Дара Богинска

Врата чудовищ

Словарь

Общие термины

Малефикóрум – монастырская обитель для обучения малефиков. Самый большой малефикорум находится близ города Дормсмут. В малефикоруме дети проходят проверку на наличие малефеция (Макание), учатся медитациям для контроля эмоций и выхода в Извне (Бдения). По результатам последних испытаний малефики получают знак в виде татуировок на лице. К каждому из малефиков приставляются двое ключников, которые будут сопровождать их до конца жизни. В малефикоруме служит белое духовенство. Каждый ключник после службы может поселиться в обители и стать наставником.

Малéфик/малéфика – люди, обладающие способностями, выходящими за рамки понимания общества. Их происхождение окутано тайной: так, одни считают их потомками Марвида, другие – детьми языческих богов, третьи – выходцами из древнего племени шаманов. В Бринморе малефики находятся под опекой церкви Вознесения, обучаются в малефикорумах и всегда появляются в обществе двух ключников. Представители в книге: Чонса, Данира, Лукас, Дебби, Кэйлин.

Малефéций – пятый гумор, по мнению некоторых медиков проистекающий в жилах малефиков, именно он отвечает за их способности, мутации и склонность к безумию.

Кость Мира – артефакты, блокирующие малефеций. По легенде – это кости Святого Малакия. Ключники носят их в виде украшений в теле (в основном – серьги), украшают ими оголовья ритуальных ножей; чёрное монашество в качестве проверки веры получает отметину между бровями в виде костяного ромба. Кости Мира закладывают в некоторые святые места – так малефики не могут переступить их порог.

Черное безумие – избыток малефеция вызывает безумие, распространяющееся от малефика подобно моровому поветрию. Оказавшись под влиянием злых сил, люди причиняют ущерб своим близким и себе. Наиболее опасны необученные ренегаты: люди, владеющие малефецием, но не прошедшие обучение в малефикоруме.

Извне – астральный план, куда способны выходить малефики в результате обучения, чтобы проникнуть в закрытые места, передать послания на расстоянии, а некоторые, особо одаренные – увидеть прошлое или будущее.

Религиозные термины

Добрый Бог – существо, по вере Бринмора, создавшее мир, победившее языческих богов и демонов и породившее человеческий род, первые из которого стали его Пророками.

Его (Доброго бога) Пророк – он же Малáкий, он же Великий Ключник, он же Первенец; ключевая фигура в бринморской религии, полторы тысячи лет назад сразил Зло в лице своего второго брата Марвида и запер его в небесной тверди. Звезды – это замки, которые он затворил ключами из собственных костей, пожертвовав собой.

Святые – апостолы, почитаемые религией Бринмора. К ним относятся Такде, Мэлруд (родоначальник королевской семьи), Миколат, Лоркан и Отис. От них ведут свой род Высокие дома.

Белое духовенство – к ним относятся ключники и епархиальное духовенство. Всё белое духовенство должно пройти этап ключников (или принять участие в военных действиях) перед тем, как они получат светскую должность. Это называется Паломничество.

Ключники – специально обученные воины, путешествующие с малефиком. Кость Мира делает их невосприимчивыми к малефецию, что позволяет им пресечь злодеяния малефика в случае его безумия. Появились после Тёмных времен из расформированной Инквизиции. Их можно узнать по жёлтым плащам. Представители в книге: Брок, Джо, Лидия, Гилберт, Йоль, Аларик.

Викарий – обращение – Ваша Святость, глава объединений малефикорумов. Представители в книге: Феликс.

Алый епископ – обращение – Ваше Преосвященство, глава малефикорума.

Прелат – обращение – Ваше Святейшество, светский представитель церкви (белого и черного духовенства), советник при дворе короля. Представители в книге: Тито.

Чёрное духовенство – монашество, соблюдающее целибат и поставившее целью своей жизни службу Церкви. Они редко покидают пределы монастырей, являются хранителями легенд и преданий. Среди них множество историков и врачей.

Глава 1

Чёрное безумие и варенье

Есть большая вероятность того, что в теле малефиков циркулируют пять гуморов, а не четыре. К крови, флегме, черной и жёлтой желчи добавляется так называемый малефеций – сиречь квинтэссенция их силы. Эта жидкость горячее крови, оттого её избыток и застой творит из людей безумцев, а боль их делает столь же невыносимой, как при аутодафе. Наученные же благоразумно использовать малефеций люди позволяют этому соку течь свободно, не застаиваться, оттого следует обучать их сызмальства. Одно же неизбежно – в материнском чреве дитя не способно использовать отравляющую тело и рассудок жидкость, что позволяет нам легко распознавать будущих малефиков вследствие врожденных мутаций.

По сей же причине сожжение малефиков в Тёмные времена имело такой эффект – из-за малефеция горят они лучше простых смертных.

Трактат «Об анатомии» Константина Скорцо

Пятнадцать миль по бездорожью, три дня метели и всего один взгляд на лицо. Лишь это – и надвинутый на брови капюшон – отделяли Чонсу от людской ненависти.

Мужчина, которого она сняла в публичном доме в Аэрне, чтобы хоть на пару часов скрасить свое одиночество, сказал ей:

– Ты была бы красива, если бы не твоё лицо.

– Это из-за татуировок? – спросила Чонса.

– Нет. Из-за глаз.

Он не пояснил, что не так с её глазами. А ей не хотелось спрашивать, не хотелось слышать банальную чепуху из плохих романов про то, что в них лед, или что они неживые, или еще что-то такое. В конце концов, она не за это ему платила. Да и глаза у нее были самые обыкновенные, цвета пыльной травы. Она стянула с парня тонкую рубашку, он распустил шнуровку на её темном шерстяном платье. Чонсе понравилось, что он не отдернул руку, когда она сплела их пальцы. И ещё больше понравилось, как он смотрелся снизу.

Но всю дорогу до Рейли она никак не могла выбросить из головы его дурацкую фразу про глаза. Глупая. Скажи она об этом своим сопровождающим – те ответили бы, что не пристало малефике занимать мысли этой дурью. Малефики вообще, как известно, существа бесполые. Не оттого ли просьба Чонсы в Аэрне вызвала у Брока такое недоумение? Словно он увидел, как заговорила кумжа[1] под томленым луком во время обеда. Хорошо, что Колючки не было в тот момент за столом. Она предвидела выражение омерзения на его невероятно высокомерном лице. Чонса считала мальчишку слишком холеным для дороги, слишком изнеженным, слишком красивым для ночевок под открытым небом. Парнишку вроде Колючки скорее можно было встретить в борделе – мягкие кудри цвета белого золота у высоких скул, оливковая кожа и породистый нос, который ни разу не ломали.

Три дня метели – и всего пара слов за это время.

Первое:

– Держи, – когда Колючка Джо протянул ей плошку горячей картофельной похлебки.

И:

– Приехали, – когда их лошади выбрались из сугробов на более-менее различимую тропинку у предместий.

Можно ли было назвать «предместьями» Рейли, если единственной крепостной стеной здесь служила монастырская ограда? Её было видно издалека. Серый камень потускнел, пропитался чернотой грибка и зеленью плесени, и даже выпавший снег не придавал ему сколь-либо радостный вид. Спутники Чонсы выделялись на фоне блеклой и чумазой деревенщины своими жёлтыми плащами.

Местные разделились на два лагеря: наблюдатели и равнодушные. Первые не отводили глаз и едва не сворачивали шеи, а вторые с той же настойчивостью игнорировали прибывших. И те и другие ахнули и попятились прочь, стоило капюшону упасть с её головы.

Чонса тут же усмехнулась и перегнулась через седло к Колючке Джо – своему молодому спутнику.

– Это из-за следов от подушки на лице?

Джо закатил глаза и не ответил. С тех пор как Брок его приструнил («Не лезь, завшивеешь!»), он совсем перестал болтать с ней. Словно она путешествовала по Бринмору не с одним, а с двумя стариками.

В торжественной тишине они спешились, и Чонса пару раз присела и потянулась с блаженным стоном. Народа вокруг прибавилось. Вопреки ожиданиям, гнилой картофель в нее не полетел, но только потому, что жители отдаленных деревень вроде этой знали цену провианту. Вскоре люди устали бояться и сплетничать, и разошлись по своим домам. Тем более снова началась метель, такая липкая и густая, что мужчина, явившийся перед ними, возник словно из ниоткуда. Его плащ был обшит рябым росомашьим мехом. Он запыхался, раскраснелся, полные щеки аж пятнами пошли. Чонсе он напомнил сурка.

– Ах, господа ключники! – улыбнулся он мужчинам, стянул с совершенно лысой головы шапку и прижал ее к груди, кланяясь. – Меня зовут Гектор, я прислужник владетеля Лимы. Это он прислал за вами. Мы так давно вас ждали, хвала Великому, вы добрались!

Брок кивнул и слегка поклонился в ответ. Его высокий лоб покраснел от мороза. Сказал:

– Проводите нас к жертвам.

Чонса тоскливо вздохнула. Она надеялась выпить горячего чая перед работой. Или чего покрепче.

На вдохе она поймала отголосок странного запаха, по остроте своей похожего на лимонное масло, только красное. Кислятина. Видеть запахи – это странно, но со временем привыкаешь: Чонса прикрыла глаза и слабо потянула носом, ведя головой из стороны в сторону подобно чуткой хищнице. Это было привычное, рефлекторное движение, вроде чихания от молотого перца.

Лысый Гектор в росомашьей шубке словно пропитался страхом. Любопытно.

Суетясь, то и дело упоминая своего владетеля[2], что жил в замке Лима к востоку от Рейли («Ах, он так занят, нынче сезон охоты за лисами, зима холодная и шубка у зверей что надо, а супруга захворала после родов, суета, ужасная суета, господа ключники!»), он провел их под самые стены монастыря, всю дорогу игнорируя Чонсу. Кажется, он заметил её, только когда девушка споткнулась у самых серо-зелено-черных стен, не в силах сделать шага.

Малефика потрясла головой, пытаясь избавиться от настойчивого звона в ушах. Брок не сразу заметил её отсутствие – это прислужник вопросительно коснулся его плеча.

– В стенах костяная пыль, верно? Она не сможет войти, – пояснил старик.

– Ах, – тут же спохватился Гектор, и у малефики дернулось веко от этого его театрального вздоха. – Ах, как я мог забыть! В этих стенах зубы самого Великого Малакия! Зло здесь не тронет вас, но и проникнуть не может, само собой.

«Зло».

Чонса зашипела от боли, что пришла на смену звону в ушах, и оперлась о серый круп своей лошади.

Святые мощи и нечисть, неспособная к ним приблизиться. Проклятые мощи! Те же самые, что вдеты в уши Брока и Джо в виде костяных колец, они никак не позволяют ей, милой Чонсе с красивым – если бы не татуировки и глаза – лицом залезть к ним в головы и заставить их содержимое свернуться белком яйца в кипятке. Иногда это желание становилось навязчивым, в хорошие дни – отступало, но никогда не покидало её насовсем.

– Я здесь подожду, – наконец проскрипела она, не узнав собственный голос.

– Ну вот еще. Ты пойдешь с нами, – сухо приказал Брок. Подумал, поскреб седую щетину и кивнул Джо. – Побудь с ней, пока она не придет в себя.

Джо беспрекословно подчинился и передал поводья всех троих скакунов Гектору. Тот попутался и поклонился ему, как лорду. Чонса не сомневалась, что рука у прислужника была потной и горячей. Колючка сделал вид, что не заметил его смущения, и повернулся к малефике. Снег плотным слоем осел на его плаще, белой короной лег на золотистые волосы.

Джолант тоже был бы красив, если бы не глаза. Колючие, непроницаемо-тёмные. Чернее их Чонса никогда и ничего не видела, даже ложась спать зимней ночью и пытаясь понять, опущены ли у неё веки в этой непроглядной тьме.

– Приступай, – сложил руки на груди парень, холодный и отчужденный.

Выбора не было. Ей не хотелось ждать, когда просьба встанет острием ультиматума у её горла, поэтому она подогнула колени, села в сугроб и вышла из собственного тела.

Стены были янтарными, как желток. Лысый Гектор ошибался – не в них святые мощи, а прямо под ногами Джо. Ларец горел, переливаясь разноцветными всполохами. Извне мир казался стертым, словно набросок смазали ребром ладони. Лица Джоланта не разглядеть из-за осколка Кости Мира в ушах. Там, где древний артефакт крал силы малефики, её зрение и чувства, оставался только свет. Он рассыпался разноцветной чешуей и медленно гас, напоминая искры костра или блики на поверхности пруда. Отчего-то Джо сиял сильнее Брока. Тот был весь – обтянутый мускулами скелет, высокий лоб и вечно насупленные брови, синий блеск на седых ресницах от пронзительного цвета радужек.

Метель стекала по ступеням в подвал. Монахи в кельях виделись ей светящимися, бьющимися словно в конвульсиях клубками плоти. Кости Пророка были вшиты в них третьим глазом, выпуклым пятном между бровями – там, где у девушки располагался ромб татуировки. Чонса не могла ничего сделать, никак себя выдать, она вне тела – всего лишь бездушный фантом, который застрял на изнанке мира. Лишь потянулась за Броком и увидела, как он целует протянутую руку священника. Тот кивнул и отпер дверь в подземелья.

Чонса резко вздохнула и сделала незримый шаг назад. Боль. Безумие. Люди привязаны к лавкам, окурены дурманом, опоены алкоголем. Брок прикрыл лицо рукавом. Запах трав такой сильный и душный, что она с трудом разобрала в букете мандрагору и белый шалфей. Монах передал Броку маску с плоско висящим вороньим клювом. Он прижал её к лицу и провел обычный быстрый осмотр: глаза, зубы, горячность лба. Жертв шестеро. Живых – двое. Увы, это не было похоже на корчи от плохого зерна, несчастных выдавали глаза, стеклянные и полные ужаса до краев.

– Мы уже похоронили троих, – поправил подсчеты монах.

– Кем они приходились безумцу?

– Погибшие работали с ней в лавке. Её сестра, дядя и тетка. Остальные, видимо, по пути.

– Девушка. Сколько ей?

– Двадцать.

Слишком много. Она была упрямой. Не все могут противиться малефецию, этой проклятой силе, так долго. Но всё равно это случилось, и теперь за несчастной следовала зараза хуже чумы.

Чёрное безумие не поддается лечению. От него невозможно спрятаться под маской или отсидеться в подвале, можно только поить заболевших ядами, чтобы они умерли безболезненно. Это единственный вид милосердия, который остается, когда разум горит от пугающих видений и боли. Иногда – буквально, ведь когда Брок склонился ниже, Чонса ощутила запах вареного костного мозга. Пришлось отогнать от себя воспоминания о столичном ужине – Брок взял рульку, ложкой выскребал белесое желе из осколка толстой свиной кости. Его губы блестели, причмокивали. Хорошо, что Чонсе запрещено религией есть мясо. Якобы поглощение плоти способствует ускорению прихода бешенства.

– Вы сохранили им жизнь. Это разумно. – Старик наклонил голову к плечу и приказал: – Сможешь взять след, Ищейка?

Это не было разумно! Это жестоко. Несчастным было холодно, страшно, больно. Мальчишка лет двенадцати лежал вовсе без движения и немигающим взором смотрел в потолок. Если бы у него не дрожали длинные белесые ресницы, Чонса бы подумала, что он мертв. Его зрачки были узкие, словно потекшие, и малефика вспомнила о жидком от нагрева меде на столичных булочках.

Надо было все же поесть перед работой.

В глазах мальчика отражалась тень, замерший женский силуэт. Правда ли, что на склере отпечатывается изображение последнего, что видел человек перед смертью? Волосы растрепались, грязные, мышиные. Лицо худое, нос орлиный, не красавица – если бы не глаза. Они у неё были потрясающие, яркого синего цвета, почти что фиолетовые. Густое безумие кровью стекало с ножа в её руке. Несчастная еще не поняла, что для убийства ей не требуется оружие.

Она была не одна – прижимала к себе девочку лет семи.

– Уйди, – шептали губы. – Уйди, ты не видел нас!

На девочке, которую обнимала ренегатка, были надеты дорогие вышитые башмачки с острыми носами. Странно, но она совсем не боялась, ей просто было интересно. Безумная напоминала ей мать. У них были одинаковые глаза, между ресницами – будто шарики из лабрадорита.

Девочка скучала по маме. А Дебби – по сестре. Несчастная ещё не поняла, что сама убила её.

– Дебби, – повторила она вслух. Имя, похожее на озноб.

Дебби пустилась наутек. Мальчик, чьими глазами Чонса смотрела, бросился вслед за «маленькой госпожой» – так он называл хозяйку красивых башмачков, прямо сейчас, вслух, а дальше – «бам».

Чонса успела одернуть себя, но все равно ощутила головокружение, переходящее в тошноту, тошнота – в страх, страх – в боль, а боль – в дрожание белесых ресниц. Он до сих пор чувствовал ее, просто не мог корчиться и кричать, как другой несчастный в мертвецкой.

– Вначале мы подумали, что это ведьмина корча, – повинился монах. – Только потом нашли трупы.

Брок цыкнул.

– И только потом отправили голубя в Лиму? Сколько времени прошло?

– Три дня.

Три дня бегства. Три дня метели. Без дня неделя.

– Мы позаботимся об этом, – обнадежил Брок поникшего монаха и добавил тише: – Можете избавить их от мучений. Чонса, ты всё?

– Да.

Чонсу вырвало. Она успела наклониться вперед, и кислая желчь выплеснулась не на неё, а на сапоги Джо. Ключник, вздрогнувший от неожиданности, придержал девушку за плечо и зашарил по поясу, но кожух с водой остался у его седла. Он обтер её бескровное лицо снегом.

– Дебби, – пробормотала девушка, отфыркиваясь от талой воды. – Её звали Дебби.

Её могли бы звать Чонса, если бы не цепочка событий, приведшая Шестипалую в малефикорум.

Первое: она родилась с уродством.

Второе: родители оставили её умирать в лесу.

Третье: она очень громко кричала.

Чонсу вырастили ключники, дали ей имя – северянское, означавшее «волчица», ведь нашли её воющей в лесу. Когда проявились её способности, они были готовы, а она – достаточно дисциплинирована, чтобы не сеять чёрное безумие. Шестипалая, однако, знала, что рано или поздно её ждет, ведь среди малефиков неспроста нет стариков. Ни одного. Все без исключения заканчивают жизнь, до этого принося горе и боль тем, кто их окружает.

Заглядывая в лицо Дебби в видениях Извне, Чонса видела свой приговор. С малых лет она знала, что сила сведет её с ума, слишком великая и ужасная для слабого человеческого мозга.

Заглядывая в глаза Дебби, она видела свои – цвета тины на северных болотах. И от этого ей было очень страшно.

Времени прошло слишком много, и теперь его не осталось ни на отдых, ни на обед. Чонсе предстояло вести поиски пропавшей, а она уже чувствовала себя выпотрошенной: не так просто войти в закрытый мощами монастырь, даже Извне. К счастью, он был единственным святым местом во всей округе, что звалась Лимским наводьем. Стоило им спуститься обратно к Рейли, Шестипалая почувствовала себя лучше. В деревне царило оживление. Дети, вопреки зарокам матерей, бежали следом, улюлюкая и бросаясь с криком врассыпную, когда Джо раздраженно оглядывался.

– Мелкие засранцы, – рычал он. От голода Джолант становился неистовым, как медведь-шатун. Брок добродушно хмыкнул:

– Всего лишь дети. Ты был таким же.

Чонса навострила уши. Брок редко бывал миролюбив и еще реже говорил о личном. За все время совместных путешествий малефика узнала о спутниках всего ничего: Броку шестьдесят три, он самый старый ключник во всем Бринморе, а у Джоланта аллергия на орехи. Старик был ветераном Шорской войны, как и Чонса, и пережил дюжину малефиков. У Джоланта она была первой, и это породило множество шуток с её стороны.

Она предполагала, что Колючка – девственник.

Колючка предполагал, что ей к лицу будет камень на шее и объятия сточной канавы.

Брок предполагал, что им надо снять комнату.

Увы, Джолант не стал поддерживать ностальгию Брока. Он ускорил шаг и поравнялся с Чонсой.

– Ты как? – негромко спросил он.

Отвратительно. Снег прекратился, начал таять и скользить под ватными ногами. Вокруг все было такое белое и слепящее глаза, что взгляду негде было отдохнуть – облепленные белым деревья, обсыпанные белым горшки на оградках, даже небо и то белое. Скорее бы стемнело!

Чонса томно вздохнула и привалилась к плечу Джоланта. Они были одного роста – девушка была высокой и плечистой северянкой. Шестипалая подняла на него мокрые ресницы:

– Понесешь меня на руках, доблестный рыцарь?

Джо отвел шею в сторону от малефики и стеснительно опустил глаза. Это мило, что он все еще смущается, а потом – раз, два, – злится на ее провокации:

– Ну нет. Топай!

Она могла бы оскорбиться, но разыгрывать спектакль не было сил – даже поднять руку, чтобы ткнуть пальцем в белую пустошь перед ними, оказалось тяжело.

– Лима в той стороне?

Гектор не мог оторвать взгляд от её указующего перста. Ему потребовалось трижды моргнуть, чтобы осознать вопрос.

– Д-да, там. Только тут дороги нет, нам придется обойти с другой стороны.

– Прекрасно! – кивнула Чонса, подобрала длинные полы черного шерстяного платья и вступила в сугроб, поглотивший её ногу почти до колена.

Сине-фиолетовый след. Дебби бежала где-то здесь, прижимала к себе несчастное дитя, которое тоже отберут, осквернят, а она не может позволить этому случиться. Чонса мотнула головой, сглатывая горечь.

О, Добрый бог и его Пророк, хотелось надеяться, что Брок и Джо даруют ей быструю и безболезненную смерть.

Западный Бринмор – земля полей и лугов, здесь нет непроходимых лесов и чащ, зато есть топи и чуть дальше, за Лимой, на границе с Соляными Графствами, торфяники. Летом они дымились – в жару испарениями, в невыносимую жару – плотным пепельным чадом. Лимское наводье было царством лис, зайцев, мышей и утопленников. Деревянные мостки уходили в землю раньше, чем успевали положить новые. До того, как брины облагородили эти места, здесь жили степняки, и их следы были стерты не до конца. Примерно в получасе ходьбы Чонса обратила внимание на косо торчащий из земли столб, издали принятый ей за одинокое старое дерево. Идол был испещрен знаками и рисунками. Она оперлась на него рукой, переводя дух, и почувствовала под ладонью угасающее тепло старой веры и резьбу, оформившую глубокие линии в мужской половой орган. Невольно Чонса вспомнила короткий отдых в Аэрне, и не смогла воскресить в памяти лица парнишки-шлюхи. Она запомнила только свою мысль про то, что Джо смотрелся бы не хуже на его месте: с тонкими золотыми цепочками, оттеняющими смуглую кожу, с узкой талией, с жёсткой усмешкой. Она представляла его нежащимся в дорогих шелках и поедающим персики. От этих дум ей стало немного теплее. Славно. Не хватало еще простудиться, в такой-то сырости. В голенища набилось снега, подошвы вымокли в непромерзающей болотной жиже. Спутникам было не легче, но они стойко выносили любые неурядицы пути, лишь несчастный Гектор задыхался, как маленькая собачонка, сброшенная с вышитой подушечки в разгар охоты.

– Ах, мы так скоро, – хрипел он, – до самых Соляных графств дойдем. Госпожа малефика точно не решила нас погубить в топях?

В его ироничном вопросе иронии было с наперсток. Чонса не удержалась от широкой недоброй усмешки, вышло кровожадно, Гектор вздрогнул и его росомашья шубка пошла рябью.

– Вы могли бы остаться в монастыре, – заметил Брок. – И идите сзади. Вы не воин.

– Увы, господин Лима повелел мне проследить за исполнением приговора лично.

– Эта лавочница была так важна?

– Не она, – подала голос Чонса, переставляя ноги, – а девочка, которую лавочница украла. Давайте, милый Гектор. Скрасьте дорогу, расскажите, что здесь происходит.

– Госпожа! – Они тронулись в путь, и хриплое «жа-а-а» на выдохе напомнило звук, с которым спускают кузнечные меха. Снег хрустел под ногами громко и влажно. Гектору пришлось повысить голос, и тот стал тоненьким и звенящим. Чонса почувствовала запах его пота: миндальная пудра и розовое масло. Гектор был евнухом. – Клянусь именем Малакия, его милость не мог позволить черному безумию разгуливать по его землям!

– Что за девочка? – непонимающе нахмурился Брок, обернулся к служке и придержал его, оступившегося, за локоть. Со стороны выглядело по-другому, будто стиснул и подтянул к себе ближе. Чонса давно заметила: всё, что говорил старик, звучало как угроза. Всё, что он делал, напоминало прелюдию к насилию. Почувствовав это, Гектор тихо заскулил.

– Его милость в самом деле ожидал гостей. Ах, дражайшие, я не знаю, кого именно, но нам велели готовить покои… Лучшие, что есть в замке.

– Лучшие покои для какой-то девочки? Она что, его выродок?

– Вы что! Его милость – святой человек, он бы никогда не предал свою жену, тем более та недавно родила…

– Ну-ну, – хмуро протянул Брок и крикнул Чонсе, угрюмо продолжающей свой путь во главе процессии. – Ищейка, будь осторожна! Если девочка так важна, лучше бы нам держать ухо востро.

– «Буть остолозна», – тихо передразнила малефика. – А я-то подумала, что ты в кои-то веки волнуешься обо мне…

Всё это не имело никакого значения – болтовня, шутки и неприкрытая ложь Гектора – ведь если Ищейка и умела что-то, так это идти по следу. Ощущение безумия и отчаяния чувствовалось ей так же явственно, как текущий по спине пот.

На север. Да, тут пахнет сильнее.

Шаги скрипели. Снова пошел снег, мокрый и теплый. Рыжеватые отросшие пряди липли к лицу Чонсы, лезли в глаза. Она убирала их за уши, но они все равно освобождались, прямые и тяжелые. В конце концов Шестипалая опустила ресницы и пошла только по запаху.

– Что вы знаете об этой лавочнице? – устав от тишины и звуков пыхтения, спросил Джо.

– Да ничего. Обычная девка. Осталась сиротой, её дядя пригрел под крылышком, заботился, одевал…

– Какой сердобольный. И вторую сестричку не забыл, да? – пропела Чонса. За годы путешествий она всякого насмотрелась. Гектор тоже – не дрогнул, не стал божиться, только тоскливо вздохнул, скорбя о крестьянской нравственности.

– Ах, кто ж теперь скажет… Ни племянницы, ни дядьки…

Глаза все еще жгло от белизны, на губах горчило от слез и пота. Чонса зачерпнула снег и растерла себе по лицу, а после заметила что-то в десятке метров в стороне. Темнели глубокие мазутные шаги, дальше виднелся долгий росчерк грязи – прямо под ними болото, достаточно вязкое, чтобы женщина с ребенком на руках провалилась по пояс. Следы были запорошены снегом, но Чонса сняла с высохшего зонтика цикуты[3] пучок растрепанных шерстяных ниток. Перетерла в пальцах. Поднесла к носу, сделав глубокий вдох…

– Сестричка… Отведи меня к дяде Лиме.

– Да… Да, конечно. Все что захочешь.

…ругнулась сквозь зубы, так грязно, что на Гекторе задымилась шапка.

– Возвращаемся.

– Но… Ведь…

– Возвращаемся в Рейли! – Чонса передернула плечами, дыбом поднимая шерстяной воротник плаща. – И там, милый Гектор, ты отправишь голубя в Лиму. А мы передохнем и галопом в путь. Черт, как жрать-то хочется…

Чонса сердито пнула снег, засыпая им некрасивое пятно грязи и цепочку шагов.

Брок первый прошел мимо застывшего евнуха, шипя и ругаясь себе под нос. Джо молча развернулся за ним следом, а Чонса задержалась – положила ладонь на плечо Гектора, и тоже пошла, стараясь наступать в уже протоптанные следы.

Если бы Гектор не был толст и лишен выносливости (читай – пунцовый от нагрузки, как кровь ягненка на алтаре язычников), он бы побледнел. А так – только открыл глаза шире возможного и его «Ах!» прозвучало карканьем. От страха за своего господина или от того, как легла на его плечо уродливая шестипалая ладонь проклятой девки – почем знать?

– Лима… Я правильно понимаю – это название местности, замка и дворянское имя? У картографа было туго с фантазией или у ландграфа богато с самомнением?

– Кто ж знает.

Таверной управляла самая крупная и самая рыжая женщина во всем Бринморе. Руки у нее были огромные, красные, покрытые багровыми пятнышками веснушек, а голос звучал ниже и мощнее военного рога. Видимо, из-за своей мощи она совсем не боялась малефику и даже могла поддержать разговор: неумело и скупо, но без стеснения. В общем, Чонса почти влюбилась. Кроме их троих и дородной хозяйки в питейном заведении едва ли мог поместиться кто-то ещё. Видно было, что домишко пусть и был сколочен на совесть, но у совести этой было бедно в кошельке. В столице Чонса видела псарни больше, чем рейльская таверна. У неё даже не было названия! Да и зачем, если на всю деревню есть всего одно заведение, где можно пропустить по чарке.

Пшенная каша была густо замешана с медом, ключники обгладывали мясо с костей, плащи исходили паром у очага. Гектор отправился в монастырь – там была голубятня с птахами из Лимы. Продрогшим путникам бесплатно налили теплого грога, от которого Чонса стала разговорчивой и веселой, вопреки всей мрачности текущей ситуации.

– Расскажи про эту лавочницу. В таверне слухи жужжат, как мухи.

Великанша из Райли (почти на голову выше кобылицы-Чонсы!) недобро покосилась на Шестипалую, но со вздохом ответила:

– Хорошая девка была. Тихая и скромная.

– Раз так, то что же к ней никто не сватался?

– Сватался, да дядька не пускал. Строгим был и жадным, мир праху его. Рабочих в лавку нанимать – это платить надо, а так задарма помощница. Одна, потом вторая растет…

Хозяйка нахмурилась, густо сплюнула на стойку и принялась растирать тряпкой. Под платьем с вышитыми на груди цветочками от движений туда-сюда перекатывались мускулы. Грубое лицо выразило работу мысли:

– Я вот как думаю. С тем, что её ублюдок насильничал, она, может, и могла смириться. А вот потянул он к сестре лапы, она и того…

– Так сестра же совсем ребенок была, да? – Чонса тоже свела брови.

– Семь лет.

Её поразило, с каким спокойствием крестьянка говорит о таких вещах, как насилие, кровосмешение и убийство. Понятно Чонса – она прошла через войну, охотилась на людей и делала много плохого, но у всего была цель и смысл. В низах же все происходило само собой. Инстинкты и грехи сливались воедино, и их продуктом стала Дебби.

Почему соседи, знавшие обо всем, не вмешались? Не дали лавочнику тумаков, не напугали судебной расправой? Неужели все в Рейли жили так, что эта ситуация не была чем-то выдающимся? Быстрее бы разобраться с этим и умчать обратно – Чонса скучала по парильням в столичном малефикоруме и сейчас хотела смыть с себя больше, чем пот и лошадиную вонь.

– О гостях ландграфа не слышали?

– Трое, как вас. Мальчишка живой был…

Дрожание белесых ресниц, «маленькая госпожа»… Чонса глотнула грога – уже остывшего, но все еще вкусного.

– Ну, уже нет, – легкомысленно пожала она плечом. Алкоголь приятно туманил рассудок. Раздался скрип дверей, и розовая голова Гектора просунулась в таверну.

– Господа ключники, отобедали? Наши лошадки готовы!

– А голубь? Улетел? – Брок вытер пальцы о стол и тяжело поднялся. Чонса знала, что от этой погоды у него болели скрипучие кости, но он никогда не жаловался и не просил у малефики лекарств. Слишком гордый – этот довод пока перевешивал ту сторону весов, где было «слишком дряхлый и больной». – Написали, как сказано?

– Конечно, господин! Врата закрыть, пришлых девок не пускать… Ох, Добрый боже, надеюсь, что еще не слишком поздно…

Пусть разум малефики и был слегка затуманен алкоголем, она трезво оценила, что надежда Гектора напрасна. Дебби уже наверняка достигла Лимы, а если так, то врата будет закрыть некому. Черное безумие – болезнь заразнее чумы и страшнее лепры. Оно распространяется, как яд по рекам, заставляет людей сходить с ума и делать самые кошмарные вещи, на которые может толкнуть невыносимая мука. Чонса своими глазами видела, как обезумевшие рассекали себе головы камнями и запускали руки в собственные мозги, пытаясь достать из них источник боли. Распространение бешенства могла прекратить только смерть первопричины.

Каждый малефик носил в себе семя разрушения. Неудивительно, почему их держали под постоянным присмотром двух ключников – если бы Чонса сошла с ума, один бы отвлек ее, а второй положил конец ее мучениям. Вся троица просыпалась и засыпала в ожидании этого момента.

Неудивительно, что Чонсе не хотелось выходить из объятий питейного заведения. Не только из-за дурной погоды, но и потому что Лима будет еще одним напоминанием неизбежности конца.

И все же она запрыгнула в седло, расправила по штанам длинный подол и поплотнее закуталась в теплый плащ.

– С богом, – шепнул Брок, прежде чем они пустились в галоп.

Врата Лимы были закрыты.

– Это же хороший знак? А? Хороший знак? – нервничал Гектор.

Плохой. Они торчали под вратами уже полчаса и им никто не открыл. Они стояли на узком мосту, должному пролегать через ров, но вместо него стелилось заледеневшее болото. Замок был мал и высок, архитектор явно был не из Бринмора. Будь Чонса более образованной в области строительства, предположила бы влияние Сугерии. Слишком вытянутые строения, узкие опоры, стрельчатые своды тёмных крыш и явный избыток остроконечных башен, напоминающих шляпы древних волшебников.

Чонса продрогла от влажности, которой исходила болотная земля. Хуже места для замка не придумаешь. И как крепостные стены не утонули в топи? Неужели фундамент так глубоко, что достал до самих костей каменных великанов? Это нелогичное объяснение казалось единственно верным, ведь даже ступая по тракту, они чувствовали, как шатается под ними тропа. Черно-белый пейзаж разбавляли островки высохших полевых бурьянов. Топь, снег, цикута – и запах, который Чонса не спутала бы ни с каким другим. Тянуло моровым поветрием. Никто из путников не понимал, почему Шестипалая прячет позеленевшее лицо в воротник. Вонь. Счастливцы, лишенные всей остроты чувств, как же она им завидовала.

Пока Джо драл глотку, пытаясь докричаться до стражей, Чонса оперлась локтями о переднюю луку седла, до хруста потягивая спину.

– Бесполезно, – проскрипела она. О, нет. В горле чесалась простуда. Отклонившись в сторону, она высморкалась – чертовски неприлично, судя по тому, как вздрогнул притихший в путешествии Гектор. Она обратилась к нему: – Здесь есть другой вход?

– Это крепость, – уязвленно заметил евнух, – тут не может быть другого входа. Лиму построили во времена, когда здесь все было в степняках, и если бы существовал…

– Избавь нас, Боже, от тех, кто думает, что исполняет Твою волю, и от уроков истории, – фыркнула, снова прочищая нос, Чонса. – Должно быть хоть что-то. Ландграф же должен был убраться каким-то путем, если вдруг в замке случился бы пожар? Подземелья с крысами, тайные проходы за шкафами, древние канализации. Давай, думай!

Брок нехорошо покосился на обнаглевшую девушку, но, кажется, принял её доводы к сведению. Спрыгнул с коня и задрал голову, разглядывая тёмную унылую громадину перед собой. Был рассвет: в это время кричат петухи, шумит челядь, меняются караулы, обозы толпятся у ворот и возницы перешучиваются с местными торговками. Нет – тишина. Только ветер выл, холодный и сильный близ высоких стен, хлопал флагами в голубоватом небе над тремя острыми башнями. Он сменил направление и принес с собой запах. Ноздри Чонсы дрогнули, раздувшись на вдохе. Даже насморк не помешал. Она чувствовала фигуру, что была облита маслом и подожжена, еще живая, стоящая на двух ногах, упирающаяся горящим лбом в ворота.

Чонса выдохнула. Шипящим змеиным наречьем она скомандовала:

– Подчинись, – и толкнула воздух обеими руками перед собой. От напряжения у неё разошлись в сторону локти, Шестипалая почувствовала, как трещат сухожилия. Изменила позу, согнула пальцы и теперь вела руками снизу вверх.

Изумленно притих и обернулся на неё Джо, когда створки заскрипели, лишаясь противовесов, и начала подниматься решетка с острыми зубьями. И хотя Колючка смотрел на неё, Чонса видела его затылок чужими глазами, его охряный плащ, и спрятанную под ним руку, легшую на костяное оголовье меча. Джо был юн. Совсем мальчишка с этой дрожащей побелевшей ладонью.

Чонса обмякла в седле только когда врата открылись полностью. Противовес клацнул, механизм встал в пазы, и они могли войти, миновав стоящего в проходе человека, что открыл им двери по приказу Чонсы. Гектор облегченно выдохнул.

– Слава богу, мессир! Вы живы, но почему…

Ландграф упал вперед, заходясь смехом. Гектор бросился к нему, но Брок придержал его за плечо тем же неумолимым и резким жестом.

– Я сказал тебе: сзади, идиот! Ищейка.

Чонса спешилась, кивнула вытянувшему-таки из ножен меч Джо и пошла вперед. Ландграфа били судороги. Он смеялся так сильно, что начал икать. Когда они подошли ближе, увидели, что лицо у него было расцарапано, у края аккуратной бороды торчал сорванный ноготь, а глаза…

– Горящая голова, – шепнула Чонса, озвучивая свое видение. Джо искоса глянул на неё. – Дебби свела его с ума.

– Мессир ландграф. – Джо наклонился, поддержав мужчину за плечо. Лима был старше Брока, но крупнее и шире. Лохматая шуба на голое тело и вовсе делала ландграфа огромным и похожим на оборотня. Когда его плеча коснулся Джо, Лима неожиданно начал говорить, тонким и плаксивым голоском:

– Господа, господа, вы прибыли! О, миледи. – Он схватился за край туники Чонсы, потянул так сильно, что девушка шатнулась. – Ваши покои, ваши покои… Они в огне! Это всё! Всё в огне! В ОГНЕ! ХАХАХА!

Он снова подавился хохотом, следом вскочил на ноги и побежал вперед – он упал бы в болото и утоп, если бы Брок не подставил ему подножку. Гектор медленно опустился на колени рядом со своим сюзереном и заплакал.

– О, Петер, мой дорогой друг…

– Присмотрите за ним. Вот. – Брок достал из седельной сумки моток веревки и кинул её Гектору. Тот непонимающе начал теребить хлопок в руках, поднял на ключника красные глазки, и старик пояснил со вздохом: – Свяжите его, так он не сбежит.

Перекатившись на спину, ландграф глупо захихикал и начал водить руками и ногами, делая в придорожной грязи снежную птицу. Чонса отвернулась от них и потянула Джо за край плаща.

– Пошли.

Ещё она хотела попросить его закрыть глаза, потому что это было первое чёрное безумие Джо, и он был не готов. Конечно, он был не готов. Желудок подвел его спустя две дюжины шагов по подворью.

Внутреннее убранство замка было похоже на поле боя. Животные в одних лужах крови с людьми. Разбитые головы, вырванные волосы, оскаленные зубы, застывшие гримасы. Чонса слишком много видела такого. Её сердце затвердело, но идти по бурой от крови, дерьма и желчи земле все еще было больно.

– Клянусь, если я еще раз увижу блевотину, я попрошу премию, – с косой ухмылкой обратилась Чонса к Броку. Старик невесело хмыкнул и похлопал юношу по спине.

– Ничего, малыш. Все мы через это проходили.

– И ты? – Проходя мимо лобного места и рыночных столбов, она старалась не наступать в лужи дерьма, натекшие с висельников.

– Нет. – Старик нагнал малефику, не давая ей уйти слишком далеко. За их спинами Джо отплевывался, полоща рот водой из фляги. – Я – нет.

Её отвлекал собственный уверенный шаг. Каблук-мысок, перепрыгнуть лужу, обойти трупы. Она вспоминала годы, проведенные за обучением в малефикоруме – медитации, звук битья молоточков о медные чаши, смутно похожий на ритм её шагов. Даже забавно: она прибегала к воспоминаниям о ненавистных ей годах учебы как к кружке горячего чая после суток на морозе, и в такие моменты они казались ей блаженством. Юдолью безопасности.

Всяко лучше залитого кровью самоубийц и убитого скота подворья, их намотанных на колеса кишок. Она даже порадовалась этой мерзкой холодной погоде на исходе зимы, вонь была терпимее без плотоядных мух и опарышей.

По пути в подворье замка они встретили всего пару живых людей. Одна из них, голая престарелая женщина, баюкала на руках расколотый глиняный кувшин. Другой, мужчина в дорогом длинном пальто, пытался войти в стену, монотонно прикладываясь о кладку лбом и хихикая каждый раз. Нос его уже превратился в лепешку, а кровь из разбитых бровей коркой спекла ресницы.

Чонса прошла мимо. Её шаг неуловимо изменился, стал текучим, крадущимся, как у лисы. Ключники знали её повадки и не путались под ногами, держась поодаль. Так они добрались до лестницы, ведущей в холл замка. Прошли мимо убитой стражи. Один из мужчин до сих пор сжимал меч в окоченевшей руке. На другом конце меча была голова, улыбающаяся пеньками переломанных зубов.

Слишком много мертвого вокруг, это сбивало со следа, и на входе Чонса закрутила головой, пытаясь понять, куда дальше. Джо придержал её за локоть.

– Ты шатаешься, – пояснил он. Забавное замечание, учитывая, что юный ключник выглядел едва ли краше болтающегося на свечном канделябре трупа. Чонса похлопала Джо по руке и переложила её на свой пояс.

– Сейчас буду падать, – предупредила она и долго свистяще выдохнула душу в Извне. Отошла всего на шаг, проморгалась, увидела и вернулась в обмякшее тело. Показала дрожащей рукой в сторону. – Она там.

Коридоры вели в подвал, ветвились и превращались в изящную круговую лестницу для слуг. При взгляде на неё Чонсу затошнило, но, хвала всему, подниматься ей и не требовалось. Здесь было темно, гораздо теплее, вкусно пахло гниющими фруктами. Чонса шла, касаясь пальцами шершавых стен.

Девушку они нашли на кухне. Она лежала на полу, укрытая мешковиной вместо одеяла, и спала. Умаялась, бедняжка, подумала Чонса, и пустила вперед ключников. Джо пронзил спящую клинком, даже не задумавшись. Дебби не вздрогнула.

Раздался звон, стук, коротенькое «ой». Брок вскинулся. Из-за открытой дверцы шкафчика выглянул курносый нос. Маленькая девочка с измазанными чем-то красным губами смотрела на вошедших, держа в руке булку хлеба. Её лицо в крови, подумала Чонса, наверняка она тоже спятила. Невозможно не сойти с ума, если так близко находишься к источнику чёрного безумия.

Из руки девочки выпала банка и рассыпалась по плитке липкими брызгами и стеклом.

Это вишневое варенье, поняла Чонса по запаху.

В этом ужасном месте, полном смерти и разложения, маленькая девочка кушала хлеб, макая его в варенье.

Испугавшись резкого звука, ребенок перевел взгляд с осколков на ключников, с них на пронзенную мечом Дебби… и заплакал в голос, растирая сопли и слезы по грязному личику.

– Ну тише, тише, – когда они пришли в себя, попросила Чонса, осторожно, как к зверьку, ступая к девочке. Та заголосила лишь сильнее, но не от страха, почувствовала малефика, а будто бы от облегчения. Когда девушка сняла её со стола, малышка прижалась к груди малефики. Она так сильно вцепилась в Шестипалую, что крохотные ногти оставили на коже розовые царапины.

– Она мертва, – раздался изумленный голос Брока. Джо, выдернув меч из тела одержимой, нервно глянул на девочку. Мешковина прятала лужу крови. Когда старик сдернул покрывало, все заметили кухонный нож в её животе.

– Боже, – шепнул Джо и осенил труп знамением. Чонса сильнее прижала к себе девочку и спрятала её лицо на своем плече. Сквозь рыдания она что-то бормотала, неразличимое и глухое, но, когда малефика разобрала детский лепет, по её спине прошла волна ужаса.

– Она сказала, что сладкое нельзя. Но я не хотела эту вонючую кашу! Я хотела варенья! Хочу варенья! Ненавижу вишневое!

Чонса подняла голову и встретила взгляд Брока. Старик был ошарашен. Он опустил руку с мечом, а Джо, напротив, поднял, направив клинок в сторону малефики с ревущим ребенком в объятиях.

– Ты это сделала? – сказал старый ключник нарочито сладким голоском. – А, малышка? Скажи, мы не будем ругаться.

Девочка облизнула губы и свела полупрозрачные бровки у переносицы. Она посмотрела на Дебби, которую Джо снова укрыл мешковиной, и кивнула.

Чонса взяла её за подбородок и вгляделась в чистейшие синие глаза. К её ужасу, маленькая убийца не была безумной. В её радужках, похожих на шарики из лабрадорита, отразился блеск от улыбки, когда она спросила малефику:

– Сестренка, достанешь мне варенье? Я не дотягиваюсь, оно вон там, вверху. Яблочное!

Отчет малефикоруму города Дормсмут от Джоланта Лорки, ключника первой ступени:

Произошедшее в деревне Райли, что в Лимском наводье, принесло множество смертей, среди которых восемь жителей Райли и пятьдесят девять жителей замка Лима. Переданы в лепрозорий трое умалишенных, включая ландграфа Петера Лима и двух мещан. Сорок два человека в замке, где случилось чёрное безумие ренегата Дебби, остались живы. Весь скот был перебит.

Также была найдена девочка, что направлялась с сопровождающими в замок и была взята в плен ренегатом.

На теле ренегата во время вскрытия была обнаружена мутация в виде удлинения последнего позвонка, что напоминал формой и размером хвост.

Во время задания малефика Чонса проявила себя рассудительно.

Согласно правилам, тело ренегата было сожжено. Кости отправлены с самым быстрым гонцом Райли.

Просим направить в замок Лима миссионеров с реликвариями, дабы очистить это проклятое место от скверны.

Глава 2

Волчишка

До нас дошло множество интерпретаций легендарного сражения, случившегося тысячу лет назад. Именно тогда наш род был защищен от обжорства богопротивного пророка Зла и воссияли звезды.

Несколько раз Марвид откусывал Малакию конечности, проглатывая мясо, и становился больше и безумнее. Но руки святого снова отрастали, ведь за ним была сила истинного бога. И вот однажды, бездумно глотая конечности своего брата, Марвид подавился костью, и именно тогда он и был сражен. Узнав, как победить его, Малакий пожертвовав всеми своими костьми, запер его и обездвижил, и с тех пор мы не знаем лица Зверя.

Есть легенда, согласно которой Марвид успел оставить потомство, из него и ведут свой род малефики. Считается, что колдуны рождаются только от взятых силой, ведь ни одна благочестивая женщина не захотела бы по своей воле возлежать с подобным ему.

«Собиратель легенд» преподобного Виктуса

Первая ссора случилась в Аэрне. По старой привычке они остановились в доме близ монастыря, что в паре миль от лепрозория. Гостевая хижина пустовала большую часть времени, обычно тут ночевали приходящие лекари и церковники, но сегодня путникам повезло – уединение было необходимо, и они получили его.

Дом давно не топился и в нем было ужасно холодно, но малефика плевать хотела на неудобства. Спать. Надо поспать. Путь измучил Чонсу – когда заканчивался снег, начинался дождь. У неё болела голова, по-женски ныл живот, а от качки в седле тошнило. Компанию им составили умалишенные из Лимы и Гектор, ставший тенью потерявшего рассудок господина. Найденная же девчонка вызвала у Брока достаточно подозрений, чтобы не сдать её в руки первых встреченных миссионеров или же в лепрозорий, а оставить подле себя до самого малефикорума.

– Это бред, – выразила Чонса свое мнение, хоть никто его и не спрашивал. Ситуация в Лиме была страшной, этого хватило, чтобы маленькое дитя согрешило, обезумев от голода больше, чем от воздействия ренегата, но Брок не слушал доводы малефики. Девушка подумала отчего-то, что он слишком часто обжигался и теперь перестраховывается. Чонса подчинилась ему, как всегда это делала: долго вглядывалась в синие-синие глаза, трогала виски и лоб, искала следы колдовства или той родственной силы, что составляла её существо. Ничего не нашла. Не в первый раз она осматривала детей на предмет наличия малефеция, но синеглазая крошка была чиста от этого порока.

В гостевом доме близ Аэрна Чонса уснула еще до того, как скинула влажную одежду, и проспала не больше получаса. Её разбудил крик. Она подорвалась с места, не понимая, где находится и, путаясь в спущенных штанах, выскочила на лестницу из своей крошечной бедной комнатки. Кричал Джолант – длинный тёмный силуэт на фоне пляшущего в очаге огня – и прятал за своей спиной сжавшуюся в комочек девочку.

– Ты спятил?!

– Джо, – Брок говорил мягко, но лицо у него было мрачным и злым. – не глупи, малец.

– Ты спятил, – повторил Джо, делая полшажка назад, – боги, Брок! Девочка и так пережила слишком многое!

– Слишком многое? Она убила чертову девку за то, что та не дала ей варенье! Или это исчадие ада, или Ищейка ошиблась. Нам надо проверить. Это наша обязанность!

– Брок, девочка была в шоке. За всю дорогу она ни слова не сказала, ни ложки не съела, а ты хочешь её обследовать?! Ты совсем больной?

Чонса почувствовала щелчок. Он напоминал треск дерева под её слишком сильно сжавшимися руками, свист выпущенного из арбалета болта, но больше всего – когда у закипающего чайника паром откидывает крышку.

Брок разозлился. Он подался вперед удивительно резво и схватил Джоланта за грудки, как щенка за загривок.

– Это ты не в себе, если перечишь мне, ты, мелкий ублюдок!

Джо гордо вскинул подбородок и свел челюсти. Чонса решила, что если не спуститься сейчас, в эту неловкую и тягучую паузу, то быть беде. Брок закипал редко, но серьезно, а кровь Колючки всегда была слишком горячей.

Перескакивая ступеньки, малефика думала, что если что и погубит этот мир, то не безумие подобных ей, а мужская гордость.

– И что здесь происходит?

Брок опустил руки так резво, словно Чонса застала его за чем-то более неприличным. Девушка слабо улыбнулась малышке за спиной Джо, но та никак не отреагировала. Лима действительно травмировала её. Чонса не чувствовала острый, напоминающий ушного клеща, запах слабоумия, скорее это было похоже на отупение. Шок. Девочка не говорила, не назвала свое имя, и даже моргала, кажется, только осознав, что это нужно делать, иначе щиплет глаза.

По какой-то загадочной причине Джо едва ли не сдувал с ребенка пылинки. В дороге девочка ехала у него на руках, закутанная в его шерстяной плащ, пока ключник шмыгал породистым красным носом. Оборачиваясь на них, Чонса чувствовала удары сердца в своей груди, гулкие и сильные.

«Совсем крошка, – думала она. – Сидит, как кукла в его руках». Чонсе они показались похожими, со светлыми волосами и манерой держать голову.

– Ничего не происходит, – буркнул старик, возвращаясь в кресло. Он вытянул ногу и стал разминать ноющее колено. Джо наябедничал:

– Он хочет сдать девочку в малефикорум. Но до этого раздеть и повтыкать в неё иглы.

Чонса глянула на старика. Из всех ключников он был, кажется, самым подозрительным и самым суровым. Не оттого ли он дожил до своих лет?

– Или так, или тюрьма.

– Боже, Брок! – Кажется, именно этот вопль разбудил Чонсу. – Она ведь всего лишь ребенок!

– Она – убийца. И здесь два варианта: либо она сделала это сознательно, и тогда она опасна для общества, либо она скрывает свои способности, и тогда…

– Я проверила её, старик, – прервала его Чонса. Она прошла к огню и подкинула в очаг полено. – Она не безумна, и она не одна из нас.

– Значит – тюрьма.

– Она ребенок. И она убила убийцу. Возможно, под влиянием самой несчастной. Ты не задумывался об этом? Мы ещё не до конца изучили чёрное безумие, – Чонсе было тяжело это говорить, – возможно, у больных случаются прозрения.

– И что ты хочешь этим сказать? – процедил Брок.

Чонса дернулась и оглянулась через плечо:

– То, что если бы я сделала все это… Я бы хотела сдохнуть.

Брок помолчал. Было слышно, как скользит его шершавая рука вверх-вниз по сукну штанов на колене. Завывала метель в дымовой трубе, или это где-то там, за монастырем, стенали прокаженные и безумные? Чонса почему-то вспомнила короткое прощание с Гектором – евнух выглядел поникшим, округлые яблочки его щек обвисли, как у бладхаунда. Он издал этот странный звук, что-то среднее между стоном и «угу», когда Джо пожелал ему удачи в пути, и Чонса вспомнила, с каким ужасом он вздрогнул, стоило ей шевельнуться или взглянуть на него.

А ведь он ей нравился. Забавный малый. Даже грустно – кажется, он правда был верным слугой Петеру Лиму. Такая преданность ей нравилась. Бывает же, что люди верны друг другу от светлого теплого чувства, а не из-за нужды и страха?

– Значит, хоть в этом мы похожи, – процедил наконец Брок и отправился в свою комнату. Только после этого Джо выдохнул, повернулся к ребенку и провел рукой по светлым волосам. Девочка не отреагировала.

Чонса ни разу не слышала, чтобы ключники спорили, и тем более кричали друг на друга. Она с интересом скользнула взглядом по Джо. Он был молод и заносчив, и ей всегда казалось, что Колючка, во-первых, не выносит детей, а во-вторых, боготворит Брока. Выходит, она ошиблась дважды.

Внизу было теплее, чем в комнатах, уютно трещал огонь, и уходить в пустую спальню не хотелось. Да и сон от этой стычки как рукой сняло.

– Ты как? – спросила она, чтобы прервать неловкое молчание.

– Устал, – неожиданно честно ответил Колючка спустя паузу. – Она ведь тоже вымоталась, да? Надо уложить её спать.

– Я заберу её наверх с собой.

– Не думаю, что это хорошая идея… Вдруг Брок окажется прав. Ты так не думаешь? Мне не по себе от её взгляда.

Чонса усмехнулась, но не могла не согласиться. Синеглазка смотрела серьезно, как взрослая, но только это отличало её от обыкновенного ребенка. Никаких мутаций, а на них девушка нагляделась во времена обучения: были у малефиков заячьи губы, острые зубы, разноцветные глаза, горбы, хвосты, острые уши, лишние органы, были среди них карлики, великаны и те, кто в десять лет выглядел стариком. Среди многих из них Чонса выглядела красоткой.

Она встряхнула грязными волосами и посмотрела на Джо сквозь упавшие на глаза прядки.

– Ты что же, хочешь делить постель с малолеткой? Ах ты негодник! – Чонса щелкнула языком и неприятно хихикнула. Колючка тут же поднял иголки и стал прежним, заносчивым и злым.

Сразу задышалось как-то легче.

– Ведьма!

– Коротышка. – Встав на цыпочки рядом с Джо, Чонса щелкнула зубами у его носа.

– Мы одного роста, – кисло ответил Джолант, но этот привычный аргумент встретил только еще один смешок Чонсы. Она положила свои шестипалые ладони на плечи девочки и слабенько их помяла. Дитя качнулось, как кукла. Глянув на них, Джо внезапно спросил: – А у тебя есть сестры или братья?

– Не знаю.

Она пропустила волосы малышки сквозь пальцы и рассеянно начала плести косицу. Чонса скучала по длинным волосам, хотя, конечно, в дороге и в бою от них мало прока, но красиво же: расчесывать щеткой, украшать цветами и гребнями, укладывать, как настоящая девушка.

– Брок не говорил? Я была младенцем, когда оказалась в малефикоруме.

Малефикорум – это высокие стены, нудные мантры, старики и воины, молитвы, медитации и общество таких же «одаренных», как она. Не место для детей. Это пристанище сломанных душ, уродцев и маленьких человечков с глазами битых зверят. Ничего общего с пансионом для девиц или приютом, если честно.

