю приходится идти к своим кредиторам в рабство. Информацию по этому вопросу раздобыть очень трудно, поэтому его важность часто преувеличивают.

210

Ochs, A. S. (примечания): «В издательском бизнесе существует аксиома: „чем больше читателей, тем больше независимости от влияния рекламодателей, чем меньше читателей, тем больше зависимость от рекламодателя“. Следующее утверждение, возможно, выглядит как противоречие, хотя это правда: чем больше количество рекламодателей, тем меньше влияния каждый из них лично может оказывать на издателя».

211

Читатель не будет принимать это как призыв к цензуре. Однако было бы неплохо, если бы существовали компетентные судебные органы, желательно негосударственные, которые рассматривали бы обвинения в лживости и нечестности общих новостей. См.: Lippmann, W. Liberty and the News, pp. 73–76.

212

Обратите внимание, например, что Эптон Синклер не возмущается насчет социалистических газет, даже тех, которые так же злобно несправедливы по отношению к предпринимателям, как некоторые из цитируемых им газет несправедливы по отношению к радикалам.

213

Цит. по: Lee, J. M. The History of American Journalism, p. 405.

214

См.: Given, J. L. Making a Newspaper, p. 13.

215

Главный персонаж одноименной пьесы Генрика Ибсена. – Примеч. пер.

216

Хилер Бэллок (писатель и историк. – Примеч. пер.) приводит практически такой же анализ для английских газет. См.: Belloc, H. The Free Press.

217

Sinclair, U. The Brass Check. A Study of American Journalism. p. 116.

218

См. главу 5 («Uncovering the News») в уже цитируемой выше книге: Given, John L. Making a Newspaper.

219

Там же, p. 57.

220

Закон не заботится о мелочах (лат.). – Примеч. пер.

221

Подумайте, что предположительно вошло в «Доклад о безработице» 1921 года.

222

Cobb, Fr. Address Before the Women’s City Club of New York. December 11, 1919 // New Republic, 1919, December 31. P. 44.

223

Ср.: Irwin, I. H. The Story of the Woman's Party. Эта книга – не только прекрасный доклад о жизненно важной части большой агитационной компании, но и хороший источник материала об успешной, нереволюционной, неконспирологической агитации при современном состоянии общественного внимания, общественного интереса и политических привычек.

224

Недавно за превышение скорости арестовали Бейба Рута. Когда его выпустили из-под стражи, до начала дневной игры оставалось не так много времени, и он запрыгнул в ждавший на парковке автомобиль, наверстал потерянное время, снова нарушив по пути на стадион правила ограничения скорости. Ни один полицейский его не остановил, но один репортер произвел замеры и на следующее утро опубликовал скорость, с которой он ехал. Бейб Рут – исключительный человек. Газеты не могут засечь всех автомобилистов. Им приходится получать информацию о превышении скорости от полиции. Но газеты не могут замерить скорость всех водителей. И обычно черпают информацию о превышении из полицейских отчетов.

225

См. главу 11.

226

Эта цитата встречается в его эссе «Искусство и критика». Цит. по: Brown, R. W. The Writer's Art By Those Who Have Practiced It. p. 87.

227

Там же.

228

Альфред Хармсворт (1865–1922) – виконт Нортклифф, английский бизнесмен, общественный деятель, газетный магнат (создатель «Daily Mail»), военный пропагандист.

229

Lippmann, W., Merz, Ch., assisted by Faye Lippmann. A Test of the News // New Republic, 1920, August 4.

230

Bagehot, W. On the Emotion of Conviction // Literary Studies by the late Walter Bagehot with a prefatory memoir, Vol. III. p. 172.

231

Когда я писал книгу «Свобода и новости», я недостаточно ясно понимал это различие, и не мог его сформулировать. Однако, ср.: Lippmann, W. Liberty and the News, p. 89.

232

Life, like a dome of many-coloured glass, Stains the white radiance of Eternity, (Shelley, P. B. Adonais). – Примеч. пер.

233

Гэри, Элберт Генри (1846–1927) – американский юрист, крупный предприниматель. – Примеч. пер.

234

Гомперс, Сэмюэл (1850–1924) – лидер профсоюзного движения США, один из председателей Американской федерации труда (American Federation of Labor). – Примеч. пер.

235

Merriam, Ch. E. The Present State of the Study of Politics // American Political Science Review. 1921. Vol. XV, № 2, May.

236

В 1912 году в Пилтдауне (Англия) были обнаружены фрагменты черепа, которые могли быть останками ранее неизвестного древнего человека. Впоследствии (после выхода данной книги) было доказано, что останки фальшивые. – Примеч. пер.