В голосе у неё не прозвучало ноток, которые могли бы вызвать жалость, но Джо – глупый чувствительный мальчик – коснулся её руки. Чонса вздрогнула от неожиданности.

– Мне жаль.

– А мне нет, – ответила она слишком быстро. – Ведь чем меньше тварей вроде меня, тем лучше. Разве нет?

Джо хотел сказать что-то ещё, но малефика не дала ему закончить.

– Мы спать.

Она поднялась по лестнице, ведя за собой девочку, и оглянулась только на самом верху. Джолант присел возле очага, обнял колени и смотрел в огонь. Чонса залюбовалась правильным профилем, хоть на монетах чекань, и грустью во всем его ссутуленном облике. Повела носом.

Кажется, Колючка-Джо скучал по своей семье.

Оставшийся путь они проделали медленнее, чем ожидалось, хотя шли по утоптанному тракту, пуская коней бодрой рысью. Заболел Джо – в седле держался, но был зелен, к вечеру следующего дня начал кашлять и получил от Чонсы большую порцию крепко заваренных трав, таких приторных от меда, что несчастный занемог вовсе и блевал всю ночь. Так и плелся теперь в самом хвосте, а синеглазка перекочевала на руки Брока к его неудовольствию.

Стража встретила их на подступах к Дормсмуту, где нетронутость лиственных лесов сменилась мельницами и закрытыми на зиму коровниками и свинарниками. Чуть дальше, на возвышении, уже можно было рассмотреть одинокую башню-часовню малефикорума, за которой и пряталось «золотое сердце Бринмора» – Дормсмут. Пока её закрывали высокие шпили редких старых сосен. Снега насыпало по самые верхушки, Чонсе было больно смотреть, так слезились глаза. Да и на что здесь смотреть? Всё знакомо до боли. Каждая маленькая деревушка от лесной заставы на севере до Ноктовых болот на западе, всё изучено ей еще в детстве, когда она была жутко непослушной, постоянно сбегала и получала розог. Поперек её спины до сих пор остались белые шрамы, где расходилась тонкая детская кожа.

Стражи оказались хмурыми, как полагается тем, кто живет под боком у колдунов. Чонса криво ухмыльнулась со своего седла, поприветствовав доблестных блюстителей закона панибратским жестом от виска. Её проигнорировали.

– Мастер Брок, мастер Джолант. Мы получили доклады и ждали вашего возвращения. Гонец прибыл уже два дня тому назад.

– Да, возникли… сложности.

«Сложность» продолжала хранить молчание. Не плакала и не жаловалась на жизнь, глядела как будто сквозь, но хотя бы снова начала есть, выспавшись в неуютном, но теплом жилище близ Аэрна в объятьях Чонсы.

Стражи взяли их под охрану, Брок выехал вперед, оставив Чонсу с Джо позади. Замыкал процессию стражник, что держал руку на оголовье меча. Девушка заметила, что лед между ключниками так и не тронулся, но Колючка не стал спорить, когда Брок все же настоял на том, чтобы показать ребенка монахам малефикорума.

– Тебе не кажется, что старик мог ошибиться? – решила завязать разговор с парнем Чонса.

– Тебе не кажется, что это не твое дело? – Он говорил в нос. – В любом случае, её проверят.

– А ты знаешь, как проверяют таких, как мы?

Он молча чуть повернулся к ней. Обратил свое лицо, слишком симпатичное для ключника, холеное даже с красными глазами и носом. Чонса усмехнулась, наклонившись к нему, и понизила голос до заговорщического шепота. Ей не понравилось, что у Джо поменялся запах: к сухоцветам лаванды и можжевельнику из дорогой подушечки добавился острый гвоздичный запах мази против простуды и кислый – рвоты.

– Значит, не знаешь.

Его терпения хватило на пару минут. Тишину разбивал только скрип снега под копытами коней, приглушенный бубнёж впереди и шмыганье носом с соседнего коня.

– И как же?

Чонса торжествующе рассмеялась. Смех у неё был неприятный, лающий и хрипловатый.

– Ты же в курсе, что в малефикорумах нет Костей Мира? Иначе бы наше обучение было невозможно. Не получится контролировать силы, которые не чувствуешь. Так вот, Колючка, это обман.

– Обман? Что именно?

– Есть одна великая тайна, Колючка. В проклятом подвале каждого малефикорума есть белая-белая комната. – Она говорила напевно, так детям рассказывают страшилки. – Стены там из извести, и в этой комнате есть бассейн из Кости. Вода там ледяная. Обычный ребенок будет стучать зубами, а малефик не сможет двигаться и начнет тонуть.

– Это же… Макание ведьм из Тёмных веков, верно?

Чонса с интересом глянула на Джо. Он выглядел пораженным, но быстро вернул себе лицо. Глупое и смешное с этим красным опухшим носом.

– Пытки Инквизиции, они самые, любимые. Пережитки тех времен, но они оказались действенными. «Святая вода» нас не принимает. Это всё равно, что погрузиться в кипяток. Каждая клеточка кричит от боли.

– Звучит жестоко.

– Да, даже очень. Из трех утопленников-малефиков двое умирают.

– Тонут?

– Нет. Просто это слишком больно. У детей останавливается сердце.

Они молчали весь оставшийся путь до ворот. Забавно: Чонса не помнила, как оказалась тут, но каждый раз, проезжая мимо тяжелых створок, испытывала тот же страх, что и в первый. Словно младенец, каким была Чонса двадцать восемь лет назад, мог знать, что предвещают висящие на дверях гербы: жёлтый фон, шесть замков, один ключ, чья бороздка походила на сколотые клыки.

Их разделили в Дормсмутском малефикоруме: Чонсу и девочку увели в дормитории, Брока и Джоланта – в казармы при храме. Они не попрощались, просто разошлись в разные стороны, пусть и зная, что эта встреча может оказаться для них последней. Никто не помешает викарию дать Чонсе других соглядатаев.

Что ж, если у Чонсы и были какие-то иллюзии, они остались за стенами этого места.

Интересно, у них получится улизнуть в Дормсмут до следующего задания? Близился праздник конца года, и было бы неплохо отметить его в городе, а не в седле. Давно уже она не отдыхала, как следует.

Они прошли мимо мастерских и сада с лекарственными травами. Главное здание возвышалось над их головами монолитом серых стен. В холле девочка впервые проявила осознанность, с любопытством оглянулась, замечая других детей разных возрастов. Убранство внутри было небогатым: белизну глинобитных стен оживляли своды арок, единственной мебелью были темные от влажности каменные лавки у внешней стены со слишком большими для северных широт окнами. Это была память о древних временах, в которые был построен малефикорум. Зимы тогда были мягче. Завидев стражников, с лавки соскочила девочка с ужасной мутацией – на её широкой шее были две одинаковые головы. Двигалась она неловко. Чонса подала ей упавший костыль.

Стражи повели их в коридоры, где чадящие маслом лампы озаряли фрески со сценами из жизни святого Малакия и Мэлруда, предка одного из Великих домов и родоначальника королевской династии. У некоторых синеглазка хотела задержаться – конечно, тех, что с собакоголовыми монстрами. Малефику с девочкой подтолкнули в спины, заставляя восстановить ширину шага.

– Пятый выродок за месяц. Топай давай, – вполголоса прохрипел один из их провожатых. Чонса нахмурилась, но как могла ободряюще потрясла девочку за плечо.

– У тебя еще будет время насмотреться на все это.

Они так и не дали ей имя. Будь воля Чонсы, она бы взяла этого ребенка на руки и бежала бы в Шор. Говорят, там дышится свободнее, но последний раз Чонса гостила там в разгар войны и все, что запомнила – это головную боль, кровь во рту и синее-синее море.

И вот, годы спустя, она шла по тёмному коридору – пахло ладаном и кедром – с ребенком, который в другой жизни мог бы быть её дочерью, и продолжала думать об этом, даже когда вошла в кабинет викария. Когда сказала:

– Ваша Святость, – и когда согнула спину в поклоне.

Она едва заметила двух стражей на входе, их здесь как диких собак после войны. К их рычанию быстро привыкаешь.

Её наставник, Феликс, поднял прозрачные глаза и перевел их на ребенка. Взгляд его не смягчился, как бывает, когда смотришь на маленьких детей, скорее выразил какое-то подобие сожаления.

С грустью Чонса подумала, что она вернулась во владения дряхлых святош, несчастных детей и злых юнцов.

– Уведите её, – кивнул он стражникам. Крошка удержалась за рукав малефики и неожиданно замычала, когда ее коснулись чужие. Чонса извинилась и присела рядом с ней, приобняв за узенькую спинку.

– Всё будет хорошо. Мы обязательно увидимся.

Она посмотрела на малефику так, как будто та еще один взрослый, что лжет ей. Да уж, Джолант был прав. Не по себе было от взгляда её синих-синих глаз.

Как только за стражами и девочкой скрипнули двери, Чонса повернулась к Феликсу.

– Присаживайся.

Викарий какое-то время писал, перо скрипело по пергаменту. Чонса заметила, что, когда он присыпал сырые чернила, его руки дрожали как никогда. Старческая корча зимой проявлялась сильнее всего – особенно с каждой новой, что гнула Феликса все ниже к земле. Здесь было теплее, чем в холле, за счет расставленных у стола жаровен с тлеющими углями. Чонса хотела было присесть у одного погреть руки, но сдержалась, так и сидела – прямая и гордая.

– Ещё один, хах…

– Стражник сказал, что это пятый за месяц, но я не уверена, что девочка малефик. Вы же разбирали наши доклады?

– Да. Джо прислал удивительно короткий отчет из Лимы. Тяжко было?

Старый наставник заботился о ней. Или переживал, как бы она ненароком не спятила? По старческому лицу тяжело было понять, как ни вглядывайся.

– Как обычно, – ответила она.

– Если Брок не ошибся, то она – пятая в черте только нашего малефикорума. – Феликс откинулся на спинку кресла и сплел перед собой пальцы. – Ты правда считаешь, что девочка чиста?

Чонса склонила голову к плечу, по её лицу прошла рябь отвращения. Даже её мэтр – фактически отец – считал её «грязной». Конечно, после случившегося в Лиме для этого были основания, но все равно обидно.

Викарий повторил её жест, его отвисшие от тяжелых серег мочки качнулись. Кость в них блестела, как зеркало. Он действительно ждал ответа.

– У меня нет оснований считать иначе.

«Пятый в нашей черте» – это много, даже слишком. Чонса черство хмыкнула:

– И сколько ждать до того, как мы будем бросать каждого второго в костер?

Феликс усмехнулся. Он отличался от других наставников малефиков – скорее всего, потому что в его подопечные в свое время попала Чонса, когда была еще неразумным свертком вонючих пеленок. Возможно, он всегда был хорошим где-то в глубине души. А может, попросту страшно стар. Чонса заметила, как велико ему стало кресло, а алые одеяния не скрывали печеночных пятен на коже его рук. Он был стариком сколько она себя помнила. Но главное – он был добр к ней. Даже помог избежать смертной казни во время заключения в монастыре Святого Миколата после войны с Шором.

– Охота верить, что мы отбросили Тёмные Времена, – сказал он, потирая трепещущей рукой серебряный висок. – Но скажи, девочка моя, ты ничего об этом не знаешь?

Пламя свечей на массивном столе красного дерева отражалось в её глазах, сощуренных и внимательных.

– Нет.

– И ты ничего не чувствуешь?

– Нет, – подтвердила Чонса с толикой раздражения. – Если что-то и изменилось, мне это неизвестно.

– Это бесконечно странно. Обычно в год приводят столько детей, сколько за последний месяц. В малефикоруме делается тесно.

– Так постройте ещё одно крыло.

– Дело не только в этом. С востока ползут слухи. Странные слухи. О всякой нежити, что пробудилась, дурных знамениях, хворях и прочей ереси. Все это нехорошо выглядит, Чонса.

Кажется, она слишком сильно стиснула пальцы на своем колене.

– Не бойся, мы не будем кидать детей в огонь, Шестипалая.

Сухой смешок скрипом прошел сквозь сжатое горло. Феликс вздохнул.

– Кажется, ты утомилась. Ступай, отдохни. Твоя келья не занята. А утром поговорим.

Тяжело скрыть облегчение, но ей удалось – в низком поклоне и опущенном лице. Стыдно было признаться, однако её обрадовала такая мелочь, как собственная комната. Она была готова к дорматориям и дурным воспоминаниям, что они несли: затекшие от соломы на ледяном полу бока, запах пота, кашель и храп других малефиков. В общих комнатах не было места тишине, а ей она требовалась с каждым годом всё больше. Порой в голове было слишком шумно от мыслей, не хватало ещё охов и вздохов послушников.

– Доброго вечера, Ваша Святость.

– Спокойной ночи, Чонса.

Уже в спину он сказал ей:

– Не волнуйся. Я пригляжу за ней. Честное слово.

Чонса вспомнила о море, потому что у неё стало горько в горле. Будто наглоталась воды в прилив.

Но сон не шел. Виной тому были старые каменные стены, изученные ею до последней шероховатости побелки еще в подростковом возрасте, и мысли о будущем. Она крутилась, но любые намеки на усталость пропали, когда Чонса осознала, что вместо одеяла у неё – мешковина, как у Дебби.

Как там синеглазка? Интересно, утром Феликс скажет ей о том, что Брок ошибся, ведь правда?

Чонса скинула мешковину с себя ударом ноги и с раздраженным стоном потянулась к сундуку за чистой одеждой. Она взмокла. Все тело ныло от долгого путешествия, но, видимо, этого было недостаточно, чтобы уснуть быстро, как в Аэрне. Одевшись в тунику и штаны под робу послушницы, она решила скоротать время за прогулкой в саду.

– Благодать, – выдохнула она, шумно втянув воздух.

Тихо и темно, только в паре мест окруженные металлической сеткой факелы топили снег. Стражники проводили её блестящими глазами, Чонса с непривычки кивнула им и прошла в глубину зимнего сада по памяти. Ярко-жёлтый плащ увидела издалека, как и блеск стали, пошла на это видение и нашла черноглазого мечника.

– Не знала, что они разбили здесь тренировочную площадку, – сказала она, когда Джо опустил меч, переводя дыхание. На соломенное чучело без слез было не взглянуть, но Чонса кивнула на него с ухмылкой. – Дай угадаю. Представляешь меня на его месте?

Джо фыркнул, откидывая кудрявые пряди с лица. Его волосы были убраны в пучок на затылке, уже изрядно растрепавшийся. Плащ, замеченный Чонсой, сидел на соседнем чучеле, и ей очень хотелось его поколотить.

– Слишком много чести.

– Да ладно. Я же знаю, ты без ума от меня.

Он снова зло, по-кошачьи фыркнул, втянул в нос сопли и нанес по чучелу кромсающий удар. Кажется, ему было гораздо лучше, его удары были сильными. Болезнь выдавал только нездоровый румянец и периодическое шмыганье носом.

В морозный ночной воздух взлетела солома. Чонса засмеялась.

– Может, тебе нужен нормальный противник? Много ли прока от избиения несчастного чучела.

– Именно поэтому я и не собираюсь с тобой тренироваться.

– Ауч.

Учебные мечи тупые, но увесистые и сбалансированы неплохо. Шестипалой ладони рукоять показалась слишком короткой, и Чонса прокрутила оружие с неприятной гримасой, неумело, но с достоинством.

– Что, лишние пальцы мешают?

– Обычно мужчины не жалуются на это. Держать удобнее.

До него дошло не сразу, он вспыхнул с короткой отсрочкой, и тут же перетек в защитную стойку, подняв меч перед собой обеими руками. Смущаясь, Джо выглядел ещё злее, но это нравилось малефике.

– Нападай.

Малефиков не учат сражаться, только убивать неверных и смирять себя. Но Чонса прошла Шорскую войну, видела своими глазами, как перерезали горло генералу Чезаре Лобо в битве на Девяти Холмах, и ей приходилось обнажать оружие. Иногда сил не оставалось, а иногда противники были защищены проклятыми костями святых. Несколько шагов, скольжение в сторону, укол в бок Джо, блок, короткий замах в ноги, его скачок назад и тут же – контратака, быстро, четко, серией ударов, которые Чонса прервала не сразу, но поймала ритм и шажком вперед свела в сцепку клинки, прижимая лезвия у самых рукоятей.

– Неплохо, – Чонса сбилась с дыхания, – для бальных танцев.

Он тихо зарычал, отталкивая девушку, и малефика отпрыгнула в сторону, скользя по снегу подошвами.

– Почему тебе так нравится бесить меня?

– Бесить? Я думала, мы флиртуем.

Удар, удар. Звон блока, вибрацией отдающийся в руку. Облачка теплого пара в холодном зимнем воздухе. Чонса устала: отвлекла Джоланта взмахом руки, сделала подножку и уронила в сугроб.

– Это нечестно! – сказал он, проигнорировал протянутую ладонь и выбрался сам.

– Это бой. Тут нет правил.

Колючка посмотрел на неё какое-то время и вытер мокрое от пота лицо. Чонса поддела самым кончиком меча снег и подкинула вверх. Здесь он был более рыхлым, чем на болотистом западе, поднялся сонмом снежинок, красиво закружился в иссиня-черном воздухе.

– Давно ты тренируешься? Выглядишь уставшим.

Юноша немного помялся с ответом, но не нашел тот, что поострее, и в итоге просто вздохнул:

– Пару часов? Не знаю. Брок отправился на встречу с Его Святейшеством, так что мне нечем заняться.

– Прелатом? Тито прибыл?

Чонса сжала зубы и продолжила ковыряться в сугробе, не поднимая голову. Не хватало, чтобы он увидел в её глазах то, что ему знать не следует.

– Вот так новость. Путь от Канноне неблизкий.

Джо спрятал меч в стойку и набросил свой плащ.

– Он редко покидает Канноне, да? – задумчиво протянул он. Джо свел к переносице брови и прикусил губу. Чтобы не спугнуть настрой ключника, Чонса подобралась к нему осторожно, как к дикому зверю.

– О чем думаешь, Колючка?

– Не нравится мне это. Нас бросают с места на место, Церковь явно тревожится, а Шорское перемирие подходит к концу. Чёрное безумие, из-за которого теперь мы потягали запад, ведь единственного ребенка ландграфа спятившая мамаша скинула с башни, а пока придёт наместник…

Чонсу как-то резко перестал забавлять гундосый прононс ключника. Он говорил мрачные вещи, которые малефика уже слышала из уст наставника: какая-то дрянь на востоке, странные знамения… Тогда она не обратила на это внимание, слишком злилась неизвестно на что, но сейчас почувствовала, как в животе холодеет.

– Думаешь, будет война?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Но что-то будет. Я чувствую это.

– Странно. Я ничего не чувствую, – имея в виду свои способности, попыталась успокоить ключника девушка, но он только бросил на неё колючий взгляд, не веря мягкости в её скрипучем голосе.

– Будет хорошо, если я ошибаюсь, Ищейка. Мне бы очень этого хотелось.

Они какое-то время тихо стояли, после чего парень молча развернулся и побрел прочь.

Чонса была бы не Чонсой, если бы не крикнула ему в спину:

– А поцелуй на ночь?

В ответ он вскинул руку, показывая ей средний палец.

Лучше бы она не засыпала. Нужно было бродить в саду и теплицах, перетирая в руках благоухающие травы, а не пробираться обратно в келью, укрываться мешковиной и устраивать руку под головой.

Сон… Какой странный и страшный сон! Она была Дебби. Бежала, падала и боялась. Волочила за маленькую ручку свою сестру, спасала её от ужасной участи. Бежала так быстро, что зимний воздух резал её грудь пригоршней проглоченных иголок. Споткнулась, подняла голову и увидела перед собой истекающую голодной пеной пасть белой волчицы. Рядом с ней крутился старый вожак стаи, это он загнал свою добычу и ему предстояло сделать победный прыжок, но волчица поймала его в полете, впилась в свалявшуюся шерсть на горле, рванула в сторону. Животный визг был так похож на человеческий, что Дебби попятилась, упала в мокрый снег и поползла назад. Бежать! Ей нужно бежать, но она не могла двинуться с места.

Волчица запела, и это было самым прекрасным, что мог породить наш мир. В вое звучало обещание перемен, волчьего закона, силы, способной сокрушить миры до основания, обещание построить на руинах новое будущее, прекрасное будущее, и оно так близко, стоит только протянуть руку.

И Дебби делает это. Щелчок острых зубов перемалывает кости и разрезает небо пополам – вой превращается в земельный гул, сокрушающий основы всех миров. Многозубая бездна за спиной волчицы смеется шакальими голосами, вскидывает острые морды и лакает кровавый дождь.

Дебби проснулась с воплем, и только холодная рука на лице вернула ей память о Чонсе.

– Дурной сон? – спросил Феликс, перебирая пальцами по её татуированному лбу.

Нет. Ей не было страшно. Всё её существо сотрясалось в благоговении, и щеки оказались влажными от слез счастья.

– Я пришел сюда сказать, что девочка справилась.

Чонса тут же вскинула голову, села и резко провела руками по лицу, стирая следы сна.

– Справилась? Что это значит?

Феликс потеснил её ноги, садясь на кровать. Она заметила, что его длинное одеяние мокрое до пояса, и испытала странное чувство между волнением за его здоровье и страхом перед произошедшим. Её девочку пытались утопить в той белой купели, где пахнет мелом и ракушечником, а кости на дне янтарные от старости.

– Она прошла испытание.

– Невозможно, – шепнула Чонса, вскидываясь на руках. – В ней не было…

– Было. И есть. Вы увидитесь завтра. – Старый викарий тяжело вздохнул, опуская дрожащие руки меж разведенных коленей. С его робы накапало. – Ты же знаешь, это я разыскал тебя в лесу.

Чонса знала. Феликс любил эту историю, рассказывал её каждый раз, когда у него была возможность. Раньше Шестипалая думала, что это из-за сентиментальности, но сейчас, глядя на то, как его седая лысеющая голова непроизвольно покачивалась, подумала о том, что, может, он каждый раз делится этим рассказом впервые. Феликс стал похож на старую больную птицу.

– Ты кричала, громко кричала. Был самый разгар зимы перед Изломом, шел снег, но ты была крепкой, и выросла такой красавицей. Я назвал тебя Чонсой, потому что у племени Чернозубых это означало «Волчица». Ты была моим диким ребенком, Волчишкой. Я так тебе рассказывал, да? – Он внезапно рассудительно усмехнулся, кинув на неё взгляд – и из старой курицы-наседки превратился в седого хитрого лиса. – На самом деле это слово заорал наш проводник в лесах, когда ты тяпнула его за палец.

Чонса изумленно хлопнула ресницами и тихо засмеялась. Это было на неё похоже! Феликс тоже захихикал, его кости бряцали от движений плеч и лопаток вверх-вниз, в конце концов он зашелся кашлем.

– Вам бы горячего вина, – взволнованно проговорила она.

– Уложу тебя спать и пойду на кухню. Знаешь, она тоже цапнула меня за руку! Вот, посмотри. – Он протянул ей узловатую ладонь, обтянутую желтым пергаментом кожи. На ней были четко различимы красные следы зубов, и Чонса улыбнулась, проведя по ним пальцем. Феликс надул щеки. – Беда, конечно. Второй Чонсы Бринмор не выдержит.

– Назовите её Кэйлин.

На старом брине, древнем языке, что сохранился только в ветхих текстах о святых и чудовищах, это слово означало «котёнок».

– Подходит, – хмыкнул он. – Ложись спать. Я посторожу твой сон. Хочешь, расскажу сказку?

Шестипалая улыбнулась, но удобнее легла на бок и прикрыла глаза.

– Давным-давно не было ночи, только милосердное солнце, дарующее тепло и урожай. Но случилась между братьями битва…

Эту историю она тоже слышала.

– Марвид грозил поглотить весь мир, так неутолим был его голод. Но Малакий знал, что нужно делать. Простер он руки, и одну из них проглотил Марвид, и подавился костью. Тогда достал Малакий из глотки брата своего свою руку, и кости его осыпались ключами, и перед ним разверзлись небеса. Там, где раньше сияло только солнце, появилась пелена. Взял Малакий Марвида за шею и откинул за нее, и стала ночь. В небе засияли тысячи тысяч звезд, каждая из которых была замком, в ту ночь запертым на ключ.

Старая легенда действовала лучше мятного отвара и дыма мандрагоры. Глаза у Чонсы слипались, начало фраз расплывалось, терялось в тумане.

Она так и не поняла наутро, услышала ли новую строчку, додумала её, или же она ей приснилась. Даже не сразу вспомнила, только потом, неделей позже, глядя в ночное небо.

– Когда услышишь поворот ключа в замочной скважине – беги, Волчишка.

Глава 3

Поворот ключа

«Центурии» – это тексты, оставленные шутником, что решил написать страшилки, однако и там есть любопытные строки. Мы можем обратиться к кантине «О капле от моря», где в красках описывается конец света, что случится, когда свет увидит потомок Марвида, «неотличимый от него», и тогда явится воин, обряженный веру со стягом Малакия, и сам святой снова ступит на землю, чтобы открыть звезды и отправить дитя Порочного туда, где ему самое место – в небеса, лишенные Света Его.

«Собиратель легенд» преподобного Виктуса

Дарра была скверным местом по многим причинам. Во-первых, здесь добывали известь каторжники. Во-вторых, новая граница с Шором была слишком близко, и пусть между Даррой и Сантацио – предыдущей столицей, что теперь издевательски называлась «Новым Шором» – вздымались горы, шпионы заполонили эти места, как крысы – чумные кварталы. В-третьих, здесь всё еще обреталось множество суеверий и культов, что угрожали единственно праведной вере Бринмора в Доброго бога и его пророка.

А ещё Брок был отсюда родом. Ужасное совпадение, которое объясняло слишком многое.

Это были земли разбойников и мародеров. И все-таки Чонса радовалась, что стены малефикорума Дормсмута остались позади.

Путь сюда прошел как обычно: долго, муторно, пару дней они потеряли из-за метели, особенно не болтали – мешал зимний ветер и скрипящие зубы. Путники на тракте почти не попадались, даже грабители попрятались по своим логовам, и только ключники ползли сквозь снежные просторы, как собачья упряжка северян, а малефика на савраске трусила за ними. На привалах Чонса привычно насмехалась над Джо, пыталась разговорить Брока, но больше слушала и дремала некрепким и чутким звериным сном, после которого весь день болталась в седле из стороны в сторону, клюя носом.

Чонса не знала, кого они ищут до тех пор, пока не добрались до самой Дарры и не остановились в трактире. Аппетитно пахло рагу, – вроде бы даже на пиве, – или просто темным хлебом. Рот малефики наполнился слюной. Брок тут же попросил три миски ароматного варева, и чтобы одну порцию – для малефики – без мяса. Чонса сидела, скрыв лицо в капюшоне, чтобы в ней никто не признал ведьму, но это была бестолковая затея – все знали, кто путешествует в компании двух жёлтых плащей. Однако её просто не замечали. Дарра бурлила в преддверье праздника конца года, у простого народа слишком много дел: украшения, свечи, месса в церквушке, напиться с утра пораньше, и прочее.

Тарелку с едой поставили сбоку от Джо, парень сразу передал ее вместе с ложкой. Рагу без мяса оказалось пресным, водянистым и пованивало рыбой. Чонса глубоко вздохнула, но не станешь же сытой от одних запахов с кухни?

Когда служка обносил путешественников, Брок задержал его за локоть и задал вопрос, который малефике очень не понравился:

– Скажи-ка мне, малой, не проходили наши через Дарру на днях?

Чонса подняла взгляд от глиняной плошки. «Наши» – это значит неприятности. Ключники, как блудливые кошки, никогда не забывают дорогу назад. Если они не возвращаются вместе, значит, что-то случилось.

– Ваши? – Он непонимающе округлил глаза и почесал себя за ухом. Служка был лохматым мальчишкой лет тринадцати. Наверняка, как это бывает, родня трактирщика за стойкой, может, даже сын или внук. Глаза у него были хитрющие, один косил. Нравились Чонсе его глаза. – Ой, да что-то не припоминаю.

– Ну, ступай тогда, – хмуро кивнул Брок. Джо уткнулся в свою миску, а Чонса выгнула брови, глянув на ключников с толикой того же непонимания, что и мальчишка.

– Он хочет, чтобы вы дали ему взятку, – пришлось со вздохом подсказать. От звука её скрипучего, будто простуженного голоса мальчонка вздрогнул, но закивал. Значит, еще непуганый, раз не сделал вид, что её нет. Или просто голодный до денег оказался. В любом случае, пару медяков он заработал и спрятал их в рукав с ловкостью карточного шулера.

– Ваши-не ваши, но жёлтеньким мельтешило недалече. Мамка жаловалась, что деньгу с нас сняли, а сами отмечать пошли, животы набивать. Так что я не просто так денежку спросил.

– Взял налог за налоги, стало быть? – хмыкнула Чонса. Пацаненок все больше ей нравился. Он учуял одобрение в девичьем голосе, надулся от гордости, а следом заметил тёмные знаки на лице и тут же потупил взгляд, а вскоре и вовсе испарился. Напитки им приносил уже сам трактирщик.

– Но мы не заказывали, – заметил Джо, на что мужичок уронил на него тяжелый взгляд и хмыкнул. Кажется, он боялся их больше, чем хотел это показать. Брок разлил по трем кружкам пенное темное пиво, горькое, как подгоревшая корочка хлеба и сладкое, как карамель. Чонса обняла кружку обеими руками и утопила в ней лицо.

– Не налакайся, Ищейка. Погода теплая, так что ночевать будем в седлах.

– Тем более тот мальчишка так чесался. Не хотел бы тут оставаться. – Джо отпил из своей кружки и поморщился от вкуса, повернув лицо к Броку. – Ну, Брок из Дарры, и куда местный люд ходит праздники праздновать?

– Развалины Йорфа. Дальше к югу, – сухо отозвался он, облизывая щетину над верхней губой от жёлтой пены.

– Йорф? Это очередной замок?

– Нет, это был город. Он разрушен уже не одно столетие и весь порос мхом и сказками. Местные считают, что там обитают призраки.

– Сколько идти?

– В такую погоду? Хорошо, если даррийцы вытоптали тропу. Идти в гору… Не знаю. Лучше спросить. Я давно здесь не был.

Брок оборвал разговор сразу, как его пустая кружка стукнула о стол. Джо проводил его непонимающим взглядом, а Чонса хмыкнула:

– Кажется, он чрезвычайно рад вернуться.

Её фраза повисла в неловком молчании. Джо не ответил, сделав вид, что слишком увлечен оставшимися в тарелке овощами. Чонса решила воспользоваться его задумчивостью, чтобы украсть в карман пару кусков хлеба.

Брок вернулся с мальчишкой-служкой, чьи лохматые вихры теперь прикрывала заячья шапка. В руке у него тускло блеснула монета с отверстием, когда он попробовал металл на зуб с видом, будто понимает в качестве или вкусе серебра.

– Нашел нам провожатого. Так что допивайте и в путь.

Чонса раздраженно отодвинула стул, поднимаясь с места.

– Кого ищем хоть? – буркнула она, накидывая на голову капюшон.

– Твоего друга.

– У меня нет друзей.

Брок хмыкнул, ни капли не удивленный её цинизмом. В конце концов, это была правда.

– Ну здравствуй, Брок. – Мужчина перед ними закрыл дорогу своей мощной фигурой. Возник словно из ниоткуда, испугал лошадей, а мальчика – Дина – довел до вскрика.

Старик вынул меч с неожиданной для него прытью. Одно движение руки – и острие застыло напротив горла странника. Чонса заинтересованно приподнялась на стременах.

– Не порежь моего пёсика! – раздался женский голос. – Лукас, нельзя! Чертов снег. Я бегу!

Мужчина откинул капюшон, открывая широкое бледное лицо. Дин изумленно ахнул, и не зря: волосы у него были белые, как снег, а глаза прозрачно-розовые. Он был альбиносом. Кожа, не тронутая солнцем, казалась светящейся, мороз вывел на ней сеточку сосудов. Он выглядел великаном, порождением льда, сошедшим с вершин гор. Женщина, вынырнувшая из-за занесенного снегом валуна, едва ли доставала ему до плеча, но в ней чувствовалась сила: то, как она взяла его за локоть и то, как аккуратно, одним пальчиком, отвела лезвие от шеи своего подопечного.

– Брок! Прости, я не могла его остановить! Как услышал, что в Дарру прибыл старик с ослиной задницей вместо лица, сразу побежал тебя встречать.

Чонсе она понравилась.

– Лидия. Где третий? – вместо приветствия отрывисто бросил Брок. – С малефиком всегда должны быть двое.

– Гилберт упал с коня и сломал ногу по пути на праздник. Поэтому мы пешком, ну этих тварей – клянусь, мой саврасый Василек попросту ненавидит меня! А Гилберт сейчас в Йорфе. – Она шагнула навстречу им, размашисто, уверенно. Лукас следовал за ней с медлительностью белого медведя, ленцой, свойственной всем крупным людям. Быть сонливыми – это прерогатива хищников, добыче же всегда приходится двигаться.

Лидия носила теплую повязку поперек лба, что закрывала уши и мешала тёмным волосам падать на лицо. Она протянула руку Броку, и тому пришлось спрятать меч в ножны, чтобы пожать ее.

– Чертовски рада видеть тебя целым и невредимым!

Её темные глаза ненадолго задержались на Чонсе. Это был внимательный, исследующий взгляд. Лукас улыбнулся открыто и широко, и Шестипалая ответила ему тем же. В последний раз она видела его лет пять назад, и с тех пор он будто бы стал ещё белее и уж точно – больше. Но малефика помнила его другим: перепуганным и с обожженной солнцем кожей, еще совсем мальчишкой, рыдавшим после «макания ведьм» так, что ей приходилось баюкать его на руках, как маленького. Ребёнок превратился в невероятно интересного молодого мужчину. Был совсем мальчишкой, слюни-сопли-слезы, а теперь челюсть такая тяжелая, что почти квадратная, хоть ледники ломай.

Чонса вспомнила, что ему дали прозвище «Молоко», довольно дурацкое, на её взгляд.

– Вы должны были вернуться в Дормсмут больше недели назад, – заметил Джолант. Ни Лидия, ни Лукас не были знакомы с ним, и если Лидия едва обратила на него внимание, то малефик оглянул юного ключника с нахальной ухмылкой.

– Завела любовника помоложе? Старина-Брок уже не справляется?

Чонса прыснула со смеху. Колючке шутка не понравилась – он дернулся вперед, касаясь рукой оголовья меча.

– Следи за своей пастью, ищейка!

Лукас опустил голос до шепота:

– Чувствительный мальчик.

– Даже чересчур, – ответила Чонса, хихикая – и к собственному удивлению заметила, что Лидия тоже изо всех сил сдерживала улыбку. Поняв, что попался на крючок, Джо стушевался и отвел взгляд. Брок словно и не слышал ничего, или же был слишком увлечен недоверием к своей сестре по цеху.

– Мы следили за закладкой непорочных мощей в стены Йорфа. Когда закончили, решили остаться на праздник. – Лидия помялась, поправляя повязку на лбу. – Прости, Брок. Это была моя идея. Гилберт согласился задержаться.

– Мощи в стены Йорфа? – Брок выглядел удивленным. – Кто-то вздумал отстроить это проклятое место?

– Да, граф Локк и сама королева выделили средства. Говорят, что это будет опорный пункт в грядущей войне. – Чонса непроизвольно напряглась от последнего слова, сцепив челюсти. Заметив это, Лукас положил ладонь на её руки. Она благодарно сжала её и почувствовала странный глухой импульс от его кожи, но не поняла природу этого ощущения из-за близости ключников с Костями Мира в серьгах.

Война – это пепел на зубах и алые перчатки, которые никто и никогда не шил на её шестипалые ладони. Хорошо, что Лукас не видел её такой, ему тогда и тринадцати не было. Возможно, не зря её хотели лишить жизни в монастыре Святого Миколата. Тогда она была молода и яростна, срывала свою ненависть на любом человеке, на кого указывали, наслаждалась этим, но выдержит ли она то же самое снова? Прошло пять лет. Та Чонса погибла вместе с тысячами воинов. Её пепел развеяли над Девятью Холмами. Она была там, когда выросла Десятая гора – из сваленных одно на другое тел врагов.

Новая Чонса только-только привыкла к себе, закрыла на все замки память о прошлом и выкинула ключи. Думать о грядущей войне было все равно, что ощущать движение отмычки в обнаженном сердце.

– Ладно. В ногах правды нет. – Лидия потрепала за плечо старика и улыбнулась до приятных морщинок. Она была зрелой, опытной воительницей – на скуле шрам, седина в темных волосах. На взгляд Чонсы, ей должно быть около сорока пяти лет. – Праздник начнется через пару часов, подвезете до Йорфа?

Они согласились. Лидия разделила одно седло с Джо, а Лукас сел к Чонсе. Теперь альбинос держал её в руках, как игрушку. Как быстро растут дети – сколько ему сейчас? Семнадцать? Восемнадцать? Она почувствовала себя ужасно старой, запрокидывая голову на мускулистое плечо мужчины, которому когда-то крала ночью молоко с мёдом, потому что белокурый ребенок плохо спал и от кошмаров мочил постель.

Косоглазый служка, ни черта не понимавший в произошедшем, никак не мог перестать рассматривать Лукаса, даже сидя в седле с Броком вертелся и норовил повернуть голову. Старик в итоге не выдержал и зарычал:

– Дырку протрешь.

– Хочешь сесть со мной? Можем поменяться, – предложил Лукас с улыбкой, на что Дин сначала радостно подпрыгнул, но следом взглянул на татуировки на лбу малефика, вспомнил, кто он, и перестал вертеться до самого Йорфа.

Конец года – праздник, когда колесо совершает еще один оборот, и все радуются, что Великий Ключник позволил им провести этот год в благости, без лишений, болезней и войны. И жители Дарры расстарались, все украсили факелами и флажками, а прилавки, выставленные вблизи полуразрушенных, занесенных снегом стен были полны праздничной еды из жареного теста и ягод.

О, что за место это было!

Чонса никогда не видела подобного. Белоснежные стены, высокие колонны и разноцветные осколки в узких окнах! Кто бы ни был древним строителем Йорфа, он мог бы многому научить современных архитекторов. От этого места веяло древностью, такой седой, что малефика ощутила себя незначительной пылинкой по сравнению с громадой валунов, башен и остатков строений. Что это было раньше? В честь чего здесь высятся эти строения? Кто тащил в гору камень за камнем? Это уже давно позабыто. Лестницы, ведущие к нескольким башенкам, наверняка были опасны для подъема. Зато площадь сохранилась почти в идеальном состоянии, фонтан посреди нее, конечно, не работал, время и дожди сточили форму фигуры до неузнаваемости, но все равно было красиво. Местные убрали, как могли, снег, и засыпали его песком и соломой, чтобы удобнее было танцевать. Расчистив перед собой ногой, Чонса залюбовалась плиткой – маленькие кусочки мозаики складывались в невозможно изящный узор.

Играла музыка – лютнист и пара барабанщиков сидели под навесом, миниатюрная девушка тянула песенку, постукивая бубенцами на каблуках. Улыбки на лицах даррийцев были такими широкими, что не сошли полностью, даже когда они увидели желтые плащи. Служка спрыгнул с седла Брока и тут же пропал: так же ловко, как в его рукаве исчезли монетки в трактире.

– Не вижу Гилберта, – безразличный к действу перед ними, отметил Брок.

Ключница обменялась взглядом с Лукасом. Быстрым, осторожным. Альбинос кивнул. Чонса сделала вид, будто не заметила ничего, кроме запаха пирогов с вишней.

– Давай отведу. – Женщина коснулась плеча старика и лукаво улыбнулась, стрельнув глазами в Джо. Если бы взгляд был дротиком, он был бы отравлен сладостью следующих слов. – Твой помощник юн, но я уверена, что он справится с двумя пёсиками. Да, душечка?

Джо как-то глупо хлопнул ресницами и повернулся к Броку.

– Нет, ладно. Позже, – проскрипел старик.

Они бродили по празднику толпой, но не портили веселья местным. Уникальный случай! Даррийцы были пьяны настолько, что девушки заглядывались на молочно-белые волосы Лукаса и строили ему глазки. Какой-то мужчина с окладистой бородой угостил Чонсу горячим пряным медом и не взял плату. Никак в честь праздника, но ключники не приструнивали малефиков, переговаривались между собой и лишь иногда посматривали на своих подопечных с видом усталых родителей. Джо плелся в хвосте – слишком юный для Лидии и Брока с их опытом, слишком чужой для Лукаса и Чонсы. Малефики болтали о всяком разном, тихо и сердечно – ни о войне, ни об ужасах прошлого, больше про то, как Молоко вырос в такого быка и что за дурацкое у него все-таки прозвище. Легко было на душе. Спокойно и радостно.

Они сделали круг по площади и остановились у того самого бородача, что разливал по деревянным кубкам медовуху.

– Значит, Йорф будут отстраивать? – как бы между делом заметила Чонса, обмениваясь улыбками с медоваром. – Вы, наверно, рады. Это место выглядит красивым даже в развалинах.

– Рады? – Он басовито расхохотался и оглянулся на башню перед ними с таким видом, будто та задолжала ему. – Был бы рад, если бы это место на хрен снесли.

Он сплюнул в сторону. Прямо на вычурную мозаику, которая так восхитила Чонсу.

– Почему же?

– Это был языческий храм, – заговорщически поведал ей бородач, передавая чарку напитка подошедшему соседу. – Это площадь, вон там дальше было святилище.

– Где мы коней оставили?

– Ага. Там была такая глыба… Алтарь, да. Ентот алтарь мы, дарцы, побили много веков назад. Туда дальше – вон, видите ступени?

– Эти гладкие камушки?

– Да, они вели внутрь. Там стояла грома-адная статуя с тремя лицами. Говорили, они у статуи были совсем живые. – Он тягуче сглотнул и запил горькую слюну из половника, оперся на бочку и утер красную картофелину носа. Чонсе нравилось, как бесстрашно он общался с ней и не нравилось то, как маслянисто блестели его светлые глаза.

– Ересь, – тихо буркнул Брок. Чонса вздрогнула. Она и не знала, что он подслушивает.

– Тут и ученые ходили, говорили, мол, история! А как по мне – в лосиный зад эту историю, если тут до сих пор иногда…

Он замолк, зыркнув на ключников. Те как раз отвлеклись на разговор – Лидия отвела Брока в сторону, показывая пальцем на дальние колонны, где они, наверно, заложили мощи. Джо и Лукас были рядом – слушали.

– Что иногда? – не удержался Колючка. И снова Чонса вспомнила, что он молод и любопытен, как бывают дети.

– Порой находят здесь жертвы, милорд, – сбавил грубость в голосе медовар, когда обращался к жёлтому плащу. – Ничего такого – то козочка, то собачка.

– Почему не уведомили об этом церковь? – тут же свел брови Колючка. – Это же могут быть происки культа!

– Так все про то знают, – моргнул мужик и пожал могучим плечом. – Оттого, наверно, и решили они здесь всё освятить. Как знать, может, и поможет. Может, поможет.

Медовар отвлекся на подошедших к нему гуляк, и, чтобы не мешать, малефики и ключник отошли в сторону.

– Дела, – протянул Лукас, выдыхая пар вверх, – не слышал про это.

– А про что слышал? – Чонса допила мед и поставила кружку на закрытую бочку, где уже стояли одна в одной пустые чарки. От мёда у неё приятно кололи, немея, ноги и язык, а на вершине горы, обдуваемой всеми ветрами, стало теплее. Так близко к югу, и так холодно. Суровая будет зима.

– Да ничего. Мы сюда приехали с историком и архитектором, они отбыли уже. Ходили тут, ахали. Говорили, что башня астрономии сохранилась прекрасно. Вон она, самая высокая. – Он ткнул пальцем в постройку, которую Чонса до этого считала чуть более толстой колонной. Удивительно было, как такая вышка выдержала розу ветров, не сломавшись надвое. Прищурившись, девушка рассмотрела переходы с двухскатной крышей, что вели к ней.

Она почувствовала подбадривающий укол в копчик. Шило в заднице, сообразила она. От того, чтобы немедленно сорваться вверх, её отвлекло нападение. Прямо в её лицо толпа людей изрыгнула пару человек в звериных шкурах с рогатыми шлемами и звонкими рожками в руках, и они затрубили так громко, что заломило за ушами. Ещё сильнее загудела её голова, когда она ощутила кислый козлиный запах от их одеяний. Черти захохотали и разбежались в разные стороны. Может, что-то в меде не то? Белена, мухоморы?

– Это языческие божки, – объяснил Брок, к которому они пробились, – беснуются, а потом появится мужчина в золотом…

– Смирение падших, семнадцатая глава, двадцатый стих, – перебил его Джо. – «И тогда Пророк стал опорою моей, вывел меня из тесных лап их на широту свободы и безопасности, и пали пред ним на колени изверги мои, и сделались светом».

Лидия улыбнулась ему.

– Такой хороший мальчик! Так бы и съела. Смотри, никак это пивная? Давай посидим, поговорим, пожалеем песок в твоих костях.

Брок сурово заворчал, но Чонса успела заметить в его прозрачных глазах легкий намек на блеск. Лидия была очаровательна. Даже старик с трухлявым дуплом вместо сердца не мог сопротивляться её обаянию. Она снова увела Брока в сторону от танцующих к крытому уголку, где располагались лавки для отдыхающих и столы для голодных, рядышком исходили паром котелки с горячим. Лидия щелкнула языком, и альбинос поплелся следом, на прощание только стиснул плечо Чонсы.

– Ещё поболтаем, – пообещал он. – Нам многое нужно обсудить, Волчишка.

Чонса кивнула и оперлась на приваленную к стене бочку. Ноги налились алкогольной мягкостью. Исключительный шанс побыть в одиночестве (при этом в окружении толпы) сделал её груди тесно и колко. Так странно. Ей следовало бы радоваться свежему воздуху, который почти ощущался свободой, но она настолько привыкла к непрерывному надзору и обществу Колючки-Джо и сварливого деда, что веселья не случилось. Так что Чонса могла только с тоской поглядывать в сторону пляшущих девушек и чертовски злиться на себя за это. Наверно, виной всему медовуха. Ей и думать нечего, подобное малефикам ни в коем разе не светит, ни один мужчина не согласится связать жизнь с кем-то подобным ей, да чего там, даже не пригласит на танец.

Она скрестила руки на груди, придавая своему лицу равнодушное выражение. Хотелось бы ей ни о чем не думать, танцуя. Хотелось бы иметь простую жизнь, лишенную такого обилия странствий и болезненного прошлого. Хотелось бы, чтобы кожа её была испачкана землей, куда она сажает семена, а не чернилами проклятых татуировок. Хотелось бы, чтобы у неё были полные женственные бедра, а не плоская от постоянной езды в седле задница. Хотелось бы.

– На тебе лица нет, – проговорил Джо. И давно он рядом? Да что у неё сегодня с наблюдательностью? Чонса, однако, быстро нашлась:

– Тебе заняться нечем? – Она сделала голос противным и сюсюкающим. – Взрослые не разрешают мальчику сидеть за их столом, вот он вокруг меня и вьется?

Джо хмыкнул, садясь на бочку. Это был такой мальчишеский и обыденный жест, что он немного сбил её с толка. Чонса заметила, что Брок, Лидия и Лукас заняли место за столом под навесом – старик сел лицом к ним и иногда бросал взгляд на то, как исправно Джо несет свои обязанности. Их уже обнесли, они потягивали что-то из кружек, оглядывались на служанку в вязаной шапке, когда та проходила мимо с чужим заказом. Чонса заметила, что щеки у Лидии красные от алкоголя. Возможно, стоило подсесть к ним, но Джолант не спешил тянуть её за поводок, тоже смотрел на танцующих, наклонив голову.

– Странное место для праздника.

– А там, откуда ты, празднуют как-то иначе? – Чонса не надеялась, что он ответит, но сегодня был особенный день, раз он первый завел разговор.

– Я родился в столице. До того, как ее перенесли к северу.

– В Сантацио, Новом Шоре? Должно быть, столичные праздники совсем другие.

– Да, – кивнул он. Его черные глаза приобрели мягкое, мечтательное выражение. – Везде огни, по улицам шествия ряженых, шутов и музыкантов. Люди сооружают подмостки, которые несут по волоку от моря, на них сидят барабанщики и циркачи, что с огнем танцуют и дышат им. Везде пряное вино, горячее, и наливают его бесплатно. Сейчас там все по-другому.

Он, вдруг опомнившись, провел рукой по лицу вверх, откидывая пепельные пряди.

– Звучит волшебно, – осторожно заметила Чонса. Ключник кивнул, и они какое-то время молчали. Он оглядывался на компанию желтых плащей, но те словно забыли о них. Даже Брок отвернулся, болтая с Лидией.

Чонса подумала, что это хорошая возможность перерезать своему стражу горло и быстро затеряться в толпе празднующих.

– Ты же не собираешься портить веселье?

Чонса моргнула. Джо повернулся к ней с усмешкой.

– Как ты…

– Прочитал твои мысли? Я думаю об этом же уже добрые десять минут.

Вот как?

Запрокинув голову, он разглядывал белые силуэты башен. На его губах блуждала ухмылка, и Чонса поняла, что он насмехается над ней. Что у него сегодня с настроением? Обычно он просто игнорирует её, лишь иногда откликаясь колко и холодно.

– Ты что, пьян? – спросила его в лоб. Джо засмеялся, звук был непривычный, приятный, но Чонса отошла в сторону. Он тут же поймал её под локоть.

– Нет, – сказал он, – просто ночь хорошая. Клянусь, никогда не видел звезды так близко.

Небо было замечательным. Ключники забрались высоко, гораздо выше Дормсмута или других крупных городов, утопающих в речных низинах. Над ними были тысячи звезд, сверкали они драгоценно, низко, складывались в гроздья созвездий, а где-то небо даже переливалось нездешними цветами. Чонса могла различить лиловый, голубой и холодный зеленый благодаря своему дару, и ей внезапно стало очень жаль, что это не видит больше никто, только они с Лукасом.

– Интересно, а можно взобраться еще выше? – задумчиво протянул Джолант. Шестипалая поняла, что не только у неё имеется неугомонность в одном месте. Она улыбнулась в воротник.

Боги, какой же он все-таки ребенок.

– Башня астрономии прекрасно сохранилась, помнишь?

Джо кинул взгляд на Брока. Потоптался какое-то время, задумчиво покусал нижнюю губу и едва заметно кивнул ей.

Чонса подумала, что этот кивок немного похож на тот, которым обменялись Лидия и Лукас – словно движение головой – нож, что делит одну общую тайну на двоих, но эта мысль была быстрая и не успела отпечататься в разуме, только подарила тревожное чувство, которое Чонса спутала с радостью от происходящего.

– Пошли. – Он не отпустил её локоть, ступая в сторону башни.

Её улыбка выглядела точно такой же, что у девчонки перед ними, которую увел в танец молодой человек.

Они быстро взбежали по каменным ступеням. Первые несколько пролетов не было ни парапета, ни какой-либо опоры, кроме скользкой гладкой стены колонны. Белая лестница в темноте инфернально светилась. Она ведет в небо, очарованно подумала Чонса. Здесь почти не было огня, только отблески того, что на площади, потому она шла впереди, чуткая и внимательная, и выбирала, куда поставить ногу, чтобы не упасть. Нырнула в первый же проход и Джо потерял её из виду, настолько было темно. Ступеньки заледенели. Чонса в обнимку с ключником чуть не слетела вниз, как со снежной горки, но все же они поднялись на стену с узким переходом к самой астрономической башне.

Чонса уперла руки в бока и перевела дух.

– Разве это не удивительно? – Джо запрокинул лицо, желтый капюшон спал с его головы. – Йорф был построен, когда небо только закрыли на ключи. И вот мы здесь.

Чонса всегда сомневалась, что звезды возникли именно так, но не стала перечить. Не портить же редкие моменты благодушия, тишины, какого-то спокойствия в обычно лишенной подобных радостей жизни? На высоте можно было притвориться, будто это другой мир, где Чонса и Джо могли бы быть друзьями, исследователями старины или философами.

Проход к башне был очень узким, вдвоем не развернуться. Стена под их ногами имела скорее декоративное значение, чем охранное, но с высоты были заметны остатки более крупных сооружений, которые сползали вниз, с обрыва. Грудой камней, наклоненных стволов сосен и вывернутых корней они исчезали во тьме, где на дне ущелья бурлила Танная.

– Ого. Теперь понятно, почему никто не отстраивал Йорф, – увела тему девушка, – ну, до сих пор.

– Не скажи. Выгодное положение. Вон, посмотри. Река служит природной границей, а отсюда проглядывается весь берег. Никто не подойдет к Йорфу незамеченным. Девять Холмов в той стороне?

Джо думал, как стратег и воин. Пока Чонса видела красоты зимней природы, он видел преимущества в неизбежном сражении. Это раздражало. Что этот юнец знал о войне? В носу у неё зачесался запах жареной крови, воспоминание пятилетней давности. Чонса резко развернулась и зашагала по краю стены к башне, словно циркачка. Джо двинулся следом.

– Все жители Бринмора, и дарцы, думаю, считают, что Танная – злая река. Она разъедает камень и горную породу, заполняет шахты и уносит жизни десятков. Полагаться на неё всё равно, что рассчитывать на благоразумие стихии.

– Ага, – хмыкнул он. – А еще они надевают козлиные шкуры и думают, будто река течет из тела убитого в горах великана. Он такой огромный, что его кровь все никак не вытечет. Страшные сказки.

– Спроси у каторжников, – дернула плечами Чонса. Холодный воздух кусал её кожу даже под одеждой, лица она уже почти не чувствовала. – Те расскажут про все ужасы подводных течений.

– А ты с ними общалась?

– Пару раз. Брока и Жанну просили как-то проводить в лагерь рабочих. Те слышали странное, подумали, что это шалости малефиков. Оказалось, работников отравлял газ, а не наш великий и ужасный разум.

– Жанна. Первый раз её вспоминаешь. Твой предыдущий ключник? Что с ней стало?

– Она теперь не боец – прострелила себе колени, – протянула Чонса. – То есть, нашла мужа и родила. Мир ей.

Джо тихо засмеялся, оценив плохую шутку.

Они чудом снова не упали на последних метрах, где кладка была совсем рыхлой, добрались до башни и какое-то время еще карабкались вверх. Вокруг было пусто, холодно и темно. Если тут и висели раньше какие-то гобелены, если стояла мебель, то местные уже давно все обнесли. На балках под самой крышей курлыкали худые голуби. Единственная комната наверху была круглой, выход на балкон оказался прикрыт потертыми каменными дверями. Они были украшены искусной резьбой: люди в профиль, в шлемах с плюмажами, невиданные звери и птицы, все они словно пытались вырваться из камня и ожить. Чтобы открыть двери, Джо и Чонсе пришлось навалиться всем весом, сдвигая нетронутый снег за створками. Но оно того стоило.

Вначале у Чонсы даже голова закружилась. Они забрались так высоко! С одной стороны – пропасть, но если повернуться налево и склониться над белоснежным парапетом, то площадь перед башней видна, как на ладони. В темноте руины города-крепости источали теплый свет. Потом малефика подняла голову, и все-таки не смогла удержаться от вздоха. Цвета, которые она видела внизу, здесь стали ярче, насыщенней, они переливались, двигались, менялись. Красота! Вот уж воистину – особенная ночь. Джо рядом тоже не мог удержаться от восхищенного:

– Ох! Они так близко, что я почти могу увидеть замочные скважины!

«Услышишь поворот…»

Чонса дернула уголком рта, унимая беспокойство. Ледяной ветер на вершине заставил её плотнее закутаться в плащ. Или это дрожь, пробежавшая по плечам? Особенная ночь. Хорошая ночь. Успокойся, безумная.

«Беги!»

Она испуганно оглянулась, уставилась вниз в поисках чего-то подозрительного, потому что чутье её никогда не обманывало. Там, внизу, наконец явился ряженый Пророк и козлиные шкуры с рогатыми головами попадали на землю. Люди зажгли фонари во имя Его Славы. Всё шло своим чередом.

Хорошая ночь. Праздничная ночь, благословенная Великим Ключником.

– Чонса. Что это?

Она непонимающе повернулась к Джоланту и увидела, что тот указывает в небо.

Цвета вспыхивали ярче и тухли, словно что-то пыталось вырваться. Неужели Джо тоже видит это? Движения ритмичные, похожие на биение сердца. Ночь зацвела алыми зарницами, хотя до рассвета было далеко. Небесный купол стал похож на тонкую скорлупу яйца, когда поднимаешь его к свету и видишь абрис зародившегося птенца.

Небо выглядело как что-то живое.

– Северное сияние? – растерянно сказала Чонса, сама в это не веря.

– На юге?

Благодаря нечеловечески острому слуху она уловила раздающиеся вздохи со стороны толпы. Они тоже заметили феерию красок в ночном небе. Но Джо, как и Чонса, не мог оторвать взгляда от этого настойчивого пульсирующего движения.

Малефика видела нечто подобное лишь раз, когда они плыли из Шора в портовый Ллойре (где её взяли под стражу и полгода держали в заточении в ожидании приговора), и под кораблем виднелись гигантские спины китов. Она вспомнила, что капитан сказал: морские чудовища их не тронут.

– Небесные киты, – шепнула Чонса, когда начала слышать странный звук, похожий на высокий колокольный гул, который то убывал, то становился громче.

Морские не тронут. А небесные?

– Нам надо…

Шок прошел. Его место заняла паника, такая сильная, что напоминала лихорадку.

Надо бежать.

Как волна обтекает поднимающегося левиафана перед его мощным вдохом, так небо описывало контуры тёмных плавников и хвостов. Погода испортилась, густые облака окрасились разными цветами, разошлись волнами. Даррийцы словно смотрели на поверхность неспокойного моря из-под воды.

Потом был этот звук.

Он не был похож на поворот ключа в замочной скважине. Скорее напоминал треск ткани, или то, с каким гулом раскалывается на части в горах ледник. Как будто кто-то приподнял всю землю и бросил ее, и она упала с грохотом миллионов камней.

Чонса с Джо рухнули навзничь, как от удара в грудь. Дверной проем озарился ярким светом, и когда они вновь выскочили на балкон, то увидели на сей раз настоящий ад. Внизу вопили люди. По небу же, рассекая звездную ткань, ползли сотни ужасных существ, похожих на странных насекомых, и сотни падающих звезд устремились вниз, одна из которых приближалась к ним с пугающей скоростью.

Они были алые. Похожие на кровавый дождь.

Чонса пришла в себя от удара по щеке. Сильного – и, судя по тупой боли в скуле, не первого. Джо перед ней был бледен и ужасно напуган. Она почувствовала кровь на своих висках и растерянно посмотрела на ладони. Под ногтями было красно. Она вцепилась себе в лицо?

– Ты кричала.

– Что?

– Ты кричала, что нам нужно бежать.

Только тренировки и выучка позволили Чонсе бежать так быстро. Девушка с пухлыми бедрами, сажающая в саду семена и танцующая в ночь конца года, так бы не смогла. А она – бежала. Проклинала свои органы чувств, закрывая уши и болезненно морщась, но бежала.

Слишком много всего… Чужой ужас, этот звук, эти цвета, всего этого было слишком много. Чувства сгибали её, заставляли жмуриться. Ей было страшно. В конце концов она упала, Джо догнал её, обхватил поперек талии и понес. Он бежал вниз, к площади, добравшись – перепрыгнул через чье-то затоптанное тело, в котором Чонса запоздало узнала косоглазого служку, по его заячьей шапке – из неё выкатилась серебряная монетка. Она увидела пятна крови на земле и то, что мальчишка был не единственной жертвой беспощадной толпы. Паника. Шум в ушах. Кто-то перевернул стойки с факелами. Солома вспыхнула, огонь пополз по стенам, загорелись стропила, что поддерживали строения. Лишившись опоры, покатились камни. Истошно плакал ребенок, потом резко перестал, кто-то походя больно ударил Чонсу локтем в живот, толкнул, их с Джо закрутило в толпе, словно две попавших в водоворот соломинки. Кто-то наклонился поднять монетку. Его затоптали. По небу ползли огненные кометы. Гул. Слишком много. Боль!

– Заткнитесь все! – закричала Чонса, падая на колени. Слезы текли по её лицу. Страшно. Больно! Мамочки! Монетка… Феликс говорил – беги, а её ноги дрожат, как у олененка. Она не может. Облака резали существа, и они не были похожи на китов, киты красивые, а эти…

Она умрет здесь!

Нагромождение крыльев, лап, клыков и щупалец, гигантские насекомые, чьи тела сверкали в сполохах небесного огня. Облака, красные облака, тяжелые от скопившейся крови. Эти вопли – небо словно в родовых потугах исторгало из себя все новые и новые кошмары. Страшно! Крик. Несколько человек рядом с ней рухнули без сознания.

Внезапно стало светло как днем. Чонса прищурилась, ослепла, увидела перед собой два тёмных пятна на белом и забрызганном красным – Джо держал её лицо в ладонях, заставляя смотреть на себя. Она жалобно замычала.

– Нам надо спрятаться! – закричал Колючка ей в ухо. – Спрятаться!

Прятаться было негде. Конец света оказался похож на сказки вроде «Центурий».

– Джо! Ищейка! – От Брока пахло кровью и пивом. Он накрыл их плечи руками, высокий и сильный – и Чонсе показалось, что это первое и последнее их объятие. Но вместо нежностей и слов прощания старик кинул их в сторону обрыва. Чонсу поймал Лукас. Обнял. Она прижалась к его груди, он сцепил вокруг неё руки и что-то зашептал на ухо, быстро и сбивчиво, потом сделал шаг назад. Шестипалая не разобрала ни слова.

Из-за рёва пламени, визгов небесных тварей и людских криков не все и не сразу заметили еще один звук. Тот, с которым с горного перевала над ними сползало белое облако снега, льда и камней.

Земля сотряслась. Удар от столкновения небесного тела с этим миром был слишком мощным.

Всё закончилось быстро.

Глава 4

Цветок забвения

Все мы знаем историю о мальчике Ронни, герое сказок, что был способен криком оглушить великана. Немногие знают, что Рональд, исторический прототип героя сказки, однажды завопил во время ссоры и убил свою жену. К тому времени ему было пятьдесят лет и ни до, ни после этого никаких более талантов он не проявлял.

Известные всем нам малефики могут то, на что не был способен Рональд – контролировать себя. Они проходят обучение и сражаются на стороне людей до тех пор, пока рассудок не покинет их. Известно, что немногие малефики доживают до двадцати пяти лет, более сорока процентов умирают либо своей смертью, либо от мечей своих стражей.

Более сильные экземпляры имеют уникальные дары, что, как я считаю, зависит от особенностей мутаций и/или черт личности. Увы, многие из них были убиты во время глупой войны с Шором. Сейчас количество таких малефиков можно исчислить дюжиной. Очевидно, они более живучи.

Я предполагаю, есть и другой уровень способностей. Более высокий.

На что же способны они?

Знаете, мне не нравится слово «малефики». Оно предполагает наличие какой-то мистической, дьявольской силы. Я же считаю, что все прозаичнее. Это что-то на уровне крови, жил, соединений клеток.

В своих исследованиях я буду называть их носителями гена, который Церковь отчего-то держит в секрете.

«Природа малефеция» авторства Стефано Торо

Почему первой всегда приходит боль? Проклятый закон. Почему не память, почему не запах домашнего пирога, не звук лютни?

Всегда она. Всегда боль, её старая знакомая. Боль и голос:

– Мне жаль, но ногу отрезать. Слышишь меня, леле? Вот и славно. И не приходи в себя.

Следом за голосом – звук, с которым пилят кость. От него заныли зубы.

Чонса разлепила ресницы, что далось ей не сразу и не так просто. Движение глаз под веками – это мука, голова болела до последней кости, до каждого нерва. Кажется, она еще и прикусила себе язык, и он, распухший, ворочался во рту мертвой рыбой на волнах дыхания. Мир плыл кольцами света, Чонса смогла различить в игре пламени лохматое существо, склонившееся над чем-то, откинувшее что-то в сторону. Ворвался шум, и она удивилась, как раньше не расслышала грохот воды. Девушка сухо сглотнула, по ощущениям – горло расцарапал в кровь ледяной сырой воздух. Она застонала.

Существо оглянулось. Это было из-за жара или больного рассудка, но во тьме глаза у него горели, как у дикой кошки. Два жёлтых кругляша сощурились, существо что-то сказало – Чонса не расслышала. Чонса снова потеряла сознание.

– Она прекрасно справилась.

Я не верю ему. Не поверю, пока не увижу её живой и здоровой, насколько это возможно в лазарете. Феликс еле за мной поспевает, я слышу его шаркающие шаги, но не сбавляю скорость даже в угоду его возрасту. Знакомая мне дверь обшита железными полосами, скрипит как кашель в груди престарелого наставника, когда я её открываю. Ряд сколоченных коек благоухает хвойной смолой, одна от другой закрыта ткаными простынями, и все пустуют, кроме той, где лежит ребенок. Стражи на входе подпрыгивают с лавок при моем появлении, но Феликс просит их успокоиться, пока я прохожу в помещение. Здесь холодно, но кровать малышки греют угли в маленькой жаровне. Рядом табурет. На табурете дремлет человек.

– Брок?

Старика застигли врасплох, он вскидывает тусклый взгляд и не сразу осознает, что перед ним викарий. Брок поднимается и кланяется, а я без сантиментов оттесняю его в сторону. Девочка просыпается, моргает, когда я убираю с её лица белокурые кудряшки. Хвала всем богам, Феликс не соврал мне. Она и вправду цела.

– Привет, маленькая.

Она неуверенно улыбается, перехватывая мою руку за запястье.

– Как ты, Кэйлин?

Девочка супит брови, по-птичьи наклоняя голову к плечу. Я замечаю следы перенесенного: как красна пуговка её носа, как белы пухлые щеки и темны веки. Лоб её блестит от испарины. Я поясняю с улыбкой, подтягивая табуретку ближе:

– Ну, ты так и не сказала нам своё имя, верно? Поэтому я попросила Феликса называть тебя так. Это означает «котёнок».

Она улыбается шире. Мужчины отступают в сторону, чтобы не мешать нашему воркованию. Я немного рассказываю ей о том, как будет устроен её быт после того, как она поправится, говорю, что я была на её месте и прочие глупости для успокоения то ли ребенка, то ли своей совести. Во время болтовни даже хитростью заставляю её съесть не самый вкусный овощной суп (она морщит нос), и, наевшись, Кэйлин начинает сонно моргать.

Я сижу с ней, пока она не засыпает. Меня охватывает приятное тёплое чувство – словно в моей груди стало больше места.

– Наигралась в дочки-матери, Ищейка? – хмыкает Брок. – Я думал, до тебя еще c первого раза дошло.

Кровь обращается в лед. Я поднимаю на Брока взгляд и вижу в его глазах отражение зеленых тлеющих искр. Не будь на нем проклятого артефакта, его мозг вытек бы из ушей, как мед из переполненных сот.

– Забудь про эти глупости. Тебе всё равно не суждено.

– Заткнись, – тихо шепчу я сквозь клыки. – Закрой свою вонючую пасть.

Я думаю: чтоб ты сдох. Чтоб ты сдох.

– Свалились на моя голова!

Существо – женщина. Чонса узнала это по грудному голосу со знакомым произношением, а ещё по прикосновениям. Только девушки умеют касаться так легко, ободками заостренных ногтей снимая тонкую корку с ран – почти не больно, скорее щекотно. Кажется, она чем-то их опоила. Было тепло. Когда Шестипалая попыталась открыть глаза, девушка зашипела, прижимая повязки к глазам ладонью.

– Ну-ну, тише! Стараться уснуть. – Её голос был мягким, по-матерински успокаивающим. – Чудо, что вы выжили.

– Мы… – Чонса не узнала свой голос. Он и до того не казался ей приятным: резкий и сипловатый, а сейчас было чувство, что вместо воздуха она толкала по горлу водопад скрежещущих камней. Водопад камней. Они выжили после лавины? – Сколько…

– Я найти лишь тебя с пареньком. – Резко запахло травяной мазью. Она таяла, соприкасаясь с кожей, щипала, но Чонса не жаловалась, только поджала потрескавшиеся губы. – Вы оказаться в моя пещера. Это хорошее место. Я должна помочь.

Это Чонса вытащила их?

– Не помню. Ничего не помню.

– Имя помнишь?

– Чонса. – К её губам прижался край посудины, а малефика была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она сделала глоток нагретой на огне воды и закашлялась. – Ты чудно говоришь. И глаза у тебя странные.

– У тебя странный путь благодарить за помощь, Чонса, – насмешливо фыркнула девушка. Где-то рядом, почти у самого уха раздался шипящий вздох, а следом – полный боли стон, и шорох, с которым их спасительница переместилась ко второму больному. – Твоему парень не повезло, Чонса. Река отгрызла ему ногу.

– Река?

– Злая река. Она течет…

…из тела великана…

У воды оказалось странное послевкусие. Глаза Чонсы были по-прежнему закрыты, но она увидела цвета, блики пламени на своих щеках, вороньи перья в волосах врачевательницы. Они шевелились, каркали, смотрели на неё темными бусинами глаз.

– Что ты дала мне?

– Хул гил, – ответила девушка. – Спать.

«Цветок веселья» – где Чонса слышала это? Ей потребовалось нырнуть в память о сладком привкусе, вдохнуть глубже запах – как она раньше его не различила? От незнакомки тянуло солнцем, шафраном, глиной и сахарным тростником.

Чонса убивала людей, которые так пахли.

– Ты из Шора, – последнее, что сказала малефика. Хул гил подействовал, её забрал сон.

В этом сне Чонса умерла вместе со знакомым ей миром и Лидией, по горлу которой прочертил красный росчерк ножа.

Кто держал его? Память не признается.

Лавина накрыла их не сразу, вот что она вспомнила. Вначале было предательство.

– Лукас, ублюдок! – закричал Брок. Проклятый старик не оставлял её даже во снах. Перед взором Чонсы возникло лицо – печальное и блаженное одновременно. Кожа белая, как луна и молоко, но она не помнит, чтобы у него были веснушки. Здоровяк трется щекой о своё плечо – и веснушки превращаются в линии. Это брызги крови на его лице, сообразила Чонса.

– Мы хотели сбежать вместе, – произнес Лукас тихо, с какой-то страшной улыбкой, извращающей его мужественные черты. – Даже убили уродца Гила! Вместе! Лидия говорила, что мы уйдем, но завтра, завтра, завтра. Старая дура! Что ей было от меня нужно? Я грел ее постель, я заботился о ней, а она… Нерешительная старая сука! – И он толкнул её тело ногой. Чонса отшатнулась, и он вцепился в неё. – Ты не понимаешь, Чонса, моя родная Чонса? Грядет новый век. Новая война. Эра беззакония, как обещали сказители! Волчий век, твой век, Волчишка! Убей их, и давай вместе войдем в этот новый мир!

Предательство – и безумие, потому что Лукас спятил, совершенно чокнулся. Мальчик, которого она убаюкивала после испытаний, стал убийцей и протягивал ей окровавленную ладонь. Он так глубоко разрезал горло очаровательной Лидии, что Шестипалая разглядела розовые рубчики её позвоночника.

Чонса – между двух огней. С одной стороны люди, что держали её на цепи, которые лишили его шанса на счастливое будущее и готовы были выкинуть Чонсу, стоило проявить слабость. С другой – человек, который всегда поддерживал её, черт, они же вместе росли, она вытирала его слезы и целовала в белоснежную макушку на ночь, и позже – улыбающийся ей и насмехающийся над её «молодым любовником». Протягивающий ей окровавленную ладонь.

Это выбор, делать который у неё нет времени, ведь безумный Лукас прав, и мир рушится, и между ними падает тварь. Кажется, именно тут сознание и рассудок изменили Чонсе, стерли это воспоминание из её памяти, как промокашка убирает лишние чернила. Она не могла вспомнить, на кого это создание похоже, его строение или то, что оно совершило потом.

Помнит только, что кричала.

Удар, удар, кровь. Брок – старый худой медведь – не растерялся, атаковал, рычал так, что перекрикивал шум столкновения миров. Она видела его долговязую поджарую фигуру на фоне белого огня – плащ порван, седые волосы усыпаны пеплом, с меча тягуче стекает что-то вязкое. Слышала, как воет Лукас, он сжимался в комок боли у тела существа, что спустил на них Марвид в эту проклятую ночь.

– В сторону!

Момент просветления:

– Бери мальчишку и уходи. – Старик стискивал её плечо, отчаяние пылало в его глазах. Над ними – огромная тень с распахнутыми лоскутами крыльев, истекающая пеной морда, еще пару мгновений – и им конец. – Запомни: Джо должен выжить! Во что бы то ни стало, доставь мальчишку живым в столицу. Я задержу их.

Это был удивительный праздник: не только оттого, что была ночь конца года, которую позже назовут Ночью Столкновения, Схождением и многими другими именами, но потому что Брок впервые назвал её по имени. Она никогда бы не смогла забыть его крик:

– Беги! Чонса, беги! Беги, Чонса!

Вспомнила чувство невесомости и то, как мокрый мороз прожёг её тело насквозь, и что в руке у неё была рука Джо. Потом всё стало белым.

– Тише!

Нечем дышать. Чонса открыла глаза и подумала, что ослепла. Темно, даже угли в костре не тлеют. К её губам была прижата ладонь. На вкус – соль земли, и малефика не сразу вспомнила, где она и с кем. Шорка оттащила её в угол. Чонса лопатками, прижатыми к её груди, чувствовала дрожь, и подумала, что это снова сходит лавина, и ей снова захотелось бежать куда-то, спасая свою жизнь. Но южанка держала крепко. Прошло несколько томительных минут прежде, чем Чонса поняла – это дрожит её новая знакомая.

– Они здесь, – прошипела она ей на ухо.

Чонса как раз раздумывала о том, чтобы прикусить пальцы незнакомой шорки, когда услышала этот звук – птичье пощелкивание, следом – змеиный шорох. В сей же миг её сковал неземной ужас.

Из немыслимого мрака темнее пещерных сводов выползло это существо, которое Чонса не хотела видеть, но не могла отвести глаз. Крылатое создание поразило её гибридностью своих форм, сложившихся в отвратное уродство. На вытянутой шее крепко сидела короткая, но подобная собачьему черепу морда, грудная клетка смутно походила на человеческую, но неправильной формы, слишком крупная и изломанная, рук у существа не было – взамен них некие членистые, суставчатые лапы. Толстый хвост – средний между змеиной гибкостью и бабочкиным подрагивающим брюшком – волнами волочился за ней, а крылья упирались зазубренными когтями в землю, помогая толкать массивное тело вперед. Чонса прокляла своё зрение, возжелала выцарапать себе глаза, и если бы шорка не держала её рот на замке, она бы заорала снова – как тогда, в Йорфе.

Как может человек стоять с этой тварью, не впадая в первобытный ужас? От неё воняло нестерпимой аурой кошмара, что отравляла рассудок, как воздух портит аммиак. Краски иных сфер цвели там, где оно оставляло за собой склизкий след.

Самое страшное – тварь повернула голову и посмотрела четко в их сторону. Чонса ощутила прикосновение, присутствие, словно чувство взгляда невидимого хищника в лесу, и её пробрал мороз. Не зная, что делает, она потянулась навстречу, в Извне, и тварь дернулась и отвернулась. Она не доползла до погасшего костра полторы дюжины шагов, не более.

– Здесь никого нет, – одними губами прошептала держащая её девушка. Существо издало скрежет и поволокло свои кошмарные телеса прочь. Когти его крыльев громко цокали, выбивая искры в каменной породе.

Прошло добрых полчаса с тех пор, как она скрылась во тьме, и только тогда шорка отпустила Чонсу. Шестипалую всё еще колотило. Хотелось стошнить, но было нечем, и она склонилась в сухих спазмах позывов. Едва не откусила себе язык, так сильно стучали у неё зубы.

– Что это за хрень? – выдала она писклявым голосом, когда немного пришла в себя. Девушка в углу её зрения сдернула ворох тканей с недвижимо лежащего у стены Джо и проверила, дышит ли он. Кажется, несчастный был накачан «цветком веселья» под завязку. Чонса чувствовала сладкий-сладкий маковый запах, он был почти осязаем, ощущался в воздухе томительным обещанием отдыха.

– Чудовища, – ответила шорка, как отхаркнула. – Монстры. Твари из другого мира. Ты помнишь, что до лавины?

– Страшный сон, – прохрипела Чонса. Шорка подняла на неё глаза. В них отразился затеплившийся огонь – янтарный, как её радужки. Она наклонилась, раздувая трещащее от сырости полено, чередовала глубокие вдохи со свистящими выдохами и словами.

– Это не сон, леле. Я думала, они не смочь сюда, но… Скоро будет уходить. Скорее, чем у него вырасти нога.

«Леле». Малыш.

Она шутит. Мир рушится, твари – реальные ужасные твари из страшных сказаний прошлого! – заполоняют небеса и землю, а она шутит. Чонса обхватила голову руками, пытаясь собрать рвущееся в клочья сознание. Задержала дыхание. Заставила своё сердце замедлиться прежде, чем оно сломает ей солнечное сплетение, и начала думать. Отставить эмоции в сторону, уйти в Извне, не покидая тело – то, чему учили её в малефикоруме почти что с рождения, и сейчас эти знания наконец пригодились.

– Лукас спятил. Это точно. Эти твари не могут… Какая мерзость. Лукас…

– М? Белый, как ты?

Чонса не ожидала, что она её услышит и вступит в диалог.

– Ты его видела?! – подняла голову Чонса. – Где он?

– Я видеть, как монахи несли его в Йорф. Монастырь… Рядом. Одни корни с моей пещеры. Ты хотеть туда?

– Я? В монастырь? Нет уж! Если Лукаса уволокли в Йорф, он уже труп.

И это было хорошо. Чонса испытала мрачное и неприятное чувство удовлетворения от мысли, что Лукас умрет – и это было странно. Как глубоко в её костях поселилась церковная выучка! Она ведь сама нет-нет, да и думала о чем-то подобном. Вспороть горло Броку и сбежать. Почему нет? Но теперь, когда она увидела самих демонов, ей хотелось чувствовать себя в безопасности. Хотелось не бояться. И распри между ключниками и малефиками показались такими мелкими в сравнении с раскрывшимся над головой адом и его крылатыми небожителями…

– Я думала, ты решишь спасти всех сирых и убогих, – почему-то сказала малефика неприятным язвительным тоном.

Шорка рассмеялась, ставя котелок на огонь. Против воли Шестипалая всмотрелась в её лицо, в ворох спутанных грязных волос до пояса, в быстрые движения рук. Шорка была спокойна, не дрожала, и её бесстрашие было заразительным.

– Нет, только ты. Ну и этого леле, и потому, что ты не отпускать его руку.

– Почему только меня?

Южане – странный народ с нездешней красотой: смуглые, черноволосые, круглоглазые, хрупкие. Смотреть на них было приятно, но они ненавидели бринморцев так же, как луна завидует солнцу. На войне они творили страшные вещи, а после неё продолжили – с пленниками и местными. Больше всего южане не любили тех, кто делил веру в Доброго бога или язык с бринморцами. Правители Шора уверяли, что это исключительные происшествия, и виновных судят по закону, но чем ближе было окончание перемирия, тем более тревожные слухи достигали Канноне. Пятилетнее перемирие подходило к концу. И без того натянутые отношения с Бринмором трещали по швам; там, где швы расходились, наружу лезла злобная и кровавая человеческая порода.

Если что и погубит этот мир, то гордыня и алчность, а не угроза черного безумия, подумала Чонса.

В общем, у неё были поводы не верить добрым намерениям шорки, пусть и такой чудаковатой, как эта змееглазая. Шестипалая не любила шорцев, а шорцы настолько отвечали ей взаимностью, что во время войны дали ей прозвище одной из своих то ли богинь, то ли демониц, Тамту. Насылающей кошмары людоедкой, если Чонса все правильно помнила.

Впрочем, теперь всё это не имело значения. Если хотя бы часть её видений была истиной, миру пришел конец. Всему миру, а не только тому, что едва установился между их державами. Забавно, что они оказались одинаково хрупкими.

Шорка не отвечала. Чонса поднялась на слабые ноги и подошла к огню.

– Ты слишком гостеприимна для незнакомки.

– Так я незнакомка? Я, леле, твоя лучшая подруга, сестра и мать. Как твоя головешка? Не болит?

Чонса припомнила боль, с которой она проснулась впервые. Воспоминания казались подернутыми красным туманом, сейчас почти полностью рассеявшимся. По сравнению с той болью текущий зуд в костях и тошноту можно было игнорировать. Что бы ни сделала с ней эта ведьма, оно помогло.

Дрожа, малефика подползла и заглянула в лицо своего спутника. Капли пота на лбу Джо казались потекшим белым воском. Он никогда не был таким бледным. Мальчишка не стонал, только дышал тихо и будто сквозь зубы. Даже без сознания его терзали боли, и Чонса не посмела одернуть покрывало, чтобы посмотреть на искалеченную ногу, которую «откусила река».

– Слушать меня, Чонса, – проникновенно сказала шорка, мешая варево, которое успела поставить на огонь. – Тут было безопасно. Там, – ткнула она вверх пальцем, – нет. Твари жрут, люди бегут. Толпы людей на дороги…

Она бегло и понятно изъяснялась на бринморском, если бы не напевный акцент и манера говорить, ломая склонения.

– А отчего ты не пошла с ними?

Южанка пожала плечами и села, скрестив ноги. У неё были беспокойные, проворные руки, всё время в движении – проверяют карманы, крутят пуговицу, расправляют складки на одежде, вертят ложку, откидывают с лица грязно-серые пряди, сыплют травы в котелок. Будь она малефикой, Чонса бы прозвала ее Сторукой.

Чонса принюхалась – нет, не наркотики на этот раз сыплет, всего лишь сушеный лук.

– Не люблю людей.

– В этом мы похожи.

Она снова рассмеялась, тихо и бархатисто. Красивый смех. Да и женщина была невероятно эффектной: округлые скулы, тяжелые веки, густо подведенные по южному обычаю чем-то маслянистым и чёрным, чудаковатая ухмылка на пухлых губах, волосы, напоминающие Чонсе чёрную гриву пещерных львов. Еще бы шорка мылась чаще, чем случается конец света…

Чонса положила ладонь на грудь своего спутника. Чувствовать дыхание Джо было приятно. «Наверное, – подумала она, – начинаешь ценить звук дыхания и смеха, услышав вой смерти и страха».

– Как он?

– Сильный. Справится.

– Ты помогла нам. Почему и… ценой чего?

Девушка покачала головой с видом совершенно расстроенным.

– А чего нет? Вам – помощь. И вы здесь. Это – хорошее место.

Она показала пальцем за спину Чонсы. Девушка медленно обернулась и заметила в стене, у которой они прятались, выдолбленную табличку. Похожее Чонса видела в старых криптах близ Канноне – ветхие скелеты лежали в нишах, вырубленных в подземелье. Крупные камни чередовались с черепами и словами на древнем брине. Имена, даты, предсказания и слова молитв. Тогда она подумала, что это похоже на кладовку каннибала со вкусом к древнему вину и белой плесени. Но тот некрополь мог быть этому месту прапраправнуком – как и руинам Йорфа.

Шестипалая догадывалась о назначении этого крупного монолита перед стеной, о том, зачем на камне желобки и что значат оплывшие свечи на нем, смешанные с бурыми подтеками. Здесь Джо лишился ноги.

Здесь эта ведьма пряталась.

Она вспомнила слова медовара – «находят то собачку, то козочку». Чонса посмотрела на незнакомку уже другим взглядом. В чей череп была вдета свеча на жертвеннике? Кто еще видел эту табличку и пытался прочесть древние буквы в попытке понять, из-за чего умрет?

Во взгляде малефики заинтересованности было столько же, сколько опасения.

– И всё же? Что я должна тебе?

– Допустим, я добрая колдунья, – все-таки ответила ей южанка, после чего печально подняла взгляд. – А за это… За это ты мне отдашь его дивные штучки. Эти, – потянула она себя за мочки и показала на Джо кивком.

– Серьги?

– Понравились они мне.

Если честно, Шестипалая только была рада распрощаться с проклятой Костью Мира. Ей – и всем малефикам – было бы без этих амулетов просто чудесно. Жили бы, не боясь за собственные спины, когда за ними маячат ключники. Но что-то в тоне и в самом характере этой просьбы ей не понравилось, поэтому она поколебалась. Однако помощь уже была оказана, а она, пусть и находилась в сознании довольно долго, всё ещё была слаба. На Джо и вовсе без слез не взглянешь. Они нуждались в шорке с её ароматным горячим варевом, навыками целителя и травами, способными заглушить боль.

– По рукам. Но сначала ты расскажешь мне, как мы сюда попали и что пропустили.

– Конечно, – кивнула южанка.

– И скажешь своё имя.

– А зачем?

– Чтобы я знала, кому возносить хвалу за чудесное спасение, – огрызнулась Чонса. Женщина посмотрела на неё как-то странно, и, подходя, усмехнулась. Присела рядом, подтащила к себе сумку-мешок, извлекла из неё небольшую обитую металлом фляжку и протянула малефике.

– Нанна. Анна – на вашем. – Она поболтала фляжкой. – Выпьем за знакомство?

Если бы Нанна хотела отравить Чонсу, не выхаживала бы её. Поэтому малефика приняла угощение и сделала шумный глоток, обжегший ей горло крепостью напитка. Чонса была искусной выпивохой, но на сей раз не сдержалась и закашлялась.

– И часто ты, – передохнув, вернулась к беседе она, – просто так помогаешь страждущим?

– Век такой, – Анна забрала флягу из её рук и, глотнув, отложила, протянув к огню изящные руки, – что помогать надо. Иначе люди жить коротко и быстро, грустно.

– Целительница, мыслительница и пророчица… Не много ли профессий для шорки?

Анна, конечно, не ответила. Дёрнула плечом, так что Чонса продолжила, обняв колени, рассматривать её. Виски новой знакомой уже тронула седина. Видимо, её жизнь была тяжелой, в этих-то подземельях, и Чонса подумала, что, верно, она обитает в этих пещерах уже не первую неделю. Возможно, не один месяц. И даже такая отшельница знала о происходящем куда как больше неё.

Она возобновила разговор с тихого, но честного вопроса:

– И ты совсем не боишься меня?

Чонса была убеждена – особенно после увиденного – что ключники и проповедники свалят случившееся на малефиков. Их всегда делают виноватыми. Неурожай, мор, молоко у коровы скисло в вымени, град или засуха – виной тому колдовство, и не иначе. Люди боялись их, и ключники рядом были одинаково нужны и для защиты народа от их чар, и для того, чтобы защищать малефиков от толпы.

Вспомнилось: в годы обучения у неё имелась слабость к другому малефику, звали его Дани, и у него в спутниках были близнецы. Их принесла в церковь резная карета малыми детьми. Знатные родители посчитали, что это та же мутация, что свидетельствует о наличии малефеция у ребенка. Но не каждая диковинка являлась признаком этого, что не мешало забивать камнями, топить в прудах и выгонять из деревень уродов и опасливо, с презрением относиться к тем, кто заходил в поселение с жёлтыми плащами и татуировками на лице.

Но сейчас Чонса не была уверена, что они ошибаются. Человек рядом с тем существом (разум отказывался запоминать его облик, слишком противоестественный для этого мира) был малефиком, пусть девушка и не видела его лица. И он явно не был против подобного соседства.

Что же они натворили?

– Ты хоть представляешь, что там творится? Видела ту мхара? Если ты о том, что у тебя лицо, то нет. Видеть я следы и страшнее.

– Дело не в том, что у меня на лице. Дело в том, что это обозначает.

– И что же? – Нанна подалась вперед, решив внимательнее разглядеть ряд точек и черт на лбу и скулах Чонсы. Чуть нахмурилась. – То, что от тебя смердеть, Чонса? Чон-са. Чонса. Чо-о-онса. Это не ваше имя? И не наше. Что-то знакомое. Стой. Это же ругательство?!

Чонса этого не знала. Это неприятно удивило, но и расставило некоторые вещи по своим местам.

– Не знаю. Это на северном диалекте Чернозубых. Мне его дали за…

– За острые зубы и язык?

Чонса слабо улыбнулась:

– Да.

Анна хихикнула в ответ, хлопнула себя по коленям и откинулась назад. Она достала трубку, забила её какой-то дурно пахнущей трухой и закурила. По пещере поплыл приторный дым.

– Ну слушать, Чонса. Ты знать, что твое имя перевести как… Э-э. Сутулый дитя свиньи и волка?

– Мне говорили, что это значит «Волчишка».

– Тебя обмануть. Ну-ну. Смешная ты! Послушать лучше Нанна. Нанна старая, но ни разу не обманывать!

Они сидели в свете костра и говорили. В пещере было бы тихо, если бы не гул реки, выбившей себе русло в тёмной горной породе. Нанна между делом сказала, что это старая штольня: горняки бросили её, встретив подземные воды и этот древний алтарь. Русло было широким, другой берег терялся во тьме и каменных иглах свода. Недалеко был спуск, где она нашла путников и посчитала это просьбой её богов. Вода снова не приняла Чонсу, в отличие от ноги Джо – сломанная и отмороженная, она была отсечена чуть ниже колена с заботливостью столичного мясника. Что ж, это малая плата за спасенную жизнь.

Мир изменился. Они переждали здесь самую страшную первую неделю. Небо расколол шрам, ночь озарилась нездешним светом. Врата меж мирами, некогда запертые, вновь открылись, и враги, против которых выстоял Малакий, пусть и пожертвовав своей жизнью, снова наводнили континент. Они сжирали всё на своем пути, остальное разрушали. Звездопад уничтожил Йорф, и больше Чонса не увидит ни прекрасную плитку, ни белые колонны, ни мир с высоты почти идеально сохранившейся астрономической башни. Ни Брока, погребенного под снегом – но об этом она переживала меньше, чем о древнейшем храме.

Теперь в Бринморе не было святых, чтобы прогнать демонов обратно в небеса.

Они подождали еще несколько дней, и как только у Джо спал жар, ушли. Это была новая реальность, в которой им придется снова научиться жить, а Танная так и будет течь из тела убитого великана.

Шаг на север, два назад – таков был их путь. Лавина перекрыла выход к тракту со всеми разметками и ровной дорогой, вьюга уничтожила оставшееся. Мир погрузился в сумрак, солнечный свет преломлялся о пятна цвета в небесах, что с каждым днем ширились в размерах. Во всем мире наступила ночь, лишь на несколько часов разрываемая тусклым светом.

До сих пор Чонса не догадывалась, как милосердно греет зимнее солнце, только сейчас почувствовав настоящий холод. Нанна помогла кое-как смастерить лежанку для Джо из еловых лап и одной вшивой рысьей шкуры. Они тащили его за собой. Ползли, как улитки. От холодной и голодной смерти спасал только кипяток и запас сушеных грибов и кореньев, но трут и сколь-либо пригодный для топки хворост заканчивался слишком быстро.

– Мы сдохнуть, – в конце концов констатировала Нанна, падая в сугроб. – И это очень тупость. Умереть от холода в такие времена обидно.

Чонса не ответила – стучала зубами. А ведь она была северянкой! Каково же было шорке! Нанна была закутана в тёмные одежды и меха так, что виднелись только глаза цвета урожайной луны, и всё равно дрожала всем телом.

– Чонса! – перекричала шум зимнего ветра спустя час она. – Довольно! Идти обратно, там на юг.

Действительно, какого черта, подумала Чонса, когда на носу у неё выросла сосулька. Да, Брок перед смертью завещал ей доставить Джо в столицу. Да, возможно, она была обязана ему жизнью, в том хаосе старику удалось выгадать время, чтобы дать им сбежать. Да, да, да, но разве она не мечтала о свободе? Разве не хотела скрыться от своих надзирателей, и разве сейчас не прекрасное время, чтобы бросить мальчишку в сугроб и уйти в тень вместе с новой знакомой?

Неужели оставаться верной было в собачьей природе Чонсы, и не зря Брок звал её Ищейкой? Но сейчас разве не станут малефики козлами отпущения? Бежать – всё равно, что признать себя виноватой, но добровольно идти на эшафот, надеясь, что всех поразит твоя преданность, ещё глупее.

В конце концов, на юге тоже была столица. Как раз та, где родился Джо. Брок не был конкретен в своей просьбе.

Чонса сжала челюсти и кивнула. Нанна счастливо просияла:

– Обратно и на юг. В пещеры, и я выведу нас через старые шахты.

И так, три дня спустя выхода из пещер, они повернули назад. Ещё через день Джо пришел в себя.

Глава 5

Твоя кровь, ублюдок

Как столь разные культуры оказались соседями? Язычество и вера в Единого бога, каленая сталь против золотой патины, белокожие бринморцы против шорцев, что, как глиняные горшки, обожжены южным солнцем?

На всем континенте, во всех странах разбросаны ветхие памятники времен Первого Царствования. Шор переживал свой расцвет тысячу лет назад. Картографы устали переиначивать странные названия их древних стоянок: «Хур-Саг» в «Южные склоны», «Эш» в «Эшенваль», «Мунус Эр» в «Железное Лоно».

Но никто не вспоминал о Шоре, пока не появился Конаста – «Звездный жеребец» династии Астартов. Молодой император вначале избавился от угрозы своего воцарения, затем объединил враждующие племена, потом подчинил группы архипелагов до самого побережья Оски. К восемнадцати годам он увеличил размер своей страны вдвое! Он вознамерился восстановить карту Первого Царствования. Во времена Золотого века Шора Бринмор был заселен полуголыми племенами варваров, что поклонялись природным явлениям. Отголоски древнейшего населения Бринмора остались с нами в виде вымирающих племен Чернозубых, Краснозубых и прочих «степняков».

Константин Великий – так его теперь называли – вопреки былой разнице развития их держав, уважал короля Бринмора, Калахана Мэлруда, и изначально надеялся на союз с величайшим из потомков апостолов Доброго Бога. Неизвестно, что пошло не так, но вместо альянса мы получили самую кровопролитную войну последнего столетия.

«Новейшая история Шормаару» Самсона Астарского

Шурх-шурх. Тяжелое дыхание. Шурх-шурх. Скрип. Под лопатками камни перекатываются. Гу-у-ул, или в ушах шумит?

Как же погано.

– Тебе не тяжело? – спрашивает незнакомая женщина.

– У нас в Бринморе говорят: своя ноша не тянет, – хрипящим от натуги голосом произносит Чонса.

Потом – запах. Так пахнут еловые ветки, которые бросают, провожая карету с мертвецом – чтобы отбить трупную вонь, и чтобы явившийся с того света дух не нашел путь домой. Джо шевельнулся. В его планы не входило становиться призраком, но, открыв глаза, он увидел лишь великое тёмное ничто и испугался, что ослеп. Губы не слушались. Руки не слушались. Ноги – тоже. Он парализован? Околдован?

Все-таки мертв?

– Чшшш-сааа, – прошипел он.

Шорох стих. Тишину разбивал звук капель. Судя по головной боли, череп Джо проходил пытку водой и сдал в крепости. Когда перед ним появилось бледное лицо в окружении светлых прядей, Джо подумал, что это лик святой. Он с трудом сфокусировался на тонких чертах и тёмных отметинах на коже, потянул носом запах пота, вполне человеческий и земной. Чонса прижала к его губам фляжку, вода была ледяной и потекла по подбородку и шее за шиворот, лишь капля попала в сжатое горло. Она что-то говорила, но он не мог расслышать за грохотом в своей голове. Он и себя-то едва слышал. Джо заскулил, прокусывая губу насквозь. Вкус крови наполнил рот, в сильном спазме скрутило желудок, но Джо не мог пошевелиться, не то что блевануть.

– Бр-р-рк? – спросил ключник.

Чонса покачала головой.

Плохо. Очень плохо.

И ему плохо. Почему так больно? Словно после первых тренировок, когда его ребра ломались с той же легкостью, что лопается струна в руках неумелого лютниста.

Удивительно, но, когда пришла боль, стало лучше. Словно небо очистилось от туч.

Небо… Почему при мысли о небе ему становится дурно?

Джо тихо замычал. Получился жалобный стон.

– Мы идем на юг, – услышал он тихий голос Чонсы. Ему всегда казалось, что она говорит со странным акцентом, хотя откуда тому взяться? Джолант знал её биографию наизусть, каждую строчку в досье, каждый доклад ключников о ней. Она выросла в золотом сердце королевства, в Дормсмуте, но сейчас ему пришлось напрячь слух, чтобы разобрать её речь. Кажется, он сильно ударился головой. Его ударили? – Нам досталось. Тебе больше, чем мне.

– Как… плохо?

– Сломаны ребра, мы стянули их, но потребуется время. Вывих плеча. Ты ударился головой и потерял много крови. И… ногу.

Мы?

Ногу?

Что за бред. Он же чувствует, как она болит. Вот одна и вот…

С губ сорвалось звериное, неразумное:

– У-у-у!

Мы. Потерял ногу. Брок мертв? Что с небом? Где они? Юг?

Джо сжимает ладонь Чонсы так крепко, что в неё впечатываются кровавые полукружья ногтей. Потом рука опадает.

Чертовы бабы. Двигаются во тьме, как дикие кошки. Чонса длинноногая и ловкая, она иногда оборачивалась на Джо, проверяя, что он не потерял их из виду. Беспокойная – то в сторону отойдет, любуясь светящимися грибами, то прогуляется по краю обрыва, поглядывая в лицо Танной. Вторая, шорка, шла впереди, согнувшись, как ежиха. В какой-то момент Джо показалось, что она на ходу зачерпывает каменистую крошку под их ногами и пробует её на вкус, и сразу после этого девица поменяла направление их движения.

Дрянная ситуация. Невыносимо было видеть сочувствующий мягкий взгляд егозы-малефики, когда она помогала ему идти. Лежать, и чтобы его тащили, как мертвого? Ну уж нет. Хоть одна нога, но была ведь она у него! Кое-как все втроем смастерили из найденной палки подобие костыля, обмотав верх отрезом плаща, и Джо едва мог ковылять самостоятельно.

Болело адски. Они часто делали привалы. В некоторые из них Джо тихо и слабовольно молился, чтобы Шестипалая и её новая подруга забыли про него.

Все потеряло смысл. Всему конец. Столько смертей, и Брок… Брок мертв. Джо не представлял, как у Чонсы получается вот так запросто идти вперед, переговариваясь с ведьмой, и делать вид, что…

Джо сник. Чесались пустые мочки ушей. Чонса продала серьги этой язычнице, хотя на взгляд ключника, той должно было хватить и его ноги. Неужели мало? Теперь ему приходилось быть начеку. Спасало только то, что Чонса не торопилась сходить с ума… А может, её спокойствие и было проявлением безумия? Так много вопросов. Такая длинная и темная дорога. Малефика шла, не спотыкаясь, зоркая и чуткая, шорка знала это место наизусть, и только Джо плелся в хвосте, ругался, спотыкался и радовался лишь когда в расщелины над их головами попадались ошметки горящих небес. Потом спохватился: да что он за человек, если радуется такой мелочи, как видимость тропы под ногами? И что освещают ему путь кровоточащие небеса?

Всё это казалось нереальным. Здесь, в пещерах, были свои порядки и свои проблемы. Он все еще изумленно поглядывал на обрубок своей ноги и осторожно трогал уцелевшее бедро, проверяя границы боли. Чонса не переставала за ним наблюдать: так, будто это он, а не малефика, здесь опасный зверь. Пфф. Такая чувствительная! Ну и что, что он пытался, едва придя в себя, убить её? Ну и что, что кричал про то, что теперь у него есть все основания сдать малефику в тюрьму как преступницу? При этом и Джолант, и шорка, и Шестипалая, все понимали, что теперь у мира есть дела посерьезнее потери ключа и поводьев от одной-единственной малефики.

– Нам нужно вернуться в Дормсмут. – Когда от боли побелело в глазах, Джолант опустил руку со своего исхудавшего бедра и наконец опал на лежанку. Шорка держалась стороны, с интересом на него поглядывая и подслушивая разговор. – Нам нужно пойти в малефикорум. Нужно найти в столице прелата… Доложить, что мы видели…

– Мы видели то же, что и все. Краски в небе, чудовищ, мясорубку.

– Пусть так. Но нам надо доложить о Броке. Брок…

Джо запнулся и разозлился на себя из-за дрогнувшего голоса. Отвернулся к огню, с непривычки щурясь, и краем глаза заметил выражение лица Чонсы: потемневшее, уставшее, печальное. А ведь она была знакома с наставником немногим меньше, чем он сам. Наверняка ей тоже непросто.

– Мне жаль, – тихо сказал он. – Ты давно знала Брока, верно? Его потеря…

– Да положить я хотела на Брока, – тихо процедила она. – За это «давно» я ни разу не услышала от старика доброго слова. Он обращался со мной, как со скотиной! Почему я должна горевать о нем?

Её слова звучали жестко, они ранили ключника. Не исключено, что они знали двух разных Броков. Джо свел брови, но не стал вступать с ней в спор. Только добавил сквозь зубы:

– Ты совсем его не знаешь.

И он был прав.

Шорка, в темноте похожая на быструю крысиную тень у стен, подала им плошки с жидкой кашей и ягодами. Миски были горячими, задубевшие пальцы налились пульсирующей, распирающей их болью. Южанка же подобрала кисет с трубкой и ушла к каменному краю Танной, где села, свесив в пропасть ноги. За все время она не сказала Джо и слова, а с Чонсой болтала, не затыкаясь.

– Хочешь оправдать его в моих глазах? Можешь попробовать.

– Его сын родился с разноцветными глазами. – Джо недолго колебался, покусал губу и вырвал из рук Чонсы (та хотела накормить его сама) кашу, облившись. – Брок думал, что это просто особенность, но потом понял, что дитя владеет малефецием… Он пытался скрыть его. Воспитать сам.

Тут брови Чонсы взлетели вверх, потому что это правда не было похоже на Брока, которого она знала. Джо заметил это и хмыкнул, посмотрев ей прямо в глаза:

– Но затем ему исполнилось четырнадцать и у него случился припадок. Брока не было дома, а когда он вернулся, вся семья была мертва, его жена, все животные, даже любимая собака его сына. У них была кровь в ушах, из глаз шла, из носа и рта. А мальчика нигде не было. Всю оставшуюся жизнь он гонялся за ошибкой, которую совершил в молодости.

– И он нашел его?

– Нет. Как не искал.

Чонса замолчала, переваривая информацию. А затем внезапно издала неприличный звук губами и сказала:

– Теперь понятно, почему он решил подохнуть за малефику и юнца. Искупление старых грешков, увы, не так работает.

Джо посмотрел на неё так долго, словно закапывал каждой секундой зрительного контакта на фут в землю. И повернулся спиной, разочарованный, так и не притронувшись к еде.

Им предстоял долгий путь. Время текло иначе в этих узких, полных теней и затхлого воздуха коридорах. Порой они были так широки, что их шаги разносились эхом, словно по тронному залу. Когда тропа сужалась, им приходилось идти по одному, боком сквозь трещины в мокрых скалах. На них сыпалась каменная крошка, компанию им составляли летучие мыши в глубокой спячке – и больше никто.

– Ты точно знаешь, куда идти? – спросил Джо шорку, когда та повела их какими-то совсем путанными тропами, свернув несколько раз в разных направлениях. Ключник подумал, что ходы под горами прорыли гигантские мыши, и от этого стало немного жутко. Он не ждал ответа от ведьмы. Чувствовал, что не нравится ей.

– Точно, леле, точно, – кивнула она, будто сама с собой говорила. – Я тут каждый камушек знать.

– И этот путь выведет нас… куда? – За каскадом поворотов, природных мостов и переходов Джолант совсем потерял направление. Единственный его ориентир – Танная – остался далеко позади.

– А ты еще не понял? – Шорка обернулась на путников с сияющей улыбкой на лице. – Домой!

– Домой? – Это Чонса повернулась к ним.

– К нему домой. – Ведьма указывала прямо на Джоланта. Тот как раз случайно задел культей стенку и весь побледнел от боли.

– Сантацио, – прошелестел он.

«Как она узнала про это?»

Ему не хотелось вспоминать о том, что когда-то у него был «дом». Он потерял его, мать и имя. Это куда больнее, чем лишиться ноги. Зато у него был новый отец, пусть не по крови, а по завету – Брок. Был дом – просторные казематы Дормсмута. Но оставалась маленькая подушечка с можжевельником и лавандой от головных болей. Её своей рукой сделала мама, настоящая мама, а не та, что, как твердили монахи, была Церковью. На подушке волки гнались за лисами по полю из чертополоха. Вышивка давно поистрепалась, засалилась и побелела, но как она грела сердце!

Где теперь эта подушечка? Где теперь Брок? Где его дом?

– Но это невозможно! – воскликнула Чонса, пока Джо переводил дух. – Если бы у шорцев был выход к Дарре…

– Да сдаться нам Дарра, – отмахнулась горная ведьма. – Камни и злые рожи. Осторожно, тут пропасть! Это вы пытаться откусить кусочек сладкая земли.

– Тем не менее, именно вы откусили от нас Сантацио, – заметил Джо без приязни. Он пополз по стенке, стараясь не смотреть вниз, где камни пиками поднимались из недр. Чонса отошла в сторону, любуясь соляными сосульками, что свисали прямо над их головами.

– Я ничего не кусать, леле. – Ведьма обернулась на малефику и подхватила её под руку, как в деревнях девочки хватают подружек. – Тем не менее – вы быть ещё в Бринморе. Оттуда до Шор еще дорога. Там есть трактир, остановиться. Его держит мой ста-арый друг. Самсон имя.

Она побежала по каменному парапету над пропастью шириной в две дюжины дюймов.

Джо оступился, попытался по привычке опереться на вторую ногу и в мучительно растянутый по времени миг завис над холодной бездной. Чонса была далеко, ведьма вела их вперед, но каким-то невероятным образом она оказалась рядом и дернула за шиворот Джо, откидывая его спиной о стенку.

– Я же сказать – осторожнее.

Падение было бы избавлением. Но увы.

Небо оказалось злым и низким. Джо с Чонсой замерли двумя призраками у границ подземного царства, запрокинув головы и приоткрыв рты. И только они привыкли к завихрениям алых облаков, как из-за них появилось длинное змеиное тело, изогнулось лентой и медленно исчезло в верхних слоях небес, будто растворилось. Джолант сильнее навалился на плечо малефики от этого зрелища, а она нашла его ладонь и сжала до судороги, пробежавшей до кончиков пальцев. Странное чувство: они ссорились, но их будто объединило то безумие, что они увидели своими глазами. Разделенное надвое, оно переставало быть настолько пугающим.

Ведьма скинула свою огромную корзину у входа в пещеры, что оказался тонкой расщелиной, Джолант бы прошел мимо этой трещины и не подумал, что за ней скрывается проход к Дарре. Они стояли на узкой площадке, нависшей над обрывом, как балкон, и все же сумасшедшая раскинула руки и рассмеялась, танцуя по горному выступу.

– Какая красота! Красота! – Она повисла на их плечах, едва не свалила с края, прижалась чумазой щекой к лицу Джоланта. – Представлять! Когда-то так было всегда! Все эти краски, они вернулись!

– Счастье-то какое, – пробурчала Чонса. Выглядела она неважно – плохо спала в последнее время, больше бродила вокруг их нехитрого лагеря в пещерах и беседовала с Нанной.

Джо не нравилась эта дружба.

За Южными склонами погода была мягче. Казалось, подземный переход был порталом между мирами: с северной стороны снег, праздник конца года и звездное зимнее небо, здесь – весенние ручьи, зеленая листва и алый шрам непроходящего заката. С уступа было все видно, как на ладони. Отцепившись от малефики и ключника, Нанна показала на долину внизу, где горная река разбивалась на широкие ручьи, становясь мелкой и плоской, и будто неподвижной. Её воды отражали небо. Сколько хватало взгляда, не было ни одного следа человека.

– Туда! – Она указала на скалу в форме головы ястреба. – Вот под ним пройти.

– И там сразу трактир? – Чонса скорчила гримасу.

– А ты любить побыстрее, чон се? Ауф-ауф!

Малефика усмехнулась и оглянулась в поисках спуска. Грива ведьмы уже скрылась за камнем, только мелькнула макушка. У Джо не было выбора. Она пошла, он поковылял следом, сжав челюсти до боли в деснах. Спуск был непрост, беспрепятственно его могли преодолеть только ловкие горные козочки, которых они спугнули с крутых склонов.

Джо быстро стало жарко, а потом холодно до жути – реку было не обойти, только перейти вброд. Джолант подумал, что такими темпами он отморозит себе последнюю ногу. Последнюю ногу, ха! Что ж, тогда ничто не помешает ему утопиться совсем.

«Что за мысли, Колючка?»

Спасало то, что они преодолели переход за один день. Один же? Закат не исчез за склонами, только приобрел фиолетовый густой оттенок, и ориентироваться по времени казалось невозможным. После тьмы подземелий негаснущий свет тревожил едва ли не больше, чем первопричина его появления. Если бы не культя вместо ноги и ноющие ребра, тяжелые думы свели бы Джо с ума.

Как хорошо, что люди скорее животные. Когда капкан откусывает твою лапу, боль вытесняет все чувства, кроме нее.

Боль – ревнивая тварь.

Они разбили костер в тени под клювом каменного ястреба, и Джо уснул тут же, стоило коснуться головой локтя, даже не потребовался тот отвар, что давала южанка. Он заметил сквозь шоры ресниц, как Чонса окунает бинты в кипящий котелок. Смену повязок ключник уже не почувствовал.

Когда Джо очнулся, южанки и след простыл.

– Куда делась ведьма? – прохрипел он. Чонса дала ему миску и упала рядом. Она ожесточенно потерла лицо шестипалыми ладонями и зевнула.

– Не знаю. Ушла. Оставила нам котелок и немного еды.

– Паршиво выглядишь.

В миске оказалась похлебка из грибов и корений, как и все прошлые дни до этого, каша с ягодами закончилась уже давно.

Малефика хмыкнула, обняла колени и уставилась в тлеющий костер. Джо не мог отвести от неё взгляд. Свет причудливо падал на лицо северянки, ключник заметил и залом губ вниз, и мелкие морщинки в уголках глаз, делавшие Чонсу похожей на лесную кошку. Сейчас, с каменистой серой крошкой в волосах, она выглядела старше своих лет, но все еще казалась Джоланту красивой. Как-то странно, непривычно – малефика уж точно не была похожа на героинь рыцарских песен, за которых короли могли развязать новую войну.

Ключник поспешно отвел взгляд.

– Я плохо сплю с тех пор, как… – Она болезненно поморщилась, щурясь на шрам в небе. Глаза у девушки были красные и слезились. Джо передал ей еду. Чонса приняла миску и начала прихлебывать без аппетита.

Звонко пели поблизости мелкие птицы, затихнувшие, когда в небе закричал тетеревятник. Должно быть, сейчас рассвет.

– Надеюсь, скоро отдохнем в трактире. Скоро же?

– До Ан-Шу сутки пути.

Слух Джоланта резануло непривычное шорское название. Как будет «Новый Шор» на их языке? Он забыл. Что значит «Ан-Шу»?

В задумчивости он снова начал разминать больную ногу, мышцы бедра ныли, похожие из-за спазма на морские узлы.

– Сутки пути или сутки ползком?

Чонса вяло пожала плечами.

На дорогу ушло двое суток. Чонса улыбнулась, завидев мерцающий вдалеке огонек света. В то, что человечество все еще существует, верилось с трудом. Джо помнил, что было до отчаянного прыжка в реку, не мог выкинуть это из головы, сколько бы не старался. Может, те твари не смогли преодолеть Южные склоны? Может, наелись бринморской плоти и залегли в спячку, как летучие мыши в пещерах?

Ан-Шу, внезапно вспомнил Джолант карту, «Небесная ладонь». Бринморцы переиначили шорское словечко в «Аншур», но звучание все равно осталось непривычным.

Постепенно появлялись следы человеческого пребывания: тропы, мусор, охотничья стоянка из шалашей, пялок для сушки звериных шкур, глубоких ям-коптилен, и мостки там, где разливались широкие ручьи.