237

The Address of the President of the American Philosophical Association, Mr. Ralph Barton Perry, Dec. 28, 1920. Опубликовано в: the Proceedings of the Twentieth Annual Meeting.

238

Число этих организаций в Соединенных Штатах очень велико. Какие-то активно работают, работа других идет на спад. Они быстро изменяются. Их названия предоставили мне доктор Л. Д. Апсон из Детройтского бюро государственных исследований, Ребекка Б. Ранкин из Справочной библиотеки муниципалитета (Нью-Йорк), Эдвард А. Фитцпатрик, секретарь Комитета по образованию штата Висконсин, Савел Зиманд из Бюро промышленных исследований (Нью-Йорк). В общем списке несколько сотен названий.

239

См. главу 12.

240

Я не использую термин «числовой показатель» в его чисто техническом значении, здесь он обозначает любой способ сравнительного измерения социальных явлений.

241

См., например: Ayers, L. P. An Index Number for State School Systems. Russell Sage Foundation, 1920. Принцип квотирования был очень успешно применен Советом по морскому транспорту стран-союзников (Allied Maritime Transport Council) в гораздо более сложных обстоятельствах при проведении кампаний «Заём свободы».

242

Такие услуги получили широкое распространение в торговых ассоциациях. В ходе расследования New York Building Trades в 1921 году были выявлены случаи неправомерного их использования.

243

Webb, В., Webb, S. The Reorganization of Local Government // A Constitution for the Socialist Commonwealth of Great Britain. Ch. IV.

244

Laski, H. J. The Foundations of Sovereignty, and other Essays. Помимо указанного эссе, смотрите работы: «Problems of Administrative Areas», «The Theory of Popular Sovereignty», и «The Pluralistic State».

245

Bryce, J. Modern Democracies, Vol. I, p. 159.

246

Там же, p. 158.

247

См. главу 20.

248

См. статью д-ра Лео Вольмана «Прожиточный минимум и сокращение заработной платы» (The Cost of Living and Wage Cuts) в газете «New Republic» от 27 июля 1921 г., где автор блестящее проанализировал наивное использование таких цифр и «псевдопринципов». Подобное предостережение имеет особое значение, поскольку оно исходит от экономиста и статистика, который внес большой вклад в улучшение техники разрешения производственных конфликтов.

249

В том смысле, в котором это понятие использует в своей работе Лоуэлл: Lowell, A. L. Public Opinion and Popular government.

250

Здесь и далее: Платон, Республика. Кн. V / Соб. соч. в 3-х тт. Т. 3 (1). М.,1971. с. 473.

251

Там же.

252

Платон, Республика. Кн. VI / Соб. соч. в 3-х тт. Т. 3 (1). М.,1971. с. 488.

253

Платон, Республика. Кн. VI / Соб. соч. в 3-х тт. Т. 3 (1). М.,1971. с. 489.

254

Там же, с. 488.

255

См. первые главы книги: Wells, H. G. Mankind in the Making.

256

Чем лучше проводится аналитическая работа в информационном отделе любого учреждения, тем менее вероятно, что люди будут решать проблемы завтрашнего дня в свете вчерашних фактов.

257

Не все, но некоторые различия между реакционерами, консерваторами, либералами и радикалами обусловлены, на мой взгляд, различной интуитивной оценкой скорости, с которой меняется социальная ситуация.

Content

Уолтер Липпман
Общественное мнение

Часть 1 Введение

1. Мир снаружи и картинки у нас в голове

Часть 2 Подходы к внешнему миру

2. Цензура и частная жизнь

3. Контакты и возможности

4. Время и внимание

5. Скорость, слова и ясность

Часть 3 Стереотипы

6. Стереотипы

7. Стереотипы как механизм защиты

8. «Белые пятна» и их значение

9. Своды правил, коды и их противники

10. Выявление стереотипов

Часть 4 Интересы

11. Привлечение интереса

12. Пересмотр собственных интересов

Часть 5 Создание общей воли

13. Перенос интереса

14. Да или нет

15. Лидеры и рядовые граждане

Часть 6 Образ демократии

16. Эгоцентричный человек

17. Самодостаточное общество

18. Роль силы, покровительства и привилегии

19. Старый уклад на новый лад: гильдейский социализм

20. Новый лад

Часть 7 Газеты

21. Покупающая общественность

22. Постоянный читатель

23. Природа новостей

24. Новости, истина и выводы

Часть 8 Организованный ум

25. Отправная точка

26. Обеспечение информацией

27. Обращение к общественности

28. Обращение к разуму

Сноски