У Джо болело всё тело. Чонса шаталась.

– Ещё немного, – сжалилась девушка, когда ключник не выдержал и попросил остановку.

Немного – это ещё пара часов, и из фиолетовой тьмы проступили очертания домишек. Их было немного, но по сравнению со звенящей тишиной пещер звук чужого голоса, детского смеха и блеянья лохматых овец был подобен песне. Дальше – выше по зеленому склону – виднелось большое поселение с каменными домами. Ни оград, ни стражи.

Трактир стоял с самого края Ан-Шу, где обычно стоят хижины деревенских знахарей. Джо едва успел заметить пару человек, темноволосых и быстрых. Они спрятались, как мыши, стоило путникам появиться на горизонте, и с интересом следили из-за приоткрытых дверей.

Чонса по привычке натянула на лицо капюшон. Когда она попыталась открыть дверь в трактир, та оказалось запертой.

– И кто закрывает дверь в трактир?! – недоумевала девушка. Джолант проверил, вдруг ошиблись? Но нет, все как говорила в пещерах Нанна – деревянная табличка с хвойной веткой и кружкой, есть даже надпись на бринморском – «Еловый грог». Они были на месте.

– Шорское дружелюбие! – прокомментировал Джо, сползая плечом по бревенчатой стене. Он научился кое-как держать равновесие, опираясь на палку, но спина от постоянного напряжения окаменела.

– Мы все еще в Бринморе, если Нанна не солгала нам.

– Выглядит как Шор, пахнет как Шор и называется как Шор… – пробубнил в ответ ключник и грохнул по двери кулаком.

– Иду, иду, – захрипело изнутри.

Им открыл огромный, бородатый и похожий на вепря мужик. Бринморец на вид. Задержался на пороге, разглядывая странников, но молча подвинулся и дал пройти.

В трактире было неожиданно людно и тоскливо – кажется, воодушевившись наступлением конца света, публика пила, не просыхая, и теперь пребывала в тяжком похмелье. За столами уныло потрошили алую соленую форель, макали жирные куски в томленый лук, и пахло это так замечательно, что Джо согнулся от воя своего желудка. Бывалого вида полная девица, отдыхающая на коленях второго звероподобного мужика (охотника, должно быть, судя по звериной шубе и украшениям из костей и клыков животных), приподнялась им навстречу и провела к единственной свободной лавке. Охотник проводил их недружелюбным взглядом.

– Где ближайший монастырь? – допрашивал её по пути Джо. – Нам нужно отправить гонца или голубя в столицу. Срочное дело!

Его плащ испачкался и порвался. Жёлтый цвет ткани потерял насыщенность, стал песочным, а без Кости Мира только малефика рядом была символом того, что он ключник. Чонса, впрочем, не вмешивалась. Села и начала разминать шею и ноги, постанывая. Служанка не отвечала, а когда открыла рот, издала невнятное мычание, гулкое и низкое, которое самую малость напугало Джо. Чонса, заметив это, ухмыльнулась.

– Она глухонемая. – Ворчливый трактирщик подошел к столу и грохнул тарелки, полные рыбной каши. – Есть только это. И грог.

– Дайте угадаю – еловый? – Чонса положила острый подбородок на гамак пальцев.

– А то ж, – важно кивнул мужчина-вепрь, совершенно карикатурно хрюкнул простуженным носом и ушел – видимо, за грогом.

– Отдохни, Колючка, – посоветовала Чонса, вытягивая ноги и расслабляя шнуровку на груди. – Тебя на одну ногу меньше, надо беречь силы!

– Мы обязаны доложить, – продолжал гнуть своё Джо. – Должны узнать о ситуации…

– Давай выпьем, отдохнем, а с утра узнаем, что и как?

Джо вздохнул и откинулся на скамью. Он еще не выпил, а уже почувствовал приятную усталость. Впервые в новой жизни они были в тепле, здесь пахло домом, да даже каша эта вонючая, а не грибная похлебка…

– Ладно, – миролюбиво согласился он.

– Нам все равно нужно будет передать трактирщику привет от Нанны. А вот кстати и он, и… О-о-о, чувствуешь запах?!

Чонса вцепилась в кружку мертвой хваткой. Пахло замечательно: горным медом, крепким алкоголем и хвоей.

– Ох, не зря Нанна вас рекомендовала!

– Что за Нанна? – свел лохматые брови трактирщик, и кинул на стол половину буханки хлеба. – Не знаю такой.

– Так, а разве не вы, любезный, владелец этого трактира?

Вепрь пару раз моргнул. Джо оставил разговор Чонсе. У него были свои дела. Хлеб был весь в саже, а каша – комочками и пересолена, но вкусная. Джо ел.

– Не. Эт вам Самсон нужен. Он уехал щас… Завтра вернется. Ночевать тута будете?

– А есть где еще?

– Нет.

Чонса усмехнулась, зачерпывая кашу. Вепрь подождал её ответа, о чем-то догадался, ругнулся и ушел.

– Проблемка, – вздохнула она. – Деньжат-то у нас не осталось. Я рассчитывала на «дружескую» помощь от трактирщика. Готов расплачиваться натурой, Джо?

– Так я уже, – фыркнул в кружку с грогом ключник. Чонса посмотрела на него широко раскрытыми глазами:

– Погоди, ты что же, удачно пошутил?!

После чего звонко рассмеялась в скорбной тишине трактира.

Джолант не обладал эмпатией малефиков, но чувствовал отчаяние в воздухе. Внешне казалось, будто ничего не изменилось: их проводили, как провожают обычно посетителей, на улице все так же бегала домашняя скотина, и где-то там все еще кричали ястребы.

Если закрыть глаза и уши, можно сделать вид, что ничего не произошло. Если много выпить, об этом можно забыть.

Паров алкоголя в темной комнате с очагом было больше, чем дыма от поленьев, ставни закрыты, двери никого не выпускали. Кто-то спал за столом, кто-то пил, иные – переговаривались тихими, надорванными голосами, срываясь в истеричный хохот и звуки, с которыми из человека выходит не первая порция грога.

В трактире поселились люди, отрицающие иной мир за пределами этих стен, понял Джо. У них были потухшие глаза, дрожащие руки и улыбки смертников. Они ели и пили на последние деньги, и теперь, когда ключник увидел правду, было тяжело перестать её замечать. Им еще предстояло узнать, что здесь случилось и как отразился праздник конца года на жителях Аншура.

Джо доел кашу и теперь пил.

Их обнесли раз, другой. Глухонемая девушка, помогавшая Вепрю, оставила на столе пузатый кувшин грога, и он не успел остыть. Во всем зале горела лишь пара масляных лампадок, от которых веяло тяжелым рыбьим духом, и фонарь на столе хозяина, ближе к двери. Пока они пили, Вепрь переставил его с единственного окна, вырубленного в бревенчатой стене – так, словно ждал, что кто-то найдет путь домой, но не дождался.

Разомлев, Джолант почувствовал, что усталость растекается приятной слабостью, вытесняет тяжкие думы и муки тела. Он потянулся всеми костьми и глянул на притихшую Чонсу, которую совсем развезло. Она высунула язык, вытряхивая на него хмельные капли.

– Мне кажется, у тебя зависимость от алкоголя, – заметил Джо.

Малефика помолчала, придумывая колкость в ответ. Потом отпила из его кружки.

– А мне кажется, что тебе отрезало ногу. Какими еще новостями обменяемся?

Джо закатил глаза.

– Мир изменился.

– И ты подобрел.

– Может, меня задело?

– Или отсутствие Брока так помогло тебе?

Чонса словно пощечину ему отвесила. Едва заметная улыбка исчезла с его лица. Он ведь так и не понял, что произошло тогда, у реки. Запомнил только полный ужаса крик (чей?) и то, как девушка метнулась к нему и потащила к обрыву. Даже не смог вспомнить свой прощальный взгляд на Брока. Прыжок, холод и боль – всё, что осталось на память о его приемном отце.

Джо с отвращением глянул на обрубок своей ноги.

– Я теперь не смогу сражаться.

– А ты рассчитывал заниматься только этим? – Чонса оперлась скулой о поднятую руку. Она тоже согрелась, напилась – на бледных щеках заиграл румянец, подсвечивая полупрозрачные веснушки. – Только сражаться? И больше ничего? Ты же в курсе, что сила – она не только про умение заехать по черепу твоим молотом?

– Мой молот тут причем?

Чонса взмахнула кистью:

– Стоит мужику услышать что-то про свой молот, как остальная фраза куда-то исчезает. – Она цыкнула зубом и положила ладонь на руку Джо, заставив его посмотреть на себя. – В малефикоруме нас учили, что мы больше, чем пара кружек крови, кости и мышцы. Ту силу, что у тебя здесь, – она ткнула его пальцем в грудь, – никто не отнимет. Ни злая река, ни…

Она запнулась. Джо понял – она вспомнила монстров. Что, если её глаза видели что-то иное? Более ужасное? В конце концов, органы чувств малефиков гораздо острее, они отличаются от человеческих.

– Сила – не-сила… Легко говорить тебе. Ты и без меча можешь уложить человека, а я…

– А что ты? Бедный мальчик, который без меча в руках превращается в лягушку? А? Ну, давай. Расскажи.

– Ты что же, хочешь услышать мою историю? – усмехнулся Джолант, подаваясь вперед.

Его настороженный взгляд скользнул по ехидному лицу Чонсы, остановился на узких розовых губах. Кто-то из посетителей не выдержал и внезапно в голос расплакался. Немая служанка вывела его на улицу.

– Нечего рассказывать, – пробубнил ключник, болтая алкоголем в полупустой кружке. – Я родился в Сантацио. До десяти лет рос при дворе, обо мне заботилась служанка, Цера, а я помогал на конюшне. Потом пришел Брок. Я всегда знал, что неродной, родная мама умерла… Но Цера воспитывала меня, как своего ребенка, хотя у неё был ещё один сын. Много сыновей, на самом деле, и много дочерей, но выжил только один. Его звали Гвидо.

Чонса затихла, кажется, дышать перестала. Джо улыбнулся своим мыслям.

– Нам было весело вместе. Он просился со мной, но Брок забрал только меня. Брок тогда уже был ключником, увез меня в малефикорум в Стреппе. С тех пор я не был в столице. Годы войны я провел за обучением. Рвался в бой, но меня отправили только дальше на север, в Дормсмут… Потом я познакомился с тобой. Вот и вся история славного Джоланта Лорки.

Еще один кувшин хмельного напитка. Чонса подняла свою кружку и встала с места. Её хрипловатый голос раскатился по «Еловому грогу» рычанием горной львицы:

– За славного Джоланта Лорку! И за возвращение домой!

Джо смущенно кашлянул в кулак, когда пьянчуги разразились поддерживающими криками.

– Спасибо. Это довольно… мило.

Чонса упала на место и промурлыкала:

– О, Колючка, не начинай. Ты знаешь, я не могу сдержаться, когда ты так стесняешься! Ты же покраснел, да? – Она наклонилась над столом, показав обнаженные тонкие ключицы в расстегнутом вороте шерстяного платья. – У-у, в темноте не видно.

Джо не сдержался и хмыкнул. Чонса в ответ совсем по-детски стукнула его по здоровой ноге под столом, а ключник поймал её за пятку и дёрнул. Рывком сползая вниз, она ахнула и шлепнула ладонями по столу, выпустив кружку, плеснула себе на исподнюю рубашку, испугав при этом задремавшую на соседней лавке кошку.

Это было так глупо, так неуместно, учитывая всё с ними произошедшее, и их разговор, и все эти смерти, что Джолант засмеялся. Тот самый охотник шикнул на него – уставшая глухонемая служанка уснула на его плече. И чего шикать? Она же глухая.

– Хватит ржать, – промяукала Чонса. – Что, не нашлось других баб, чтобы посмущать – так и я сойду?

– Звучит так, как будто ты ревнуешь.

– Ты недооцениваешь мою брезгливость, ключник, – язвительно сказала малефика, – и переоцениваешь свою привлекательность.

– Единственное, что я переоценил – это количество выпитого тобой грога.

Он едва не покраснел от сказанных слов, но – к черту, он был пьян!

Чонса на мгновение опешила, а потом показательно, большим глотком, допила грог. И испытующе посмотрела на Джоланта. Он благосклонно кивнул и жестом показал Вепрю повторить. Хвала Святым – как бы далеко они не находились от столицы, слуги в питейном заведении всегда понимали, когда гости хотят напиться до забытья.

На рассвете в трактире появились новые люди – Шестипалая тогда уже клевала носом, а Джо мутило от запаха хвои. Посетителями оказались гладковыбритые мужчины с быстрыми глазами, они побросали с лавок спящих пьяниц и едва ли уважили иную публику взглядами. Если честно, Джо было всё равно на них, пока Чонса мурлыкала что-то себе под нос, распластавшись щекой по плечу.

– Отвести вас в комнату? – На смену Вепрю пришла его более молодая версия. Должно быть, сын, с теми же утопленными в щеках голубыми глазами и вздернутым носом. Он помог им подняться наверх.

Комната была маленькой, но теплой, лавка с лежаком – одна. Джо едва смог усадить очнувшуюся Чонсу и снял с неё сапоги, обшитые лохматым волчьим мехом. Она сосредоточенно мешалась ключнику, ероша его волосы – он поджимал плечи и шипел с напускной злостью. Потом она потянула его к себе за кудрявые пряди у висков. Растерянный, он завалился на неё, а она помогла ему лечь рядом на спину.

Какие у неё потрясающие глаза, подумал Джолант. Как пруд, поросший водяными лилиями, как грудки у павлинов в королевском саду. Большие и круглые глаза дикого зверя.

– Чонса, – тихо позвал он, склоняясь над ней. Так близко, что он мог пересчитать веснушки на её переносице.

Но она внезапно упала щекой на его грудь, закинула на него ногу, пропустила ступню под коленом и обернулась вокруг змеей. Она едва касалась его культи, но было не больно. Другое, более сильное чувство отвлекало Джоланта. Чонса равномерно, глубоко задышала. Уснула.

Джо ударился затылком о сбившийся тюфяк под головой раз, второй. Будь проклята эта девчонка. Она сведет его с ума.

Остаток утренних сумерек он провел, перебирая её короткие волосы. Потом уснул, и сны были сладкими, как девичье дыхание на шее.

Первая мысль?

Он никогда больше не будет столько пить.

Вторая – о Чонсе. Джолант неожиданно быстро привык к теплу её тела, и сейчас, ощутив пустоту под боком, проснулся.

Девушка стояла в паре шагов от кровати. Чонсу со спины держал мужик на полголовы ниже. Она не убила его на месте, потому что в руках у разбойника был кинжал с костяной рукоятью. Мужчина был красив, как полубог, а оружие показалось Джо знакомым.

Где он его видел? Точно. Как можно забыть?

Епископ монастыря под Раузой, дородный и молодящийся, подарил старику этот баллок[4]. Он говорил:

– Я отыскал его во время паломничества к Королевским криптам и вначале не поверил, что святым мощам самого Мэлруда можно придать столь крамольную форму, любезный! Я был возмущен! А потом, – тут он расхохотался, – решил, что тебе, негодный ты медвежатины кусок, не повредит заиметь второй, в твоем-то возрасте!

Брок осматривал рукоять со смешанными чувствами на смурном лице. Два костяных шарика у оголовья органично сливались с черенком. Само острие было попорчено, с зазубриной типа рикассо, но красивое, четырехгранное. Клинок был длиной в полторы ладони и выглядел смертоносным. Точно не работа бринморского кузнеца, в оружейных таких кинжалов Джо не видел.

– Это что, – буркнул Брок, скрипнув ногтем по левому шару, – у него вихры на яйцах прорисованы?

Он же и загоготал от этой шутки первым. Брок редко шутил. Оттого Джо и запомнил эту попытку.

Теперь этот кинжал был приперт к боку малефики. Красавчик знал, кем являлась Чонса – он задрал на ней платье и похабно скользил оголовьем по нагой коже от тяжелой округлости груди до края льняного исподнего. Там, где он вел, оставались ожоги. Малефики не выносили касаний к Кости Мира.

Когда он уткнулся носом ей в шею, стал виден безобразный шрам на щеке, какой бывает от клыков волка. Чонса шипела сквозь зубы, сражаясь с болью, но не могла утаить крупные слезы и запах жженого мяса от чернеющего волдырями бока.

Они пытали её. Пытали его Чонсу! Малефику, которую он поклялся защищать – в том числе и от самой себя. Джо дернулся за мечом.

– Ну-ну, голубщик. – Второго он не заметил, так тихо он сидел в ногах, с интересом разглядывая лицо ключника. В руках у него был меч. Это оружие Джолант тоже знал. Не один вечер он провел, монотонно скользя оселком по клинку, заостряя его до прозрачности стали по краям. Заточка была что надо. Одну за другой преступник отпорол пуговицы с его рубашки и провел длинную линию по впалому животу. Закровило.

– Что вам надо? – спросил сквозь зубы ключник, потому что не знал. Вернее, вариантов было слишком много. Они вихрем пронеслись в голове: работорговцы с юга, голодные постояльцы, культисты, охранники Вепря (они так и не оплатили постой, еду и питье), просто грабители или же наёмные убийцы.

Насильники?

Джолант бросил взгляд на Чонсу. Заметил – руки и бедра связаны, как у норовистой кобылы. Когда смазливый ублюдок тянул за узел назад, она извивалась в попытке устоять. Ему, кажется, нравился прогиб её спины.

– Что вам нужно? У нас нет денег, – произнес Джо голосом тверже. Тот, кто срезал пуговицы, ухмыльнулся. Зубов у него не было. Ключника передернуло, когда тот напоказ языком снял с его меча его же кровь.

– Кловь, – картаво промяукал он. – Твоя кловь, ублюдок.

– Жжет! – не вытерпела и вскричала Чонса. Её колотило от боли. Джо хотел рвануть к ней, однако меч крепче прижался к его животу. Больно! Еще немного и ливер полезет наружу.

Чонса снова закричала. Безумно и исступленно, как раненое животное.

– Лади вшех Швятых, угомони эту млащь!

Удар в висок. Четкий, знающий. Значит, наёмники. Девушка ослабла в путах, и истязающий её разбойник довольно захихикал.

– Но пока мы повешелимся, а? Ты такой шимпатишный мальщик, – причмокнул беззубый и потянулся к лицу Колючки. Тот вскинул подбородок, приподнялся на одной руке. Что же делать? Мужчина накрыл весом его культю, запылало белым от боли, вылетел стон – и душегуб взвизгнул от восторга. Он проговорил с гнилостным придыханием в его губы. – Тш-о-олант…

Они даже не побеспокоились связать ключника. Что взять с калеки?

Колючка оскалился. Большая ошибка.

Меч соскользнул с его живота и вспахал бок, когда Джо дернулся. Брок всегда говорил, что у него крепкая голова. Еще бы он не пил накануне… Чёрт с ним. Удар в переносицу. Беззубый нелепо крякнул, пошатнулся. Ещё! Джо рыкнул, довольный кровавым месивом вместо лица своего противника. Красавчик рванул к ним, перестав окучивать Чонсу. Джо кинул в него картавым извращенцем, успел выгадать миг и поймать занесенную руку с кинжалом.

– Это кинжал, – прошипел он, сдавливая жилистое запястье, выкрутил до приятного хруста, – моего отца! Моего отца!

Красавчик заверещал от боли, выронив баллок. Кинжал заплясал по полу. Джо перехватил свой меч, но неудачно, за клинок, порезался, полоснул от себя, очертил сияющий полукруг. Этого было достаточно, чтобы поднявшийся беззубый отпрянул, поскользнулся на лужице собственной крови и упал. На шум распахнулась дверь. В комнату заглянуло третье лицо, заметило корежащегося дружка на полу, воющего красавчика.

Здесь и сейчас они умрут, тут же сообразил Джо. Мысль была спокойной, рациональной.

У привратника был арбалет.

А он даже не успел поцеловать проклятую малефику. Не успел рассказать ей всё. Всю правду, настоящую историю славного Джоланта Лорки, который совсем не был Лоркой.

Джо тяжело дышал от боли. Его силы закончились, не начавшись. Он впервые нормально поел за неделю, ослаб, исхудал, был искалечен, его ребра так и не срослись, а голова гудела от похмелья. Это был конец.

Ключник посмотрел на Чонсу последним отчаянным взглядом. Её глаза были закрыты. Жива ли она?

Неважно. Джо тоже опустил веки.

Раздался свист, слившийся воедино, ещё:

– Чавк-чавк!

Пара глухих ударов – и в комнате стало тихо. Только Джо сипло дышал, не понимая произошедшего. Его кровь испачкала тюфяк, капала на пол. Клинок вошел глубже, чем ему показалось в запале.

– Пёсья задница, ненавижу это делать, – раздался басовитый голос.

Неужели он ослышался?

– Брок?!

Дверной проем потемнел от мощной фигуры. Человеку пришлось пригнуться, чтобы пройти.

Нет. Не Брок. Старик – здоровый и жилистый медведь, сухая охотничья порода, а этот – бугры мышц и сбитого жира, настоящий амбал, громила с горящими в сумраке глазами. Джо не сразу понял, что на ломанной переносице у него сидят миниатюрные очки, как у писчих клириков. Это они блестели, инфернально отражая свет от фонаря в его руке.

– Я очень надеюсь, что ты приберешь за собой, мальчик. – Незнакомец выдернул тончайшей работы хирургический инструмент из груди того, со шрамом. Когда он шел, металлические колечки в прядях звенели. Почему шорцы так любят украшать волосы?

Громила оставил фонарь на сундуке и поднял с пола Чонсу, будто она ничего не весила. Переложил её на кровать и поцокал языком, увидев, что из Джо хлещет, как из резаной свиньи. Колючка недоверчиво зыркнул на него, на всякий случай потянувшись кончиками пальцев за кинжалом.

– Но вначале мы тебя подлатаем. Одно дело – безногий бастард, и совсем другое – безногий и бездыханный бастард.

Колючка замер и сглотнул. Он почувствовал, как от мурашек шевелятся кудри.

– Верно, Ваше Высочество?

Глава 6

Хорошее место, чтобы исчезнуть

Любые упоминания о возможности связи сил одаренных (надо привыкнуть называть их носителями) и Той Стороной были тщательно вымараны из истории. Теперь мне становится очевидным, что подобная связь существует. Я узнал это опытным путем, и да простят меня Боги.

Было ли это известно церковникам хоть в каком-то из поколений седых старцев? Я не уверен. Но утайка истины не была удивительной. Правда – это оружие. Вкладывать его в руки популяции (возможно, должной стоять отдельно от человеческого рода?), угнетаемой сотнями лет – плохая затея.

«Природа малефеция» Стефано Торо

Если время могло иметь свойства, подобно воде, в Ан-Шу оно обратилось бы в лёд. И Чонсе это нравилось.

Волнение вызвало другое: так сильно стремящийся в монастыри, Дормсмут и к самому королю на аудиенцию, Джолант неожиданно успокоился, когда на его плечи легли тяжелые руки громилы-Самсона.

– Останьтесь пока здесь. Вам нужны силы. А тебе, – встряхнул он ключника, как ребенка, – нужна нога.

– Нога? – вяло откликнулся он. Чонса произошедшее в трактире помнила смутно – все затмила боль в каждой клеточке тела и мозга, но досталось не только ей. Раны на животе Джоланта быстро затягивались благодаря помощи лекаря.

– Протез. Я изготовлю тебе протез. Как ты его называла, дева? Джо Колючка? Теперь будет Джо Одноножка, – захохотал он. Когда его плечи вздрагивали, монетки и кольца в заплетенных косах черной гривы звенели. Смех был подобен майскому грому, такой же неожиданный и зычный. Южанин вызывал у Чонсы чувство напряжения, желание приподнять плечи в попытке казаться больше. Это логично, ведь животных поменьше всегда пугает более крупная особь, а Самсон был мало того, что высок ростом, мускулист и шумен, но еще и толст. Настоящий гигант.

Интересное дело: Чонсе нравились крупные, сильные женщины. Мужчины же всегда несли угрозу. Чем больше был мужчина, тем больше у него амбиций, как-то так выходило. Исключение – евнухи, но Самсон евнухом не был. Вся его мощная фигура дышала мужественностью, и ощущалась она издалека, вроде запаха конского пота.

– У нас нет денег. Нам нечем платить за вашу доброту, – сказала Чонса, внезапно устыдившись. Столько хлопот в такое дурное для странствий время: постой, еда, протез, укрывательство малефики. За последнее можно угодить на плаху или, хуже того – лишиться рассудка, попав под чёрное безумие.

Самсон искоса посмотрел на неё, почему-то переглянулся с Джо, словно прося дозволения – и взял её ладони в свои. Чонса почувствовала слои крови на этих чистых руках, но не отдернулась. Самсон был лекарем, и не просто деревенским знахарем, а обученным медиком. Очевидно, не всю свою жизнь, что сейчас была ближе к концу, чем к началу. Да и на медика он походил мало, скорее на коновала.

Или – тут зрачки у Чонсы малахитово блеснули от проникновения взгляда в Извне – убийцу.

– Милая дева. Вас учат разбираться в лекарственных травах? Поможешь в саду. Сейчас самое время, теплые источники проснулись. Это и будет твоей платой.

Девушка неуверенно подняла глаза. Недоверчивая, она улыбнулась.

Если исполнение её мечтаний зависело от конца света, она была готова провернуть ключ в замочной скважине неба еще десять лет тому назад.

Если человек, предлагающий ей мечту на блюдце, окажется насильником, поджигателем и детоубийцей, она не станет заниматься чистоплюйством.

Теперь руки Чонсы были в сырой земле. Подземные течения питали почву, здесь она была жирной и плодородной, если убрать камни, чем Чонса и занималась, трудясь в огороде лекаря-шорца. Малефика выкорчевывала сорняки и рыхлила землю пальцами, впитывая ее силу и жизнь. Ее ногти уже давно были с черной каймой от постоянной возни с грядками. Иногда ей помогала пышка-Лилибет – приносила воду и еду, мешалась под ногами во время работы. Пока они оставались в Ан-Шу в доме врача, Лили с малефикой делили одну комнату. Девушку Самсон представил как свою дочь.

У Лилибет была дурная привычка – она любила кормить птиц. С этим свыкнуться оказалось тяжелее, чем со временной свободой или алыми небесами. Их будили быстрые шаги тонких твердых лапок по крыше и у окна. Голуби курлыкали, соловьи, воробьи и еще какие-то мелкие пронырливые пташки подбирали тонкие лоскутки материи, нитки с краев утепленных окон и подталкивали их поглубже в деревянные щели. Тук-тук, топ-топ, чирик-чирик – каждый день. Птицы знали, когда рассвет, и спешили оповестить об этом спящих. Лилибет любила птиц, и те следовали за ней, как верные псы, крутя своими глупыми черепками, без страха подлезая под её пухлые девичьи ладони, собирая с них семена и подсоленные горбушки. Однажды Чонса видела, как голубь – большой, толстый, с нежно-коричневым оперением и аметистово блестящей головкой – мурлыкал под её рукой, как сытый домашний кот.

Лилибет была умалишенной. Чудной. Чонса даже подумала – а ну как она дочь Нанны? Но так и не решилась спросить. Глаза Лили сохраняли это щенячье, жалостливое выражение, круглая мордочка искажалась эмоциями так же неумело, как обращалась она со словами, но девушка была доброй и симпатичной. Ей на вид – лет пятнадцать. Рослая, но полнота не убирает из черт детскость. Пухлые губы, округлые шорские черты и крапчатые, как у совенка, светлые глаза. От неё всегда пахло пшеничными колосьями, птичьим пометом и перьями.

Сейчас Лилибет поставила перед Чонсой корзинку со свежим хлебом и присела рядом на корточки, глядя, как малефика засыпает в ямки семена лекарственных растений: чёрной моркови, пиона, цикория, змееголовника, аниса и чистотела. На большом куске земли посеяла вчера ромашку. А еще пару дней назад Самсон тайком показал ей свою плантацию хмеля – тот рос на западном склоне, вдали от грунтовых вод.

Медик был очень богат, поняла Чонса, пока смотрела на далеко уходящие ряды подпорок для кустов. Владение таким количеством земли, будь он ближе к столице, давало право именовать себя ландграфом.

– Не знаю, взойдут ли, – пожаловалась Шестипалая, вытирая руки о фартук, – без весеннего солнца.

– Ы-ы-ы, – сочувственно протянула Лилибет.

Лили нравилась Чонсе. Когда малефика тянулась к ней Извне, по старой привычке готовясь к угрозе и удару в спину (после нападения в «Еловом гроге» – всегда), встречала лишь птичий щебет и вот это чувство, когда стоишь на высоте и смотришь, как перед тобой качаются верхушки деревьев на ветру. Так спокойно.

Неужели они правда были в безопасности?

Чонса переломила горячий хрустящий хлеб, любуясь стальными склонами. На пиках лежали тяжелые грозовые тучи. Лилибет следила, чтобы Шестипалая ела над корзинкой – крошки потом пойдут на корм питомцам, что при её появлении облепили забор. Отдыхая, малефика привалилась спиной к прохладной каменной стене дома медика и приподняла лицо так, что на нем заплясали отблески небесного пламени.

– Твой отец ничего не знает про это? – Она указала вверх. Лилибет оглянулась и витиевато засвистела. И чего Чонса ожидала? – Здесь точно безопасно? Вы не видели тварей?

Может, ей все приснилось?

Дьявольские химеры в Ан-Шу не появлялись. Со дня конца года к тому времени прошел где-то месяц. Больше? Меньше? Она совсем потерялась во времени. Знала только, что не только здесь, но и в Бринморе наступила весна. Они вместе отпраздновали Рассвет – день, когда ночь должна пойти на убыль.

При этой мысли тоскливо заломило в затылке. Головная боль стала её постоянной спутницей. Чонса предполагала, что виной тому не краски поднебесья, а самое простое, бытовое: удар о камень при прыжке в Танную.

Чонса повернулась на звук. В доме медика кричали, но впервые она не подорвалась на этот шум – женский крик перекрыл звонкий плач, и Чонса улыбнулась. Лилибет тут же рванула с места, чтобы посмотреть на новорожденного.

Всё было бы чудесно, если бы не кошмары. Каждый раз, стоило ей задремать, они выползали из теней и захватывали её рассудок. Только ночные видения берегли в малефике веру в то, что всё случилось с ней на самом деле.

Ей снился Йорф. Лидия с красным горлом. Существо, от которого исходили волны такой силы, что даже Чонса не способна была осознать. Мертвый Брок. Плачущий от боли Лукас. Джо без ноги, белый в скудном освещении пещеры, будто при смерти. Кричащее небо. Кровавый дождь и смеющиеся волки, лижущие воздух.

Она решилась рассказать об этом Самсону, но тот лишь дал ей мяты. Шорец сказал:

– Думаю, червоточина в небе влияет на тебя. Ты не просто девушка с татуировками на лице. – Стекла очков ярко блеснули. – Не забывай, что ты – порождение иных сфер. Сейчас они зовут тебя назад.

Чонсе не понравилось, как прозвучали эти слова. Она знала, что «человеком» её назвать можно с натяжкой, шесть пальцев на каждой конечности были тому подтверждением. Но «порождение иных сфер»? По спине прошли мурашки. И начало казаться: Самсон что-то скрывает. Уж слишком складно он говорил, как будто знал, о чем, хотя природа малефиков до сих пор была загадкой. Но, возможно, он знал больше, чем говорил.

Мята не прогоняла ужасы ночи. Легче всего Шестипалой было, когда она спала с Джолантом, но только-только истончившаяся стена между ними выросла вновь после случившегося в «Еловом гроге». Чонса догадывалась, что виной тому был стыд. Джо напился, поддался порывам… Малефика помнила его шепот, и ей пришлось притвориться спящей, чтобы почвы для сожалений было меньше. Но чувствуя под щекой грудь ключника, Чонса не видела снов. Она проверила эту теорию в первую ночь под крышей Самсона: когда легли отдыхать, пробралась мышью в комнату Колючки и села у его кровати, по-собачьи положив голову на тюфяк. Девушка уснула тут же, глубоко и мирно, а проснулась с одеялом на плечах. Оно пахло Джо. В другое утро малефика проснулась с рукой ключника на макушке. Так и повелось. Джолант ничего не говорил о ночных визитах. Они вообще теперь мало виделись и совсем не говорили.

Спросите Чонсу – это к счастью. Он – неразумный щенок, она – гораздо старше и опаснее. Время, обстоятельства и логика были против любого намека на отношения. Да, верно. Ничего хорошего из этого не вышло бы.

Когда Самсон не был занят с больными, он проводил время с Джо. Тот окреп, ходил по дому с костылями, но редко покидал его стен. Малефика решила, что он боится повтора нападения, причина которого оставалась для неё загадкой. Хотя мало ли поводов – напасть на уставших путников? На одном оружии Джоланта можно было обогатиться. А уж украшения ключников ценились едва ли не больше, чем золото, а у Джоланта оставался каким-то чудом припрятанный кинжал Брока. Кость Мира, кроме общего ореола святости и способности оглушать малефиков, в народе была лекарством от всех болезней, от гонореи до мигрени, от поноса до снятия проклятий. Больше всего Кость была в ходу у беременных богачек, те делали из святых мощей украшения для пояса, чтобы Марвид не посмел тронуть плод под сердцем. Головную боль Кость Мира не лечила, но хоть с этим проверено помогала.

Возможно, их продал разбойникам старый «друг» Самсона, похожий на лесного жителя мужик, он подавал им напитки и еду, и такое поведение было делом обычным в Бринморе. Когда Шестипалая увязалась с медиком в трактир, чтобы еще раз выпить елового грога, не обнаружила ни кабана, ни его подсвинка. Только глухонемая служанка глянула на неё испуганно и принесла заказ. Странное дело.

Неважно. Всё это неважно.

Чонса сидела на тёплой земле, перекатывалась затылком по каменной кладке приютившего её дома, возилась целый день с цветами, и буквально на днях сама, в одиночестве, без сопровождения, вышла в деревню набрать воды из колодца. Она пялилась на местных больше, чем они на неё. Здесь шорские черты причудливо сплетались с бринморскими: у полукровок были светлые глаза и тёмные волосы, либо напротив, почти как у Джо, но всегда – смуглая кожа и тонкость черт. Красивое племя. Одеты они были практично, но не бедно – у всех в Ан-Шу были овцы, и когда жители выгоняли стада за деревню, склоны бурлили серо-белым курчавым пологом, в котором прыгали умные пастушьи собаки и звучали мелодичные рожки. Женщины здесь носили украшения из черных пористых камней и речного перламутра. Детей была куча. Много животных, сытых и лоснящихся от заботы. На площади обменивались вещами (кажется, золото здесь не в ходу), и какая-то сердобольная черноглазая старушка в пушистом платке, увидев подранный плащ Чонсы, за просто так отдала ей принесенный на торг товар – чистенькую короткую накидку до середины предплечья из овечьей шерсти. Одежда была теплой и пахла пряжей.

Остальные её немного сторонились, но не тыкали пальцами, не забрасывали помоями, просто смотрели, как на чужачку, и не более.

– Почему так? – по возвращению задала она вопрос Самсону. Тот оторвался от кропотливой работы над вычурным протезом ноги – мерки он уже все снял и теперь требовалось только время. Тот вопросительно поднял тяжелые брови. – Это же всё еще Бринмор, да? В Бринморе не выносят таких как я. Мы – проклятые.

– Ан-Шу живет уединенной общиной, – подумав, объяснил медик. – Властям нет дела до нас. Как и их законам. Мы ничего не можем дать великим державам, кроме овечьей шерсти и горной форели. Ближайшие шахты расположены дальше на востоке, на чужой земле. Паломники из Бринмора не переходят Южные склоны. Шорцам мы не нужны. У нас есть шутка, что, когда Шор договаривался о Сантацио, Константин поставил кубок на карту и закрыл нашу долину. Да, мы в Бринморе. Но это земля горных духов и тех, кому по нраву спокойная жизнь. И аншуры боятся только тех, кто этот покой хочет нарушить. Ну и ледяных великанов еще. Из-за них оползни.

Он снова вернулся к работе – последние две фразы пробормотал под стамеску, выпиливая щиколотку будущей ноги Джо так, чтобы та перекатывалась по лодочке ступни. Очки сползли с его переносицы на мясистый кончик носа.

– Малефики как раз нарушают покой. Мы подчиняем, ломаем сознания людей. Мы опасны.

Самсон не удостоил её взглядом или ответом.

– Что вы делаете, когда у вас рождается малефик? – напирала она.

– Растим. Отправляем в Шор до того, как приедут сборщики налогов. Нанна отводит их вместе с семьями.

Значит, изгнание.

– В Шор? – растерялась Чонса. Было странно слышать это. Скажи Самсон такое Броку, уже был бы казнен как военный преступник. Помогать бежать из страны малефикам – всё равно, что дарить врагу чертежи передовых баллист, что защищают столицу. Но Чонса мало что знала о судьбе своего племени в Шоре, поэтому представила себе тюрьмы, эшафоты и залитую кровью площадь, несмотря на слухи о лучшей жизни. – А что в Шоре?

– Там у них есть жизнь, – просто ответил Самсон. – В Бринморе – нет. А теперь не мешай мне, дева. Кыш!

Чонса вышла. Посмотрела на горы. Подумала: они все еще в Бринморе, но будто у бога за пазухой.

Нет, поправила она себя. Каждый камень, каждый взгляд, каждая подробность жизни здесь уверяли её – они далеки от сурового бринморского бога.

– Хорошее место, чтобы исчезнуть, – мечтательно протянула она, – под кубком Константина Великого.

Если и встречать конец света, то там, где счастлив. Чонса была. Здесь.

На второй неделе Самсон был занят креплениями протеза, несколько раз переснимал мерки и переделывал набор ремней и металлических пластин. Джо по его совету чаще бывал в саду, практикуясь в стрельбе из лука и метании ножей. О фехтовании ему придется забыть. Колючка-Одноножка знал про это и торчал у мишеней всё свободное время, благо его было вдоволь.

Демоны все еще не заполонили Ан-Шу. Пару раз жители видели их в небесах, каких-то других, не тех, что встречала Чонса. Возможно, иной вид? Это были огромные, неповоротливые, похожие на белых северных китов или гигантских вытянутых личинок существа. Они проскользили в выси, безразличные к людскому племени, и исчезли, словно рассеялись облака. У Чонсы они не вызвали тот ужас, что химеры, скорее восхищение, как когда она смотрела на серые спины морских исполинов под кораблем. Про себя девушка решила называть этих жителей поднебесья левиафанами.

К восторгу Лилибет, к Чонсе из деревни прибился щенок. Лохматый, белый с черной маской и пушистыми ушами. Он увивался у ног малефики, когда та работала, выпрашивал еду в перерывах. Вначале Чонса пыталась его игнорировать, но пара мисок как-то сама собой оказалась у стены дома Самсона.

– Ладно… – вздохнул он, с улыбкой глядя, как Лилибет гоняется за щенком в обход грядок. – Нам давно пора было завести сторожа.

В саду густыми лиловыми красками цвел черноствольный миндаль. В честь него Чонса назвала своего пса. Она не хотела к нему привязываться, знала, что рано или поздно нужно будет уйти, но находила время на игры с ним, а в дождливые ночи тайком забирала в свою комнату.

С наступлением весны у Самсона появилось много работы, больные выстраивались очередью у дома: переломы, прострелы в спине, простуда, травмы на охоте и рыбалке. Чонса с Лилибет помогали шорцу. Шестипалая бралась за любую домашнюю работу, пускай готовка получалась у неё из рук вон плохо, а от стирки чесалась кожа ладоней. Ей всё было в радость.

Путника первым заметил Миндаль и побежал встречать. От восторга он заливался лаем, крутил хвостом, его задние лапы заносило то в одну, то в другую сторону. Чонса, вешавшая белье, отставила корзину и сощурилась, заостряя зрение. Ахнула. Из рук у неё выскользнула холстина с рыжими пятнами не отмывшейся крови.

Нанна издалека помахала ей рукой. У южанки была торба за плечами, она скинула её рядом с бельевой корзиной, с наслаждением потянулась, а затем неожиданно обняла малефику.

– Ты больше не смердеть, чон се! Теперь ты светишься.

Шестипалая растерянно усмехнулась от неожиданного поцелуя в скулу и сомнительного комплимента. Она не рассчитывала еще хоть раз увидеть свою спасительницу. Так и сказала ей:

– Думала, что больше тебя не увижу.

Но Нанна лишь засмеялась:

– Это отчего такая глупая мысль? Увижу! Еще не раз увижу! Кстати, у меня кое-что для тебя.

Она с оханьем согнулась, по-старушечьи придерживая поясницу, забралась в свою торбу, нырнув едва ли не с головой. Чонса растерянно смотрела на горную ведьму, даже не догадываясь, что её ждет.

Шорка вытащила конверт. Желтая бумага едва не порезала кожу Шестипалой, сургучная печать – обожгла. Чонса узнала оттиск. Замок и ключи. Дормсмут. Холодные кельи, купель в подвале, синие-синие глаза Кейлин, похожие на ляпис-лазурь. Предупреждение – беги, как услышишь поворот ключа.

О, Чонса справилась с этим заданием.

– Но откуда…

Нанна легкомысленно пожала плечами, отпихнула надоедливого Миндаля и сказала:

– Быстрые ноги. И любовь к сплетни.

Шорка хихикнула и поплелась в дом к Самсону, оставляя опешившую малефику за своей узкой спиной. Чонса сломала печать. Издалека она услышала, как в доме упала и разбилась посуда, раздались крики – кажется, на шорском языке, певучем и клацающем, будто птичьем. Радостно чирикала Лилибет.

…Она узнала бы этот почерк, даже случись ей ослепнуть – на ощупь, а еще по запаху чернил и песка, которым Феликс предусмотрительно присыпает слова, чтобы случайно не смазать их рукавом. Не отрывая глаз от письма, девушка отошла в тень плодовых деревьев и села на лавочку. За её спиной должны были свистеть стрелы, которые пускал Джо, но и он заметил буревестницу. Чонса слышала приближение его волокущейся поступи, то, как сильно он налегает на костыль, и тот уходит в землю ровно на дюйм. Ей не было дела до ключника, она прикрыла глаза и по-волчьи потянула носом у бумаги, вглядываясь в одной ей заметные следы на пергаменте.

Чонса увидела его пальцы, дрожащие и будто бы в позолоте от пламени свечей. Феликс пропитался яично-молочными компрессами от боли в суставах, медовым чаем с липой и сожалениями. Их привкус горчил на языке. Феликс писал быстро, его сердце стучало на самом кончике пера.

Стоило Шестипалой прочитать:

«Волчишка!»

– как её глаза заволокла мутная пелена слез. Жив! Она сжала пергамент в руках. Одумавшись, черными от земли ногтями расправила заломы, положила ладонь на лобастую голову Миндаля, успокаиваясь от тепла его гладкой шерстки.

«Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, хотя эта странная женщина убедила меня в том, что встретила именно тебя. Тяжело не узнать тебя в описании шестипалой ехидной каланчи.

Возможно, когда ты будешь читать эти строки…»

Чонса провела пальцами по вымаранным чернилам. «Я буду мертв» было исправлено на «…мир исчезнет вовсе».

«Бринмор изменился. Прошел всего месяц с тех пор, как звездопад уничтожил наши монастыри. Не осталось ни одного малефикорума, только их руины. Анна заверила меня, что это послание будет доставлено лично тебе в руки, посему я напишу: Тито лишился рассудка, и не за горами времена, когда он провозгласит новейшую Инквизицию, шельмование и гонения на ведьм. Для малефиков вскорости тут не будет ничего, кроме гибели.

Много смертей. Мы до сих пор считаем погибших. То, что не истребил адский дождь, на лоскуты растащили отвратительные исчадия Марвида. От их присутствия владельцы малефеция сходят с ума, даже обученные, посему молю тебя: беги как можно дальше от них.

Нам пришлось казнить нескольких малефиков. Я знал их, воспитал, отпел и похоронил. У нас не было выбора. После случившегося с небесной твердью почти все малефики испускают миазмы чёрного безумия во сне. Так случилось с Лазло. Пострадали укрывшиеся в казармах беженцы и северная окраина Дормсмута. Помнишь Лазло Горгулью? Никогда не встречал более кроткого существа. Следом Алисия покончила с собой. Кейлин невредима, мы в столице, девочка находится под моим и Тито покровительством.

Дороги наводнили беженцы. Не все из них доходят до крепостей: чудовища, грабители и малефики, сошедшие с ума в одночасье, поджидают их на пути. Тех, кто дошел, все равно не пускают в города и деревни, опасаясь, что среди них прячутся колдуны. Люди в ярости и жаждут крови. Ползут разные слухи: про оборотней, нежить, болезни и то, что это проклятье было наслано Шором вроде стай саранчи. Война начнется раньше, чем ты думаешь.

Ноктова пустошь уничтожена. Нам повезло оказаться в Канноне до начала конца. И хоть я рад, что ты здорова и в себе, от всего этого у меня опускаются руки.

Не возвращайся, Чонса. Бринмору пришел конец. Здесь для тебя не осталось ничего, только я, любящий тебя старик, который будет счастлив узнать, что смог сделать хоть что-то для своей волчишки. Пусть и предупредить.

Дочь моя! Никогда не возвращайся.»

Ф.

Это письмо было похоже на короткий удар под дых. Чонса поймала воздух ртом и не смогла выдохнуть, свело грудь, она задрожала. Пухлый щенок лег на её ноги и грел их. Шумели на ветру, осыпаясь цветом, ветки миндаля. Из дома вкусно тянуло запахом еды – кажется, пирогом с почками.

– Неправда, – прошелестела Чонса. Затряслась, проскулила. – Это всё неправда.

На её плечо легла рука. Это Джо сидел рядом на лавочке и глядел на неё сочувственно и испуганно.

Чонса хотела закричать. В ушах шумело. Она была на грани того, чтобы уйти в себя, нырнуть в Извне и докопаться до истины, залезть в щели между мирами, сдернуть идеальный образ тихой деревушки в горах. Увидеть, как где-то там умирают люди.

Ничего не осталось. Деревни лежат в руинах, и все, что она знала, уничтожено. Адский дождь, исчадия Марвида, беженцы, болезни, суеверия, Инквизиция, «новая эра», волчий век, твой век, Волчишка, смерть, огонь, смерть и безумие, черное безумие и красная кровь, кровь, кровь, кровь, слезы, горе, конец.

Бринмор не дал ей ничего, кроме уверенности в собственной ничтожности. Много раз малефика думала: уж не сходит ли её племя с ума, ведь только этого и ждут? И что теперь? Что теперь?

Если малефикорумы разрушены, значит, надежды больше не осталось. Быть кострам, гореть им до рассвета, который никогда не наступит, пока Лилибет не высыплет на подоконник зерна и их не разбудят быстрые шаги маленьких твердых лапок. Быть войне, на которой будет некому умирать.

Что людские страсти тем, кто пробил небесную твердь, дабы утолить свой голод? И как закрыть этот шрам в небесах, если их бог мертв, и костей его никогда не собрать снова?

Все эти мысли пролетели в её голове за короткий миг: вот пергамент выскользнул из ослабевших пальцев, она всхлипнула и сжала шею Джоланта в тесном сиротском объятии. Слезы побежали по лицу, не принося облегчения. Растерянный ключник гладил её волосы, пастуший щенок игрался с письмом и рвал на клочья страшные слова.

– Несправедливо! – выла Чонса в мужскую шею, смуглую и соленую от пота. Она чувствовала себя обманутой. Чувствовала себя дурочкой вроде тех, кто покупается за сладкие слова, кто пленяется картинкой, а после остается на паперти с вздувшимся от обещаний животом. – Несправедливо! Я была счастлива. Я была так счастлива, черт возьми!

В легких прикосновениях Джо малефика чувствовала одну мысль, и она была назойливей жужжания осы над персиком: им пора уходить.

Глава 7

Великая Тамту, Багряная женщина Небес

Остры их зубы, их клыки беспощадны!

Великая Мать ядом, как молоком, их напитала,

В ужас левиафанов свирепых одела,

Окружила сиянием, с собою сравняла.

Увидевший их – падет без силы!

Если в битву пойдут, то уже не отступят,

Если огонь породят, крестит он мир.

Тамту родила двухвостого Льва

и Пса с людским телом,

И Скорпиона в человечьем обличье,

Что ядом оплакивает львиную смерть.

На Луну воет Пёс, предвещая Её возвращение.

«Эпос о Тамту», 1520 год до Вознесения

Малефика вошла в комнату лекаря. Здесь пронзительно пахло жженой полынью, горькой и дымной. Северяне верили, что один её вид способен отпугивать болезнь и нечисть, и было забавно узнать, что шорцы разделяли это суеверие. Хотя, справедливости ради, от дыма у девушки защипало глаза, а голова налилась тяжестью.

Южанин и Джо говорили подолгу и часто, и всегда замолкали, стоило появиться Чонсе. Тени щетинились их кулуарными сплетенками, тайнами и загадками, но девушке до этого дела не было. Шестипалая предпочитала неведение и глупое однодневное счастье, что давало ей возможность мечтать, но сегодня все было по-иному. Мужчины смолкли на полуслове, Самсон – светя кругляшами линз в полумраке, Джо – недоуменно замерев на двух ногах, своей и деревянной. Протез держался за счет мотка ремней, они обхватывали бедро и крепились к поясу для лучшего распределения веса чем-то вроде корсета. Джолант поспешно накинул на голый торс рубашку, словно вспугнутая вниманием стражника девица. Чонса поняла, что не постучалась. Неважно. Если они хотели утаить что-то по-настоящему, закрыли бы дверь на костяные засовы. Но заговорщики так не сделали, и для Шестипалой это стало чем-то вроде приглашения. Малефика потянула носом, прикрыла глаза, вслушалась в следы голосов, оставшихся в воздухе:

– …он ждет тебя.

– …но как?

– …проведет, гарнизон…

– …нужны лошади…

Речь шла про отъезд. Его близость была очевидна и без её дара, но получить лишнее подтверждение оказалось неприятно. Впервые в жизни занимаясь тем, что ей хотелось, получив привилегию располагать своим временем и находиться в одиночестве, девушка совсем забыла, что ничего не поменялось. Джо был и оставался ключником. Она – малефиком. И дело происходило в Бринморе.

Чонса отрывисто пролаяла:

– Я никуда не иду.

Джо хмыкнул. Первыми словами, что она услышала от него за две недели безмолвия после дурманной ночи в «Еловом гроге», были:

– Ты правда думаешь, что можешь принимать такое решение?

Джо не сказал, но Чонса услышала: «Ищейка». Перед ней стояла молодая черноглазая копия Брока.

Она даже растерялась.

– Я, Одноножка, ничем тебе не обязана. А вот ты мне – да. Я спасла твою жизнь, – последние слова она почти прошипела, сделав несколько шагов к Джо. Тот стоял, глядя на неё со странным выражением на своем смазливом лице. – Оставь меня! Оставь мне мою жизнь тут…

У Бога за пазухой. Под кубком Константина Великого.

– Да ты трусиха, – тихо и пораженно сказал Джо. Самсон безмолвствовал, перебирал бумаги, и Чонса чувствовала, что ему было неловко. Плевать. Девушка сцепила челюсти.

– Я кто угодно, но не трусиха.

– Разве? Разве ты не хочешь сейчас спрятаться? Брок мертв. Феликс скоро присоединится к нему. Наш мир… он в агонии! – Колючка в запале шагнул к ней, и, удивительно, но устоял даже без опоры, и внезапно оказался гораздо выше и значительнее её самой. Чонсу согнуло под яростным пламенем его решительности. – С тобой обращались жестко, но ты жива, сыта и здорова. Ключники в малефикорумах тоже, знаешь, не живут счастливо. Бринмор – твой дом, как бы ты не воротила свой нос.

– Не смейся надо мной, Джо, – огрызнулась Чонса. – Все, для чего вы нужны – это прирезать нас, стоит нам тронуться умом. Мы не в равных условиях, и не пытайся…

– Думаешь, это просто? – перебил её Джо. – Убить человека, с которым живешь бок о бок не один год? Да даже сто раз ты его бойся. Убить своего ребенка? Свою возлюбленную?

Его голос исказился, когда на этих словах Чонса глянула на него из-под ресниц. Он сжал губы и отвернулся. Мальчишка, вспомнила малефика. Двадцатидвухлетний мальчишка, вчерашний отрок, несдержанный и глупый.

– Давайте не будем выяснять, кому из вас хуже пришлось, Чонса, Джолант, – подал негромкий голос Самсон. Он собирал ветхие карты в кожух, не поднимал глаз – он вообще не любил смотреть в лица, чем разительно отличался от Чонсы. Та всегда вглядывалась в сумрак чужих зрачков, будто испытывая чужую смелость. – У человека, который ждет вас в Сантацио, есть больше информации о произошедшем. Он – ученый, медик, как и я, но куда как более талантливый…

– Сантацио? – резко проговорила малефика. – Мы отправляемся в Шор?

Джо спрятал усмешку – и девушка разозлилась сама на себя за это глупое, поспешное согласие, вырвавшееся в форме вопроса.

Она не собиралась уходить из Ан-Шу. Но она же всегда хотела сбежать в Шор. Говорят, южане восхищаются малефиками, считают их проклятие даром, и боятся только северных – диких и голодных до крови.

– Все так, – чинно кивнул Самсон, поправляя очки на переносице. – Нанна проведет вас. Вместе с новорожденным и его матерью.

Это его крик она слышала на днях?

– А что не так с ребенком? Он малефик?

– Родился с мутацией. У него… Хм, как сказать. Он как ты, Чонса.

– Шестипалый? – удивилась девушка. Мутации редко повторялись. Природа была и осталась ироничной и богатой на выдумку стервой. Но Самсон кивнул, и девушка коротко хмыкнула. Вот как. Интересно.

Старательно игнорируя Джо, девушка прошла к окну и повернулась к небесной червоточине. Медленно выдохнула, успокаиваясь, и позволила мыслям и вопросам течь свободно, не останавливаясь подолгу ни на одной из них.

Кто открыл небеса? Это было в древних текстах. Кто озвучил пророчество? Кто его написал? Кто говорил мне про это? Вспомнить бы?

О чем говорил Феликс еще тогда, в прошлой жизни? Какие мрачные предзнаменования?

Наступит ли рассвет, появится настоящее солнце, взойдет ли сквозь этот небесный шрам? Взойдет ли скорцонера, цикорий, ромашка?

Что с теми тварями? Сколько потребуется им еще времени, чтобы расползтись по всему континенту, через всю Леозию, от Бринмора в ближайший Ларэйн и Сугерию, до отдаленных провинций Киры? Можно ли их остановить? Убить? Подчинить?

Малефики стали распространять чёрное безумие во сне? Но я – нет. Почему? Стали ли мы сильнее? Если да, то почему? Как мы связаны с Марвидом и легендой про святого Малакия? Что знал Лукас?

Волчий век, твой век, Волчишка.

Лукас мертв. Мертв Лазло, мертва Алисия. Кейлин жива. Хвала богам. Феликс жив. Старая больная курица, а жив. А Брок – нет.

Мир в агонии. Мы были там, когда его сотрясла первая предсмертная судорога. Йорф. Что в Йорфе? Надо вспомнить.

Неужели Джо думает, будто это можно исправить? Он может что-то сделать? Нет, невозможно.

Может, шорцы знают? Я смогу поговорить с южными малефиками. Смогу попросить их протекции. Примут ли они меня после всего, что я сделала на войне?

Да брось, Волчишка. Где угодно будет лучше, чем здесь. Ан-Шу – прекрасное место, давшее мне надежду, но Ан-Шу – все еще Бринмор. С его законами, где я – преступница. Но стоит пересечь границу, замазать лицо белилами, и…

В Сантацио легко потеряться. За мной будет присматривать калека. Один тёмный переулок – и он меня никогда не найдет.

Главное – попасть туда.

Я буду скучать по Миндалю. Нужно будет взять с собой его ошейник.

– Когда отправляемся?

И вот, начало казаться, словно вся её жизнь – это один длинный тракт с разномастными тавернами в стороне от дороги. Волка кормят ноги, вспомнила Чонса, но её всю жизнь кормили ключники и собственные способности. Год пролетал за годом, взрослели слуги, приносившие им одни и те же заказы, менялись только сезоны и сила головной боли. Сейчас она стала почти невыносимой. Узнав об опасности дремы, Чонса решила больше не рисковать, тем более что под ударом могли оказаться невинные. Один из них, закутанный в пеленки и шкурку ягненка, визжал половину пути так, что малефика перестала умиленно улыбаться этому и начала скулить, стоило ему снова заорать.

Самсон сделал им королевский подарок: пожаловал одежду, лошадей и крытую повозку, в которой путешественникам пришлось соседствовать с молодой овечкой и козой. Нанна уверенно правила. Лошади были странные, низкорослые, мускулистые, похожие на мулов, головастые и одной масти, рыжеватой, лохматой и с черной короткой гривой. Эти бестии не слушались никого, кроме Нанны и, удивительно, но – Джо. Он ехал отдельно. Ни дороги, ни чего-то похожего на неё не было, поэтому Чонса разрывалась между двумя чувствами: завидовала ему и опасалась того, что шорка понятия не имеет, куда их везет. Разве можно разобраться? Вокруг – долина, буро-зеленая трава, осколки сизых камней там и тут, на них телегу крытую подбрасывало до стука зубов и нового залпа воя младенца. Название этому месту дали еще кочевники – Даргаав. Нанна сказала, что это значит «Привратник». Удивительно, как много языков, включая мертвые, она знала. Особенно учитывая, что Нанна не умела чисто говорить на бринморском.

Чем дальше был Ан-Шу, тем больше это местечко в горах казалось сказочным, а произошедшее там – не более, чем сном. Зато ошметки письма были реальными, их мозаика лежала в чудом сохранившейся во всех странствиях шкатулке. Её край был изгрызен. Чонса провела по зазубринам от щенячьих зубов пальцами и поняла: скучает по Миндалю. Она попросила Лилибет присматривать за щенком, и та кивала со слезами на глазах. Когда они уезжали, Миндаль рвался из её рук и плакал. Малефика пообещала себе вернуться, а до тех пор обмотала вокруг узкого запястья тканый ошейник с хитрым узором.

Изо дня в день: блеяние козочки, лезущая в лицо мордой овца, конская вонь, бурая трава, детский плач, скачка по камням, свист стрел – Джо преуспел в тренировках, и они каждый день ели жесткое заячье мясо, а Чонса – бобовые лепешки, – чавканье, дорога, скрип колес.

Вид изменился всего пару раз.

Первый – когда заболела мать младенца-малефика, резко и сильно. Чонса осмотрела её, но ничего не могла сделать, только усыпила прикосновением к виску. Нанна сварила несколько микстур, большая часть которых так или иначе была похожа на хул гил, и несла лишь забвение. Если бы не козочка, младенец бы умер от голода.

Когда аншурка пришла в себя, первое, что она сделала – попыталась свернуть шею своему дитя. Чонса чудом смогла вырвать ребенка из её рук. Убить младенца не вышло, и тогда мать выхватила из-за пояса возницы нож и тыкала лезвием себе в горло, пока не упала бездыханной. Нанна не успела помочь – останавливала разбушевавшихся от крика коней. Чонса прижимала ребенка, зачем-то закрывала ему ладонью лицо. Джо запрыгнул в обоз уже когда овечья шкура была запачкана красным.

Они похоронили её, вырыв неглубокую яму и заложив тело камнями. Джолант, присев у могилы на колено, читал молитву. Чонса прижимала ребенка к груди, где в черные кольца свивалась горечь. Она подумала, что проклята, и вовсе не из-за своего дара, это наказание было другого рода: спасать, обнимать и давать имена чужим детям, будучи лишенной радости делать это со своей безобразно визжащей кровью и плотью.

Этого, шестипалого, она бы назвала как-нибудь ласково, мягко. Например, Лазло. Хорошее имя. Хороший человек.

– Это чёрное безумие, верно? – тихо спросил Джо. – Это младенец… младенец сделал это?

Чонса не хотела думать над этим. И не хотела, но заглянула в черноту глаз Колючки. В них она прочитала дальнейшую судьбу этого шестипалого детеныша, что ждала его в протянутых мужских руках. Хруст шеи, вроде утреннего, когда стрела не убила зайца, и Джо быстрым движением избавил зверя от страданий.

Она недолго думала. Подала ему ребенка, но его перехватила Нанна. Горная ведьма зло зашипела, перекрывая плач:

– Проклятые брины! Жидкая, белая, слабая кровь! Трусы!

Болтливая Анна с тех пор стала молчаливой, будто чужой. Она и днем, и ночью не выпускала дитя, которое называла, мурлыкая песни своего народа, Хушем. Чонса часто слышала это слово на войне, и значило оно «Ярость». Странное имя для ребенка.

Второй раз вид разбавило яркое голубое сияние – на горизонте показалось море.

– Приехали, – процедила Анна. Их ждали.

Чайки и ласточки. Рыбацкая лодка с парусом, скорее даже маленький кораблик (малефика не слишком разбиралась в судоходстве).

Море, такое синее, такое огромное, что у Чонсы заслезились глаза. И мужчина в широкой шорской одежде, что радостно раскинул руки, едва завидев их обоз. Девушка вгляделась в незнакомца: молодое, бледное, худое и длинное лицо с огромными серыми глазами. Русые прямые волосы тяжело шевелились от налетающего на берег бриза.

– Гвидо! – Чонса слышала это имя в пьянящем тепле «Елового грога». Джолант улыбался, вспоминая его.

«Его звали Гвидо. Нам было весело вместе. Он просился со мной, но Брок забрал только меня».

Шестипалая перевела взгляд на Джоланта и впервые увидела на его лице счастливую, широкую улыбку. Он пустил лошадь галопом, выпрыгнул из седла и сцепил вокруг своего неродного брата объятья. Джо был на голову его выше и гораздо крупнее в плечах. Гвидо закашлялся от тесноты его рук, но тоже улыбнулся. Чонса смотрела на них из повозки: два счастливых человека на берегу. Сквозь небеса пробились рассеянные лучи солнца, вспыхнули на морской глади, на светлых волосах Джоланта, отразились в их улыбках. Красивая картинка, хотелось бы помнить побольше таких. Перед глазами правда все равно было другое: камни и молодая мать, чье симпатичное лицо Чонса не запомнила, только то, как из её горла брызжет кровь в ритме пульса.

Они подъехали к берегу. Нанна поцокала на лошадей, спрыгнула с облучка и кивнула парню, как знакомому. Когда Чонса выгоняла из обоза скот, коза боднула её, будто торопила на выход. От этого малефика ухмыльнулась и глубоко вдохнула свежий воздух. Выбравшись из объятий Джоланта, сероглазый с интересом оглядел прибывших:

– Странно. Самсон сказал, что дитя будет с матерью.

– Мы похоронить её по пути, – ответила Нанна и отдала младенца Гвидо. От перевязки её одежда помялась, и южанка была, кажется, рада лишиться своей ноши, тут же начала кряхтеть и потягиваться. – Это Хуш. Яростный мальчик.

Гвидо судьба несчастной не заботила. Он заглянул в сверток и улыбнулся, когда вокруг его указательного пальца сжалась розовая ладошка.

– Какой ты прекрасный! Такой милашка, только посмотри. – Он показал ребенка Джо, будто удивительной формы фрукт, и видно было, что ключник растерян – к младенцу его брат проявил интереса больше, чем к нему. – Шесть пальчиков… И тут шесть! Идеальная симметрия! Ба, и гетерохромия! Ты удивительный, удивительный малыш, Хуш!

Нанна приобняла медика и улыбнулась, кивая в такт словам. Чонса заметила: он щурится от рассеянного света, как человек, который редко бывает на свежем воздухе. Гвидо – брат Джоланта и тот, о котором говорил Самсон? Она полагала, он будет ждать их в Сантацио. Как он его презентовал? Медик, гораздо более одаренный, чем Самсон, оказался мальчишкой, длинноносым и с угрями на подбородке. Чонса бы ему и двадцати не дала. Медик заметил её внимание, бросил короткий взгляд и изогнул бровь. Он увидел татуировки на её лице и просиял. Чонсу так еще не встречали.

Симпатичный, пусть и мелкий.

– Значит, ты та самая Чонса Шестипалая? – Он сощурил один глаз, прижал Хуша и внезапно запел высоким голосом: – О, великая Тамту, Багряная женщина Небес! – Тут он фиглярски поклонился ей – Чонса отшатнулась от взмаха его свободной руки. – Да помогут твои дети донести это жалкое судно по влаге твоей до великого города Поющего Народа!

Чонса моргнула раз, другой. Все равно не поняла ничего, кроме своего шорского прозвища, успела только испытать жуткое чувство от самого смысла этого послания. Женщина небес? Дети? Её влага? Поющий народ?

Нанна, видя растерянность на её лице, рассмеялась:

– Шорцы – Поющий Народ, чон се. Так мы называть себя. Соленые воды – это соки Тамту.

Малефика устала выдохнула. Сначала великаны с их кровью, теперь шорские демоницы с выделениями. Отвратительно. Гвидо кивнул, разогнувшись.

– Я Гвидо Лорка, госпожа. Братец этого быка. – Он потрепал Джо за предплечье, и тут же быстро, едва успев сделать вдох, продолжил: – Так! Вам надо сменить одежду, да. Переоденьтесь. Вот, тут побогаче. Вы – торговцы. Ты, – ткнул он в Чонсу пальцем, – мать Хуша. Ты – его отец. И вы везете на продажу ткань и этих славных зверей с Оски. Степные кони! Смотри, какие крепкие у них спины! А, да. Вот ваши документы.

Он передал Джоланту кожаную папку с пергаментами, а Чонсе кинул сверток с вещами. Предназначавшееся ей платье было красивым, изумрудным, с вычурными рукавами – она никогда таких не носила и не собиралась, потому запихнула назад в мешок и поглубже укуталась в овечью шкурку.

– А ты? – спросил Джолант, листая бумаги, но Гвидо захлопнул папку у него перед носом.

– Потом прочитаешь! У нас еще час по морю. Слушай, Джолант! Слушай меня!

– А ты? – Чонса коснулась рукава Нанны. Та одернулась, отвернулась, не ответила.

Это за готовность отдать Джо ребенка, поняла малефика. Снова она была готова отдать дитя в жестокие лапы церковников. Нанна отошла от нее подальше, якобы ловить козу, убредшую назад по пути колеи от их обоза.

– Меня, – приосанился Гвидо, – и так знают! Сделаем крюк за утесом, час при попутном ветре. В порту стражи добрее, чем если бы вы шли из Бринмора. Лисица-Нанна знает про это, верно, ласочка?

Южанке такое обращение понравилось, а Чонса закатила глаза. Медику с угрями на подбородке следовало определиться, каким животным была проводница. А еще лучше – вовсе завязать с этими звериными прозвищами.

Малефика бы сказала, что Нанна скорее птица. Быстрокрылая, вроде стрижей или ласточек над их головами, те кричали высоко-высоко, парили легко и свободно.

Она повесила на грудь перевязь с ребенком. Как Гвидо разглядел гетерохромию? Глаза у мальчика были тёмными, радужки огромными, как у всякого новорожденного, взгляд блуждал. Весь в какой-то корке, кривится, пахнет, похож на картошку. Джо, переодевшийся в чистую одежду с позолотой на отрезах ткани, выглядел как принц. Он подал ей руку, но Шестипалая забралась в шатающуюся лодчонку сама. Ребенок покраснел, сжал кулачки и захныкал. Чонса была почти уверена, что утлая посудина не выдержит веса трех (с половиной) человек, лошадей и овцы с козой. Их, да простит Великий Ключник, торговое судно действительно просело, но тронулось, когда Гвидо бойко оттолкнулся веслом от берега.

Нанна махала им рукой (Чонса подумала, что скорее Гвидо, чем ей), за её спиной высился крутой песчаный берег, весь в норках острокрылых птах. Малефика успела заметить, как шорка сбрасывает обувь, падает у моря и подставляет ступни пене, потом горизонт закрыл вал. Гвидо затянул шанти своим чарующим высоким голосом:

–...А Бони был воякой, – весла гребли вперед, с ними ему помогал Джо, – воякой и терьером!

Вскоре они набрали глубину, ветер стал сильнее и парус понес их сам. Они оплыли скалистый утес, переходящий на севере в проклятые Девять Холмов. Закат был особенно красив. С холмов словно лилась кровь.

Чонса не успела осмотреться в Сантацио. Она смогла оценить только красоты порта, весьма сомнительные в ночной час. Стоны сплетались воедино со звоном монет, звуком рвоты и всеми сопутствующими запахами. Должно быть, все порты одинаковы после заката.

Документы едва проверили: пролистали, спросили, кто такие, отвлеклись на перешучивание с Гвидо, подвижным, будто угорь или карманник. Чонса подумала, что, знай Бринмор про такой короткий путь в Шор, берег Сантацио уже осаждали бы галеры.

В конце концов, Гвидо всучил портовым служащим бутылку бренди и распорядился об имуществе в лодке. Потом повел их прочь.

– Пойдем, Джо. Найдем вам ночлег получше этого промозглого местечка! – произнес он с обаятельной улыбкой. У него были мелкие и очень белые зубы. Чонса заметила это и глубокую ямочку на левой щеке, когда он повернулся к ней. – Позволь мне понести эту ношу, о сиятельная Тамту!

Чонсе не нравилось это обращение, оно возвращало её в прошлое. Но она устала, к тому времени не спала трое суток и ворочать языком, пикируясь с этим мальчишкой, ей казалось невозможным. Как и терпеть визги младенца и его неуемную бешеную энергию там, где пульсировал родничок. Если честно, она вздохнула с облегчением, когда Гвидо забрал ребенка по имени Ярость.

Гвидо вывел их из порта. Огромные каменные врата, выполненные из алебастра, сторожили разодетые в дорогие плащи и доспехи воины. Увидев Гвидо, они склонились в почтении. Джо не сдержал интереса во взгляде, пока Чонса сонно моргала, с усилием разлепляя тяжелые ресницы. Ей было очевидно, что, кем бы ни был скользкий угорь Гвидо, власть у него была. А она не любила людей, у которых была власть: эта сволочь делала из добряков интриганов, из миролюбов палачей, а из слабых духом – корм. Так было с большинством ключников – проучившись долгие годы в малефикоруме, она знала в этом толк.

Шестипалая забеспокоилась, когда они вышли на выложенную мрамором дорожку. Почувствовала неприятную, зудящую вибрацию под ногами, и с каждым шагом она становилась заметнее и сильнее. Младенец тоже ощутил что-то, находящееся пока вне его понимания, и заголосил громче. Малефика встала, будто обратилась в соляной столб.

– Что происходит? Куда ты нас ведешь?

Кровь шумела в ушах. Головная боль вливала свинец под веки.

– Чонса? Что такое?

Ребенок корчился в руках у медика, тот еле его удерживал. Он бился, как сам Марвид в последнем сражении.

– Там столько… Столько костей! Боги, – она сжала руками голову, – боги, да что это за место?!

Гвидо поспешил к ней, Джо оказался быстрее – обхватил за плечо и глянул на своего «брата» враждебно, остро.

– Куда ты ведешь нас?

– В мою лабораторию. – Голос Гвидо был мягок, как у кота, но Чонса буквально чувствовала остроту когтей в его пушистых лапках. – Там безопасно. Там никто не навредит вам. Клянусь! Джо, клянусь именем Лорка!

Это звучало солидно. Не будь Чонса на грани своего сознания, она бы даже издевательски ухмыльнулась – но Джо купилcя. Он крепче обхватил плечо Чонсы. Все, на что её хватило – это слабо трепыхнуться, и он повел её.

По пути в небольшой каменный дом им встречались только слуги и стражники. Чонса подслеповато вглядывалась, забыв о том, где она. Всё спуталось, в последний раз такая боль была при Макании, но здесь не было жёлтых плащей церковников. Идти – всё равно, что по лаве.

Стало легче в помещении – холл с широкой лестницей оказался обшит известняковыми плитами, не пускающими вибрации святых мощей. Девушка проморгалась. Помещение было ярко освещено десятком факелов. Тело Чонсы ныло от усталости.

Ей не удалось насладиться красотами Сантацио и особняка Гвидо. Стражи, безмолвно стоявшие у стен (вначале Чонса подумала, что это пустые латы на стойке, какими украшают дома богачи), схватили её за запястья и заломили руки, резко и больно.

– Эй! Что это значит?! – закричал Джо. Чонса со стоном упала на колени. Подняла ненавидящий взгляд на Гвидо. Тот пошатнулся, носом у него густо хлынула кровь. Реакция оказалась странной: он изумленно приложил к губам свободную руку и восхищенно выдохнул:

– Сильная! О, Тамту! Какая же ты сильная!

– Гвидо, брат! Пусть её отпустят! Она ничего не сделала! – Джо бросился на «ожившие латы», и его ударили в больное место: чуть выше протеза. Он схватил воздух ртом, словно кусок откусил, оскалился.

– Пожалуйста, Джо! Поверь мне. Всё будет хорошо. Я всё объясню тебе, брат! Ей надо отдохнуть. И тебе. Я всё объясню! Её не тронут. Мы в Шормаару, здесь всё по-другому! Клянусь тебе! Поверь!

Джо встрепенулся, несогласный, но Гвидо подошел, шмыгая кровавым носом (жидкость истончилась, но не останавливалась), сутулился, заглядывал в его лицо снизу вверх, как Миндаль, когда выпрашивал еду. Джо уперся пятками, но пошел, не глядя на девушку. Он верил словам брата больше, чем ужасу и боли на лице малефики.

Чонсу бросили в темницу. Что-то похожее – помещение располагалось в подземельях, но было белоснежным. Внутри располагалась знакомая малефике купель из желтой кости, только без воды и немного иной формы. Выбитая прямо в полу, она выглядела как гроб. Сходство подчеркивалось лежащим в купели тюфяком и подушкой. Чонса вспомнила неглубокую яму, в которую они уложили тело самоубийцы и спрятали его за камнями, как прячут страшный грех.

– Дура, – процедила Чонса, толкнулась плечом в дверь темницы, потянула мышцы и прижалась лбом к зарешеченному оконцу, кусая губы от боли и обиды. – Какая же я дура.

Надо было бежать, пока была возможность. Не надо было покидать Ан-Шу. Неужели так сложно?

Чонса попыталась потянуться своей силой вперед, нащупать сознание стражника, чтобы принудить его отдать ей ключи от этой страшной, крохотной и сырой комнаты. Но она не смогла. Ни потянуться, ни почувствовать хоть что-то. Пустота. Тишина.

Света здесь не было даже крохи. Чонса вслепую обшарила комнату, нашла маленькое оконце под самым потолком, в него едва смогла протиснуться её рука. Дальше: перенесла тюфяк, вытряхнула из него дохлую крысу. Девушка пропихнула тушку в окошко, и запоздало пожалела об этом: она не была уверена, что с таким королевским обращением её не забудут кормить. Хотя надежду внушало ведро в противоположном углу, очевидно, для справления нужд. Чонса отодвинула его подальше, подумав, приставила к двери, чтобы услышать, если кто-то попытается войти.

Сил у Чонсы не осталось. Захотелось совершенно по-детски заныть. У неё болели ноги, голова, она хотела спать, промерзла до костей. Грела ее только теплая овчина от торговки из Ан-Шу, где она была счастлива.

– Несправедливо, – тихо пожаловалась она стенам. – Всё это, всё… Несправедливо.

Глава 8

Кровь богов

За тысячелетие мы обнаружили множество костей, якобы принадлежавших Малакию. Немногие из них были действительно древними. Другие оказались подделкой, и, тем не менее, имели чудодейственные свойства защиты от воздействия малефиков.

Вопрос: чьи это были кости?

В чем я вынужден признаться: из всех останков, что мы нашли, исследовали и задокументировали, невозможно было составить человеческий скелет. Сколько не искали, мы так и не нашли черепа.

Вопрос: куда же делась голова Святого Малакия? и был ли он вовсе подобным нам?

Я сомневаюсь.

Сохранившиеся в Шоре записи Тейваса I, наследника Высокого рода Миколата. Известный археолог, он прославился тем, что был первым потомком святых, которого предали анафеме и сожгли как еретика.

Что происходит? Зачем он так?

Джолант подрагивал в гневе. От удара нервы в пояснице словно окунули в кипяток, но взгляд малефики был куда как жестче. Куда он втянул их? Прекрасные каменные своды, изысканная лепнина, ковры, запах свежесрезанных цветов жасмина – и тиски капкана в месте, где Гвидо до синяков обхватил его руку. Он тащил его за собой и всё причитал:

– Я все тебе покажу, все-все покажу, только не злись, братец. Ты все поймешь! Это невероятно, потрясающе, это дело моей жизни. Только не злись. С ней все будет хорошо!

Ребенок на сгибе его руки затих. Джо помнил, как он кричал, боялся этого крика, ведь он свел с ума мать, поэтому упирался не слишком. Не хватало разбудить мелкого демона, которому он чуть не свернул шею в долине Привратника. Тот тогда на него так глянул, будто понял все. Пускай молчит.

Да и на одной ноге сопротивляться уверенному шагу брата было проблемно. Джо мог опереться на стены, зацепиться за них ногтями, как делают дикие звери, когда их пытаются затолкнуть в клетку, но не хотел. Отчего? Потому что коридоры были слишком странные, белые, будто из мела. В кости ли, гипсе или мраморе (в темноте без факелов не разобрать) была выбита шорская клинопись. Она покрывала стены от пола до потолка. Джолант не умел читать на языке южан, но ему стало не по себе. Ему подумалось, что даже в Церквях не украшают подобным образом коридоры, хотя Книги Вознесений хорошо бы смотрелись в качестве гобеленов.

Гвидо привел его не в кабинет и не в светлый холл с камином – в конце коридора располагалась лаборатория. Заставленные шкафы, огромные бутылки темного стекла с подозрительным содержимым, столы с ретортами и громоздкими устройствами, несколько коек покрепче, на которых кто-то лежал, такой же белый и неподвижный, как стены. Здесь было холоднее, чем на вершине астрономической башни Йорфа. Судя по всему, мертвецкая была в смежном помещении, Колючка чувствовал запах, сопровождавший склепы, не гниения, а морозных солей и монеток, с которыми кипятили воду для омовения рук.

Джолант задержал взгляд на девушке, что стояла над койкой. Бринморка на вид, с очень бледной кожей и голубыми раскосыми глазами, её рот закрывала тканая маска, а в руках было что-то округлое и серое. Завидев гостя, девушка оторвалась от своего занятия. Перед ней на столе лежало маленькое, еще почти детское тело с какой-то блекло-розовой лохматой тряпицей на лице. Верхушка черепа отсутствовала. Джолант не сразу понял, что в руках у девицы мозг юного малефика, а на его лице – скальп несчастного.

Кивнув новоприбывшим, медичка хладнокровно продолжила работу: встряхнула головой и запястьем отвела от глаз каштановые пряди густой чёлки, положила свою ношу на весы, прикрыла пустующий череп скальпом. Потом подошла и забрала младенца-малефика, и остановилась, как голем из крови и глины, ожидающий приказа хозяина.

– Гвидо? – голос ключника дал петуха.

Что Гвидо? Что за черт здесь происходит, Гвидо?! Какого дьявола, Гвидо? Кем ты стал, Гвидо?!

У голого мальчишки на столе для разделки (Джолант не сразу вспомнил мудреное медицинское «операций») не было ничего общего с Чонсой, но он увидел её, безжизненную и смотрящую с укором из залитых воском век.

Ключник дернулся. Схватил лебезящего медика за грудки и бросил к стене, нависнув сверху. Он не заметил, как достал кинжал из-за пояса, заметил только то, как натянулась сероватая кожа на гладковыбритой щеке Гвидо, когда Джо прижал к его лицу клинок. Серые глаза стали почти белыми, они отражали блеск стали.

– Объяснись! – закричал Джо. – Что здесь происходит?!

– Кормилица уже ждет. Отнеси ей малыша и можешь быть свободна, Руби, – спокойно попросил Гвидо, но сам не отрывал от своего брата взгляда.

Джо усилил хватку на плоской груди Гвидо. За голубоглазой с младенцем на руках захлопнулась дверь. Брату совершенно не шла смиренная и обаятельная улыбка. На одной его щеке глубоко западала ямка – должно быть, шрам, происхождение которого Джо не помнил. С этой усмешкой мог получиться и второй, такой же, но с другой стороны – от бритвенной остроты костяного баллока.

– Ну и ну. Смотришь на меня волчонком, а разве я сделал что-то плохое?

Джо обвел койки взглядом. Другие тела… Неужели все это были малефики? Он не нашелся с ответом. И это он еще не заглядывал в другую комнату, из которой тянуло запахом смерти и её же гибельным холодом.

– Джо, тебе и твоей девушке нечего бояться. Всё хорошо.

Гвидо накрыл его запястья своими ладонями и успокаивающе пригладил. Ключник нахмурился, захотел отдернуться. «Хорошо»?! Ни черта не было хорошо. Он обманул Джоланта! Обманул Чонсу. И если ключник такое мог простить, ведь Гвидо был ему братом, то малефика была злорадной и мстительной, как кошка. «Девушка», хах, как же.

Джолант не узнавал в бледном типе с этой мерзкой ямочкой любознательного мальчишку из своего прошлого.

Он вообще не знал его, своего брата.

– Не называй её так. Это неправда. Я обязан ей жизнью, и то, что ты сделал…

Она теперь в ярости. Никогда больше не поверит ему. Это точно. Его рука с зажатым оружием опала, как надломившееся крыло.

– Говори. Объясни все, или мы уходим.

Гвидо предложил ключнику сесть. Заметив, что Джо никак не отводит глаз от мертвеца в одной с ними комнате, накинул на мальчишку серый полог и опустился напротив. Руки у него были беспокойные: он сцепил ладони, затем начал крутить большие пальцы один вокруг другого. И заговорил не сразу, помолчал, покусал узкую белую губу. Дернулся, когда Джо пристукнул рукоятью кинжала по столу.

– Хорошо. Хорошо. Если коротко. Ты наверняка хочешь коротко? Ты с самого детства был нетерпелив…

Медик не ошибался. Джо сжал челюсти до желваков и подался вперед, готовый вдарить своему брату в лицо. Тот будто и не заметил – или же совсем не боялся.

– Я пытаюсь найти лекарство от этой чумы. Мы считаем, панацея таится в способностях малефиков. Кроме того… Боюсь, у нас нет других инструментов.

Чуму? Мы? Инструментов? Это он про них с Чонсой? Или про малефиков?

– Она не инструмент, Гвидо! – отрезал Джо. Гвидо сморгнул удивление и мягко рассмеялся, и похлопал Джо по руке, потянувшись через стол. Смелый жест. Колючка сжал зубы и убрал ладони на колени. Он не любил прикосновения незнакомцев.

– Конечно, братишка. Именно поэтому ей ничего не угрожает. Ты дал мне понять, что Чонса… особенная. Такая сильная! Ей уготована высшая цель.

Взгляд притянули инструменты на столе. Высшая цель? Он уже догадался о судьбе младенца. Кажется, удивительного малыша ждала участь страшнее, чем в малефикорумах Бринмора.

Плохо. Плохо дело. Джолант хотел спастись, поверил мягкому голосу здоровяка-Самсона и его добрым намерениям. Наверно, хотел увидеть Сантацио. Хотел увидеть Гвидо. Но ему и в голову не пришло, что он мог заниматься таким. Тело человека было священным. Копаться в нем, как в какой-то тыкве, выбирая внутренности – это святотатство. За одно это Гвидо в Бринморе могли посадить в тюрьму. Не говоря уже о том, что его брат вряд ли мог официально заниматься медициной, он был слишком молод. Обычный школяр, возомнивший себя богом.

Но они были не в Бринморе.

Они были в Шоре и сидели в особняке безумца с горящими глазами, верящего, что он способен исцелить мир.

Плохо дело. Хватать Чонсу и бежать на том же утлом суденышке. Вряд ли стражи порта успели пропить корабль «торговцев», приплывших невесть откуда.

Да, так он и поступит. Но сначала – выслушает. Тем более, что начав говорить, Гвидо никогда не умел заткнуться. Хоть что-то не изменилось, подумал Джо.

– Мне очень неловко, что все так вышло, право слово. У меня не было цели пугать вас, но, увы. Это для нашей же, брат, безопасности! Ты знал, что малефики теперь стали опаснее? Стоит им отпустить рассудок, их силы выходят из-под контроля. В Бринморе сейчас настоящая мясорубка… В том числе из-за этого.

– А в Шоре?

Гвидо улыбнулся.

– В Шоре все совсем по-другому, братец. Знаешь, южане считают, будто малефики – особенные. Не в том смысле, что вознесенцы. Якобы у них есть душа, а у обычных людей – нет. Они ближе к богам, чем к людям, поэтому становятся жрецами и исполняют волю богов. А когда чувствуют, что силы покидают их, уходят на запад в Белый Грот, где впадают в кататонию молитвы, пока смерть не настигнет их. Многие малефики отправились туда, едва разверзлись небеса.

Какие-то сказки.

Джо нахмурился. Неожиданно захотелось выпить чего-то крепкого, сбивающего с ног. Невольно вспомнился еловый грог. И пусть Колючка знал, что не все разделяют религию Бринмора и отношение к малефикам, настолько разительные взгляды и так близко… Это казалось невозможным.

Он видел в Лиме, что способен сделать один-единственный необученный колдун. А сколько их было в Шоре? Черт возьми, почему южане еще не сожрали сами себя в агонии чёрного безумия?

Вопрос, конечно.

Ключник сказал:

– И?

На что Гвидо пояснил:

– Почему вы здесь? Почему я… так грубо обошелся с Чонсой? Мы с оставшимися жрецами создали в этих подвалах маленький Белый Грот. Место максимально защищенное. Пришлось переоборудовать темницу, но что поделать? Зато здесь Чонса и подобные ей могут спать спокойно, не опасаясь, что навредят кому-то.

Джо вспомнил, что девушка почти не спала, когда они вышли из подземелий Южных склонов. Не смыкала глаз – лишь на минуту-другую – когда они держали путь к побережью от Ан-Шу. Чувствовала что-то? Знала? Лицо у Джо стало задумчивым, от работы мысли – тёмным. Он устал, мало ел, ему не понравилась морская качка – а тут такое.

Одно он понял сразу, на лету и без пояснений Гвидо. Самсон был шорцем и служил императору в землях Бринмора. Это делало его шпионом и преданным слугой Константина Великого. Гвидо был из Сантацио, но после захвата морской столицы Шором перебрался в Канноне – они переписывались с ним тогда и один раз даже виделись. Но сейчас он был здесь и говорил о южанах как о помощниках в своих делах. Это делало его предателем Бринмора и врагом Церкви Вознесения, учитывая богомерзкие деяния.

Кажется, Джо был обречен на дурную компанию.

– Как вы сделали это?

– Кости Мира. И известняк. Изолированные комнатушки, где они могут отдохнуть, не вызывая безумия масс.

– Чонса и так никому не вредила. Даже без твоего… белого гроба. Она в себе.

– Грота. И я думаю, что это из-за твоего происхождения. Ваше Высочество, – хмыкнул Гвидо.

Конечно, он знал. Было бы глупо полагать иное. Как знал Самсон. Как знает, должно быть, вся шорская разведка. Но он никогда не упоминал про это. Никогда не заострял на этом внимание. Разве значит это хоть что-то, кроме того, что жизнь Джо свернула не туда на самом своем начале?

Джолант покачал головой:

– Чонса не знает.

– Ей и не надо. Зачем? Только волновать её беспокойное сердце. Ей и так сейчас тяжело. – В словах Гвидо слышалась ирония. – Однако я про другое. Про твою кровь, твою кость.

– Что это значит?

– Королевская линия Бринмора идет от Святого Мэлруда. Линия твоей матери, милейшей пантеры Небт – от легендарных небожителей Шора. Я потом дам тебе книжку о них. Возможно, именно из-за этой… смеси генов тебя пытались убить. Твоя фигура путает планы кому-то. Если бы не шорская разведка… Если бы не твой дядя, они бы преуспели. Так сказал Самсон.

Джолант не знал про это. Он откинулся на стуле, пораженный услышанным. Конечно, он знал про пятерых святых Бринмора, спутниках самого Малакия. Колючка учился в школе при Церкви, там их имена складывали для запоминания в примитивную песенку:

«Жил да был Миколат,

Каждому он добрый брат,

У него был слуга —

Такде-светлый-голова!

Такде плакал, Такде выл,

Мэлруд его не любил,

Пришел Отис всех мирить,

Мэлруд Отиса стал бить.

Пришел Лоркан их лечить:

В мире, братья, будем жить!»

Песенка навязчиво застряла в голове Джоланта, когда он стал думать об этом. Великие Дома вели родословную от этих святых, из них до настоящего времени дожили наследники троих. Королевская семья носила герб и имя Мэлруда, его супругой была королева Агата Отис из Сугерии, а последним в роду Лоркана был бездетный Феликс, глава малефикорума Дормсмута. К тысячному с лишним году после Вознесения это мало что значило, и не давало ничего, кроме гордости за своих предков и накопленного имущества.

Если честно, Джолант даже не знал, что его мать зовут Небт. Всё, что осталось от неё – вышитый валик подушки и окутанные туманом сны. Он не помнил ни её голос, ни её лицо, и знал только то, что его мать все считают шпионкой и убийцей. Якобы шорка околдовала сердце Калахана Мэлруда, дабы убить его и ослабить Бринмор перед вторжением своего брата Константина Великого, завоевателя. Дальше версии расходятся: одни считают, что её убили шорцы за то, что она родила ему наследника, другие утверждают, будто не обошлось без влияния загадочных церковных Вестников, тихих убийц на службе самого прелата.

Небт. Странное имя. Красивое. Он повторил его одними губами и едва заметно улыбнулся.

– Джо, разве не понимаешь? – Гвидо тоже улыбнулся, словно копируя Колючку, мягко и немного грустно. – Ты – живая Кость Мира. С моим умом, способностями Чонсы и твоим наследием мы победим. Верь мне, пожалуйста.

То, что говорил Гвидо, звучало соблазнительно и обнадеживающе.

Джолант устал. Джоланту было двадцать два. Ему хотелось верить в сказки и в то, что у человечества еще есть шанс. Он стер сонливость из глаз и устроился поудобнее на стуле.

Кивнул.

– Расскажи мне всё. Я попробую понять.

Гвидо просиял. Он вскочил тут же, обошел свою обитель быстрыми шагами, погасил лишние источники света, очистил стол от инструментов одним быстрым движением руки и поставил перед Джо пыльный сосуд с залитой сургучом пробкой, которую принялся снимать своим острым медицинским ножичком. И вещать, едва ли глядя на деяния своих рук. Джолант следил за ним с интересом, гадая, как быстро брат исполосует себе пальцы.

– Тито говорит, что малефики страшнее лесного пожара. Но знали мы о них мало. Даже об их способностях! Некоторые способны внушать людям страшные видения, управлять их рассудком, а также наносить урон, сходный с сотрясением мозга. Это на войне пригодилось, да… Некоторые малефики видят призраков, а другие ничего этого не умеют, зато способны ощутить «энергию» вещи и сказать, что с ней было. Вот так-то… Но шорцы не боятся этого. Знаешь, в каком-то плане они правы. У малефиков есть то, чего нет у обычных людей. Душа… «Душа одаренного» – это малефеций. И у обычных людей его нет.

Он сделал паузу на глоток воздуха.

– Это кровь богов. Шорцы называют её «ихор». Эту кровь невозможно увидеть смертному, невозможно создать искусственно или вырезать ножом из тела мертвого малефика. Её не сцедишь во флягу. Говорят, ихор возгорается от касания воздуха. Чтобы ты не подумал, увидев всё это… Во-первых, сразу скажу. Малефики попадают на мой стол мертвыми. За всю свою жизнь я никого не убил. Пока мне не попался Тито. Это вторая правда: я начал вскрывать тела и исследовать их по указу прелата. И мои победы на поприще медицины начались с ошибки. Главная из них – то, что я связался с вашей Церковью Вознесения. Так вот, я начал в Бринморе, под присмотром лично Тито. В Йорфе.

Брови Джоланта взлетели. Он услышал «Йорф», вспомнил, и тут же заболела отмороженная нога. Он перестал уделять так много внимания ковырянию Гвидо в сургуче и сфокусировался на его словах. Тем более что с пробкой скоро было покончено и Гвидо передал ему бутылку. Пить пришлось из горла. Все иные ёмкости, насколько хватало глаз Джоланта, были заняты кусками плоти в какой-то мутной жидкости. Он бы не стал из них пить, хоть прокипяти их Гвидо в святой воде.

– В Йорфе?

– Ну, братец, ты же ключник. – Гвидо рассеянно улыбнулся. – Неужели ты не знаешь маленькую мерзкую тайну вознесенцев?

Джо угрюмо молчал, задрав донышко бутылки вина к потолку. Поняв, что беседу Колючка поддерживать не умеет, медик спустил голос до театрального мрачного шёпота:

– Под Йорфом расположен монастырь и некрополь. Туда же отводят приговоренных к смерти малефиков. После убиения их тела сжигают, а кости, что не тронул огонь, складывают в ниши святых крипт.

– Зачем?! – только и смог воскликнуть пораженный ключник, ничего об этом не знавший. Гвидо пожал плечами:

– Кто-то считает, что так они не соберутся в кадавра, что на заре эпохи Вознесения уничтожит наш мир. Как сейчас кажется, несильно они преуспели в защите нашего мира, а? Грянуло откуда не ждали, – усмехнулся он. Слишком часто и слишком нервно он улыбался. – Другие говорят, мол, если безумный малефик умрет в мучениях, и над ним споют литургию, его кости обретут чудодейственные свойства. Тебе не казалось, братец, что у Малакия было многовато костей для человека? Думаешь, каждая Кость Мира принадлежит ему? Сколько в Бринморе ключников? Пять, шесть сотен? И каждый носит при себе одну. А сколько заложено мощей в стены монастырей? А купели в малефикорумах? Я уже не говорю о реликвиях и артефактах, что хранят у себя аристократы. Малакий либо был гигантом, либо кто-то подсобил Церкви со святыми мощами. Во что веришь ты?

– Значит, наши артефакты… святые реликвии – это мертвые безумные малефики?

– Не знаю. Я знаю только сказки. Кто бы мне, по-твоему, рассказал все, как есть? Добряк Тито? Ну уж нет, этот сыч блюдет свои тайны, как святая дева-блудница. Это я там и сям сунул свой нос. Не будь я нужен прелату, то почил бы после первого же проявления любопытства.

Гвидо отобрал у брата бутылку. Ногой он зацепился за стол и качался на стуле, как школьник, делая частые мелкие глотки. Вот так дела. Джо не знал, что думать. Смотрел в одну точку, не выдержал в итоге, подхватился с места и начал расхаживать. Его взгляд, к счастью, был обращен внутрь, и он перестал замечать следы вскрытий и человеческих тел вокруг.

Церковь лгала им? Малефики, проклятое семя – всё равно, что святые? Как это возможно? Кто они такие? И почему, в конце концов, артефакты Церковников называются Костями Мира?

Джо порадовался, что Нанна избавила его от костяных украшений. Одно дело – носить в своем теле мощи святых, совсем другое – останки убиенного колдуна или ведьмы.

– Надеюсь, у тебя есть еще бутылка, – наконец прохрипел он. Погруженный в воспоминания, Гвидо ответил невпопад:

– Ковыряясь в трупах безумных малефиков, я тогда думал, что покупаю себе этим жизнь. Стоило мне сделать своё дело, и мне бы свернули голову, как отъевшейся курочке. Да, конечно… Ваша матушка-Церковь не любит тех, кто задает вопросы. Взять хотя бы Тейваса Первого.

– Кого?

– Вот именно…

Бутылка нашлась. Целый сундучок с крепким, как удар конским копытом, алкоголем. Славно. Они промочили горло, и Гвидо продолжил:

– Церковь считала, что в телах малефиков есть некий дополнительный орган, ответственный за обладание способностями. Я провел вскрытие десятков носителей малефеция от мала до велика. Я искромсал плоть вдоль и поперек, изучил все, от серого вещества до сосудов ног, и не обнаружил никаких отличий от человеческого организма. Тито это не понравилось. Он давал мне всё больше и больше материала, он совершенно обезумел. В какой-то момент я перешагивал через тела малефиков в лаборатории, так много их было. Потом этот ублюдок, он… Он подсунул мне живого мальчишку. Опоенного.

Гвидо тягуче сглотнул и спрятал взгляд в движении своих беспокойных рук. Стали заметны мурашки на оголенных предплечьях медика. Он прикрыл руки широкими складками синей шорской парчи.

– Он не кричал, когда я его резал. Даже кровь почти не бежала, немного, и… Но… Ну. Он умер на моем столе, но я кое-что нащупал. Его кровь в определенном освещении выглядела иначе. Это была свежая кровь, не застоявшийся гумор, который еле-еле течет из высушенных вен трупов. Я так обрадовался своему открытию, брат! И до сих пор не знаю, как к этому относиться – к радости, не к открытию. Я изучил это. Мне удалось то, что не получалось ни у кого ранее. Ихор… Малефеций… Я смог выудить его из спинного мозга едва живого мальчишки. Чистый, как слеза. Мне пришлось бежать с этими исследованиями в Шор, потому что Тито сумасшедший, и я знал, чем это грозит. И он заразил меня своим безумием, своим… отсутствием гуманизма ради достижения цели. Я не горжусь этим. Но я решил изучить возможность обмена витальными жидкостями малефиков с людьми.

Гвидо оперся о стол локтями и свесил голову, переведя дух. Следующие слова он пробормотал едва слышно, но в комнате были только одни уши, способные услышать его. Не разобрать это пьяное бормотание было невозможно.

– И не только людьми.

– А с кем же? – До Джо дошло не сразу. – Стой! С этими… с химерами?!

Когда Гвидо поднял глаза, в его расширенных зрачках плясало пламя иных миров.

– Джо… Результаты оказались… потрясающими. Те, кого вознесенцы зовут малефиками, совместимы жидкостями с химерами, да. Несут тот же ген… А значит, способны общаться с ними! На уровне… Не знаю, тканей? Кожи? Как звери общаются без слов! Но для этого их сила духа и мощь их способностей должна быть больше, чем у твари. Чонса такая. В подземельях мой подопытный, Данте, таков. И еще один… Черт, думаю, каждый, кто родился под алым солнцем нового мира после Сошествия – тоже! Если правильно все рассчитать… правильно сделать… Если это сделает правильный человек, обладающий способностями к контролю других, мы сможем прекратить бойню. Отправим этих тварей туда, откуда они вылезли.

Гвидо сжал руки на бутылке пойла. От его решительности звенел воздух.

– Мы спасемся.

Каково спать, узнав всё это? Невозможно. Ныла нога. От крепкого алкоголя комната кружилась. Кровать была отвратительно мягкой, комната – просторной, а поданная еда – вкусной. Её принесла та миниатюрная девушка с каштановой чёлкой, сейчас, вне мрачной атмосферы лаборатории, напомнившая Джо пони.

– Спасибо, Руби, – поблагодарил её Колючка, уставший после затянувшегося на полночи разговора. Но она не спешила уходить. Задержалась на пороге, оглядела Джоланта и так же бесчувственно, как бросала мозг мертвеца на весы, начала расстегивать на нем рубашку. Тот опешил и прогнал её, а теперь мял свежие простыни и думал, что надо было пригласить её в свою постель.

Он был пьян.

Ныла нога. Ныл низ живота. Голова кружилась. Воздуха в каменных стенах было мало.

Он совсем отвык спать один. Чонса всегда была рядом. Его сердце билось громко и во всем теле, когда она тайком входила в комнату и присаживалась у кровати. Малефика засыпала быстро, а он тайком подглядывал за ней, изнывая от желания поцеловать приоткрытые в ровном дыхании губы. Всё думал, когда она осмелеет достаточно, чтобы лечь с ним? От этой мысли кровь обращалась в чистое пламя, а в паху тяжелело.

Джо перевернулся на спину, закрыл влажный лоб кистью. Постарался дышать ровнее. Ему следовало поскорее вырвать из сердца мысли об этом, особенно теперь, когда так много на кону, когда разница их происхождений и предназначений столь очевидна, что режет глаз.

Чонса. Брок. Гвидо. Кости. Мальчик с залитыми воском ресницами. Руби с прозрачными голубыми глазами и пушистой чёлкой. Запах монеток, с которыми кипятят воду. Самсон. Малефеций и ихор. Пришел Отис всех мирить, Мэлруд Отиса стал бить!.. Вкус переспелого винограда во рту. Небт. Небт… Мама. Какие песни пела ему она? Уж явно не имена бранящихся святых.

Мама. Что он помнит? Ничего. Но вот Джо закрывает глаза, долго выдыхает и погружается в сон. И видит: спиной к нему у окна стоит прекрасная девушка, её угольно-чёрные волосы убраны в сложную прическу, а между смуглых лопаток блестит длинная нить жемчуга. Кроме этого украшения и простыни на ней одежды нет, это смущает Колючку, он опускает взгляд, и получается, что будто почтительно ей кланяется. Когда она оборачивается к Джо, тот видит, что она в положении. Беременная, должно быть, улыбается ему – ах, если бы он только мог вспомнить её лицо! Она ласково обнимает свой живот руками. Говорит что-то. Протягивает ему ладонь. Тёплая летняя ночь за окном, ветер поднимает полупрозрачные шторы, гнет узкие язычки свеч. Тени становятся длиннее, злее, строже линиями. Одна из них встает лоскутом тьмы в оконном проеме. Джо не успевает испугаться, а девушка – перестать улыбаться. Убийца обхватывает её под грудью и утаскивает в окно. Джо слышит удаляющийся крик, потом короткий и ужасный звук, словно под ногой лопнула гроздь винограда.

«Шмяк!»

Джолант ничего не успевает сделать, пытается бежать, но конечности вязнут в плотности воздуха. Он густой, словно вода в утробе.

– К черту!

Джо подхватился с постели. Комната заплясала, и он не сразу пристегнул к культе протез. Выбежал, как ошпаренный, и отправился бродить по особняку в поисках спокойного сна. Он не сразу понял, что захватил с собой остатки ужина. Зачем?

Ноги сами привели его в подвалы, и на этот раз латы не оживали, только блестели глазами из-под опущенных забрал. Своим шатким шагом он спугнул парочку слуг в робах, похожих на монашеские, они дали ему пройти, прижавшись к стене.

«Белый грот» в темницах был населен странными жителями. В одной комнате Джо обнаружил худого парня, босая нога которого виднелась из-под плаща, в другой сидела кормилица с Хашем, прижимала ребенка к полной груди и напевала что-то на шорском. Еще одна комната пустовала, дверь в неё была открыта, в следующей было будто бы пусто, но стоило Джо вглядеться в темноту, как та начала всматриваться в ответ золотыми монетами радужек. Тьма негромко зарычала на него. А ну как Гвидо держал здесь пойманных химер? Медик про это ничего не говорил, но Джо бы и не удивился. Захлопнув оконце, ключник перешел к следующей комнате, и наконец увидел её. Малефика дремала сидя, подтянув к себе колени и спрятав в них лицо. Такая худенькая!

– Чонса? – тихо позвал он. Стражник в пятнадцати шагах настороженно повернул к нему голову, но мешать не стал. – Чонса!

Девушка встрепенулась, как воробушек. Попыталась подняться, но не смогла – видимо, от неудобной позы задеревенела спина и затекли ноги. Сохраняя достоинство, она выпрямилась и обратила лицо в сторону квадрата света там, где Джолант откинул дверцу за решеткой.

– Мне очень жаль, – проговорил он.

В голосе его звучала честная пьяная грусть. Он должен был сказать это. Попытаться объяснить всё у Колючки бы не вышло: Брок говорил, что Джолант умный малый, но в сравнении с Гвидо он оказался тупее горного тролля. Особенно будучи в подпитии. Брат пообещал, что уже завтра поговорит с Чонсой. Джо хотелось успокоить её хоть этим, но малефика не дала и слова ему добавить.

– Прибереги жалость для мертвых.

– Гвидо обошелся с тобой грубо. Но это для твоего же блага.

Глаза Чонсы опасно сузились. Тонкие лисьи черты во мраке стали почти гротескными.

– Как же часто я это слышу. Для моего блага. Мы посадим тебя на всю твою жизнь на цепь, но это ради твоего блага. Мы лишим тебя возможности закончить свою жизнь иначе, чем от меча в пузе, но это тоже ради твоего блага! У тебя не будет ни друзей, ни права выбора, ни своего голоса, но это – угадай что?

Чонса сплюнула в сторону будто бы ядом. Джо сжал прутья оконца, внимательно её слушая.

– Ты такой лицемер, Джолант. Такой же, как ублюдок Тито и вся церковная рать. Гордишься собой? Старик бы гордился тобой. Ты, Джо, достойный щен Брока и вырастешь в такую же злую сторожевую псину.

Джо не был виноват. Но и ответить ничего не мог. Гвидо рассказывал ему о Шоре и об их отношениях к малефецию, и Джолант не мог поверить, что так тоже можно жить. К тому времени до него уже дошло, что Церковь в чем-то ошибалась. Все откровения этого вечера ощущались так же болезненно, как новое рождение.

Впервые бывший ключник был готов признать: Чонса была права. Жаль, что слова встали у него в горле.

Он закопался в карманах, и привлеченная этим, Чонса все-таки смогла встать и подойти к решетке. Чтобы заглянуть в окошко, ей пришлось ссутулиться. Колючка тоже наклонился. У него были сочувственно сдвинуты брови, и девушка видимо смутилась от его прямого и честного взгляда.

– Да ты пьян!

– Ага.

Он пропихнул ей сквозь решетку сверток ткани.

– Скажи мне, что это нож, – грустно хмыкнула она и ошиблась.

В ткани было два ломтя хлеба с тремя слоями солонины между. Она тягуче сглотнула, и Джо услышал урчание в её животе.

Гордость часто уступает голоду. Это естественно.

Ключник грустно вспомнил былые времена: те самые, когда мир был прост и понятен, с ним был Брок, и в тавернах они брали для малефики еду без мяса, чтобы не грязнить мертвой плотью её малефеций.

Джо коснулся её ладони. От изумления девушка даже не отшатнулась, только глаза подняла.

– Держись, Чонса. Гвидо объяснит тебе все завтра. Всё будет хорошо.

– А если нет? – хмыкнула она. Джо перебрал пальцами, приласкав её ладонь, и опустил руку.

– Тогда я что-нибудь придумаю.

Он не удержался, уткнулся лбом в дверь. Ощутил на коже легкое дыхание. Это пьянило сильнее вина.

И тут темница наполнилась звоном. Звук был такой оглушительный, что Джо обомлел и отшатнулся. Его первой мыслью было: она околдовала меня, и так ощущается чёрное безумие. Постыдная, трусливая мысль проступила злостью и испугом на его лице, и потеплевший было взгляд Чонсы снова стал жестким. Она поняла все без слов, возможно, прочитала его мысли.

Но это было не безумие. Не один Джо слышал это: подорвались с мест стражники, ринулись прочь, вверх по лестницам с обеих сторон темниц, и движения их были отлаженными и четкими. Хлопали двери. Над ними грохотали шаги. Казалось, каждый камень гудел. Что-то схожее было в развалинах Йорфа, и от этого у Колючки кровь стыла в жилах.

– Что происходит? – Чонса прильнула к решетке.

– Пойду узнаю.

Джо пошел на звук по следам стражников. Как только выбрался из подземелий, понял, что это колокольный звон, катящийся к особняку будто со всех сторон. Все слуги были на ногах, в холле его встретил взъерошенный Гвидо в быстро наброшенной на голое тело накидке. За его плечом мялась с ноги на ноги такая же растрепанная девушка с чёлкой, как у пони. Видимо, она решила в эту ночь согреть постель другого брата, если первый оказался недотрогой. Почему-то Джо отметил это про себя, хотя момент был неподходящим для мелочных обид.

Грохочет! Как же грохочет, гудит и давит колокольный звон!

– Боги! – воскликнул Гвидо, завидев Джо. – Я не нашел тебя в спальне и испугался…

– Что случилось? Что это за шум?

Джо быстро подошел к окну, обогнув распахнутые руки медика. Особняк Гвидо находился на возвышенности, город лежал внизу и был затоплен сигнальными огнями. Пламя отражалось в безразличном спокойном море и там, где вода изливалась потоками из канализационных тоннелей. Они исчезали под каменными люками горбатых улиц. Небо полыхало: багрянец переливался в королевский пурпур, почти естественную тёмную синеву, затем вспыхивал мертвенным бледно-зелёным. Неспокойно было среди облаков. Грохотал гром, его рёв добавился к какофонии звуков.

В дом Гвидо ворвались. Что это? Осада? Война пришла на порог? Шорец в красной одежде (слои ткани, вместо шлема – тюрбан) поверх доспехов вышел вперед, он был немолод и вел за собой воинов. Одинаковая форма, выправка – значит, солдаты.

– Лорка, – произнес он, приложил кулак к груди и поклонился. Добавил что-то по-шорски, короткое и резкое.

– Снова нападение? – устало протянул Гвидо. Джо показалось, что он был слишком спокоен для хаоса вокруг. Снаружи кричали люди, сквозь их вопли он едва расслышал это, но услыхав – узнал, и игнорировать это больше не мог. Будто звериный вопль, многоголосый волчий вой. Сердце Джоланта трусливо зачастило, а боль в ноге стала невыносимой.

Йорф. То, что в Йорфе, повторялось здесь. Монстры. Химеры. Это они напали на Сантацио, город Поющего народа. Дом, где он был рожден.

Где умерла его мать.

– Где мой лук? Где мои стрелы? – заглушил он трусость рычанием. Улыбка на лице Гвидо была неприятной и тонкой.

– Они тебе не понадобятся. Пошли со мной, брат. Я покажу тебе настоящую магию.

Он жестом указал Руби остаться на месте и, подобрав со стены факел, направился в подвалы. Вопил ребенок. Громко, срывающимся голосом пела шорка-кормилица. Чонса кричала одно и то же: «Что происходит, что происходит?!», и Джолант подумал, что Гвидо сейчас её выпустит, но медик открыл дверь в другую комнату. Ту, из которой на Джо глядела тьма с золотыми монетками.

– Выходи, Данте, – громким шепотом попросил медик. – Выходи. Время пришло.

Данте – мужчина, очень высокий и худой. Он вытолкнул свое тело из темницы, подтянувшись за дверной косяк. Джолант сразу заметил: с ним что-то не так. Одежда обвисла на его длинном теле. Но не это смутило ключника, а то, что пальцы мужчины заканчивались изогнутыми когтями. Мелкие чёрные кудри падали на глаза, совершенно звериные, и разума в них было с наперсток. Данте зарычал на Гвидо, и стало видно, что у него что-то не так с челюстью, и то, что зубы у него были острыми, как у дикого пса. В полумраке, полном звона колоколов и воя тварей, он выглядел настоящей нечистью, монстром, что жил в этих подземельях задолго до того, как здесь возвели свои жилища люди. Оборотень. Это оборотень!

Данте был малефиком. О нем говорил Гвидо. Первый удачный опыт. Джо ощутил его нечеловеческую силу… и безумие. Останься Джолант ключником, он вынужден был бы прикончить это одержимое существо прямо здесь и сейчас. Да к черту – он потянулся за баллоком Брока, но Гвидо остановил его руку.

– Он не навредит нам. Данте в себе. Верно, Данте? Ты же поможешь?

Малефик дернул лохматой башкой. Там, где на шее натянулись жилы, из-под кожи бил холодный свет. Он складывался в ручейки, мерцающие, как брюшки светлячков в ритме быстрого пульса. Данте с трудом сделал вдох, сглотнул и проговорил, странно, искаженно из-за своей полузвериной пасти:

– Ещ-щ-ще. Ме нур-р-ржн-но ещ-щ-ще.

Ихор, понял Джолант. Кровь богов. Он полон ею и жаждет больше. Возможно, только она держит его в себе. Джо покосился на своего брата с почти суеверным ужасом. Что же он наделал? Разве разумно давать такую субстанцию, как кровь богов – малефикам?

Гвидо кивнул.

– Получишь. А теперь пойдем с нами.

Он бесстрашно развернулся, подставляя спину дикому зверю. Джо не рискнул – шел позади, отмечая, как странно сутуло двигается это создание. Вслед им что-то полуразумно кричала Чонса, но он был так поражен увиденным, что не разобрал и слова. Понял только – уже не «что происходит».

Так они и вышли в Сантацио. Гвидо шел впереди, следом за ним зверочеловек Данте, что возвышался над медиком почти на две головы, потом Джо и – бесстрашное шорское воинство. Полдюжины воинов зашло в особняк Лорки, еще две дюжины ждали снаружи.

На Сантацио рухнул дождь, солоноватый из-за близости моря. Ночной город во вспышках молний был красив, не похож на города в сердце Бринмора. Джо совсем не помнил Сантацио, хотя рос здесь. Под Шором город изменился. Канализация, акведуки между гор на востоке. Дома из белого камня. Стук капель по славно уложенной черепице. До полукруга стены на севере они добрались за десять минут, не более, но колокола к тому времени будто охрипли. Там, где проходила стража, хлопали крепкие двери и опускались засовы, гасли огни и слышался плач из-за стен. Химеры ударили в торговые врата со стороны Бринмора. Спустились с гор? В сиянии небесного огня Джолант видел их уродливые формы: перепончатые крылья, змееподобные тела, тупые черепоподобные морды с длинными языками, что пробовали на вкус дождь и воздух. Кажется, их телеса были слишком тяжелы для полета, но острые крючья на концах крыльев помогли им забраться на стену, а плотные нетопыриные перегородки – безболезненно упасть вниз, по другую сторону торговых ворот.

Чем ближе они подступали к химерам, тем более липкими и красными были лужи под их ногами. Частые капли пузырили их желтой пеной. По брусчатке дороги текли багровые реки. Люди спрятались, но успели это сделать не все. В телах стражей врат копошились эти адские создания, выедая внутренности с частым-частым щелканьем зубов. Насытившись, твари сбрасывали пустые оболочки со стен. Джо увидел перевернутый обоз: видимо, торговец попытался пройти в город до рассвета и поплатился за это жизнью. По дороге, ведущей вниз, к заливу, размотался рулон светлой ткани. Порывистый ветер подбрасывал его и ронял.

За спинами Лорка засвистели стрелы: это шорцы спустили тетиву, не выдержав напряжения. Тяжело оставаться хладнокровным, видя такую жестокую смерть. Как знать, может, химера ела потроха чьего-то сына, брата или отца. Демоны отреагировали. Вперед вышел самый крупный, его кожа отсвечивала во вспышках молний и сигнальных огней изумрудом. Он зашипел, пригнул голову, раскрыл над головой крылья щитом. Твари поменьше перепрыгивали через него, бежали поверху, скользя, не дожидаясь второго залпа. Они неслись стремительно, удивительно ловко помогая змеиному телу волочиться за собой под аккомпанемент звонких ударов когтей о брусчатку.

– Возьми изумрудного, – быстро скомандовал Гвидо.

От ужаса ключник не сразу понял, что тот имеет в виду и к кому обращается. На них надвигалось безумие. В рядах солдат раздались крики, кто-то бросился наутек. Залп стрел звучал нестройно.

Джо сделал шаг назад. Данте – вперед. Безумцы не ощущают страх.

Чтобы видеть, как малефики используют способности, надо быть малефиком. Ничего эффектного: ни молний, ни полыхания огня, ни волшебных искр. Просто воздух стал тяжелее, звуки заглушились, и по пространству между Данте и химерой прошла рябь.

Крылатая тварь замерла. Медленно подняла и опустила голову, затрепетала полупрозрачным гребнем на затылке, как-то совсем по-человечески обхватила пасть когтистыми лапами и завопила. О, как она завопила! Данте кричал на неё в ответ, тем же диким, совсем нечеловеческим образом. Было непонятно: тварь была его голосом? Он – её? Чистая ярость наполнила воздух.

Данте разогнулся, выпрямился во весь свой исполинский рост и сжал кулаки. Он снизу вверх посмотрел на вожака химер, и тот по-собачьи сжался и заскулил, признавая его первенство. И сразу, без предупреждения, с остервенением начал терзать свое племя.

Химеры сцепились в клубок когтей, крыльев, воплей, крови, что оказалась нечеловечески бледной, почти белой. Гвидо стоял, скрестив руки на груди и поглядывал на Джо с плохо скрываемой гордостью. Он показывал глазами на рычащего, рвущего зубами невидимых демонов Данте – с таким видом отец показывает свое дитя, что научилось ходить. Его сила… завораживала. Ужасала.

Шорцы окаймляли поле боя вроде зрителей на арене, что смотрели на звериную травлю с трибун. Среди них неуверенно зазвучали радостные, возбужденные голоса. Смотреть на кровавое пиршество монстров было так же приятно, как на исполняющуюся месть. Но все закончилось быстро.

Химер было не более двух десятков, растерзанных ими тел – не менее тридцати, а малефик – всего один. Он устало шатался и загнанно дышал, глядя в лицо последнего врага – твари с изумрудным хитином.

– Эту возьмем живьем, – промурлыкал довольный Гвидо.

Данте непонимающе наклонил голову к плечу. Химера засучила суставчатыми отростками, издала тонкий испуганный писк и разогнулась. Встала на хвосте, как готовящаяся к прыжку змея. Медик нахмурился.

– Данте! Если хочешь еще, ты должен слушаться меня!

– Ещ-щ-ще-о! Сейчас-с! – воплем вторила ему тварь.

Глаза малефика пылали желтым. Он непокорно тряхнул кудрявой гривой, рыкнул и двинулся на них, и тварь покорно поднялась за ним, раскрыв крылья, что кобра капюшон. Химера повторяла за ним каждое мелкое движение: дернула локтем, потянула в сторону шею, облизнула отсутствие губ. Огромное, ужасное существо и его тень.

Джо закрыл Гвидо плечом, оттесняя его к рядам оставшегося ополчения.

– Зря ты не дал мне оружие, брат.

Гвидо за его спиной издал нервный смешок. Так он прятался за ним в детстве, спасаясь от забияк-соседей, что жили там, ниже, почти у самого порта. Сколько раз Джолант стирал за него костяшки? Ему никогда не было страшно, только весело. Сейчас дела обстояли наоборот.

Двадцать шагов. Пятнадцать. Стрелы щепками рассыпались о хитиновые крылья, жесткие, как у майского жука. Тварь положила лапы на плечи Данте. Рокотал гром. Дождь размывал кровь на мостовой в блестящие розовые ручейки. Где-то там, ниже по улице, они громоподобно извергались в люки.

– Дани?! – раздался крик из-за спины.

Ряды стражей выплюнули мужчину. Он был словно пьян, шатался, обликом походил на бродягу: худ, рыж, весь зарос кучерявой плешивой бородой и обезображен шрамами. За ним сомкнулись щиты, закрыв отступивших Лорка. Мужчина отряхнулся, ступил ближе к двум монстрам напротив:

– Дани, дружище, ты жив! Боже мой! Йоль! Йоль, это Дани! Он жив!

«Йоль» не появился. Рыжий мужчина протянул к зверочеловеку руки, и в жёлтых радужках малефика вспыхнула эмоция, столь чуждая его звериному облику. Как будто одумался, пришел в себя, узнал, испугался.

– Алар Рик?

Данте качнулся. Рыжий мужчина улыбался, словно не замечая, что стало с его другом – хотя, как знать, возможно, он всегда был таким чудовищным. А возможно, этот «Алар Рик» спятил. Гвидо затих и по-детски потянул за локоть Джо.

– Это Аларик Таска, – пояснил он. – Ключник. Он привел ко мне Данте из Йорфа.

Аларик Таска шагнул ближе и обнял малефика за шею, для этого ему пришлось приподняться на цыпочках. Он смеялся от радости, буквально повис на нем, как полоумный, а Данте растерянно и жалко ссутулился. Инфернальный огонь в его глазах потух окончательно. Он выглядел смущенным и усталым, очень несчастным. Дождь струился по его лицу, налипшие к черепу черные волосы затеняли впавшие щеки и круги под глазами.

Он отпустил контроль. Лишившись незримого поводка, тварь зашипела, попыталась рвануться вперед, но запнулась, налетев на спину Дани и отшатнулась, будто в испуге. Посыпались стрелы, еще и еще. Химера не могла прикрыться крыльями. Ослабшая, растерянная, оглушенная! Она плеснула на мостовую кровью из своих ран и умчалась вверх по стене и прочь так быстро, что никто и понять ничего не успел.

Гроза никак не затихала. Аларик гладил спутанные волосы зверочеловека, а тот почти не шевелился и, кажется, даже не моргал, пока не отстранился сам, не взял своего ключника когтистой лапой за лицо и не сказал осознанно, внятно и со жгучим стыдом в голосе:

– Ведь это я с тобой сделал.

Он повернулся к Гвидо. Все замерли, затихли, задушили в глотке победные крики, не в силах были разрушить странную горечь встречи на этом побоище. Данте показал изодранное лицо Аларика Гвидо и сказал глухо:

– Это я с ним сделал.

– Ничего страшного, Дани, – отвел его когти от себя Аларик и сжал пальцы в своих ладонях. – Ты… Ты был не в себе. Теперь все хорошо. Правда?

– Нет. Нет, Аларик. Нет. Я помню. Я сделал. Где брат твой? Йоль. Йоль где?

– Ты о чем? – засмеялся рыжий. – Вот же он!

Он накинул руку на воздух слева от себя. Потрепал его, покачнувшись. Джо вопросительно глянул на Гвидо и тот скорбно покачал головой, одними губами сказал: «Мертв».

Данте замычал, плотно сцепив челюсти. Его брови надломились, и показалось, что этот гигант вот-вот заплачет, но вместо этого он откинул Аларика в сторону, прямо в грязную лужу, и побрел к Лорка.

Пять минут назад они бы испугались, но сейчас вся его поза изменилась, стала жалкой и сломленной. Он не представлял угрозы.

Блеск молнии! Порыв ветра – и ливень превратился в тихий утренний дождь.

Аларик трепыхался в грязи и плакал. Он ткнул пальцем в Гвидо:

– Это ты! Проклятый колдун! Садист! Некромант! Это ты заколдовал его! Ты заколдовал моего Дани! Верни его! Верни его! Верни!

Данте, не моргая, в странном оцепенении прошел мимо них. Стража расступилась, давая ему дорогу.

Они ничего не сказали. Тишина звенела от напряжения.

Медик пошел за малефиком, совершенно лишившись лица. Город просыпался, неуверенно приоткрывались ставни, где-то, выше по склонам, где камень домов истончался, а черепица сменялась наползающим с предгорий дерном, запели петухи.

Дани же, добравшись до особняка, по-звериному отряхнулся, вытер ноги о циновку у входа, спустился в подвал и закрыл за собой дверь. Тогда Гвидо спустился за ним, накинул засов, провернул ключ в замке и, не глядя, отдал звенящую связку охраннику. Гвидо задержался на ступеньках и обратился к брату, не поднимая глаз:

– Знаешь, что отличает нас от зверей? Совесть. Вот он – остался человеком. Но иногда мир не предназначен для людей. Что делать тогда, Джо? Уподобляться зверям? Или благородно дохнуть?

– Я не знаю, Гвидо.

Медик показался ему худым мальчишкой с серостью седины в русых волосах. Джолант осторожно приобнял его. Он не мог вспомнить подобные моменты нежности в детстве: Гвидо был активным, слишком умным для сына служанки мальчишкой, а оттого вредным и сложным. Между ними были эти типичные братские отношения, построенные на соперничестве и тычках худыми кулаками под ребра. Вопреки тому, что Гвидо и сейчас ниже и субтильней, в детстве он был для Джоланта примером: то, как он важно дул щеки, объяснял сложные вещи и показывал, как разделывать рыб.

– Я же хороший человек?

Колючка потрепал его.

– Ты мой брат, я не судья тебе. Выбор ты сделал сложный.

Гвидо задумчиво кивнул и ушел. Джо же остался на лестнице, глядя вниз, во тьму подземелий, не готовый снова нисходить в это подземное царство, где по венам людей течет кровь богов.

Глава 9

Королева подземелий

ИСПВДЬ. Я обмнут. Мне обещали спсение. Обман. Мне дают пить. Стнтся лучше. Но тгда я вспм что сделал. Нет спсения. Нет лечения. Только обман. Я помогаю? Я безумн. Убил Йоля.

Д-те.

Это место пхже на Йорф. Те же пещеры. Та же могила.

Выцарапанное послание на стенах подземелья лечебницы

Дани, это был Дани! Её Дани, милый Дани, добродушный здоровяк Дани с полной клыков улыбкой! Воспоминания укрыли её тёплым одеялом, и их было слишком много для тесных стен подземелья.

Она кричала: Дани, Дани, Дани, она слышала каждое слово этой странной беседы между мелким ублюдком Гвидо и Дани – её Дани! – но он не откликнулся на зов. Где-то там выли колокола, вскоре их шум заглушил ливень. Пролегающая вблизи водосточная труба тарахтела, соприкасаясь с каменными стенами, но помогала мало, и по подземелью зажурчал дождевой ручей.

Находиться здесь, в неведении, было невыносимо. Волнение наполняло её дрожью. Замерев, вжавшись лицом в маленькое зарешеченное оконце, она перебирала в голове все произошедшие события, все намеки Феликса, но всё, что ей удалось понять – это то, что Лукас, знавший больше неё, исчез в Йорфе, а второй, возможно, находился здесь.

Знал ли Лукас о том, что грядет? Если да – почему никто ничего не сделал? Почему не остановил конец света? Пока это были просто досужие домыслы. Чонса надеялась вытащить хоть какие-то ответы из Данте, но тот не возвращался.

Кажется, она задремала стоя, потому что очнулась от шагов по коридору. Дождь смолк. Колокола тоже. Острый слух успел уловить звон ключей, отголосок разговора где-то за изгибом коридора, и то, как тяжело вздохнул малефик за стеной.

Следом – звук, как когда в доме крысы завелись, цап-царап, скреб-скреб, стук острых крепких зубов.

– Данте! Дани! Это я, Чонса!

Она упала рядом со смежной стеной, положила обе ладони на шершавый известняк. Тот довольно легко крошился под ногтями. Постаравшись, можно было прорыть ход отсюда. Сбежать.

– Данте! – громче произнесла она.

Близость проклятой Кости Мира не позволяла ей потянуться вперед, в Извне, ощутить его, успокаивающе коснуться впалых щек хотя бы так. Но она смогла вспомнить его, облечь воспоминание в яркую картинку. Данте – одни глаза и скулы, чёрные кудри и поджатые губы. У него были сильные и многочисленные мутации – заостренные зубы и крупные, совсем звериные клыки, делающие его улыбку совершенно бесподобной, немного выдвинутая вперед челюсть, ногти у него были крепкими, и, отрастая, загибались наподобие кошачьих. Не чета шестому пальцу на конечностях…

Но звериный облик казался насмешкой над характером: Дани был спокойным, дружелюбным парнем, тихим, рассудительным, обладал умом ученого, не воина. У него всегда были хорошие отношения со своими стражами, что неплохо отзывались о нем. Данте любили за скромность и легкий нрав, поэтому и прозвище его – Звероликий – не пришлось в пору.

За жёлтые радужки Чонса называла его Львом, а Данте с усмешкой проговаривал это на своем языке – родом он был из Сугерии, что на северо-западе:

– Лион.

Это – прицепилось. Могло показаться, что Данте – единственный из малефиков, кто носил фамилию. О, сколько сказок ходило по малефикоруму! Что он – сын графа, или дитя рыцаря, или даже потерянный принц из Сугерии, клейменный проклятием злой феи-крестной… Данте Лион смущенно улыбался и опускал густые, как у девчонки, ресницы, чёрные и загнутые.

Чонса помнила все его ипостаси. Потерянный принц, чудовище, нежный любовник.

Монахи, ведущие перепись малефиков, изучающие их проклятие, давно пришли к выводу, что чем заметнее малефеций менял тело в материнской утробе, тем сильнее становились способности. Самые сильные, к счастью, жили недолго, большинство погибало во младенчестве – мутации не всегда совместимы с жизнью. Сила не выбирает с умом. Она берет тело и лепит из него то, что надо ей. Сердце наружу? Почему нет. Две головы и четыре руки? Зато ребенок будет способен едва ли не летать. Глухие с руками-клешнями, обездвиженные из-за костей вместо сухожилий и мышц люди, не способные выносить солнечный свет дети, и те, кто покрыт густой шерстью или чем-то вроде коры на руках и ногах…

Малефикорум был местом, куда попадали монстры. Большинство из них умирали сами собой до того, как стать монстром по-настоящему. Думается, к собственному счастью.

Дани был доказательством слов монахов, на войне его мощь ужасала, Шестипалая и в подметки ему не годилась. Но Чонса помнила то, как в поцелуях он старался касаться зубами осторожно-осторожно нижней губы, и так жалобно складывал брови в моменты экстаза.

В жизни Чонсы было мало людей, о которых она хотела забыть, чтобы не бередить себе раны. Данте был одним из двух.

– Кто это? – откликнулся наконец он. Чонса расслышала громкий вздох, перешедший в кашель.

– Чонса. Это Чонса, Дани! Помнишь меня?

Он долго не отвечал. Затем она ощутила легкий толчок сквозь стену – это Дани боднул её, и сила толкнула девушку в руку, тёплая, как нагретая на солнце кошка, когда она хочет ласки. О, если кто и был способен побороть поле немоты от артефактов, то это Данте! Девушка убрала руку и прижала ко рту, но не сдержала всхлип. Задрожала. Не расплакалась.

– Что они сделали с тобой?

Снова мучительное ожидание ответа. Данте говорил так, словно выуживал слова из воздуха, вспоминал их значение, перевод, лишь потом произносил.

– Йорф. Меня вели в Йорф, а потом…

Он замолчал.

– Случилось столкновение. Конец света.

– Как… давно?

– Месяц… Чуть больше. Ты все это время… здесь?!

– Не знаю. Я устал. Чонса… Я очень устал.

– Эй, там! – раздался громовой голос стражника, следом – грохот о дверь. Видимо, он ударил закованным кулаком в решетку. – А ну заткнулись!

– А то что? – рявкнула Чонса. – Зайдешь сюда и поколотишь меня? Вперед, и я поджарю твой мозг!

Стражник что-то ответил, неразборчивое и грозное, и, кажется, ушел. Чонса несколько раз звала Дани, но он то ли уснул, то ли умер, то ли был просто ужасно напуган. Девушка обняла свои колени и прижалась лбом к месту, где ощутила мягкий и знакомый толчок силы. Волна золотых частиц, кружащихся в солнечном полотне. Вопреки этому ощущению, на душе сгущались тучи.

Значит, Джо и вправду придется что-то придумать. Самое время было помолиться о доброте их Богу, но молитва не ложилась на её острый язык. В голове – только проклятия за эту чертову силу, которой Он наделил Чонсу и Дани. По какому великому замыслу Он лишил их шанса на нормальную, спокойную жизнь? Зачем одарил возможностью изучить изнутри эти страшные, бледные казематы?

Чонса непокорно сжала зубы. Ну уж нет. Она не из тех, кто причитает и ноет. Её взгляд забегал по клетке в поисках чего-то, хоть чего-нибудь… Если бы только у нее было что-то твердое… Что-нибудь, что могло сойти за орудие.

Есть!

Металлический обод от ведра. Она порезала себе руки, распрямляя железяку. В одном месте лента была острой. Известняк крошился, пачкая тёмную одежду белым. Пыль повисла в воздухе, и у Чонсы обязательно бы получилось, если бы в какой-то момент дуга орудия не скрежетнула о более твердую породу. Девушка так и не поняла, гранит это или что-то более твердое.

Первая же неудача сбила её с настроя. Она вдруг поняла, что ломала стену к Дани не один час, что из маленького окошка льется яркий полуденный свет, что руки у неё кровят, в ссадинах, пальцы не разогнуть, а еще – что она тоже очень-очень устала.

Она положила на пол руки, а следом на них – голову. Вздохнула, подняв облачко бледной пыли.

– Ты очень упрямая, Чонса, – услышала она сквозь биение крови в ушах голос Дани. – Всё будет хорошо.

Дани всегда был оптимистом. Чонса – нет.

По внутренним ощущениям минули сутки прежде, чем она пришла в себя. Обнаружила – прибранная клетка, та же выбоина в стене, что и до этого, никакого ведра, только керамическая миска с остывшей кашей. Первым делом девушка принялась звать Данте, но тот не отвечал. Еда становилась комком в горле, но Чонса ела, упрямо и сердито. Ей нужны были силы, чтобы сбежать, как только представится шанс. Поев, она разбила чашку и выбрала крупный осколок, спрятав его в складках одежды. Остальное выбросила в маленькое оконце.

И села ждать. Джо говорил, что Гвидо ей все расскажет. Шестипалая предчувствовала, что для этого её выведут из подземелья. Колючка уговорит своего брата на такую вольность. Кажется, она начинала нравиться ему. Это было приятно и удобно.

Малефеций притупила эта проклятая купель в полу, и было непривычно и страшно заметить присутствие человека, только когда он заговорит:

– Говорят, ты понимаешь наш язык. С тобой хотят поговорить.

За дверью стоял шорец: носил округлый шлем с узким наносником поверх тюрбана, из-за чего его голова казалась непропорционально крупной, как у ребенка. Он говорил на шорском, его карие глаза были на южный манер подведены углем, а рот завешен тканью. Но её внимание сфокусировалось на ключах, что позвякивали в руках юнца.

– Теш, субан! – ответила Чонса на плохом шорском. «Да, пастырь мой!»

Шорец недоверчиво сощурился. Он специально говорил медленно и просто.

– Я не пастух. И не хитри. Один неверный шаг, и смерть.

– Я не боюсь смерти.

– Своей?

Чонса вскинула ресницы. Стражник кивнул – мол, да, я знаю твою тайну, у меня есть уши, я слышал, как ты кричала малефику через стенку. Она поднялась на ноги. Заметила, что и руки ей перевязали, так аккуратно, как и пристало перевязывать раны крайне одаренному юному медику.

– Где Данте? – Она забыла слова и ткнула рукой в стену, поясняя: – Оттуда.

– С лекарем.

При мысли о том, что Данте снова у Гвидо, её пробрал мороз. Она сжала зубы, упрямая и злая. Бей, беги, подчиняйся? Окончательное решение приняла, только когда стражник открыл дверь и неожиданно склонился в некоем подобии поклона.

– Следуй за мной, Тамту, – попросил он. – Если убьешь, не увидишь больше тех, кого любишь. И я тоже буду мертв. Грустно.

– Ты отведешь меня к Гвидо?

– Да.

– Джо жив?

– Да.

– Плохо, – сказала она и вышла коридор.

Шорец хмыкнул ей в спину, перегнал у дверей и позаботился о том, чтобы двери на её пути были открыты. Ни наручников, ни каких-либо пут на неё не повесили. Накормили. И это позволило ей чуть-чуть расслабиться. Возможно, будь на месте Чонсы другая девушка, она бы билась в истерике, но малефике не впервой оказываться в тюрьмах и смотреть на то, как угасают её товарищи. И если первое было неизбежно, второе, кажется, она могла предотвратить.

Это не меняло того факта, что прежде, чем говорить, она размажет Гвидо по стенке. Чонса была малефикой. Её собеседник необязательно должен быть жив. С мертвыми даже проще.

Они вышли из подземелий, и Чонса была рада размять ноги и подышать свежим воздухом. Кроме того, было интересно. Феликс её учил, что любое знакомство – это возможность узнать человека, а человек – это проводник к событиям, его окружающим. Кто бы ни был этот человек, Чонса…

Как иронично и лицемерно, вдруг подумала малефика. Возможно, она шла на казнь – покорно, пусть и лелея в ладони острый осколок, но никто её не тащил силком, и вот она идет, и думает о том, какой ад она всем устроит. Это было не слишком логично. Шестипалая всегда была эгоисткой, и, казалось, прямо сейчас ей следовало полоснуть мальчишку в смешном шлеме по горлу, развернуться и убежать на свободу. Она могла так сделать. Ей бы даже не было стыдно.

Но у них был Данте. Она уже отвернулась от одного родного человека, сделала вид, что его никогда не было. Подобной ошибки Чонса больше не совершит.

Прошли через холл: вчера он показался ей похожим на обычные строения богачей в Бринморе, сегодня же девушка увидела отличия. Например, колонны – в архитектуре северян они не используются, там любят арки. Потолок в кои-то веки без усыпанных ключами, бородатыми головами и ангельскими перьями рисунков. Небольшой бассейн перед ступенями, посреди него – статуя женщины с голой грудью. От воды несло речной тиной, такой вкусный прохладный запах.

Чонса глубоко вдохнула, шагнула в Извне, продолжая монотонно передвигать ногами вверх по лестнице. Почувствовала отголоски проходивших здесь ранее людей, их эмоции – в основном это была боль и благодарность, известное ей по церковным лазаретам сочетание. Кажется, Гвидо переделал свой дом в лечебницу. Какой сердобольный! Она видела у теней красные пульсирующие узелки в груди, на поверхности кожи, в голове, в сломанных конечностях. Корча, простуда, бешенство, укусы ядовитых змей и отравления… Резко дернулась, ощутив золотое дыхание, и проследила глазами за полупрозрачными аурами проходящих здесь малефиков. Только один из них боялся. Это была она.

Стражник коснулся её плеча. Делать этого не следовало – прикосновение обожгло её болью, словно шорец потянул за ниточки нервов, она едва сдержала вопль.

– Без фокусов, – повторил он настойчиво, пусть и немного испуганно.

В домах Бринмора на втором этаже всегда располагались комнаты гостей и спальни. Кабинеты, кухни, гостиные – на первом, чтобы не пускать незнакомцев в сердце своего жилища. Но вот они стояли в широком коридоре, где-то вместо дверей были просторные арки. Стены увешаны, но не картинами, а странного вида свитками и древними каменными табличками. Чонса знала мало слов в письменном шорском, но не смогла распознать ни одного из них в изощренной клинописи.

Стражник вежливо постучался и толкнул тяжелую дверь. Первое, что увидела Чонса – огромное, почти во всю стену, окно. Комната большая, но не кабинет, скорее некая приемная – пара столиков, стулья, диваны. На стене слева – доска, на которой были оставлены записи. Это класс для обучения, поняла девушка. На полках высились ряды стеклянных колб, остро пахло то ли кровью, то ли металлом.

Чонса не ожидала увидеть здесь Джоланта. Он сидел за столом, как школяр, бледный и с чертовски прямой спиной, не сразу заметил их прибытие. Увидев девушку, вскинулся с тревожным выражением лица. Малефика едва глянула на него.

Гвидо.

Гвидо!

Он стоял на одном колене у софы. Рядом с ним был маленький столик, на котором лежали монструозного вида шприцы, жгуты, бинты, какие-то бутылочки с жидкостями. Заметив пылающий взгляд, медик вынул толстую иглу из вены лежащего Данте и поднялся ей навстречу. За его спиной спокойно дышал малефик, на бледных губах которого играла улыбка.

Но это был не тот Дани, которого знала Чонса. Не принц – чудовищный скелет, обтянутый пергаментом кожи. Шестипалая не раз видела мертвецов, то, как западают у них щеки, иссыхают губы. У Данте она тоже могла увидеть очертания клыков сквозь кожу, настолько истощенным и деформированным выглядело его лицо. Неужели Гвидо морит его голодом? В чёрных мелких кудрях – еще одной отличительной черте Данте – мелькали серебряные пряди. Он был на год или два моложе Чонсы, но сейчас выглядел дряхлым стариком.

«Все будет хорошо», – говорил он.

Лжец.

Все они – лжецы.

Гвидо от немедленной расправы спасло лишь то, что Джо поднялся и сжал её плечи, и уткнул лицом в свою грудь.

– Ты цела? Ты цела! Хвала Ключнику, ты…

Запах Джоланта был ей знаком – лаванда и цветочное мыло. Чистюля. Чонса вдохнула глубоко, словно затянулась дымом, но так и не успокоилась. Глядела поверх его плеча на Данте: он приоткрыл рот, дыша со свистом, перекатился головой по подлокотнику. На его груди лежал массивный артефакт в виде округлой пластины. Удивительно, но Данте не было больно от близости Кости Мира. С другого края софы свисали его ноги, узловатые длинные ступни во сне заскрипели острыми когтями по паркету. Ему что-то снилось.

Гвидо сказал на чистейшем певучем шорском:

– Благодарю, ступай с миром, Лиль, – и провожатый юный шорец низко кивнул (этот кивок был похож на поклон) и покинул их.

Гвидо же подошел к ним с Джо. Узкое лицо. Неприятное лицо. Как она сразу не заметила? Чем-то похожее на лицо Чонсы – вытянутое и тонкое.

– У тебя, наверное, куча вопросов? – спросил он.

Дрожащие значки перескочили с его мерзкого лица на Дани – её Дани!

Чонса приподняла губу и прежде, чем Джо успел что-то сделать, или она успела одуматься – дернула силой Гвидо в сторону стола, заставила взять с лотка для инструментов первый попавшийся нож. Он посмотрел на оружие в своей руке с восхищением. Еще немного – и она заставит его вскрыть себе горло.

Джо сжал её плечи и силком усадил за стол, почти кинул в его сторону. Вместе с ней качнулся и упал Гвидо – но не выпустил оружие из руки.

– Успокойся, – попросил он. – Пожалуйста.

– Предатель!

– Поразительно, – цокнул Гвидо языком. – И это притом, что здесь повсюду растыканы Кости Мира! Черт, да сам этот скальпель – артефакт!

– Эта Кость не поможет тебе, когда я засуну её в твою глотку.

Чонса сощурилась.

Гвидо глубоко и сильно полоснул себя у шеи, распахал плечо, плеснула кровь. Светлые одежды быстро стали красными, и выражение лица медика изменилось. Чонса учуяла кислый, лимонный запах страха. Её затрясло от предвкушения.

Гвидо!

Дани!

Что он делает с ними?

Что он уже сделал с ним? Это не её Дани – это призрак, демон.

Что он ввел ему?

Почему Джо не убил его?

Предатель!

Ублюдок!

Смерть!

Она обещала себе, она рыла себе выход, она хотела свободы!

Шор – иные порядки, как же. Шор – свобода, да уж! Не для неё. Может, она не умела быть свободной. Может, ей было не суждено. Зато она умела другое.

– Подчинись, – иным голосом пророкотала Чонса. – На колени.

Гвидо упал с неистовостью молящегося за свои грехи.

– Чонса! – закричал Джо.

– Убей себя.

Удар в висок был сильным и предательским. Перед глазами Чонсы будто кто-то ладонями хлопнул – и стала мгла.

Она ослабла на стуле и упала лицом в стол, чудом не сломав нос. Боль разлилась по виску, не такая, как бывает от удара, более мерзкая. Джолант приложил её проклятым артефактом. Когда в глазах чуть посветлело, она увидела его – испуганного, растерянного и с костяным кинжалом старика в руке.

– Поговорим в следующий раз, – прохрипел Гвидо, зажимая рану. – Джо проводит тебя. Верно, Джо?

Чонса трепыхалась в руках Джоланта, вскинула колено, ударила в пах. Ключник с хрипом согнулся, и Гвидо пришлось позвонить в колокол, чтобы вызвать стражу. Охранники застали их так: сжимающий тиски объятий Джолант, бьющаяся в истерике малефика, истекающий кровью Гвидо и Данте, что тихо сопел носом во сне.

– Нет! – закричала Чонса. – Я не хочу туда! Я не вернусь туда!

Осколок по рукаву упал в её ладонь, и она, как могла, сильно полоснула им по Джоланту. Мир кружился после удара в висок, и царапина лишь едва задела его щеку. Чонса была слаба, но ярость выплескивалась из неё, стала физически ощутимой, когда её схватили за руки. Повторялась история вчерашнего дня. Однако теперь злость затмила глаза ключника. Он утер кровь о плечо и перехватил кинжал.

– Нет, Джо, пожалуйста! Я не хочу!

Но его уже было не остановить. Что это будет? Милосердный удар в сердце? Если бы. Вместо того, чтобы закончить это, Джолант распахнул на её груди рубашку и приложил к бесстыдно голой коже напротив сердца Кость Мира.

Зашипело.

Боль! Боль!

Как же больно!

Жжет!

Чонса закричала. Она никогда не кричала так, горько от обиды. Потеряла сознание – и не увидела, и не услышала, как на полках полопались сосуды, трещина поползла по стеклу, а Данте застонал сквозь сон, откликаясь на чужую боль.

Когда она пришла в себя, рядом были белые стены, тишина подземелья, головная боль и Джо. Она лежала головой на бедрах, ощущала предплечьем жесткость деревянного протеза, ключник гладил её волосы. В легких прикосновениях было столько же нежности, сколько чувства вины.

– …и я уже не знаю, во что верить, Чонса. – Кажется, он не понял, что она очнулась и продолжал вести с собой тихий откровенный разговор. – Он сказал, что никому никогда не хотел бы навредить. Мы можем все исправить! Тебе просто надо понять. Мы можем закрыть небеса, можем закончить это безумие… Я видел этих тварей, Чонса. Они напали в ту ночь, когда звенели колокола… Он сказал, что из-за случившегося некоторые из вас сошли с ума. В одночасье. Очень многие. И многие погибли… И теперь нет иного выхода. Ты должна оставаться здесь. Мне очень жаль. Мне так жаль.

Он слишком часто это повторяет. Чонса сдержалась, чтобы не дернуться и не фыркнуть с пренебрежением. Странно, но от прикосновения пальцев Джо к виску боль становилась меньше.

Внутри было пусто и горько, как когда проплачешь всю ночь. Если бы только Чонса умела плакать взахлеб, ей было бы легче…

В словах ключника девушка услышала совсем другое, то, что ей вдалбливали годами.

Инструмент. Ты инструмент. Тебя используют, как всегда это делали. Как когда вы искали пропавших, или на войне, когда ты приказывала людям десятками бросаться на собственное оружие, или сейчас, когда чертов медик ищет панацею от этой чумы, которую никто не ожидал и не знает, как с ней бороться. А пока ты не нужна, тебя спрячут в безопасные ножны, где ты будешь ржаветь, тончать и голодать. До тех пор, пока снова не придется пускать кровь.

– Поверь мне.

Его горячая ладонь легла на щеку. Он говорил взахлеб: испуганный мальчишка, но в сердце Чонсы не осталось к нему сочувствия. Пусто и горько. Она крепче сжала ресницы, тяжелые, они дрожали. Лишь бы не понял, что проснулась.

– У меня никого не осталось. Была только ты и Брок, а теперь осталась только ты. И Гвидо. Я… позабочусь о тебе.

Его шепот коснулся хряща уха. Он прижался губами к её виску. Джо был в ужасе перед грядущим, если позволил себе такую вольность. Поцелуй был нежным. Джолант прерывисто вздохнул, скользнул губами по скуле, уткнулся носом в щеку, так и не позволив себе коснуться её губ. Чонса ощутила запах свежей крови из царапины, которую она оставила ему. Кончик носа у Колючки был прохладным и мокрым, как у щенка.

– Только… Не делай глупостей, ладно?

Чонса не ответила. Он посидел с ней еще немного и ушел, за его спиной щелкнул замок.

В тишине и темноте до Чонсы дошла бедственность её положения. Её собираются держать здесь, пока Гвидо не совершит над ней то же, что он сделал с Дани. Ночью город атаковали химеры, и он увел его сражаться, это понятно, и теперь он лежал там, наверху, без сознания. Не инструмент – оружие. И Джолант был согласен с замыслом брата, каким бы он ни был. Закрыть небо? Закончить безумие? Ценой чего – их жизней? Их разума? Её и так истончился, подобно льду весной.

Та вспышка, эта клокочущая ненависть – логична, или же начало её личного чёрного безумия?

Чонса села. Затем встала. Заходила. Диким зверем начала метаться по камере. Ненависть струилась по её венам, наполняла купель в полу алым туманом, стелилась по коридорам тюрьмы.

Она ненавидела доверчивость Джо. Ненавидела свою ничтожную жизнь. Ненавидела тварей, что разрушили даже её. Ненавидела простой, ограниченный люд, что ненавидел её в ответ. Ненавидела всех.

Ненависть иссушала её, оставляла на её теле синяки от соприкосновения со стенами и гул в сбитых костяшках, но она продолжала кричать, а когда силы совсем покинули её – свернулась в калачик и скулила.

Как бы ей ни хотелось, уснуть не получалось. Чонса выбилась из сил, просто лежала – даже не на тюфяке, а прямо на холодном полу, раскинув руки и ноги, и пялилась в низкий потолок. Много думала, но мысли все были жалкие и печальные. Наступила густая южная ночь, возня за стенами особняка стихла и слышен был только стрекот насекомых.

И тогда, в самый темный час, в коридорах послышались шаги. Чей-то задушенный крик. Звяканье оружия – и вдруг всё смолкло. Чонса заинтересованно приподняла голову.

Неужели так скоро пришли по её душу? Или снова хотят увести Данте? Или его привели обратно? Чонса обнаружила в себе неожиданное спокойствие, почти смирение, вспышка ярости выжгла всё. Эмоции казались глухими и ненастоящими, она смотрела на них со стороны, наблюдала, как за расцветающими провалами в ад на небе.

Но живучее и упрямое тело решило не поддаваться апатии, а драться до конца. Напружинились ноги, поднялись кулаки к груди – Чонса встала у двери.

Она так привыкла к темноте, что, когда у маленького оконца вспыхнул факел, ослепла. Проморгалась и увидела блестящие глаза. Заметила маленькое темное пятнышко на радужке левого глаза. Свежие шрамы на лице, уходящие вниз. Пламя факела будто перекинулось на его длинные волосы, оказавшиеся рыжими, почти оранжевыми. Он без интереса оглянул Чонсу и отошел.

– В следующей, – пояснил ему женский голос.

Чонса увидела маячившую за его широкой спиной фигуру, худощавую и быструю. Когда они скрылись из поля зрения, девушка протестующе закричала.

– Стой! Стой! Открой дверь! Выпусти меня!

– Тише тебе, – шикнул рыжий. – Не мешайся.

У него был неприятный, скрежещущий голос. По тону он так сильно напомнил ей прежнего Колючку Джо, что Шестипалая растерянно замолкла. В это время его спутник отпер дверь в камеру Данте, и интонации голоса мужчины со шрамом сменились. Он воскликнул:

– Боже! Дани! Что они с тобой сделали!

Только она имела право называть его Дани. Это был их маленький уговор. Клятва на мизинчиках двух юных влюбленных малефиков.

Зазвучали шаги. Чонса поняла, что он зашел в клетку Данте. Ей оставалось только горевать о своей судьбе – и радоваться за Данте. Тише ей – может, если она не будет так рьяно визжать за свою судьбу, одному из них удастся спастись. Дани и так много досталось. Сдержать крик оказалось сложным, ведь Чонса увидела его – такого худого, бледного и неподвижного. Казалось, он не мог держать голову, опустил её, словно был мертв.

– Он жив, – опередил её крик рыжий, что тащил малефика на плече.

Чонса сжала прутья клетки ещё сильнее, затрещала кожа на костяшках, а глаза увлажнились от боли и жалости. Но малефика была рада, что он жив. Когтистая рука Данте шевельнулась, обняла незнакомца за другое плечо.

– Пойдем отсюда, – ласковым тоном сказал рыжий. Чонса услышала едва различимый шепоток, и следующий восклик: —…Её?

– Если… она не пойдет… Я… не… пойду.

– Чёрт… Ты можешь помочь?

– Её не быть в нашем уговоре, – бархатисто звучал женский голос, чуть растягивая слова, коверкая склонения, – но ты знать цену, мой милый Аларик.

Аларик… Чонса где-то слышала это имя. Точно. Аларик. Брат-близнец Йоля, они – ключники Дани.

Аларик ругнулся. Подошел к решетке, заглянул в остекленевшие глаза Шестипалой. Шрамы на щеке, пятно на зеленой радужке. Смотрел он враждебно. Там, где лицо не было повреждено, плотно рассыпались следы оспы и веснушки. Неожиданно он рванул на груди цепочку с костяным ключом и перекинул её назад. Взметнулась длинная рука и в круг света факела вышла старая знакомая, шорка по имени Нанна. Она дружелюбно улыбнулась.

– Я же говорить, что мы ещё встретимся, чон се.

– Ты не говорила этого, – хрипло от растерянности ответила та.

Девушка негромко засмеялась, подходя к клетке. Раздалось странное шипение – такое бывает, когда металл остужается водой. В замке провернулся ключ. Дверь открылась. Первые шаги Шестипалая сделала неуверенно. Вдруг это ловушка? Ещё одно испытание, что проходили малефики до Бдения, доказывая свою преданность? Чонса не знала ответов, но страстно хотела жить.

Церковь боялась дикой природы малефиков. Она заключала их в камень, муштровала и держала в строгой дисциплине. Колдуны на службе не могли отлучиться по нужде без наблюдателей. Так много запретов, но в итоге они забыли одно, самое важное: все люди звери, а напуганное животное готово себе лапу отгрызть, лишь бы выбраться из западни.

– Идти можешь? – спросила Нанна.

Чонса кивнула. Сделала несколько шагов и оперлась плечом о стену. Ноги едва держали её. Висок разрывался пульсирующей болью – Джолант не пожалел силы в ударе. Видимо, правда испугался.

– Вот же чёрт, – ругнулся Аларик снова. – Йоль, помоги ей.

Чонса нахмурилась, неужели она не заметила второго близнеца? Но рядом не было никого, кроме двух малефиков, шорки, рыжего ключника и пары стражников, что лежали дальше по коридору.

К Чонсе подошла Нанна и закинула руку малефики на своё плечо.

– Идти быстро, – предупредила горная ведьма. – Пока смена караул.

Когда они выходили из здания казематов, Чонса увидела еще охранников, они будто спали. Крови не было. Ночная тьма на юге особенно густая, её едва-едва алыми отблесками рассеивал небесный огонь. Хорошее время для побега. Плохое – для того, чтобы высматривать стражу. Чонса совершенно не понимала, где она находится, в каком углу этой странной лечебницы-тюрьмы расставлены охранники и как отсюда выбраться. Нанна вела их путанными тропками, они полуночными призраками прыгали по теням кипарисов, балконов, статуй.

Остановились у надгробий. Странное украшение для внутреннего сада с бассейном. Камень был светлый, из земли торчали вазоны с высушенными цветами, трава была почти по колено. По какой-то причине сюда редко заглядывали. Нанна любовно провела по одному из памятников, снимая слой пыли, паутины и высушенных листьев, и обратила внимание на второй – тот, что стоял под небольшим деревцем.

– Где же…

Зазвенели колокола. Их отсутствие заметили.

– Проклятье! Поторопись! – крикнул Аларик. Данте на его руках, кажется, окончательно лишился сознания, обвис и почти не дышал. Чонса распрямилась, перестав опираться на шорку, тем более та была слишком занята – искала что-то в траве, ощупывала ствол дерева, рылась под его корнями.

– Да сейчас, сейчас… Ага!

Раздался приглушенный щелчок где-то под землей. Надгробие двинулось в сторону, открывая темный провал.

– Нанна – королева подземелий, – вяло ухмыльнулась Чонса. Она давно не практиковалась в иронии.

Южанка не заметила её шутки.

– Прыгать!

– Об этом ходе никто не знает? – Аларик боязливо оглядывался. Он тоже видел как мечутся факелы. Беглецы ушли недалеко, их легко могли вычислить по следам.

– Точно. Гвидо – вряд ли. Давай!

Нанна первая прыгнула в чёрный ход. Топнула ногами, задрала лицо – светлое пятно в темноте. До дна было футов восемь, высоко, но выбирать не приходилось – Чонса предпочла бы скорее подвернуть лодыжку, чем остаться в темнице. Прыгнула. Заныли икры, стрельнуло в колени. Терпимо.

– Готовы? – спросил Аларик. Девушки кивнули, и он скинул вниз малефика. Тот даже не попытался сгруппироваться, не очнулся от ощущения падения. Нанна и Чонса не подхватили его, как могучие воины, но смягчили, как могли, урон, придержали голову. Аларик прыгнул следом, Нанна наступила на какую-то пластину в темноте, и плита над ними сдвинулась, осыпав волосы землей.

Под ногами лежала растрескавшаяся плитка. Где-то проход закрывали корни. Они около часа ползли по этому узкому коридору в полной темноте и тишине. Воздух в этом туннеле был затхлый, древний, землистый, и теперь для Чонсы свобода пахла именно так.

Потом повеяло свежестью. Чонса услышала крики птиц, быстрокрылых береговых чаек. Там, на свободе, шумело море, и их ждала маленькая закрытая карета. Лошади паслись выше, на травяном склоне, их тонконогие фигуры в утреннем тумане казались исполнившимся волшебством. Почему-то картинка казалась мутной.

Чонса поняла, что никакого тумана не было. Это слезы облегчения заволокли ей глаза.

Парой часов позже Чонса держала в руках запечатанный тубус и не хотела его вскрывать. Немудрено: последнее письмо лишило её вначале душевного спокойствия, затем свободы, а в последствии – доверия к Джоланту.

– Где был Феликс, когда давал тебе письмо?

– Столица, – ответила Нанна.

Южанка отдыхала от работы возницей – растянулась на траве, закинув ногу на ногу. Беглецы уехали недалеко, лошади тяжело тащили по бездорожью карету с четырьмя людьми, им требовалась передышка. Низкие плодовые деревья хорошо закрывали их от чужих глаз. Чей заброшенный сад это был? Вокруг – ни одного домишки, хотя местность красивая. Крутя в руках тубус, Чонса прислонилась к стволу и соскребла отросшим серым ногтем кусок смолы, сунула в рот. Слива, поняла она. Заброшенные плодовые сады, море, тишь. Подземный ход заканчивался за городом, которым Чонса так и не успела полюбоваться. Девушка тоскливо глянула в сторону, откуда они пришли. Правда ли, что мужчины там красят глаза, как девушки, чтобы отвести порчу? И то, что улицы там выложены мрамором? Что дорогу от Канноне проложили великаны, что дома там помнят времена, когда сам Ключник ходил по земле, и что где-то там таких, как Чонса, не держат под замком, они ходят по рынку, покупают персики и заводят семьи, и никто не отнимает их от семей, стоит им только закричать…

Чонса встрепенулась.

– Как тебе удается так быстро перемещаться? Из Сантацио в Канноне по Апийской дороге – не меньше двух с половиной недель пути галопом!

– Под землей время идет по-другому.

Ответ звучал зловеще. Так, словно Нанна говорила о смерти. Чонса нахмурилась, чавкая сливовой жвачкой, и Нанна кинула в неё тонкой веточкой:

– Я королева подземелий! Не забыть?

Шутки. Только шутки – и никаких подсказок. Не летает же она, в самом деле. Даже если предположить, что под землей – самая прямая дорога, по которой Нанна скачет на семерке запряженных кротов размером с быка, девушка двигалась быстрее стрелы. Странно.

Имеет ли это значение для неё? Нет, на самом деле. Дареному коню не смотрят в зубы, а от помощи не отрекаются. Не ставят её под сомнение.

– Ладно. Как он?

Чонсе пришлось напрячься, чтобы вспомнить их последнюю встречу перед отбытием в сторону проклятого Йорфа: внимательные прозрачные глаза, глубокие морщины и тяжелые, шуршащие при движении веки. Феликс. В груди свело. Такое странное ощущение – она словно вспоминала прошлую жизнь. Нанна добавила деталей на полустертый портрет старика:

– Худ. И это… – Она втянула щеки и изобразила старческую дрожь, что все сильнее сковывала Феликса.

Чонса вздохнула. События последних дней и её лишили лет жизни, что говорить о дряхлом церковнике? Феликс был стар, сколько она себя помнила. Должно быть, ему уже за сотню лет. Что ж, такие времена. Феликс сойдет с ума, узнай, что она лишилась опеки ключников и теперь сама по себе, как ренегат, прячущийся от своего сумасшествия. И компания у нее та еще. Горная ведьма и два безумца. Она кинула взгляд на Дани с Алариком. Малефик немного пришел в себя к радости своего стража, тот крутился возле, подкладывал под кудрявую голову одежду, поил его, ругался вполголоса с тенями в своей голове. Их было видно и невооруженным глазом, а уж Шестипалой подавно – она видела такие симптомы много-много раз. Невольно вспомнилась Лима. Когда это было, сколько декад тому назад? Аларик словно горел изнутри. Яростно билось сердце, но пламень в голове сиял отчаянней, чадил горше. Черное безумие.

Нанна исполнила пожелание безумца, вывела опасную тварь в этот мир. Она проделывает невероятные расстояния за короткие сроки, а все, что волнует Чонсу – тубус в её руке. Пока он не был вскрыт, можно было одинаково верить в хорошие вести от Феликса, и в дурные, а ей, ради разнообразия, хотелось бы первое. Нанна кинула в неё еще одной веткой, поувесистее, и Шестипалая устало перевела на неё взгляд.

– Оставь их, – промяукала чёрная кошка с мудрыми жёлтыми глазами. – Пускай несчастный рыжик наслаждаться остатком. У тебя свои дела.

Чонсе не понравилась формулировка этой просьбы.

– Что ты имеешь в виду? Остатком чего?

– Данте? Своей жизни?

«Наслаждаться Данте» звучало еще хуже. Тем более – его остатками. Чонса норовисто раздула ноздри и фыркнула, отвернувшись от возни ключника с полуживым Дани. Её Дани!

– Джо говорил, что теперь малефики опасны во сне. Из-за этого, – и Чонса ткнула пальцем вверх.

Нанна рассмеялась:

– Со мной – не бойся.

Это надоедало.

Снова загадки, никаких ответов, никакой надежности, какая была при молчаливом, но честном и простом Броке. Шорка уже третий раз судьбоносным знамением озаряла её жизнь: спасла, стала предвестницей разрушения и снова спасла, и следующий её ход ожидался Чонсой с мрачными предчувствиями. И малефика до сих пор ничегошеньки не знала о ней! Болтовня в стенах пещеры – не в счет, Шестипалая была постоянно опоена травами и едва соображала тогда. И, если честно, больше говорила о себе, чем спрашивала.

– Почему? – угрюмо спросила Чонса. – Почему с тобой – не бояться? Кто ты такая? Почему помогаешь мне? Какая твоя роль… во всем этом?

Шестипалая не заметила, как сжала тубус с письмом до неприятного жжения в ладони. Следом поняла – не удержалась, чувства заострились, вышли за границы её тела, и она смогла рассмотреть золотое дно зрачков Анны, проплывающие по нему тёмные силуэты мыслей. Несло от южанки разрытой могилой, так цепко впился в смуглую кожу запах подземелий. Нанна привстала на локте. Простая чёрная рубашка фривольно распахнулась на её груди, и Чонса заметила уродливое украшение – нить костей и зубов, молочно-жёлтых осколков, свисающих, кажется, ниже живота, прихваченного широким корсетным поясом. Заметив взгляд Чонсы, нырнувший в её декольте, шорка улыбнулась и достала ожерелье.

Силы Шестипалой тут же заняли положенное им место, поместились в пульсирующую болью точку посреди мозга.

– Это Кости Мира?

– Их называют так, да. Никто не знать, почему, но Нанна знать. Когда начали рыть, под землей только они были. Кости, кости, везде кости. Другие миры – руда и чернозем, а Бринмор – кости и леса. Больше всего там, где холмы, поэтому говорить о великанах.

– Снова старые сказки про Танную? – Это не то, что хотела услышать Чонса. Но Нанна всегда отвечала так, как хотела ответить, но не то, что хотели услышать другие. И южанка совсем не замечала раздражения в голосе собеседницы.

– Они. Я собирать кости. Только настоящие кости, звонкие кости, те, что поют, а не подделки! Кости великанов.

Чонса недоверчиво сощурилась. Немного другим взглядом обвела ожерелье, с бусинами на котором южанка принялась играть, будто малолетний ребенок. Вот-вот в рот потащит.

– Не подделки?

– Да, да, чон се. Вы научиться делать ненастоящие. Злые кости! Сводящие с ума кости. Глупые, глупые северные волки.

Малефика едва понимала, что бормочет себе под нос горная ведьма. Шестипалая ужасно устала и то, что раньше казалось ей изюминкой, чем-то интересным и невиданным, сейчас бесило. Ни одного прямого ответа, ни одного честного слова – один умалишенный бред, пустой свист ветра в голосовых связках. Она резко встала с места и отошла от Нанны, ближе к Аларику и Данте, а та все продолжала нести ахинею: про великанов, про злые кости и то, как много она знает. Бла-бла-бла.

До неё донесся голос рыжего – тот спорил сам с собой и ругал Йоля. Чонса нервно рассмеялась:

– Трое безумцев – и я! О, Добрый и Его Пророк…

В лечебнице для душевнобольных безумен не пациент, а тот, кто добровольно остается там.

Особенно теперь, когда у Чонсы был выбор… Лишь бы уйти подальше им с Данте. А рыжий с горной ведьмой пусть горят синим пламенем.

В темном уголке под высоко поднимающимися корнями могучего дерева Чонса нашла немного тишины. Ветер в кронах и вороний грай заглушали чужие голоса. Она ненадолго замерла с закрытыми глазами, но не спала, нет – дышала, сфокусировав все свои ощущения только на том, как поднимается и опускается её грудь, округляется и опадает живот, как выдох щекочет узкие ноздри. Успокоившись, взяла в руки письмо в чехле. Тубус напомнил ей колчан. Взведенная стрела начертанных букв просвистела под низкими ветвями отцветающей сливы, так что на пергамент, кружась, упал полузасохший цветок. Чонса сдула его и погрузилась в чтение: Нанна была права, дрожь в руках Феликса становилась сильнее, почерк – хуже, и многие моменты приходилось перечитывать снова и снова, чтобы дошел смысл слов.

«Волчишка!»

Моя дорогая, не передать словами той радости, что надеждой заполонила моё тело, когда я узнал, что ты жива! Ужели может что-то сравниться с этим? Мне остается лишь веровать, что южанка меня не обманывает. Но в моих мольбах я тянусь к тебе и порой вижу твои насупленные брови и слышу лясканье острого языка, и мне делается проще дышать.

Нынче мы находимся в Канноне. Тито удерживает нас в Верхнем городе – стены здесь высоки, люди чванливы, время остановилось, и даже вонь залитого кровью и гноем города стирается благостью вишневых садов. Порой кажется мне, что это гостевание – не иначе как тюрьма, и тени плодовых деревьев полны бдительных глаз. Мне не по нраву это.

Тебе известно, что у меня в столице много знакомых, и самая приметная фигура из них – Его Величество Калахан. Однако он троекратно отказал мне в аудиенции. Конечно, причины тому есть – страну осаждают беды, но мы с ним старые друзья, и это показалось мне странным. Я связался с еще одним знакомым и выяснил, что Его Величество смертельно болен и все последние недели прикован к кровати. От него не отходят лекари, дворцовые малефики отдают все свои силы, чтобы удержать в нем жизнь, и болезнь эта – великая тайна.

Бринмор слаб как никогда. Что будет, если наши враги прознают о том, как он слаб? Осажден отродьями Марвида, с больным королем и на пороге окончания перемирия с великой империей Шормаару. Боюсь, девочка моя, вскорости порождения кошмаров станут нашей меньшей проблемой.

Кому, как не тебе, знать, что такое настоящая человеческая жестокость?

Однако это лишь одна из новостей, что я могу рассказать. Вторая касается всего произошедшего. Мне думается, ты уже поняла, что я заподозрил грядущее злодеяние, хоть и не верил в его масштабы. Но много раз проповедовал Тито то, что вскоре сойдет сам Малакий на землю, и семя Зверя будет уничтожено. К концу года его уверения становились всё громче. Но не Малакий идет по нашим землям, а сам Рок и сама Гибель.

Но слишком много и слишком начистую я пишу, вверяя все эти слова письму в руках шорки.

Я собираюсь вырваться из-под надзора безумца-Тито. И если все получится, молю, давай назначим встречу через неделю в маленькой таверне Нино на юге Бринмора, почти у самых Девяти Холмов. Спроси на Апийской дороге беженцев или южанку, и ты найдешь дорогу.

Надеюсь на скорую встречу. И береги себя! Я буду дожидаться тебя за столиком в углу.

Ф.

Два слова – «Девять Холмов», – и память взорвалась криками умирающих. Чонса вспомнила, как каменистая почва не впитывала кровь павших, и по земле вниз, с горного плато, на котором развернулась самая главная баталия прошедшей войны, срывались ручьи, пенистые водопады крови. Она чуть не потеряла тогда рассудок, была на грани. Нино – не помнила, мало что вообще помнила, следующее воспоминание после стрелы, вонзившейся в лицо стоящей рядом знакомой малефики – корабль и разговор капитана о морских левиафанах, когда её везли на суд и освидетельствование в монастырь Святого Миколата.

Если и существовало место, куда ей меньше всего хотелось возвращаться – это были Девять Холмов. Даже темница Гвидо с этим костяным гробом в полу казалась более привлекательной, хотя, возможно, крови там пролилось не меньше.

Девять Холмов. Идти туда – одной? Или с её дурной компанией? Она никогда не путешествовала самостоятельно. Был ли конец у пути, который проложила Нанна для них под землей, или ведьма снова растворится в ночной тени, когда они уснут на привале? Да и согласятся ли тогда Аларик с Дани идти за ней? Как же много вопросов. Голова гудела.

Боги: ведь всегда можно отказаться! Самое время привыкать к таким изыскам, как свобода воли. Ей тоже необязательно идти. Необязательно слушать о том, что натворил Тито, о том, в задницу какой глубины все катится. Она может уйти. Найти уголок поменьше, потише, подальше и постараться там быть счастливой.

А можно просто встретиться с человеком, который был к ней добр и вырастил её, обнять его и сказать: прощай.

От этой мысли на губах Чонсы заиграла неуверенная улыбка. От всего пережитого руки у неё дрожали, в голове была полная каша, всё сплелось воедино: радость от освобождения, горечь от предательства, страх ожидания пыток, ужас перед неизведанным, но опьяняющий вкус надежды перебил их всех.

Впервые за последнее время малефика расправила плечи. Подняла лицо выше, внезапно ощутив на коже теплое прикосновение солнца.

За спиной закричали. Чонса обернулась – это Данте проснулся и попытался встать, упал, а Аларик подхватился с места.

Бледное лицо в чёрных кудрях вскинулось, взгляд звериных глаз встретил её, и ужас от пережитого на его лице сменила робкая улыбка узнавания. Чонса кивнула ему в ответ, а после поднялась с земли, пошла к нему навстречу, сорвалась на бег и влетела в объятья Данте, едва не опрокинув того. Она не обнималась так, – честно и со всем желанием отдать тепло и получить его – так давно, что не смогла вспомнить, когда. Аларик неуверенно замер рядом, его ладони упали с предплечья своего подопечного. Он сделал шаг назад, но Чонса успела на него взглянуть, неприветливо и с немой просьбой держаться подальше.

Дани уронил лицо в её волосы, зарылся в них носом. Вдохнул запах. На ощупь он был – одни кости, горячий-горячий. Чонса положила щеку на его грудь и замерла, сжалась, сделалась моложе, глупее, когда в её горле еще могли комком становиться слезы радости.

– Я же говорил, – почти человеческим голосом, знакомым голосом сказал её Дани, – что всё будет хорошо.

– Будет.

Она подняла лицо. Данте ткнулся в него, словно разучился целоваться и показывать ласку, а потому приласкался по-кошачьи, лбом в лоб и тонким кончиком носа по её переносице.

– Но сначала тебе нужно отдохнуть и поесть. – Чонса огладила плечи Данте. Тот приглушенно и согласно мурлыкнул. – Потом… А потом нам нужно покончить со старой жизнью, верно? Попрощаться с ней.

Дани кивнул.

Они поцеловались наконец, не ради страсти и не из нежности, а из уважения к тому, что делили раньше и что потеряли.

И чтобы доказать себе, что они – люди, и имеют на это право.

Шумела слива, орало воронье. Нанна пела песни своим костям, цокала ими в ритме мелодии, а они целовались. Губы о губы, влажные языки, острые зубы Данте, которыми он разучился трогать её так нежно и щекотно, и до крови царапнул нежную кожу. Чонса вздрогнула и стянула объятье сильнее на его шее, вставая на цыпочки. Оторвалась, чтобы перевести дыхание, когда в груди стало тесно, а в животе – горячо. Данте уткнулся носом в её плечо и тихо, лающе засмеялся.

– Не думал, что увижу тебя снова.

– Не думала, что доживу до нашей встречи, – переформулировала девушка, делая шаг от него. Там, где было горячее тело малефика, стало прохладно и пусто. Чонса почувствовала, что её щеки горят.

Данте посмотрел на неё со странным выражением. Как в алом авантюрине, сотня золотых песчинок мерцали в его печальных глазах. Он поправил прядь её волос, заправил за ухо, но те были короткими и выбились на следующем же порыве ветра.

– А наш сын? Он с тобой?

Сын?

Чонса отшатнулась от него. Ей захотелось закрыть уши. Не говорить о сыне. Не вспоминать о нем!

Сын? У неё сын? Этот кричащий сверток из её сна – сын? Она так и не посмотрела в пеленки тогда. Его унесли, и она даже не знала, всё это время… Сколько уже лет прошло? Десять? Не меньше. В малефикоруме все спят в общей комнате, и все это неизбежно, но никогда раньше от связей колдунов не случались дети. Монахи полагали, что малефики бесплодны.

Потом Чонсе сказали, что ребенок умер спустя час. Он родился «нежизнеспособным», такое бывает даже у простых людей, что уж говорить о таком-то порождении…

А после твердили, что это всё был плохой сон, и ей надо просто продолжать жить и забыть о нем. Повторяй за мной, девочка – куда сон, туда и ночь. Куда ночь, туда и сон. Уходит на восток и рассеивается в солнечном ветре…

Но ей так и не показали его могилу. Не сказали, куда приносить цветы. И Чонса всегда думала, что её дитя живо. Об этом говорил её материнский инстинкт, такой сильный, что, сколько его не выводи из неё страшными видениями, знамениями конца или самим демоническим схождением – он будет тянуться и тянуться путеводной нитью туда, где сердце. Поэтому она так стремилась на свободу. Поэтому с такой надеждой заглядывала в лица брошенных сироток.

– Сын? – хрипло повторила Чонса. Данте кивнул всё с той же улыбкой.

– Сын. Или он с Феликсом?

– С Феликсом? – Мир качнулся. – Ты… Ты что же, его видел?

Данте снова кивнул, явно не понимая, что каждым своим словом и жестом забивает в тело Чонсы гвозди.

– Конечно. В малефикоруме рядом со Стреппе. У него твои волосы. Светлые и рыжеватые. Как пшеница на закате.

Мир пошатнулся снова, сильнее. Еще сильнее.

Феликс! Предатель!

Он мертв, Чонса. Куда сон, туда и ночь, Чонса. Страшный сон, забудь и живи, Чонса…

Зачем он так с ней? Волчишка, как же…

Радость старика.

– Чёртов… чёртов лицемер!

Он жив! Её дитя, её мальчик…

Чонса всего на миг прикрыла глаза, чтобы не ослепнуть от яркости обрушившихся на неё эмоций, и вдруг резко потемнело. Данте едва успел подхватить её лишившееся чувств тело.

Во всем был виноват Джолант.

Чертов Джолант Лорка. Проклятый Джолант Бастард Мэлруд. Долбаный калека Джо Колючка, Джо Одноножка!

Пустая камера. Одурманенные стражи. И он, дурак дураком, держащий в руках собачий ошейник, который Чонса носила вместо браслета. Ну что же это за украшение для девушки? А ведь он хотел тогда, в Йорфе, подарить ей браслет из янтарных бусин, даже купил его, да так и проносил в сумке, пока та не сгинула в водах Танной.

Ошейник… Как она назвала того лохматого пса? Орешек? Он смотрел издалека за тем, как девушка бросает щенку палку, он приносит, и Чонса чешет его за ушами и смеется. Тогда он хотел к ним присоединиться, но не стал. Столько упущенных возможностей и шансов на сближение! Но разве мог он? С малефикой… Да и что бросать собаке? Свой костыль? То-то Чонса бы посмеялась своим противным скрежещущим смехом.

Как же невыносимо болела нога. Вроде проходило время, боль должна была стать меньше, но она зрела вместе с этой черной дырой в груди, становилась больше и ощутимей с каждым часом… Злость – плохая пилюля от боли. Ярость ненадолго глушит тебя, и оставляет одного, совсем одного в пустой камере, с одурманенными стражами, с браслетом в руках, который еще хранит соль её кожи.

– Какого чёрта?

Дело было вот как: Чонса хотела навредить человеку. Черт с тем, что этим человеком был Гвидо, будь это даже незнакомец – она не имела права. Никто не имеет права убивать других, не в мире Джоланта Лорки. Именно для защиты невинных и слабых от малефеция, таких, как Джо, растили с желторотства. Остановить зло. Не дать ему перерасти во что-то более страшное и уродливое. Сделать больно, если надо! Удар в висок, удар по оголенной коже. Чонса заслужила это.

Он мог и вовсе её убить! Да даже должен был это сделать! Но не смог бы.

Боже, как она кричала. Ключник чувствовал себя так паршиво, даже зная всё это. И едва ли не плакал в подземельях, виновато обнимая Чонсу… Но уходя, Джо закрыл за собой дверь. Так ведь? Черт, да даже если нет! Он точно, абсолютно точно не трогал дверь этого монстра, ручной зверушки Гвидо!

О, Гвидо!

– Гвидо, – прошипел Джо, резко развернулся и пошел вверх, расталкивая локтями набежавшую стражу.

Он нашел Гвидо в своем кабинете, где все случилось, за расстеленной на столе картой. В огромных окнах лежал Сантацио, как на ладони, и словно текущая кровь, огоньки факелов разбегались по мелким улицам. Это стража Гвидо высыпала из его лечебницы и разбежалась во все стороны, стуча в двери спящих в поисках пропажи. Рядом с медиком стоял уже знакомый шорец-капитан в синих одеждах и украшенном шлеме, тройка его крепких солдат во всеоружии ждали команд, глаза у всех были внимательные, блестели, как ножи из темной стали.

Плевать.

– Гвидо! – произнес Джо, нависая над фигурой растерянного медика.

Это Гвидо был виноват!

Если бы он не схватил их так…

Если бы не сунул Чонсу в подземелья, как преступницу…

Если бы только он объяснил ей все сразу! Тогда она была бы здесь. Была бы с ним!

– Гвидо! – закричал, хватая его за грудки.

Но что он мог сделать? Джо Колючка, Калека-Одноножка.

Унизительно – не капитан во всеоружии и не троица обученных солдат, а собственный брат, щуплый медик на голову ниже, пнул его под колено больной ноги, толкнул, легко подставил подножку – и великий, мать его, Джолант Мэлруд полетел вверх тормашками. Унизительно. Унизительно! Кому нужен такой убогий? Чонсе? Вот еще. То-то она и ушла. С этим монстром…

– Оставьте нас, – процедил Гвидо, но никто его не послушал, наслаждаясь зрелищем корчащегося на полу калеки, и тогда он закричал, срываясь в высокий визг: – Оставьте нас!

И повторил на шорском. Джо наконец справился с болью и неловко сел, зыркнул на уходящих зло, яростно, но так и остался на полу, взъерошенный и взвинченный. Гвидо присел рядом с ним на корточки, заглянул в бледное лицо. Чёрные глаза Джо лихорадочно блестели, зрачков не видно.

– Мне сразу надо было догадаться. Ты влюбился, да?

Что?!

– Нет!

Как мог он? В неё?!

– Она – проклятая ведьма!

– Ты всегда был падок на убогих. Я знаю. Ты же всегда защищал меня, помнишь?

В Джо клокотало столько злости, что она травила его. Как у больного путаются мысли, как на смертном одре события прошлого кажутся томной сказкой, так чувства Джоланта сплелись в тугой клубок ядовитых змей, и каждая из них жалила его, доводила до бешенства. Любовь?! Вот еще! Эта ведьма!.. Эта проклятая ведьма! Она никогда не слушала его, никогда не верила ему, только издевалась, не смогла даже посидеть на месте! От неё не требовалось многого, но она даже этого не сделала, а ведь он просил! Мягко, настойчиво, не приказывал – просил! Черт возьми, разве не понимает она, что на кону?

Джолант подумал с ледяной злостью, раз ты не хочешь быть со мной, я убью тебя. Так будет безопасно для мира. Не хватало еще одной бешеной суки в нем, и без того полном чудовищ и оживших ночных кошмаров.

Он процедил сквозь сжатые зубы:

– Я сам отрублю этой ведьме её тупую бабью башку и насажу на кол!

Гвидо хохотнул, хлопнув себя по коленям.

– На свой? Она так и не дала тебе?

– На свой?

– Руби сказала, что ты отказал ей в спальне…

Джо непонимающе моргнул. Смежил губы, с которых были готовы сорваться новые ругательства – и постыдно покраснел. Гвидо засмеялся громче и покачал головой:

– Эх, ты ведешь себя как подросток, Джолант. – Медик положил ладонь на его плечо, помог подняться и кратко, сердечно обнял. – Соберись. Она сбежала, но её поймают. А если не поймают – она придет сама. Малефикам и раньше не было места среди людей, теперь – подавно. Успокойся.

– Успокоиться?! Разве не ты говорил мне о том, как она важна?! И с ней сбежал этот… зверь!

Голос медика зазвучал грустно:

– Возможно, как раз он и приведет её ко мне. Он не сможет без ихора. Сойдет с ума. Все они сойдут с ума. И мы об этом узнаем.

Джо представил себе: орды монстров, безумных людей, двух сумасшедших малефиков, вышагивающих по трупам рука об руку. Такое в самом деле сложно не заметить. Но когда Гвидо перестал считать мертвых? Грустить о них – и только, когда можно что-то сделать. Это Джоланту было все еще непонятно. В его сердце осталось место милосердию и сочувствию. Глупое, оно трепыхалось в груди невидимыми крыльями, когда Гвидо рассказал ему свой план: привести Чонсу и Данте в отведенное место, дать им испить крови богов и подчинить себе тварей, и отправить их обратно, в небесный ад.

Что же теперь будет?

Пока по лицу брата скользили тёмные отголоски его мыслей, Гвидо подошел к окну и оперся рядом с ним плечом, кивнул вниз, на дома и людей, белые крыши и стройную геометрию улиц. С высоты холма, на котором стояла лечебница, Сантацио был еще красивее, чем запомнил Джо. Он подошел, встал рядом, нахмурился. Морщина между его бровями уже редко сходила, кожа заломилась – слишком рано в Джоланте стал отпечатываться его вспыльчивый характер. Гвидо заглянул в его лицо снизу вверх, голос – такой мягкий и успокаивающий, что им можно умасливать младенцев:

– Подумай сам. Куда она может деться? В Шор? – Сухой смешок. – Да тут у меня свои люди в каждом городишке, в каждом порту, каждом трактире. В Бринмор? Обратно в тот ад, что её породил?

– Нет. Туда она не пойдет. – Джолант растер пальцами лоб так, что на нем остались красные полосы. – Она не вернется назад.

И к нему – тоже не вернется.

Ключник уткнулся взглядом в ошейник в своих руках. Какая ирония. Кто бы знал, что из волчиц получаются плохие цепные псы. Наверно, его стоило выкинуть, но что, если Гвидо ошибся и Джолант никогда больше не увидит Чонсу? Мало ли что может случиться кроме безумия: разбойники, болезни, волки, нападение монстров… Ошейник в два оборота застегнулся на его узком запястье. Красивый – вышитая лента, крепкая застежка, и показалось, будто он еще теплый от кожи малефики, а не оттого, что мальчишка крутил его в руках последние полчаса. Манипуляции не прошли мимо внимания Гвидо: тот понимающе сощурился и едва толкнул своего сводного брата плечом в плечо. Тот покачнулся и не сдержал прерывистый выдох от боли в культе.

– Прости за подлый прием. Я сделаю тебе декокт от боли… Но у нас есть дела важнее твоих детских истерик и приступов гнева.

– В Бринморе нет ничего серьезнее сбежавших малефиков, – проворчал Джо. От унижения у него все еще горели уши, скрытые отросшими пепельными прядями.

– Мы не в Бринморе. Пока не в Бринморе.

– Пока?

Гвидо улыбнулся, приподняв плечи, своей узкой и хитрой улыбкой, которая напоминала спрятанный в складках плаща кинжал, привкус цикуты в вине или случайный толчок с обрыва. Такой же мягкий, как когда плечом о плечо. Медик поманил его за собой – за письменный стол, на котором была разложена карта. Там же – пергаменты с шорской клинописью и бринской вязью. Там же – вскрытые конверты, испещренные следами почтовых голубей. Где-то расплывались алые пятна – должно быть, вино. Пахло чернилами и песком, библиотекой.

– Помнишь своего дядю, Джолант?

Ключник сложил руки на груди и незаметно оперся на здоровую ногу. Он не стал подходить слишком близко, словно Гвидо снова мог его атаковать. И ему не нравился этот разговор – ни то, как он начался (унизительно! унизительно!), ни то, к чему он шел. Джоланту хотелось спать, и чтобы не болела нога. Ему хотелось оказаться в другом месте – желательно на хвосте у Чонсы, а еще лучше – чтобы держать её в руках, снова целовать прохладные гладкие щеки в веснушках и не терять её из вида. Так безопасней, да? И приятнее для глаз.

Проклятая ведьма.

«Дядя». Хах, как же.

– Константин Великий? – Джо кивнул и посмотрел на Гвидо прямым, непреклонным взглядом. – Ты работаешь на него?

– В том числе, – заюлил брат со своими псевдовеселыми придурковатыми интонациями. – Я человек мира, мой дорогой братец. Скажем, я в одной связке с теми, кто на него работает. Например, с Самсоном. Но получилось так, что при его дворе сейчас ходят слухи…

Джолант сделал шаг вперед и сжал руку Гвидо, потянувшуюся за кубком. На карту плеснуло красным. Медик замер.

– Гвидо.

Тот поднял невинные серые глаза.

– Что – Гвидо?

– Чего ты хочешь?

Под рукой Джоланта затрещали его кости, и Гвидо поморщился. Он освободился, крутанув запястьем, и сделал шаг от стола, сложил руки за спиной и тряхнул головой, как делал всегда, когда нервничал. Привычка с детства: мать била его по рукам, когда он нервно грыз ногти, потому он стал постоянно что-то вертеть в пальцах, но это ей тоже не нравилось. В итоге он стал убирать ладони за крестец. Было приятно найти знакомые черты у, кажется, ставшего совсем чужим человека. Джолант бы даже улыбнулся, да не хотелось, ситуация не располагала.

Сначала брат заставил его вляпаться в эту… божественно-медицинскую муть, а теперь тянет его в политику? Цели государств и сильных мира сего казались такими смешными и незначительными по сравнению с концом мира, что это вызывало недоумение и почему-то – обиду. Как если бы вы готовились сделать что-то великое, а вместо этого решили сходить в хлев и покрутить коровам хвосты со скуки.

– Я же говорил тебе, – огрызнулся Гвидо.

Джолант напирал, шагнул ближе и положил ладони на стол, незаметно сладко потянув поясницу. Боль отступила на миг и ударила снова, и ключник зарычал:

– Ты вешал мне на уши всю эту чушь! «Ты – живая Кость Мира, Джолант! Мы спасены, Джолант!» Все дело решалось порцией твоей отравы и Чонсой, верно? Теперь Чонса черт знает где, а ты говоришь мне о какой-то политике? Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь?! От меня.

Гвидо растерялся. Лицо у него приобрело карикатурное, почти детское выражение обиды, губы изогнулись вниз, а брови сошлись у переносицы. Но Джолант был непреклонен.

– Если ты пытаешься дергать меня за ниточки, я хочу знать, какую роль я исполняю. Так будет честно. Хватит недоговорок, брат.

Выражение на узком лице не изменилось. Такая же обида, но Джоланту было плевать на тонкую душевную организацию своего братца. Он смотрел прямо ему в глаза.

Дело было вот как: всю жизнь Джо получал приказы и воспитывался, как служебная собака. Принеси, защити, апорт, фас. Но к этому часу в его жизни произошло слишком многое. Он потерял всех, кого любил, а единственный родной человек преследовал свои цели, исполнителем которых решил сделать его. Не спрашивая согласия и не интересуясь мнением. Возможно, он даже больше не считает его братом. Горечь скопилась в груди тем самым змеиным ядом. Дошло наконец, Колючка? «Вознесенцы» столько лет использовали малефиков по своему разумению, а теперь ты сам стал простым инструментом, и каково это? Таскал лис кур – потащили и лиса. И, пусть он был никем в своих же глазах, этот Джо-Колючка, Калека-Одноножка, но при этом был и оставался племянником Константина Великого, императора Шормаару, и сыном Калахана Мэлруда, правителя Бринмора. Щенок, но самых благородных кровей. Справный инструмент в умелых руках медика.

Гвидо опустил ресницы и обошел стол. Достал письмо из тумбочки и молча, угрюмо передал его Лорке. Написано было на шорском. Это шутка? Джолант поднял почерневшие от раздражения глаза.

– И что я держу в руках?

– Папочка соскучился и хочет видеть тебя. Он умирает. – В голосе – ни капли сочувствия, но на удивление и для Джо это прозвучало как что-то, не имеющее к нему отношения. – И, если верить нашему человеку, через месяц Константин нападет на Бринмор.

Джо приподнял бровь, продолжая вопросительно пялиться на Гвидо.

– А я хочу, чтобы все это закончилось. Эта война, если она случится… Она будет последней в истории Бринмора.

– Я думал, тебе плевать на Бринмор. Как ты назвал церковь? Вознесенцы…

Движения рук Гвидо – нервные, быстрые и порывистые. Сплел пальцы, потянул ладонь. Хрустнул костяшками, средний-безымянный-указательный. Он словно танцевал руками. Или плел свою сеть. Красивые, тонкие, паучьи пальцы талантливого врача. А чей ум? Политика? Интригана?

– Война так же неизбежна, как смерть от клыков химер, – начал он, в задумчивости растягивая гласные на иноземный, шорский манер, – но неужели ты думаешь, что, если Шор победит, всё будет плохо? Подумай: может, Бринмор и следовало бы стереть с лица земли. Такая авантюра… Конец света – это не случайное стечение обстоятельств, ты в курсе? Это операция, это план… И он не мог пройти мимо верхушки Бринмора и его церковных псов. Рыба гниет с головы. И, может быть, смерть твоего отца – это хорошая возможность…

– Для чего?

Гвидо нетерпеливо пристукнул по столу костяшками. Мол, как до тебя не дойдет?

– Занять его место. Исправить всё! Вступить в союз с Шором!

Сердце упало. Джо сел прямо на пол – не выдержал веса своего тела на протезе и растянулся снова, унизительно. Унизительно! Недостойно короля. Недостойно принца! У него не то что колени – руки тряслись. Голос дрожал, но спросил он совсем не то, что вертелось на языке, что истерикой билось в голове. Он спросил:

– Операция? План? Кому могло прийти в голову… совершить такое?

Гвидо молчал мучительно долго. А когда заговорил – его голос, вначале тихий, взлетел, расправил крылья, зазвучал гулко и чуждо, и Джоланту захотелось отползти прочь, закрыть глаза ушами, не слышать, не верить в это.

Потому что наконец всё становилось на свои места. Так с болью вправляют плохо сросшуюся кость. Что-то подобное, должно быть, чувствовал Джо, когда шорка пилила ему ногу, избавляя тело от мертвой плоти.

– Мне. Нам. Культу Семерых. Да… Да! Богов – Семь, как дверей человека: два глаза, два уха, две ноздри и рот. Семь, как небес и кругов ада, как грехов и цветов в радуге. Как дней недели! Как нот! Как великих алхимических элементов! Как богов у старого Шормаару – Ан и Ашур, Энлиль и Энки, Иштар, Мардук и Нанна! Знаешь, что Энлиль – это Малакий? Что Мардук – это Марвид? Нет? Конечно, нет! Бринмор забыл это все!

Гвидо уронил руки, раскинувшиеся было, как крылья птицы. Он тихо добавил:

– Мы просто хотели, чтобы он вспомнил. Чтобы все они… все вспомнили, заглянув в лицо Забытым Семерым. Ты спрашивал, чего я хочу?

Джо сидел, обхватив голову руками. Он начал видеть. Впервые услышал настоящий голос своего брата, его мысли, и утонул в их потустороннем движении, непонятном уму простого смертного. Гвидо же выдохнул, поправил растрепанные русые волосы и спокойно плеснул себе вина. Отпил, прополоскал горло и чмокнул губами. Стукнул бокалом о стол.

– Ты спрашивал, чего хочу я? Исправить дерьмо, которое сотворил. И чтобы ты мне в этом помог. Теперь тебе понятно, – он скривился, и хотелось верить, что от кислого вкуса шорского винограда, – братец?

Жесткие слова. Так вот какой Гвидо на самом деле: не было больше ребенка, которого помнил Джолант, того нерешительного и тихого мальчика, плачущего на заднем дворе, когда его мама решила сварить бульона и убила любимую курочку-Чернушку. Этот присел бы рядом с ребенком, с чьего длинного носа капали сопли и слезы, и начал объяснять о логике, о необходимости и о том, что кто-то создан, чтобы его сожрали. И при этом бы размахивал руками и вещал о силе древних языческих богов.

Сдержать «приятно познакомиться» оказалось сложнее, чем взять себя в руки. Джолант сбледнул от боли, но поднялся на ноги, пусть и с трудом подтащив протез. Один из ремешков на бедре разошелся и пришлось застегивать сложную конструкцию заново. Привычный ритуал уменьшил дрожь в руках, дал время обоим перевести дух, но Джолант всё равно едва ли был в себе.

– И что теперь? Ворвемся в Канноне? Кинем в Калахана известием о том, что его сын выжил? Нам никто не поверит.

– Глупости! У нас есть поверенные, есть законники, а они могут и пастушка из Лимы сделать королем, не то что бастарда рода Мэлрудов. Но пока соваться в Канноне – плохая идея.

– Почему?

– Потому что меня туда пригласил лично прелат Тито и глава нашего культа. Это, сам понимаешь, дурное сочетание. Ну, нет. Скорее вот. – Гвидо отодвинул рукой карты, шуршащие бумаги, иные какие-то обрывки и свитки писем, поманил к себе брата. Случившаяся вспышка никак на нем не отразилась, легкая улыбка вернулась на его губы, холодно поблескивали серые глаза. Паучьи пальцы звонко выбили трель по тубусу с письмом, которое он передал Джоланту. На этот раз было читаемо. Хоть что-то, чтобы Джо перестал чувствовать себя дураком.

Ключник увидел знакомое имя. Поднял взгляд на Гвидо. Перед ним мелькали смутные воспоминания прошлого: то, как ужасный монстр отрезал им путь к отступлению, как брызнуло у Лидии из горла, как земля дрожала, а небо горело. И лицо, ненавистное, белое, как брюхо у дохлой кумжи! Крысиные алые глаза и бред, слетающий с улыбающихся губ.

Человек, из-за которого погиб Брок.

Пергамент под пальцами порвался.

– Лукас мой старый знакомый. Мы с ним… немного повздорили, и он ушел. Скрывается тут по заверениям шпионов. Судя по монастырским записям, он родился здесь, в Нино. Видимо, всех нас тянет на родину в моменты отчаяния.

Гвидо ткнул пальцем в карту, скребнул по ней ногтем, задумавшись. Он неловко перемялся с ноги на ногу. Детская привычка. Что-то натворил. Но что еще?!

– Ты немного повздорил с этим безумцем? – ледяным тоном повторил Джолант.

Он сам не заметил, как в гневе оперся обеими руками на стол, расправил грудь, его голос зазвучал могучим рокотом. Мэлруд преображался в злости. Не зря Чонса прозвала его Колючкой.

– Я говорил, что первые опыты были не слишком удачными? – отвел взгляд Гвидо. – Но теперь я знаю, где он. Его надо поймать. Я рассказал тебе все, но моя первая и самая важная цель – это предотвратить гибель жителей. Для этого мне нужен малефик. Лукас… подойдет. Нам нужно поймать его.

– А если он не дастся?

– Тогда его надо убить прежде, чем до него доберется Тито. Либо еще кто-нибудь.

Джо понравилась эта мысль.

Глава 10

Что вы знаете о своем боге?

«…я пишу пока руки мои голова моя я свой Лукас. Л У К А С ненавижу молоко я был верным культу и Семерым за что он так? в подземельях холодно он дает мне что-то похожее на яд от него становится жарко потом пусто и страшно пусто и жжет я хочу есть еда не насыщает мне надо больше кажется гвидо напуган мне мало он говорит понизить дозу но зачем я же знаю что он мне дает это из тех тварей. что-то типа костного бульона на вкус но искрит если ввести в кровь за темницами их сотни тысячи я мог бы насытиться наконец за что он так? я все расскажу ей когда увижу королева будет в ярости»

Из записной книжки малефика Лукаса Молоко

Столица стала вместилищем скверны и бедности.

Его Святейшество, прелат Тито, морщил нос, осматривая кишащий беженцами Нижний город с высоты своего балкона. Ведал бы его отец, что Канноне, их родовое гнездо, прежде бывшее суверенным и святым государством, обратится в это смердящее дерьмо, его бы хватил удар повторно. К счастью, это были дела давно минувших дней. И, вступив под своды монастыря Стреппы, он отрекся от своей мирской жизни, от статуса герцога, от земель, перешедших Церкви Бринмора, от фамилии Санат. Тито стал просто Тито, послушником. Он отдал все, дабы вернуть порядок в свой город, и вот к чему это привело: красные от жаждущих крови порождений небеса, полоумные чернокнижники на дорогах, разрушенные деревни и крепости. Вестей из дальних краев прибывало меньше с каждым днем, и оставалось лишь гадать: как именно погибли жители, в клыках и когтях, или же от безумия?

Будь его воля, он бы выжег всю ересь огнем, как это делали Инквизиторы прошлого. Благо у него были для этого все средства и почти все права. Особенно теперь, когда королева-ведьма перестала прятать своего отпрыска.

Он смотрел вниз, со своего балкона, и не мог отвернуться из-за чувства, сжигающего его изнутри. Только вопли дьявольских отродий, корежащихся в аутодафе, могли заглушить голос, говорящий ему: Тито, это ты виноват, твои выборы привели сюда всех этих несчастных, и всех этих порочных.

Нет, на самом деле. Это была его ошибка, да, но не его вина. Стоило задуматься, когда королева предложила этот план. Тогда он обрадовался – крупицы истины складывались, и вместе они смогли открыть Врата Духа и войти в саму обитель Святых. Использовать оружие, что они оставили после себя. Но Малакий не вернулся, когда они открыли небеса. Никто не вернулся. Возможно, они уже были мертвы.

В отсутствие криков и огня помогало красное церковное вино.

– Доложите, – наконец обратился он к мужчине, стоящему за его спиной уже какое-то время. Коленопреклоненный, тот ниже склонил лицо, затененное «сахарной головой» шлема.

– Брат Вильф давно ждет их. Думаю, кара уже свершилась. Мы ожидаем от него письма.

– А что с югом?

– Брат Седрик занимается этим. Он нашел, где скрылся отступник и лжепринц.

– Чудесно, – без эмоций ответил Тито, – пусть не тянет. К приему всё готово?

– Да, Ваше Святейшество.

Тито еле шевельнул сухой кистью, дозволяя слуге подняться, звякнули увесистые кольца-печати на его пальцах. Их было три: одно напоминало о принадлежности к высокому роду Санат, правителям герцогства Басконт, другое – о текущем статусе Святейшего прелата. Третье кольцо узким ободом сжимало мизинец и досталось ему от погибшей младшей сестры. Её имя было Лидия. Её нашел Вильф на руинах Йорфа с перерезанным горлом. У Тито даже не имелось времени её оплакать, всё, на что хватило его скорби – это вздрогнувшая от вести рука, перевернувшая вино на белоснежные церковные одеяния.

Прелат Бринмора, важнейший из представителей духовенства и ближайший советник Калахана, умел держать лицо настолько мастерски, что начинал себе казаться скрягой. Впрочем, на самокопания также времени не было. Он знал: его вина в произошедшем есть, но не большая, чем на том, кто веровал в чудо, а обрел ад на земле. И за это в ответе был другой человек.

– Готовы ли Вестники исполнить приказы? – Прелат обернулся к мужчине.

Лица Вестников Доброй Воли, Ордена, что организовал Тито для уничтожения ереси, прятали шлемы, и каждый из них был одинаков на вид: одного среднего сложения, одной одежды, даже одного роста. Но Тито лично знал каждого и мог их различить, ведь он сам отбирал Вестников еще несмышлеными отроками, сам пестовал, был им и матерью, и отцом, и кнутом, и пряником. Перед ним стоял уроженец Дарры, Джованни. Вернее родного сына! Детей у Тито не было, ибо суетное и физическое никогда его не привлекало и скорее даже отталкивало, но у него были они: Четыре Вестника, двое из которых сейчас были слишком далеко, и пара юных пажей, что однажды займут места павших. Сегодня им тоже предстояло выполнить свою роль и доказать преданность Тито, и другого прелат от них не ждал.

– Готовы, Ваше Святейшество, – склонился в поклоне Джованни, придерживая когтистой перчаткой длинный меч при поясе.

По кивку он покинул Тито, и вскорости его место заняли слуги. Грядет великое собрание. Было бы недостойно показаться на нем без лоска. И сам прелат, и челядь для события выбрали наилучшее из духовного гардероба. Бело-золотая митра и сутана с накидкой-моццетой, закрывающей плечи и грудь, карминовая сорочка под низ до самых пят в красных туфлях. Выбрали «парадную» трость, украшенную костью и поталью. Тито затянул свою талию белым муаровым поясом и добавил последний штрих: смазал запястья вербеновым маслом, должным отгонять нечисть.

– Пойдем, сын мой.

Совпадение или нет, но дожидавшийся его на пороге Джованни, учуяв аромат, начал чихать. Тяжело волок ноги старый Тито. Прежде, чем они миновали бесконечный коридор, Джованни тишком предоставил ему локоть, и Его Святейшество воспользовался предложением.

В мраморном зале прелата ожидали слуги, второй Вестник, тенью застывший у кресла Тито, три алых епископа, пришедших в столицу вместе с чумными волнами беженцев из Стреппе, Эльзы и Мунки, да новопровозглашенный викарий взамен сбежавшего Феликса из Дормсмута. Тот чувствовал себя безусловно преисполненным важности, толстый хряк, зардевшийся аки девица, когда Тито ему кивнул.

Прелат с трудом победил ступени, ведущие к его месту, и уселся, оглядев подготовленный зал. Два длинных стола, у коих стояли жаровни, ломились от дорогих сыров, спелых фруктов и всевозможных вин. Пустое! Будто они собираются пировать, а не спорить, как свора одичавших псов. Послушные безликие слуги наполнили его кубок. Оставалось лишь ждать. Тито смиренно глотнул хмельной напиток и откинулся на спинку. В конце концов, это он принимал у себя гостей, был хозяином этого дома, этого зала, как поколения и поколения Санатов до него.

О прибытии первым возвестили не герольды и слуги, а синхронно обернувшиеся к дверям Вестники. Чуткие, как темноглазые гончие.

– Её Величество, Королева Агата и принцесса со свитой!

Королева была прекрасна. Тонкая, темноволосая женщина со строгим бледным лицом, правильные черты которого подчеркивало платье простого кроя, из украшений на Агате была только диадема тончайшей работы и колье с костяной камеей на шее. Тито мог позавидовать прямоте её спины: у герцога еще в юности обнаружили наисильнейшее искривление, сместившее позвонки, и оттого к старости он редко покидал свои покои. С каждым днем ходить становилось всё мучительнее, однако это был его секрет, о котором знали лишь Вестники. За спиной королевы мялась маленькая девочка с хитро уложенными светлыми косами, дальше – личные слуги и придворные девушки-служанки. Тито встал навстречу коронованной особе и подал руку. Агата, пускай и сцепив зубы, коснулась сановьего кольца на его мизинце сухими губами цвета зрелой смоковницы.

– Ваше Святейшество.

– Ваше Величество, – кивнул он, – присаживайтесь.

Слуга указал на место во главе второго стола, за которым королеве было должно сидеть. Личный лакей Агаты, обряженный в ливрею монарших цветов дома Мэлрудов, отодвинул стул, придворные дамы разгладили подол её платья. Тито дернул ртом, скрывая мимику краем кубка. Зачем она приволокла с собой малявку? Вначале она прятала её, отправляла в дальние графства к друзьям-сподвижникам и фаворитам, а теперь всюду таскает с собой, отчего? Как гарант безопасности? Неужто она в самом деле думает, что его замыслы сможет остановить умилительная мордашка девчушки?

Тито ел таких на завтрак. Топил в колодцах под малефикорумом своими руками, пока бестии бились и шипели, теряя человеческий облик. Дети… Тито любил только покорных существ, кротких, умных. Принцесса Дебора таковой не была, ежели верить слухам. Она до последнего мялась у Врат Духа и не хотела открывать дверь в жилище Святых, хотя от неё всего-то и требовалось, что возложить на постамент руку. И почему именно она? Это несправедливо. Канноне были его землями, но дверь отреагировала только на Дебору. Он тогда терпеливо выслушал объяснение из уст королевы-ведьмы: смешение кровей делало её ближе к Святым, чем самого Тито. Такое объяснение ему не понравилось.

Впрочем, поразмыслил он, и это можно повернуть в свою сторону.

Королева больше не говорила, сложила пред собой руки и смотрела в них, пока зал заполняли гости. Грешно, но взор всех и каждого притягивался к ней сам собой. Королеве не нужны были украшения, помимо её лица и стати. Тито также непроизвольно поднимал на неё бесцветные глаза, пока не понял, что не так: Агата выглядела слишком молодо. Она вышла за Калахана, когда ей только исполнилось семнадцать, и с тех пор её тело презрело поток времени. Лишь строгий залом рта мог бы намекнуть на её настоящий возраст, но всё равно – ведьма, ведьма, ведьма!

Вскоре Тито едва мог подняться, чтобы подать руку каждому из прибывших: глава торговой гильдии, палач, сугерийские церковники, работяга-мельник, что будто привязал к животу мешок муки, наемник, пара медиков и художников, несколько монахов в черных рясах с Костями Мира, словно проросшими сквозь их черепа. Последние несколько стыдливо заняли место на стороне треклятой королевы-еретички. Тито оглянул их всех и едва сдержал спазм в лице. Что за балаган. Не хватало лишь скоморохов. Неудивительно, что духовенство не восприняло намерения семибожников и их лепет всерьез: как можно повестись на слова живописца?

Да из них даже инструмент исполнения задуманного плана получился паршивый. «Культ», как же.

– Давно мы не собирались этой компанией, верно? С тех самых пор, как был оговорен Йорф. – Тито расслабился в своем кресле, забросил ногу на ногу и теперь качал туфлей на самых пальцах, обтянутых в белоснежный чулок. Агата не улыбнулась ему или его вежливости.

– Верно. И зачем вы созвали нас, Ваше Святейшество?

В её словах – ложь и змеиное шипение, и скорпионья отрава. С той же интонацией она могла окрестить «Святейшеством» золотаря, сам её язык был недостоин сего слова – «святость». Королева-еретичка, изменница, клятвопреступница, последняя зрелая представительница благороднейшего из родов, была не кем иным, как главой культа.

Не кем иным, как предательницей. Тито снова подавил – не судорогу боли на этот раз, а гримасу ярости.

А то она не знала, зачем, сугерийская шлюха, ведьма, дьявольское отродье, бес в юбке, мразь! Не скрывайся она, как крыса в стенах королевской ратуши, Тито бы уже вытравил её из этого света и отправил обратно в ад, откуда она выбралась.

Тито положил локти на стол перед собой и терпеливо сплел пальцы в замок.

– С чего начать? – Он помолчал и вдруг улыбнулся. – Пожалуй, с тоста. Выпьем за Бринмор! Пусть стены столицы будут крепки, а казна не иссякает! Пусть на крови нечестивцев взойдут сочные плоды и ими насытятся блаженные.

Агата опасливо покосилась на слугу, однако тот разлил вино из одного кувшина ей и Тито, викарию и одному из монахов, после чего взял второй и вскрыл его. Яд – оружие женщин и слабых духом, Тито никогда не прибегал к нему, если требовалось прервать чью-то жизнь. Они подняли кубки, выпили. Принцесса рядом с матушкой тоскливо и абсолютно без энтузиазма пощипывала виноград.

После вина немного перекусили, потому что какой добрый человек бранится на пустой желудок? Вот и Тито не стал. Откушав сыру, он утер губы и жестом попросил наполнить его опустевший кубок.

– Ваше Величество, дозвольте узнать – ужели вас все устраивает в текущем состоянии Вашего королевства?

Королева подчеркнуто холодно отложила приборы в сторону от тарелки, промокнула рот от виноградного сока и чуть повернулась к Тито.

– Разумеется, нет. Позвольте узнать, с какой целью вы держите моего благоверного живым? Калахану давно уже следовало отправиться к праотцам.

– И это все, что тревожит королевскую особу? – ошеломленно воскликнул викарий, не сдержавшись.

Вести подобные разговоры при дочери? Хотя, что взять с ребенка? Единственное порождение чресл Агаты родилось увечным – девчонка насилу воспринимала мир вокруг себя и только-только выучилась говорить к своим годам. Королева свою дочь бесконечно любила, это Тито знал. Как и то, что богомерзкие культисты считали несчастное дитя мессией и с неизмеримо большим трепетом расцеловывали края её одежд, ежели руки главы бринморской церкви. Что с них взять? Мельники да писари. Любители девочек помоложе.

– Поговорим о тревогах?

Тито не мог больше держать пальцы сплетенными, не надломив их, а самоистязание не имелось в его приоритете. Он опустил руки на подлокотники, стиснул их, однако ярость бурлила в нем. Удивительно, как его субтильное старческое тело могло порождать подобный сильный бас, но вскоре звук его голоса заполнил каждый уголок мраморной залы.

– Поговорим о договоренностях? О том, чего стоит слово королевы? Как было уговорено? Какими же дьявольскими заклинаниями вы одурманили нас! Что было обещано? Малой ценой и малой кровью – благоденствие, мир на земле, лишенный богомерзких малефиков! Как же вы могли допустить все произошедшее?

Спина у Агаты была такой прямой, будто она проглотила кол. На грациозно вытянутой шейке отчетливо пульсировала вена, быстро-быстро.

– Позвольте, Ваше Святейшество. Мы обещали возвращение богов.

– Есть только один бог!

– В числе прочих, верно, – она изогнула губы и расправила юбку на коленях, – но мы выполнили своё обещание. Мы открыли дверь в поднебесье.

– Эти существа… Это демоны! Как можете вы называть их богами? Звери и то разумнее! Это – не боги.

– Нет, конечно, не боги, – в спокойном голосе Агаты сочился яд, – но их дети.

Зал загудел, разнося информацию из уст в уши, шепоток был похож на сквозняк из приоткрытой в небеса двери. Потусторонний, леденящий кровь, нехороший.

– Ересь!

Агата внезапно сильным низким голосом перекрыла восклицание Тито:

– Да что вы знаете о своем боге?

Церковники на противоположном от идолопоклонников столе резко затихли, ибо как смела она? Греховный сосуд, проклятая ведьма, невежественная в высочайших материях баба с оскверненным лоном, так и не принесшим Бринмору наследника?

От этого вопроса Тито вспрыгнул с места и не заметил: презрел и былую сдержанность, и сковывающую боль в пояснице. Если бы его верные Всадники не дернулись следом, если бы не блеснули глазами слуги и пажи, прислуживающие в мраморной зале, он бы бросился вперед, и плевать, что она королева. Вырвать ногти! Растянуть на дыбе! Залить свинцом её нечестивый рот!

Тито в кресло опустился медленно, словно в прорубь. Глотнул подогретого вина. Невежество, вот что возмущало его. Семибожники жили своей правдой, где Святейший Малакий, пророк Доброго бога, стоял рука об руку с отвратным собакоголовым Марвидом. В их пантеоне было место уродам, они исказили само представление святости. В их мирке потомки апостолов, малочисленные наследники Великих Домов Бринмора, якобы вели свой род не от святых, а от неких хтонических порождений первородного хаоса, зверолюдей и монстров. Несчастные рабы иллюзий! Сколь убогой была их вера, если они были готовы считать божественными змееподобные порождения, что падали на их головы, аки клопы в молодом орешнике.

– Вы смеете меня учить? Поучите, что ж. Однако достопочтенные господа собрались здесь не как ваганты в университете, но для нужд страны и решения её проблем. Не ради питания вашей гордыни и гнева.

Агата оглядела собравшихся. В её синих глазах безразличия было – как в море утопиться. Лишь когда взор лег на светлую, как у Калахана, голову дочери, мягкая, нежная тень скользнула с ресниц королевы на её щеки. Она подобрала салфетку и утерла девочке уголок рта – та испачкалась в варенье, поданном с хрустящими сладкими гренками. Принцесса Дебора показалась Тито столь же прожорливым созданием, сколь и Марвид, по легенде, подавившийся костью Малакия.

– Решать трудности дозволено лишь тем, кто на это способен, да, милая? – обратилась она будто к своей дочери, но та не ответила, сосредоточенно чистя крупные розовые виноградины – челядь благоразумно отодвинула варенье вглубь стола. – Как мог возомнить себя вершителем судеб тот, кто не в состоянии убить одноногого ублюдка моего супруга?

Тито невозмутимо перевел глаза на Вестника. Тот кивнул.

– Приказы уже отданы. Он ускользнул от нас в Ан-Шу, но мы разобрались с его пособниками. Мальчишка наверняка уже кормит воронье.

– Я готова продолжить этот разговор, только если вместо этого пастушьего пирога будет его голова.

Публика ахнула, запивая сенсацию – неповиновение главе Церкви Вознесения! – вином. Слуги к тому времени выкатили еще две бочки.

А Агата, улыбнувшись Тито, поднялась с места прежде, чем слуга отодвинул её кресло. Фрейлины повскакивали с мест, как спугнутая с мелководья стайка уток, и, если бы не мальчишка-паж, чьи руки легли на спинку стула принцессы и задвинули его вместе с девчонкой, они бы ушли прямо здесь и сейчас.

Невежество, алчность, властолюбие, кровожадность. Грехи королевы Агаты проступили на её холодном лице демонической маской, когда она заорала на всю залу:

– Да что вы себе позволяете!

Тогда Тито встал. Тяжело оперся на посох, сгорбился так, словно её грехи легли грузом на его плечи. Если подумать, так и было. Его легковерие привело их сюда, в эту точку пространства и времени, где не могло быть ни мира, ни обещанного благоденствия.

– По вашей вине, сиятельная королева, Бринмор затопила кровь ваших подданных. Ваше вероломство привело к тому, что мы остались беспомощны перед лицом Врага. Но я смогу вернуть силы в руки нашего святейшего королевства.

– Нашего?

Она то ли не понимала происходящего, то ли до последнего силилась сохранить лицо. Чего она ожидала? Что после убийства короля и единственного, пусть и ублюдочного, наследника короны власть перейдет ей? Главе богомерзкого культа? Иноземке?

– Теперь, когда вы показали мне путь… способ быть во всеоружии, скажите, Ваше Высочество, зачем мне вы?

Церковь и так была слишком слаба из-за мягкотелости Калахана. Своенравный король – горе для подданных, чего стоила эта его «любовь» к чумазой шорке! Она была недостойна. Не несла в себе ничего, кроме возможности для императора Константина проглотить Бринмор, как умащенный кус мяса. Тито тогда был молод, слишком недальновиден. Надо было в ту ночь велеть Вестнику столкнуть их обоих из окна башни. Кто знал, что после гибели наложницы король станет и вовсе неуправляемым? Кто знал, что приплод этой хитрой куницы останется в живых? Всё это было большим просчетом. Совершить подобную ошибку снова, разумеется, было недопустимо.

Доблестный пьянчуга-король Бринмора был идиотом, не понимающим реальных угроз. Он слишком лояльно относился к проклятущим малефикам, отказал Тито в смертной казни тех, кто был на войнах, хотя какой разумный хозяин оставит жизнь домашнему псу, отведавшему человечины?

Но он, Тито Санат, прелат Церкви Вознесения, всё исправит. Не даром земли Канноне некогда принадлежали его семье. Вся столица – это его город. Его законы. Да будет так.

Агата не нашлась с ответом. Лишь свирепо раздувала ноздри. Норовистая кобылица.

Тито распростер руки, и с тем, как вспыхнула в свете жаровен ослепительная белизна его одеяний, громогласно зазвучал его голос.

– Королева Агата Сугерийская, вы обвиняетесь в предательстве короны Святого Мэлруда и заговоре против Церкви Вознесения!

Его голос возвысился, потому что по столу культистов прошла рябь, мельники, ваганты, художники, писари и предатели-монахи повскакивали со своих мест, заорали в возмущении, пока церковники, преданные Тито, сложили руки в жесте молитвы за упокой душ изменников. Агата не боялась, она по-ведьмински расхохоталась, тряхнула головой, из скромной прически выбились пряди. Её дочь глядела во все глаза, испуганная, вдавленная в стол животом – юный паж всё еще стоял за спинкой кресла, не выпуская принцессу из-за стола. Она закричала, заплакала.

– Попробуйте осудить меня, и весь Бринмор узнает о вашей подлости! О том, кто виноват в конце света! Я лишь отдала вам ключ, Тито! Это вы его провернули.

Королева была глупа. Очевидно, собственное мнимое величие затмило её разум, и так уж случилось, что Тито знал, что делать с безумцами. Каждый церковник в Бринморе знал.

– Не узнает, – сказал он тихо, посмотрел на ревущую «мессию» лет семи от силы и повернулся к Джованни. – Убить их. Оставить девочку.

Тито умел брать на себя жёсткие решения и ел таких детишек на завтрак. Но смерть принцессы никак не приблизит его успех. Народу нужна надежда! Нужен символ. А ему – тот самый ключ.

Культисты видели в ребенке мессию – он сделает её мессией. Маленькая девочка, что чудом спаслась в заварушке, которую устроили малефики, должные охранять покой короля и последние крупицы его сил. И именно Тито взял её под свое крыло. Защитил. Воспитал. Спас. Вырастил, как воспитал он Джованни. Да, всё так и будет.

Это была не первая роковая ночь в жизни Тито.

Вскрикнули, взмахнув рукавами, лебедушки-фрейлины. Кто-то вытащил ножи. Не обошлось без восклика и чистой энергии ярости, прокатившейся по зале – один из культистов, разумеется, был малефиком-ренегатом, но Джованни пришил его к столу так, что кровь залила блюда, и чёрное колдовство рассеялось в воздухе, как ливень в жару. Художник, известный малый, привезенный Агатой из Сугерии, рванулся к окну, забыв о высоте мраморных палат, натолкнулся на слуг Тито, и те, почтительно приняв дурака в объятья, иссекли его печень ножами. Агате же Джованни отрубил голову одним мощным ударом меча. Вышло иронично, на взгляд Тито: она жаждала видеть голову бастарда на месте блюда, а в итоге именно её череп украсил пастуший пирог. На лице изменницы навек осталось запечатлено выражение растерянности и гнева.

Всё было кончено так быстро. Тишина, прерываемая шепотом молитв, воцарилась в имении Тито. Принцесса, кажется, ушла так глубоко в себя, что вообще не понимала, где и что происходит. Только глядела на голову матери перед собой и не плакала, а икала до слез в синих, как у Агаты, глазах. Паж, перегнувшись через спинку, запоздало прикрыл её лицо ладонями. Милостивый малый, каким пристало быть рыцарю Ордена Доброй Вести. И Джованни хорошо о нем отзывался. Да, определенно, юнец прошел испытание, из него выйдет хороший Вестник.

Наконец Тито сел в свое кресло и потянулся за кубком. От всех этих воплей заболела голова, а запах крови перебил аромат яств на столе.

– Уберите здесь, – морщась, приказал Тито слугам, глянул на церковников, – а вы можете быть свободны. Стоит ли мне упоминать, что будет с трепливыми языками?

Церковники не подняли на прелата глаз, не кивнули, никак не отреагировали на залитый краснотой пол под своими ногами, когда покидали залу. Вместе с ними потихоньку растворялись в тенях слуги, тащили прочь проклятые тела культистов, их не скоро найдут среди умирающих от голода беженцев, или же в грязи каналов. Скоро зазвучит сталь в коридорах, охраняемых королевской гвардией, основная баталия будет там. Джованни и второй Вестник уже отправились туда. Тито писал историю кровью, и вот что будет на следующей странице:

«Вероломные малефики посягнули на жизнь Калахана. Под влиянием злых сил и безумия королевская гвардия схлестнулась сама с собой, лишила жизни и наследника Мэлруда, и его супругу. Удалось спасти лишь их невинную дочь… Волна чёрного безумия была остановлена доблестными ключниками. Отныне принцесса пребудет под надежной защитой Церкви Вознесения».

Голову Агаты забрали последней. Девочка лишь слабенько-слабенько пискнула, и всё.

– Мальчик, подведи её ко мне.

Паж, сам немногим старше принцессы Деборы, поднял девочку с места и подтащил её к возвышению, на котором стояло кресло прелата. Тито оперся ладонями о подлокотники, подавшись вперед. Уже сейчас он видел, что дитя не вырастет в красавицу: сумма некогда величественных черт Мэлруда и строгих – Агаты вышла не слишком миловидной. Бледная, как моль, прозрачные ресницы, золотистые брови и паутинка волос. Губы алые от вишневого варенья, глаза мокрые и глупые, Тито больше разума встречал у диких животных, чем в синеве детского взгляда.

– Не волнуйся, Дебора, – тихо обратился Тито к принцессе, – я позабочусь о тебе. Теперь тебе ничего не угрожает.

– Нет, – вдруг непокорно вскинула голову девочка. Прелат даже растерялся.

– Нет?

– Нет! Не Дебора!

Тито глянул на неё с прохладцей. Это точно была Дебора, прелат не раз видел её на службах и при короле, сам держал ее маленькую ладонь на постаменте у входа в святая святых. Неужели Агата и вовсе задурила своему ребенку голову? Кем она сейчас представится – самим Малакием, быть может?

– Кейлин.

Принцесса опустила взгляд на испачканный кровью подол.

– Дядя Феликс и тётя-волчица так сказали. Это значит… Значит «котёнок». Люблю котиков. А вы, дядя Тито?

Глава 11

Лоркан

Один, чтобы сражаться за Его Имя, по имени Энки Шеду-Хранитель; (Мэлруд?)

Один, чтобы следить за речными глубинами, по имени Ан Змей; (Лоркан)

Один, чтобы править Его рабами, по имени Ашур Пастырь (Отис);

Один, чтобы быть Его гласом, по имени Иштар Предвестник; (Миколат)

Один, чтобы сторожить души мертвых, по имени Мардук Псоглавец; (совершенно точно Марвид!)

Один, чтобы опекать всё живое существо, по имени Энлиль Крылорукий; (Малакий)

И последний, Нанна Бессмертный, Скорбный Вдовец, чтобы оплакать их всех. (Такде?)

Глиняные таблички из Варки, что на южном архипелаге Шормаару, с переводом комментариями исследователя Ларуанна Злотокосого

Хотелось бы сказать, мол, путешествие вышло легким, или описать все радости, сопровождавшие дорогу: как целовались под каждым кустом, как весело сидели у костра, как смеялись и, опьянев, считали звезды, но это была бы ложь.

Данте был плох. Он едва приходил в себя и начинал кричать от боли, терзавшей его тело и разум, его колотило, одежда, которой его накрывали, спустя полчаса была мокрой от пота, мочи и рвоты. Он все кричал и просил «Еще, еще!», иногда будто совсем терял разум, начинал рычать и совсем по-звериному клацал зубами. Малефика старалась отстраниться от этого, но не могла. Жалость и испуг соседствовали в её сердце со злостью. Что ублюдок Гвидо сделал с ним? Она попыталась расспросить Аларика, но тот был молчалив и хмур, и большую часть времени, если не обхаживал Дани, точил ножи, наговаривая проклятия на острие.

Горная ведьма, возможно, дала бы какие-то ответы, но то ли долгие путешествия, то ли какая-то болезнь сделали из болтливой южной сороки хмурую спутницу. Нанна помогала, меняя примочки на лбу у колдуна, худела, бледнела на глазах и много спала.

Это, поняла Чонса, отнимает её силы. А что – это, было непонятно. Она носила с собой слишком много Костей Мира, и, возможно, из-за них шорке было дурно. Чонсе бы точно не поздоровилось. В Сантацио она потеряла сознание от одного прикосновения проклятого костяного ножа к голой груди, и та до сих пор болела, будто обожженная. И, пусть южанка и уверяла их, что с ней чёрное безумие им не грозило, Чонса почти не спала. Не могла себя заставить долгими алыми ночами и находила покой, только прижавшись к Данте. Без него её терзали злые псы ненависти: к миру-разлучнику, к Гвидо, к Джоланту, причинившему ей боль, к Феликсу, сделавшему стократ больней своей ложью. Раньше она хотела обнять его и проститься, теперь – привязать к четырем лошадям его конечности и тянуть во все стороны света, и чтобы он говорил, не затыкаясь, оправдывался перед ней из-за того, что скрывал её ребенка. Узнать бы хоть его имя. Можно было у Данте, но тот не мог и своего имени вспомнить, не то что чужого. Даже на Чонсу смотрел, как незнакомец, но хотя бы не бросался.

Медленно они шли. Опаздывали. Если бы двигались из Сантацио, не пришлось бы объезжать скалистые склоны по бездорожью. В итоге потеряли четыре дня и выбрались на Апийскую дорогу в каких-то тридцати милях от бывшей столицы. Даже смешно, но что же тут поделаешь.

– И почему вы идете со мной? – на исходе третьего дня спросила Чонса у Аларика. Тот посмотрел на неё странно.

– А куда нам еще идти? Йоль говорит, что надо держаться вместе. – Шкряб-шкряб по ножу, искры летят. Аларик продолжил говорить, не поднимая лица, скрытого за пологом грязных огненно-рыжих волос: – Кроме того… ты дорога Данте.

Чонса хмыкнула и хотела уйти, но Аларик придержал её – шершавой и грубой ладонью поперек запястья. Он был крупным когда-то, сейчас отощал, был изувечен шрамами, и впервые в его глазах появилась искра разума, когда он посмотрел в её лицо с прищуром. Ей даже послышалась ирония в его негромком шелестящем голосе:

– Не волнуйся. Я присмотрю за вами.

Она выдернула руку. Прикосновения ей не нравились, они оголяли нервы, заставляли вслушиваться в чужую боль, а у Аларика её было слишком много.

– Есть такая пословица, – сказала она язвительно и холодно, – «у гончара не найдешь крепкой посуды». Лучше присмотри за собой. И не лезь к нам с Данте.

Она ушла к своему Дани. Палаток у них с собой не было, Данте спал в телеге, а остальные прямо на земле, укрывшись плащами. Им повезло с погодой – все дни было тепло, ни дождя, ни ветра. Котелок на всех был один, но никто не жаловался. Над их маленьким лагерем часто застывала гнетущая тишина, удушливый сплин. Слышны были только стоны боли со стороны изувеченного Дани. Чонса забралась в телегу и рассмотрела его внимательнее, пока он спал. Царапины на руках, пятна завязавшихся от уколов вен и узкие, четкие надрезы.

– Он поплатится за то, что сделал с тобой, Дани, – шепнула малефика, целуя его горячий лоб в татуировках.

С каждым пройденным днем цель Чонсы была все ближе. Она всегда хотела свободы, пусть и не такой ценой и не в таких обстоятельствах. Теперь все встало на свои места. Вот что заставляло её не до конца придушить свои мечты, и вот что было смыслом. Не спасти свою шкуру, но узнать больше о своем ребенке, раньше – где захоронены его кости, если они остались, а теперь – узнать имя, найти, обнять, увезти в свой маленький райский уголок и встретить там неизбежную смерть, но – вместе.

Вместе.

Она, Дани и сын. Совсем глупой мечтой было забрать из Ан-Шу Миндаля. При мысли об этом Чонса несколько раз подряд моргнула, чтобы не обронить слезу. В последние дни она стала чересчур эмоциональной. Семья. Проговаривая это слово губами, Чонса тревожно выдохнула. Она все равно не могла заставить себя улыбнуться.

С каждым пройденным днем Чонса волновалась всё сильнее. Тоскливое чувство тянуло холодом за грудиной. Ожидание было невыносимым, но она не хотела спешить. Боялась встречи. Боялась ответов. Встала как столб у мильного камня, на котором было выбито на брине:

«Нино – 20 миль»

Полдня – и она получит свои ответы. Но один вид показавшихся вершин Девяти Холмов вселил в неё недобрые предчувствия. Даже воздух стал густым, неподвижным. Собиралась гроза.

Нужно было сразу понять, что что-то не так: границу, размеченную мильным камнем, никто не охранял.

Где-то в паре часов пути от городка пришел в себя Данте. Он кое-как сел, высунулся из крытой телеги и попросил у Чонсы воды. Они тогда дали отдыху лошадям, немного замедлились – кони шли шагом, Шестипалая с Алариком – пешком. Малефик вылакал всю баклагу воды, неловко утер короткую темную бородку, в которую сложилась его щетина.

– Как ты? – тихо спросила Чонса, вскакивая в телегу на ходу. – Хочешь есть?

– Нет. Пить… Хочу пить.

Он с рычанием сжал зубы, закрыл глаза. Мука проступила на его остром лице, когда он тягуче вздохнул. Положил ладонь девушки на свою плоскую грудь и пояснил:

– Тут… Жжет.

Чонса забеспокоилась. Сердце? Она знала, что, когда оно отказывает, у стариков тоже печет в груди, а потом удар – и нет. Девушка дернула его рубаху (кажется, это была одежда Нанны), приложила к солнечному сплетению ухо. Данте был так худ, что она видела его верхние ребра. Прикрывая глаза, малефика видела сгусток мышц и крови сквозь кости. Стучало ровно, пусть и быстрее привычного ритма.

– Ты устал, Дани. Отдохни. – Она мягко толкнула его в плечо, но тот засопротивлялся. Сидящая на месте возницы Нанна оглянулась, но Дани не хотел нападать, просто чуть сменил положение и теперь сидел, повесив голову.

– Я много сплю, – прошептал он. Чонса хмыкнула:

– Да, ты тот еще соня. Ничего. Скоро мы приедем в Нино, я поговорю с Феликсом и поедем за сыном. Хорошо?

– Хор-р-р… – Он закашлялся и завертел головой. – Нет. Нет. Нельзя…

– Что нельзя?

– Нам нельзя туда.

– Почему?

– Мне из-за этого… жжет.

Чонса не успела понять, в чем дело: в плохих предчувствиях или же в горьких чувствах, что испытывал малефик.

Шестипалая дернулась за секунду до крика.

Закричала Нанна:

– Берегись!

Закричал Данте:

– Они здесь!

И Аларик тоже – громко, бессвязно, в ужасе. Истерично заржали лошади.

Телега перевернулась от сильного толчка. Их с Данте бросило друг на друга, приложило какими-то кадками. С хрустом надломилось дерево, из откатившейся прочь корзины Нанны на землю высыпались разномастные кости. Больно. Чонса, шипя, зажала царапину на лбу, Данте куполом завис над ней, уперевшись руками и коленями, он хрипел, держа на своем хребте обломки досок. Сейчас больше походил на животное, чем на её Данте.

– Дани!

Её возглас перекрыл хищный грай существ. В последний раз Чонса видела химеру в пещерах под Йорфом, и рассудок успел сжиться с этим, отложить впечатление в ящик страшных воспоминаний, подлежащих забвению. Снова услышать этот шелест, щелканье, и самое главное – почувствовать мертвящую ауру этих тварей оказалось еще ужаснее, чем она помнила. Хлопали крылья. Высокий возглас одной из тварей походил на птичий крик, ответ на это – вопль росомахи в северной пустоши, от которого леденела кровь. Чонса осторожно, на спине, выползла из-под Данте, потянула его за руку:

– Давай, давай…

Её лицо заливала кровь, защипало глаз, в который попало. Пришлось тянуть сильно, Дани держал телегу на себе, как стропило – крышу. Стоило им выбраться, как та скрипнула и обрушилась под весом твари. На неё наползла своим мерзким змееподобным телом химера, и теперь сидела сверху, суча в воздухе лапками и раздувая гребень в шипении.

Чонса увидела, что небо над Девятью Холмами алеет сильнее обычного, над ними зависли тяжелые тучи, и полился дождь, и твари закружили, завивая облака в черно-бурые спирали. Казалось, небеса отяжелели, как примочка от крови. Чонса стояла обеззвученная и ослепленная, словно не могла осознать увиденное.

Такого Чонса никогда не видела. Так много ужасов случилось с ней, и на войне, и в обычной жизни: вот стрела с влажным звуком встретила лицо стоящей рядом подруги, вот спокойно люди говорили о насилии над ребенком, вот она сама передавала проклятого младенца затем, чтобы ему скрутили шею, но это…

Аларик уже достал ножи – смешное орудие против громадины, что высится над тобой, будто медведь над кроликом. Чонса не сдержала смешка, пятясь. Кажется, химеры удивились не меньше их, разглядывая странников скорее с интересом, и будто переговариваясь между собой на своем щелкающем наречии. Одна из них вытянула свою звериную шею вперед, тонкая кожица на костяных ноздрях шевелилась, принюхиваясь к малефикам. Почуяв интерес, Данте загородил Шестипалую ободранной спиной, разорвал этот гипноз, наваждение, внушение. Чонса уткнулась взглядом в его хребет, видный сквозь прорехи на рубашке.

Не смотреть. Не кричать. Медленно идти назад. Она тянула за собой своего Дани, обхватив его обеими руками, но тот уперся всеми костьми, и отчего-то тоже вытянулся навстречу, утробно и страшно зарычав на тварей.

Это Гвидо сделал с ним. Натаскал его на существ, как собаку на боях! Но здесь не было медика, готового подлатать малефика, только мечущиеся кони, перевернутая телега, Аларик, скованный страхом, Нанна, собирающая кости, и прячущаяся за мужской спиной Чонса.

– Чего застыть?! – зашипела Нанна. – Хватаете коней!

Легко сказать: путь им закрывали химеры, а кони в истерике бились, пытаясь сбить с себя оглобли копытами. Шорка скрипнула зубами так, что малефика расслышала это сквозь гром. Она подхватила свой мешок с костями и начала клацать ими, сотрясая горловину, и цыкать на химер, как фермерши подзывают курей.

– Сюда! Сюда, зверушки!

Безумие. Чистое безумие. Но химеры синхронно изогнули шеи, приподняли в дыхании костяные грудные клетки – и потянулись следом, завороженные, будто крысы игрой на дудочке того чудака из детской сказки. Кости Мира. Значит, они тоже чуют их? Размышлять над этим было некогда. Нанна шла в сторону леса, прочь, прочь, быстро переставляя босые ноги. Начался дождь. Чонса еще надолго запомнит эту невероятную сцену: хрупкая девушка с блеклой улыбкой на губах, что уводит за собой чудовищ прочь, на её плечах блестят молнии, капли ударяются о твердую кожу крыльев химер, как о натянутый парус.

Порыв ветра плеснул холодными каплями в лицо Чонсы, она опомнилась. Первая ринулась к коням, поднимая ладони, шепча тихое, успокаивающее «Подчинись», и лошади замерли, как вкопанные. Она оглянулась на своих спутников: смотрящий в никуда Аларик, повернувшийся вслед монстрам Данте, рычащий глухо и предупреждающе.

– Ну, – притопнула она ногой – ноль реакции, хлопнула в ладони, и Аларик сморгнул дождевую влагу с ресниц, а Данте дернулся, – по коням! Быстрее!

Чонса не была уверена, что это хорошая идея. Там, над Девятью Холмами, что недалеко от Нино, кружили химеры. Как знать, что с городом? От этих мыслей будто кинжал в кишках провернулся. Она вскочила на коня, дала ему шпор, не думая, скачут ли за ней. Феликс! Таверна! Всё, что она может узнать: к чёрту Тито! Её дитя! Её сын! В городе!

– Быстрее! – рычала она в шею коня, – подчинись!

По могучему телу лохматой лошади прошла дрожь. От ветра у Чонсы заслезились глаза. Галоп выбивал искры из базальта Апийской дороги, горело алым небо, молнии виднелись лиловыми всполохами, небо трещало, разрываясь на части, а она мчалась к правде, проклиная себя за моменты промедления, что могли стоить ей всего.

В город она ворвалась первой, как дикий юго-западный ветер, буря и весенний паводок. И поняла: опоздала. Стены никто не охранял. Да и от самих-то стен остались одни камни да торчащие штыри опор. Сколько она не смотрела, людей на узких улочках не было, зато была кровь, много крови. Она пустила лошадь шагом.

Первый повстречавшийся человек был мертвым – его верхняя часть висела, зацепившись изгибом плеча за дождевую трубу на колодце, а нижняя отсутствовала. Печальное украшение маленькой площади, откуда, подобно лучам, во все стороны разбегались улочки, заполненные мелкими бедными домами из дерева и соломы. Какие-то из них были обуглены, но запаха гари не чувствовалось, лишь ветер хлопал дверьми. Они опоздали. Опоздали – не на час, а на сутки, может, и того больше. Если бы они вышли из Сантацио, если бы не потеряли четыре дня пути… За спиной раздался стук копыт, кто-то спрыгнул в лужу. Чонсе не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это Аларик, вместе с ним пришли его тени, заполнили безмолвный воздух жужжанием безумных мыслей. Данте остался сидеть в седле. Он подъехал к Чонсе, сжал её плечо костлявой рукой. Вода струилась по улицам, собиралась в грязные ручьи, в небе кричали гигантские вороны-химеры, демоны-стервятники. Не веря в столь печальный исход, она вырвала плечо из цепких мужских пальцев и щелкнула уздечкой, пуская лошадь дальше.

Брошенная телега смотрела вверх тремя колесами. Одно лежало у дома, наполовину утонув в грязи. Конь Чонсы потянулся за гниющей капустой, разбросанной по всей округе, и она грубо придержала его. Ни души вокруг. Где-то, словно в тумане прошлого, девушка услышала крик и увидела фигуры, метнувшиеся вверх по улице, но стоило ей чуть шире раскрыть веки, как видение ускользало. Весь воздух звенел, пропитанный неизвестностью.

Казармы. Чучела, пронзенные стрелами, бочки с дубинами. Никто не кряхтел, тренируясь, не кашлял за закрытыми дверьми, не шутил и не травил карты.

Ветер раскачивал створки окон. Ни собак, ни кошек, ни какой-нибудь тощей курицы не было. Нино стал городом-призраком, подобно кораблям в синих водах, где каждый моряк погиб от морской лихорадки, голода и жажды.

Аларик скользнул в чей-то дом и вернулся ещё более хмурый, на вопросительный взгляд качнул головой – не было никого. Пусто, как после чумы, вот только та хоть оставляет трупы. Внезапно девушка услышала тонкий звон и глянула в раскрытое окно, пригнувшись к лошадиной шее. Звенели маленькие бубенцы на простой тряпичной кукле, что была подвешена на удочку над колыбелькой. Внезапное мычание испугало их так, что секундой позже Аларик смачно, не по-церковному, выругался. Чонса же встрепенулась с надеждой – хоть одна живая душа есть, значит, могут быть и другие! Сидят где-то в подвалах, ждут, когда их спасут…

– Отойдите, – попросила она, спрыгивая с лошади. Данте вряд ли понимал, что она говорит, он был бледен и тяжело дышал, Аларик стащил его и помог отойти в сторону. Чонса кивнула своим мыслям и выдохнула.

Давно она этого не делала. Но сейчас рядом не было долбаных ключников с их артефактами, а Нанна с её костяным мешком осталась где-то там, на дороге, и, если честно, на какую-то секунду Чонса понадеялась больше никогда её не увидеть. Она раскинула руки в сторону. Выдохнула снова, звучно, сквозь зубы. Тяжело очистить разум, когда столько всего… Но она смогла. Годы тренировок, десятилетия обучения сделали свое дело.

Шаг в Извне был прыжком прочь из реальности, в мир, сотканный из других веществ и эфиров. Сознание, лишенное мирских забот, воспарило. Стало так легко. Зачем возвращаться в это несчастное тело, глупое тело, вечно страдающее тело? Её дух был быстрее сокола и шорского львиноголового демона пустынных ветров. Она заглянула в каждый дом, постучалась в каждый подвал, посчитала мертвых по конечностям, ощутила запах случившейся трапезы и её последствий. Дальше, выше, стоял маленький храм с часовней, в которой дремали, свесившись головой вниз, сытые и ленивые твари. Чонса чувствовала, что весь пол там красный, убранство внутренних покоев химер составляли человеческие останки, пережеванные и срыгнутые.

Из живых были только мыши и одна несчастная умирающая скотина там, на колокольне, острый стяговой шест пронзил её ребра, но не насмерть, и животное долго и мучительно истекало кровью.

Нет. Не может быть. Должно же быть хоть что-то.

Дальше. Быстрее!

Пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Где голова? Пятьдесят восемь… А, вот голова. Значит, все же пятьдесят семь…

Внезапно Чонса споткнулась. Она не сразу поняла, что произошло. Просто помещение, в которое она заглянула, было белым-белым, не разобрать ничего, всё залито ослепительным светом. Ткнулась в преграду, зашипела, отскочила. Кость Мира!

– Нашла, – всхлипнула девушка, качнувшись. Нашла! Нашла! Кость Мира – значит, там церковник! – Аларик, за мной!

Растерянный ключник качнулся следом и потянул за собой Данте. Чонса бежала вперед, спотыкаясь, скользя по мокрой мостовой, которую сменила размытая грязь, бежала, перепрыгивая трупы и проклятую гнилую капусту, пока не остановилась у неказистого домика. Снова грохнул гром, испуганно заревел вол. Она думала, что не сможет зайти сюда, как не может зайти в монастыри, где в самой кладке – Кости, но дверь поддалась толчку, порог не вспыхнул очистительным пламенем, и Чонса зашла в ту самую таверну, где её ждал Феликс за дальним столиком.

– Феликс!

Она готовилась к этой встрече, крутила в голове, что сказать, как ударить, а сейчас растерянно опустила руки, увидев своего наставника. Вокруг были раскиданы столы и стулья, разбиты бутылки и утварь, а он сидел, будто вдрызг пьяный, уронив седую голову на тарелку с гниющим мясом. Вокруг него чернела лужа крови и пахло разложением. Он был мертв не первый день.

– О… Боги…

Чонса сделала шаг вперед, давая глазам привыкнуть к темноте, и увидела то, что скрывали тени – длинный кинжал, застрявший между лопаток старика. Химеры так не убивают. Они сжирают, переваривают, срыгивают то, что не смогли поглотить и усвоить, и так по кругу. То, что произошло здесь, поняла Чонса, было делом рук людей.

Она беспомощно обернулась на Данте, что привалился плечом к косяку, загораживая дверь своей длинной фигурой.

– Дани! Может, ты сможешь…

Когда-то давно Данте гулял с ней по малефикоруму и дико краснел, если их руки случайно соприкасались. Ей было четырнадцать, Дани меньше, он тогда еще был ниже неё ростом, но важничал страшно. Гуляли, и вдруг он замер и заговорил с кем-то, а Чонса никого не видела.

Тогда юный малефик, показывая в улыбке кривоватые клыки, сказал: я могу видеть мертвых. Вот так просто – видеть мертвых. Да. Ни у кого ни до, ни после обучения Чонсы не было таких способностей, она не нашла сведений о подобном в янтарных залах библиотеки Дормсмута, и не поверила бы россказням мальчишки, не докажи он свою честность.

Тогда она посмеялась, а сейчас – шагает к нему, вытягивая дрожащие руки.

– Дани! Феликс… Может он еще здесь? Феликс! – закричала она. – Феликс, ублюдок! Лжец! Он должен мне! Где он спрятал его?! Куда он дел моего сына! Скажи…

Шестипалая вцепилась в рубашку Данте, дернула его на себя, едва удерживая шатающееся тело:

– Пусть он скажет его имя! Хотя бы имя, Дани! Ты же слышал его в Стреппе! Скажи хоть ты….

Данте молчал, погруженный в ставшую привычной в пути кататонию, и только неразумно мычал сквозь неплотно сжатые губы. Чонса посмотрела ему в лицо. Бесполезно. Она хотела ударить его, даже занесла руку, но запястье поймал Аларик и укоризненно покачал головой.

– Браво. Какая игра. Какие эмоции, – раздался сухой голос за спиной малефики. Чонса обернулась.

Незнакомый мужчина. Должно быть, спустился на шум. Почему она не учуяла его? Среднего роста, крепкого сложения, смотреть на него было отчего-то больно, должно быть, из-за белоснежного плаща. Лицо говорившего закрывал глухой шлем, как у всадников, на нем темнела прорезь забрала в виде креста. Проходя мимо Феликса, он выдернул из него кинжал. Старик качнулся, упал на бок, показывая свое лицо, уже начавшее гнить. Раздутое, уродливое, Чонса бы не узнала его, если бы не волосы, не руки, не оставшаяся в одежде книжная пыль, да этот аромат ладана и вербены, который малефика чувствовала, как преданная собака – запах дома и хозяина. Она всхлипнула.

– Долго же вас пришлось ждать, – меж тем продолжил незнакомец, – вот Феликс и не дождался. А где мальчишка? Джо. Разве он не с тобой?

– Кто ты?

– Кто так слеп, как раб Твой, и глух, как вестник Моей Доброй Вести, Мною посланный? – нараспев процитировал Книги Вознесения незнакомец. Кинжал был в его руках. На нем высохла полоса черной Феликсовой крови. Чонса не стала ждать – вскинула руки, и волна энергии задрожала, бросаясь вперед, впилась в лицо этого «вестника». Он убил Феликса! Это он сделал! Убил и зачем-то ждал их здесь, ждал, чувствуя, как гниет рядом святое тело викария, и ничего не делал! Наёмник! Убийца!

Чонса ждала: сейчас он сам ткнет себя ножом в живот. Она уже делала такое на войне, ей было не впервой. Сейчас он закричит, начнет биться головой о косяки, пока из щелей его шлема не брызнет серое, белое и красное! Сейчас, да – но он отмахнулся кинжалом, словно ладонью от мухи, и энергия ушла в разбитые осколки на полу, что запрыгали и зазвенели.

– Что?..

– Вера – защита моя и твердыня убежища моего!

– Хватит сраных цитат! – закричала Чонса, теряя контроль. Глаза её блеснули зелёным кошачьим огнем. Вся дюжина пальцев скрючилась, тень многократно выросла, легла перед ними чернейшим из полотен. Загремел гром. Завыл ветер. Глухо шелестя крыльями, откликнулись твари…

– Ты!

Она ударила руками в косяк двери, оставляя глубокие царапины. Химеры бросились на таверну, разбивая плечами и своими костяными гребнями окно за окном, потянули вперед свои паучьи отростки рук, завопили дурными голосами. Аларик упал на колени, закрывая телом лишившегося чувств Данте. Воздух трещал. Лица убийцы не было видно за шлемом, но по наклону головы и тому, что он вытащил из ножен меч, малефика поняла – испугался.

– Ты хоть представляешь, что натворил?!

Она топнула ногой в темп созвучию ударов молний и раскатов грома. Дождевое полотно прогнулось, окатив её взмокшую от скачки и бега спину. Раздался треск рвущейся крыши, застучала по чердаку черепица. Химеры были наверху, толкались в лестничных проемах, вопили, царапали одна другую. Всего пятеро, но это был предел Чонсы, и этого было достаточно, чтобы сделать с Вестником то, что хотела она в исступлении сотворить с Феликсом – четвертовать, растащив по всем сторонам света конечности.

Для того, чтобы вторгаться в чужие рассудки и дергать их за ниточки, Чонсе не надо было говорить волшебное слово «Подчинись». Достаточно было только очень-очень этого захотеть. Разозлиться.

А сейчас она была просто в ярости.

– Ты лишил меня всего! Всего, из-за чего я жила!

Ступив ближе к вестнику, твари замялись. В таверне стало слишком тесно, завоняло змеиными шкурами и мокрыми птичьими перьями, и эти химеры, они просто не могли подобраться к невидимому кругу, что окружал Феликса и этого безумца, цитирующего Книгу. Видимо, его защищали святые мощи, в которые обратился в посмертии мученик-викарий.

Поняв это, убийца захохотал.

Осознав, Аларик потянул Чонсу за край платья, глядя снизу вверх из своей полной ужаса коленопреклоненной позы:

– Назад… На улицу. Пока ты их…

Как назло, он не договорил. Девушка потеряла контроль, всего немного, на одну секунду, и химера повернула к Чонсе голову. Эта была другой породы. Огромная морда все так же похожа на собачий череп, но крупнее, с кусками белесой длинной шерсти, стекающей к гигантским лапам. Лап было слишком много, четыре волчьи и беспокойно шевелящиеся паучьи из бочкообразного корпуса. На спине – лохматые, облепленные перьями крылья. Глаза на хищной морде смотрели на малефику с ненавистью и, как показалось ей, ненависть эта была так же разумна, как у живого человека. Для Чонсы она стала физически ощутима, когда тварь заорала, распахивая челюсти, её ор оглушил острой головной болью. Чонса зашаталась, сжав лоб ладонью. Аларик вытолкнул Шестипалую прочь из дома, следом полетел Дани. Она упала в грязь, резко повернулась, подхватывая испачкавшегося в грязи Данте, и уже не ожидала, но Аларик, чертыхаясь, выбежал следом, закричав со слезами на глазах:

– Я вернусь за тобой, Йоль! – Он обхватил руками предплечье девушки. – Пошли! Он ненадолго их задержит…

Твари толкались в дверях, зажали сами себя и не могли выбраться. Ненадолго.

– Кто задержит?! – Малефика подняла уставшие сухие глаза. – Твой мертвый брат-близнец? Да! Он мертв! Открой уже глаза!

Аларик отшатнулся, как от удара, качнулся назад, споткнулся, упал. Отполз от неё, частя себе под нос одно сплошное «Нет!», пока его голос не растворился в последнем порыве дождя. Сидящая на дороге Чонса не видела причин подниматься и куда-то идти. Пусть их сожрут здесь. Никаких надежд, ничего, ничего не осталось, всё исчезло вместе с памятью Феликса и со всеми его полными раскаяния словами, что никогда не прозвучат.

Тварей в воздухе над ними становилось всё больше. Дождь сошел на нет вместе с порывами ветра, просто капал себе тихонько на уничтоженный городок на самом юге Бринмора. В таверне звучала сталь и вопли тварей. Какие-то из них тянули лапы сквозь оконные проемы, но без управления, кажется, были слишком тупы, чтобы выбраться самостоятельно. Но с неба уже спускалась помощь, облака рассеялись и падальщики увидели новую добычу. Данте застонал, распахивая янтарные глаза. В его дрожащих зрачках отражалось алое небо с тёмными точками химер.

Чонса улыбнулась, поднимая лицо к дождю. Вот так. Вот такой конец, да? И стоило трепыхаться, бороться, сражаться, огрызаться и спорить? Нужно было сделать это давным-давно.

Сдаться.

Они летели с неба, ползли со всех сторон, окружали их. Не было им конца. Скоро каждый дом был облеплен химерами, прорехи в небесах алыми всполохами отражались в жестком хитине их тел. Это было даже красиво. Тихий шепоток вползал под кожу, знакомый голос, мягкие интонации – так мог говорить её отец, которого она не знала, или брат, которого у неё никогда не было, а может, даже сын, чье имя она никогда не произнесет. Чонса закрыла глаза, вслушиваясь в надежде вычленить слова и не сразу, но ей это удалось.

«Посмотри, как прекрасен новый мир, Волчишка. Посмотри, я же говорил! Завтра наступило, и мы теперь свободны, понимаешь, Чонса, милая? Пришел новый век. Покорись. Давай вместе войдем в этот мир. Отдайся ему. Сдайся… Ты станешь нашей Великой Матерью, у тебя будут сотни и сотни новых детей. Ты больше никогда не будешь одинока. Чёрное безумие – это обман. Есть только свобода».

Если бы рядом не прозвучал шорох от шага, Чонса бы не открыла глаза. Но инстинкты были сильнее её – она резко развернула голову и оказалась нос к носу с обладателем этого вкрадчивого голоса. Он приветливо и грустно улыбнулся ей. Твердая линия челюсти, мертвецкая бледность, волосы, отросшие и пожелтевшие на концах от пота… Глаза, розоватые, прозрачные, с блеклыми безумными зрачками, как у дохлой рыбы. Видение прошлого. Призрак в городе призраков.

– Лукас? – сипло выдохнула Чонса. Там, где шел малефик, тащили свои тела чудища. Они ластились о его руки, вылизывали их длинными тонкими языками. Лукас посмеивался. Он говорил, не раскрывая рта, и от него во все стороны разливалась едкой кислотой сила, какой Шестипалая еще не знала.

«Не волнуйся. Наши братья позаботятся о том убийце. И о твоих друзьях. Им так досталось. Бедные, бедные, бедные!»

Лукас пригладил спутанные волосы Чонсы. Та попятилась от него, не вставая с земли, уперлась лопатками в химеру, и показалось вдруг, что та опустила на неё свою лапу заботливо, а не преграждая путь к отступлению. О, как чарующе звучал голос вернувшегося с того света малефика! Как он распевал слова, как они проникали в самую её суть!..

«Нас истязали и мучили. Нас пичкали травами и поили нашей же кровью, но теперь ты со мной, и тебе ничего больше не страшно, да? Мы вернемся домой. Туда, откуда пришли наши предки. Те, кто веками смотрел на нас с неба. Это гнев божий за то, что смертные посмели так долго унижать наш народ. Я и они, ты и я – мы одна плоть и кровь. Это все равно, что вернуться домой».

Лукас сплел свои пальцы с пальцами Чонсы. Потянулся к ним. Коснулся холодными-холодными губами. Зачарованная, девушка следила за его действиями.

Она улыбнулась в ответ и обняла Лукаса за шею. Слезы радости уже блестели на её ресницах. Она все забыла. Осталось только это горько-сладкое чувство в горле, как когда не можешь сделать вздох.

– Эй, ты, – вторгся в их блаженный мирок рык, – оставь её, ты, ублюдок!

Кинжал уткнулся альбиносу в плечо. Тот изумленно распахнул прозрачные ресницы и ахнул. Данте же, пользуясь замешательством, выдернул оружие и вонзил снова, целя в грудь, но Лукас шагнул прочь.

Чонса сморгнула. Её держала в своих лапах эта тварь, развела ей в стороны руки и ноги, нацелила жало в живот. Что… Что? Что она собиралась делать с ней?! Чонса вскрикнула, рванулась в сторону, но её держали крепко, и тогда малефика разъяренно подняла глаза на Лукаса – этого ангела в жемчужном сиянии алебастровой кожи. И увидела его настоящего, а не приправленное гипнозом сладких речей видение. Тощий. Бледный. Сгорбленный. Со ртом, перемазанным кровью. С жилами, фиолетовыми и натянутыми, с заплывшими гноем глазами и округлившимся то ли от голода, то ли от неправильного питания животом. Лукас улыбался во всю медвежью пасть, зубы его были покрыты налетом от кровоточащих десен.

– Что ты такое?! – ахнула Чонса, увидев его наконец. Данте закрыл её. Он странно дернул шеей, клацнул зубами и что-то утробно рыкнул ближайшей твари – и та отшатнулась. Лукас засмеялся еще более мерзко:

– О, так ты новая игрушка мясника?! Дани-Дани, острые зубки! Львенок из Сугерии! О, тебе он тоже обещал великое, Даниданидани?

Он говорит о Гвидо, поняла Чонса. Нужно было что-то сделать. Она рванулась, пытаясь освободить руки или ногу, но чудовища держали так крепко!

– Аларик, – прохрипела Чонса, – помоги мне.

– Заткнись, безумец! – ответил Данте Лукасу, пока за его спиной Аларик резал конечности замершей твари, что явно была зачарована, раз не чувствовала боли.

– Я?! Я! Я прозрел! Я вижу! Ты – нет! И не пытайся! – перешёл он на тонкий визг. – В тебе слишком мало этого. Этой сладкой, вкусной… Хочешь кусочек, Данте? Хочешь немного плоти богов?

Тягуче сглотнул стоящий перед ней мужчина. Лукас, потешаясь, подманил одну из своих одомашненных тварей, выдернутым из своего плеча ножом полоснул ей по горлу… и припал к фонтану крови, умывая в нем лицо и сладостно облизываясь. Чонсу сотряс рвотный позыв, но Данте – Данте вытянулся в струну и застонал, тихо, мучительно. Она не знала, что Дани хочет сделать, но этого точно делать не следовало.

– Нет… Нет, Данте! Дани, родной, ты не такой. Тебе это не надо!

– Но у меня, – обернулся малефик и глянул на Шестипалую, положив ладонь на свою грудь, – так жжет!

Он кинулся вперед. Лукас довольно улыбнулся, прижимая его голову к ранам на теле существа, и тот хлебал кровь, а Чонса кричала, и кричал Аларик, кинувшись вперед с ножом, пока по одному движению мизинца химера не ударила рыжего крылом, и тот отлетел к стенке, и с хрустом в неё впечатался. Он не поднялся.

Вот и все – теперь эта мысль не была такой умиротворяющей, как раньше. Данте и Лукас были порождениями Гвидо. Что бы он с ними не делал, теперь в них не осталось ничего от прежних мальчишек, которых так любила Чонса в юности.

Данте с рычанием оторвался, поднял раскрытую багровую пасть вверх. Показалось, что его чудовищные клыки удлинились, а глаза вспыхнули алым, как у волка на ночной охоте.

– Теперь, – проклокотал он, – у меня достаточно сил!

Он коротко пролаял приказ – и существа, удерживающие Чонсу, с визгом отползли. Альбинос протестующе закричал, кинулся, Данте – на него, они сцепились в клубок. Белые волосы Лукаса по прозвищу Молоко, чёрные кудри Льва из Сугерии, клацанье зубов, их блеск, кровь под пальцами, застывшие в ожидании жатвы химеры, и Чонса, чьи руки повисли плетьми, вывернутые в суставах неловкими рывками существ. Она даже не могла поднять нож, не могла заставить себя сделать хоть что-то, голова у неё раскалывалась, силы иссякли, их едва хватало, чтобы упереться в стену и криво, но вправить одно плечо. Не терять концентрацию. Надо находиться в сознании. Лучше бы она лишилась рассудка. Она ведь была на грани, позволив себе вспышку ярости. Лучше бы ничего не видела… Лучше бы никогда не приходила в Нино, нет, нет, лучше бы она никогда не рождалась.

И девушка только смотрела на них, смотрела, пока Данте не сел на Лукаса верхом, двумя руками сжимая занесенный клинок. Она видела его со спины – узкого, жилистого, красивого зверя в человеческом теле. Шестипалая не успела обрадоваться. Не узнала, что сделал Лукас. Он коснулся лап монстра рядом, и это жало, щекотавшее до того живот малефики, быстро, как у скорпиона, вонзилось в плоть. Данте закричал. Жало стучало о кости его грудной клетки, с мерзким звуком царапало позвонки, добралось до горла.

Невозможно. Нет. Не так!

– Хватит! – взмолилась она. – Пожалуйста, хватит!

Лукас смеялся. Данте умирал. Чонса давила жалкие, мерзкие, соленые слезы бессилия, на заплетающихся ногах добралась до опавшего Дани и упала перед ним на колени, склонив голову на грудь. Он еще дышал.

– Хватит, – тихо простонала она. – Пожалуйста.

Лукас едва унял свой истерический хохот. Дошло до икоты:

– Я… Я не хотел! Он сам!

О, как по-детски обиженно, как наивно звучал голос Лукаса! Словно у мальчишки, случайно оторвавшего крылья бабочки. Вот только это была не травма какого-то насекомого, нет, он убил его.

Убил её Дани.

Сознание Чонсы помутилось. Всё вокруг показалось какой-то фантасмагорией – застывшие в неверных лучах рассветного солнца существа, мокрые после дождя, с пониманием и ожиданием в напряженных позах. Лукас, который отчего-то не умер в Йорфе, но теперь выглядел как беспокойник, оживший труп. Дани, быстро-быстро поднимающий пронзенную жалом грудь…

– Там яд… – пояснил Лукас, и вдруг неуместно, мягко сжал плечо Чонсы, – ему не больно. Больше не больно… Больше никому не будет…

– Не лезь ко мне в голову, чертов демон! – рявкнула Чонса, оттолкнув его вывихнутым плечом. Тут же пронзила боль до самого позвоночника, но это было терпимо, а все вокруг – нет. Не теперь, когда она за один день потеряла сына, наставника, первую любовь. Чонса завыла, отчаянно и зло, уткнулась лицом в грудь Данте. Она видела его верхние ребра, так худ он был. Словно не было ничего. Словно она слушала его сердце в телеге…

На её затылок легла тяжелая рука. Чонса хотела её стряхнуть, подумав, что это Лукас, но её переубедил голос:

– Чони… – Её никто так не называл, только он. – Я вспомнил… Я вспомнил.

– Что? – Девушка уже не сдерживала душащих её рыданий.

Захлебываясь пузырящейся розовой пеной, Дани шелестел:

– Лоркан… Феликс назвал его Лорканом. Найди его и скажи, что мир… такой большой и интересный. И добрый, когда рядом есть… Есть… ты.

Он замолчал и умер.

Чонса не готова была это признать. Она прижалась ухом к голой коже малефика, но сердце его не билось. Грудь больше не поднималась в дыхании. Застывшие зрачки затянулись дымкой, но Данте все смотрел и смотрел в небеса, запрокинув голову и едва заметно улыбаясь окровавленным ртом. В руке он по-прежнему сжимал кинжал.

– Пошли, Чонса… Пойдем. Пойдем с нами. – Лукас присел рядом. Обнял её. Мерзко. Убийца. Все они. Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Чонса повернулась к Лукасу. Глянула в прозрачные рыбьи глаза, глаза безумца, безумные, безумные, безумные глаза. Кажется, он что-то понял. Попытался закрыться от неё руками, оттолкнуть, что-то крикнуть своим тварям, но девушка опустила ресницы. Услышала, как они хлопнули.

Она ничего не сделала. Не ткнула его кинжалом, не бросилась выцарапывать глаза, не отвесила оплеуху, всё это такое низкое, низменное, малефикам оно было не нужно. Чонса просто показала своему собрату, как ей было больно.

Рану можно исцелить, на неё можно положить лед и станет терпимо, голову можно опоить алкоголем и маковым молоком, гниющую ногу можно отрезать, занозу вытащить, надорванный ноготь удалить, но какое лекарство использовать, когда твоя душа истерзана страданиями?

Чонса знала ответ.

Месть.

Лукас упал. Чонса запретила ему кричать, это сделало бы похожим его на человека, а человеком он не был. О, как кричал малыш-альбинос в подвалах малефикорума! Как прижимался потом к Чонсе, пряча лицо на её груди. Белокурый, как ангел. Предатель. Убийца. Если бы Чонса знала, она бы свернула его цыплячью шею еще тогда! Химеры взвыли. Они заорали, как бешеные, захлопали крыльями, застучали лапами, стали расплескивать лужи и валяться в грязи, кто мог – вскинулся в небо, скрываясь от подкравшейся за ними незаметно и неизбежно смерти. Лукас контролировал их. Умирал он – умирали они. Все просто. Судорога изогнула его тело, из нагрудного кармана засаленной куртки выпала маленькая книжка. Он до крови и обвисшей полоски губы укусил себя. Чонса сощурилась и наклонилась, взяла его за подбородок, чтобы каждая капля её боли нашла цель, чтобы видеть каждый шаг на его пути в посмертие. Не вымотайся она так, эта мука могла бы тянуться сутками. Лукас плакал. Свет мерк в его глазах, уступая место звездной бездне.

Чонса поцеловала его в лоб, прощаясь с ребенком, которого она знала в малефикоруме: он носил ей незабудки, а она ему – пироги с кухни. А теперь она его убила. Тело Лукаса расслабилось, и он словно уснул.

Мертвый Лукас. Мертвый Данте. Мертвый Аларик у стены. Мертвый Феликс в таверне. Мертвые существа, в последних судорогах потягивающие мышцы.

Всё мертвое.

И только Чонса, всхлипывающая Чонса с плетью руки вдоль тела – живая. И её сын… Лоркан. Лоркан из Стреппе.

– Лоркан из Стреппе, – произнесла она. Это имя дало ей сил. Смех и слезы полились из неё, сквозняком воя прошлись по опустевшим улочкам. Вол на часовне тоже наконец издох и молчал. Мертвый. Все мертво.

Только Чонса и её безумие. Больше никого не осталось.

Она призраком скользила по улицам, забывшись. Кто она? Что делает здесь? Кто те мертвые люди? В руке у неё была подобранная книжка Лукаса, шершавая кожа обложки возвращала её в реальность, где ей не хотелось быть. Даже проклятые химеры не выползали на неё больше! Чонса кричала, и те жались к стенам, скрывались в переулках, с испуганным шипением отскакивали прочь. Шаги девушки заплетались. Она снова и снова повторяла: Лоркан, пока это слово не стало просто набором звуков из пережатого жаждой горла.

– Лоркан!

Возможно, прошел час. Возможно, неделя. Она бродила и бродила по мертвому городу, и никого не было рядом, только смерть. Её ноги сбились в кровь, плечо распухло, губы потрескались, и кошачий безумный блеск не покидал зеленые зрачки. Ничего не хотелось, ни есть, ни спать, только Лоркан. Лоркан. Лоркан?

– Лоркан!

Она вышла из города и не нашла дорогу назад. Плелась по брусчатке, пока не нашла телегу, перевернутые пожитки, котелок, в котором кто-то когда-то Лоркан, и тогда Лоркан Лоркан Лоркан, пока Лоркан не сделался Лоркан.

– Лоркан!

Лоркан шел к ней по дороге. Раскинув руки, Лоркан обнял её, прижал к груди. Когда Лоркан? Зачем Лоркан? Чонса неразумно замычала, из её глаз потекли мокрые лорканы.

– Всё будет хорошо, Чонса, – прозвучал Лоркан. Этот Лоркан был ей знаком. Но когда она слышала его?

– Лоркан?

– Нет, милая. Тише. Это Джо. Все будет хорошо. Только потерпи немного.

К этому Лоркану подскочил другой Лоркан, маленький и скользкий Лоркан. В руке у него был острый Лоркан с переливающимся Лорканом внутри. Острое вонзилось в сгиб её руки. Больно, но не больнее, чем рожать Лоркана.

– Лоркан, – простонала в чужих руках.

Последней мыслью было: «Кто такой Лоркан?»

Глава 12

Мужество принять решение

Считается, что Бринмор проиграл, ведь он отдал Шору свою морскую столицу, Сантацио. Однако победоносное шествие Константина остановилось на Девяти Холмах, а Великую Империю Шормаару стали презрительно называть «Шор». Можно сказать, что «Звездный жеребец» подавился костью финика на десерт, до того обширно отобедав.

Многие уверены, что эта заминка временная. И когда Константин оправится от своего поражения, он закатит достойный пир для воронов.

«Новейшая история Шормаару» Самсона Астарского

Нино горел. Огонь поднимался вверх, взбегал по узким улочкам, и издалека Джоланту показалось, что не часовня пылает, а поднятый над руинами факел. Вороньё сталкивалось в воздухе с легкокрылыми химерами, то ли детенышами, то ли каким-то новым видом. Небеса кричали, сочились светом иного мира, и казалось, будто с каждой выплюнутой в этот мир тварью, дыра в небе становится больше.

Небесные ключи были у них в руках. Чонса была без сознания, и под испытующим взглядом брата Джо поспешил убрать ладонь, ерошившую её слипшиеся от крови и пыли волосы.

– Извращенец, – прокомментировал медик, – в следующий раз подскажу Руби, чтобы прикинулась мертвой. Уж это-то тебя заинтересует.

Колючка лишь блеснул глазами, и то устало. У него не было настроения для перебранок. Впервые он увидел, как небесная напасть уничтожила целый город, и это было куда страшнее чёрного безумия в Лиме. Сколько еще таких городов в Бринморе? Как Калахан мог позволить это? Как позволил он изгнать из страны Гвидо проклятым церковникам, когда только он смог придумать лекарство от этой холеры?

«Проклятые церковники». Джолант прокатил это словосочетание по нёбу. Те, что его воспитали, что были добры к нему и растили его, те, кому он клялся служить, возложив длань на Святую Книгу… Слова горчили на языке, как пепел обманутых надежд и робких мечтаний детства. Что есть его мечты, если в этом мире им нет места? Зато есть – огню, крикам горящих заживо демонов, от которых они спешили убраться подальше на карете, и смерти.

Гвидо, конечно, не мог расстаться с мертвыми телами своих зверушек, засыпал их солью, укутал в холщину и погрузил во вторую карету, что вели хмурые шорцы. Рыжий безумец же, несмотря на страшные раны, оказался жив. Гвидо держался рядом с ним, сохраняя жизнь в потасканной и хрупкой оболочке.

– Зачем? – погасшим голосом спросил Джолант. Он уже ничего не понимал. Особенно в том, какими мотивами руководствуется Гвидо.

– Неужели ты думаешь, что я способен только вскрывать трупы и проводить аморальные эксперименты над живыми? Я, братец, лекарь.

Лоб у Чонсы был горячим. Джо то и дело мочил водой тряпицу, обтирал лицо девушки, но на нем почти сразу проступал липкий пот. Нино остался позади. Химеры не кинулись за ними, продолжая изумленно кружиться над своим сожженным гнездовьем, но люди совсем ничего не могли с ними сделать. Не сейчас и не так, понял Джолант. Но если Гвидо его не обманывает, Чонса поймет, что иного выхода у них нет. И всё равно он чувствовал себя предателем, и ему было бы проще, если бы девушка открыла глаза, молча выслушала их с братом доводы и согласно кивнула.

Казалось, они прибыли слишком поздно, столь безумным был взгляд малефики на дороге.

Гвидо с шорскими солдатами занимался обустройством их нехитрого лагеря на ночлег. Пришлось приложить усилия и замаскировать всё, что можно, ведь они были на земле чужого государства, но Джолант не видел в этом никакого смысла. Если земли Нино и были когда-то обитаемы, если и представляли интерес для короны, то только не теперь. Тех людей в городе бросили на расправу химерам. Там, где Сантацио стоял, отбрасывая от стен волны нападений, бринморцы бежали прочь. Как там говорила горная ведьма? Жидкая, слабая кровь. Его народ.

Джолант не выпускал малефику из рук. Он наклонился, поцеловав ромб татуировки между её сведенных бровей, почувствовал горечь пота на языке. Отстранился и понял, что Чонса смотрит на него, не моргая. Её глаза были словно стеклянными. Она снова простонала это своё «Лоркан», значения которого Джо не знал. Не святого же она зовет, в самом деле, никогда не звала.

Гвидо поспешно обернулся, услышав женский голос, подошел к ним с маленьким ящичком, где он хранил драгоценные лекарства и хрупкие шприцы.

– Т-ш-ш… – Джолант попытался улыбнуться, поправляя прядь её волос за ухо. – Всё будет хорошо, Чонса. Ты жива. Тебе надо еще отдохнуть. Гвидо даст тебе успокоительное.

Чонса протестующе завозилась, но была так слаба, что не могла сопротивляться грубой физической силе. Гвидо сделал укол, и девушка почти сразу уснула. Гвидо поправил массивный костяной артефакт на её груди и похлопал Джоланта по плечу:

– Что бы ни случилось там, в Нино… Считай, что Чонса выбралась из ада. Я бы на твоем месте не рассчитывал…

Что она в себе. Что это всё еще Чонса. Что она узнает тебя.

– Заткнись.

Гвидо заткнулся. Он постоял рядом еще немного, убедился в том, что его пациентка спокойна, и ушел. Хорошо. Джолант тут же наклонился к девушке, уткнулся носом в её волосы, пахнущие кровью и огнем, и закрыл глаза. Он ни на что не рассчитывал. Лишь надеялся. Надежда – это всё, что остается после гибели целого мира.

Впрочем, Джолант как раз надеялся, что его мир будет жить. Что Чонса выживет.

Братская любовь проходила испытание спорами снова и снова. Едва они прибыли в Сантацио, как Гвидо вновь распорядился, чтобы Чонсу бросили в темницу, но Джолант был против. Настолько, что медик договорить не успел, а тот уже приподнял его за грудки вдоль стенки.

– Не. Смей.

Гвидо показал зубы – так мог улыбнуться спугнутый хорек.

– Джо, братишка! Она сейчас очень нестабильна, а у нас слишком много дел, чтобы постоянно…

Толчок. Звук удара затылком о стену. Джолант не был настроен шутить.

– Я сказал: не смей. Я за ней присмотрю. А ты иди и копайся в чужих кишках.

Гвидо попытался накричать на него, потом – взять свое вескими доводами. Лестью. Снова криком. Но Джолант был непреклонен – поднял Чонсу на руки, толкнул двери особняка и, зыркнув на опешивших охранников, едва смог подняться с ней в свою спальню. Там, уложив девушку на кровать, тихо застонал от боли в ноге, прострела в пояснице, но закрыл дверь и подпер её своим телом. Если Гвидо не обманывал его, то Джо был в безопасности. Он же, как там? Ходячая Кость Мира. Но артефакт на теле Чонсы он оставил. Аккуратно подоткнул под её голову подушку и укрыл, сел в ноги и устало уронил лицо в ладони. И, хоть он держал глаза закрытыми, видел перед собой в этот момент Колючка горящий город, руины Йорфа, мертвые лица людей и трупы тварей, и взгляд Чонсы, стеклянный и абсолютно пустой. Неужели это Гвидо виноват, и его игры в бога, «эксперименты» над Лукасом сделали того одержимым? И была ли на самом деле в этом вина Гвидо, ведь, в отличие от других сильных мира сего, закрывшихся в крепостях, он делал хоть что-то. Неужели нужно быть жестоким мясником, моральным уродом, чтобы получить шанс спасти их прогнивший мир?

Джо скучал по временам, когда они с Чонсой обменивались шпильками, а ночью он выходил выпускать пар и грешное напряжение, колотил чучела тренировочным мечом, танцуя вокруг них без боли в проклятой культе. Мир тогда был прост и понятен, Церковь добра, малефики опасны, а король здоров. Теперь все перевернулось с ног на голову.

– Я так устал, – пожаловался Джолант.

– Приляг и отдохни, – раздался слабый голос.

Джо резко повернулся к Чонсе. Та лежала, едва приподняв дрожащие ресницы. Жива! Ключник кинулся к ней и прежде, чем понял, что сделал – обнял. Малефика болезненно зашипела. Перевязанная в пути рука, должно быть, откликнулась болью, но Чонса его не оттолкнула, спросила:

– Долго я спала?

– Больше недели. Как ты себя чувствуешь?

– Так же, – прошелестела она, – как и выгляжу, кажется. Всё болит…

Слишком бледная, тени на щеках синие. Тонкие черты лица подчеркнуты этими строгими линиями татуировок, а круги под глазами были такие темные, что вертикальные линии отметин на скулах казались катящимися вниз чёрными слезами. Бедная. Как же ей досталось. Ну зачем она сбежала от него? Если бы она поверила ему и сидела в стенах лечебницы Гвидо, ничего бы этого не случилось. Но злости у Джо не осталось, её место заняла болезненная нежность.

– Я позову Гвидо, он даст тебе…

– Не надо Гвидо, – жестко проговорила Чонса. Её брови сошлись у переносицы. – Пожалуйста. Не надо.

Джолант понимающе кивнул. Может, потом он вернется к этому разговору: девушку следовало осмотреть, раны еще раз обработать, и проверить, как заживает плечо. Чонса с трудом перевернулась на бок, поджала колени. На ней все еще было грязное дорожное платье, рваное и смердящее кровью.

– Хочешь есть или пить? – тихо предложил Джо. – Я могу распорядиться, чтобы тебе погрели воды помыться. И дали новую одежду.

– Было бы славно.

Голос у неё был странный. Вроде тот же, слегка скрипучий, неподходящий девушке с таким изящным лицом, но то, как она говорила… Словно камень отверз уста. Те же звуки, те же слова, тот же едва уловимый странноватый выговор, но интонации совсем безликие, мертвые, безразличные. Джолант аккуратно поднялся с места и кликнул слуг в коридоре. Те кивнули и ушли, только застучали шаги.

– Как вы нашли меня?

– Шпионы Гвидо нашли Лукаса. Мы не знали, что ты там.

– Это странно. – Чонса едва повернулась к нему. – Давно было нужно понять, что я там, где проблемы.

Усмехнулся бы, но её тон… Джо стало некомфортно, слишком холодно будто. Но он поборол желание уйти из своей комнаты, сделал шаг к очагу и разжег его. Чонса следила за ним диким зверьком, не двигалась в слоях одеял и подушек, только блестела глазами. В итоге он не выдержал, передернул плечами и повернулся к ней.

– Что ты хочешь мне сказать?

Чонса приподняла тонкие брови.

– Я? Ничего.

– Но ведь я ударил тебя. Бросил в темницу, ничего не объяснив. Я был бы в бешенстве на твоем месте… Черт, я и был в бешенстве.

– Это уже неважно.

Как же хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, окунуть в холодную воду! Это же была Чонса, черт побери! Заноза в заднице, язва, та-еще-засранка-Чонса! Живая, ехидная, сильная женщина. Не эта тень… Но Джолант, конечно, не сделал ничего недостойного. У него в комнате нашелся неполный котелок воды, он подогрел её и протянул Чонсе кружку. Девушка сделала глоток, поморщилась и снова опала на кровать, глядя в никуда.

– Дани мёртв, да? – спросила она.

Тот демон, монстр Гвидо, которого они нашли с кровавой оскаленной пастью. Да-ни. Как мягко она это проговорила! Он же едва походил на человека. Обтянутый кожей скелет со звериными жгутами мышц на непропорционально вытянутом теле.

– Мёртв.

– И Лукас?

– И Лукас.

– Джо…

Чонса повернулась к калеке и взяла его за руку. Ладони у неё были сухие, держала девушка едва-едва. Только сейчас он заметил, что она похудела, будто сжимала его птичья лапка, легкая и тоненькая. Когда она в последний раз ела?

– Что такое, Чонса?

– Попроси Гвидо не мучить их больше. Пусть просто похоронит их. Им так досталось. Пожалуйста. – Заметив, что Джо приоткрыл рот, готовый возразить, девушка сильнее стиснула руку. – Пожалуйста, сделай это ради меня. Для тебя это монстры, да? Потерявшие человечность монстры. Но я помню, как Лукаса привели в малефикорум. Он заболел в первый же день, весь горел и плакал, потому что хотел домой, к маме. Я помню, как Дани засыпал за книгами в библиотеке и часами следил за бабочками в янтарных садах Дормсмута. Они были хорошими людьми. Просто что-то пошло не так. Пожалуйста, пусть теперь они упокоятся с миром.

Ему было нечего добавить и нечем успокоить её скорбь. На самом деле, церковник и не подозревал, что у неё есть кто-то столь близкий, так, будто вся её жизнь была – дорога и общество ключников. Наверно, он совсем её не знал по-настоящему, и от этого стало грустно. Так же, как прятал он лицо в руках, жалея себя, опустил он голову в её ладонь и несколько раз поцеловал сбитые острые костяшки. Она же просто смотрела, опуская и поднимая ресницы, как кукла.

– Хорошо. Я скажу ему.

Вошли слуги, и Чонса убрала руку. Они принесли большую кадушку и несколько котелков кипятка, после чего выскользнули прочь, не поднимая спрятанных за сплошными завесами ткани глаз. Джолант откашлялся и поднялся с кровати.

– Оставлю тебя.

– Нет.

Что? Джолант пораженно обернулся на Чонсу. Та печально улыбнулась.

– Слуги тебе помогут, не волнуйся.

– Не оставляй меня. Отвернись, но будь здесь, ладно?

Как много раз Джолант представлял себе этот момент!

Вот Чонса в дороге забирается к нему в палатку и прикладывает палец к своим усмехающимся губам. Им нужно быть тихими, чтобы Брок не услышал.

Вот Джолант тренируется, а Чонса издевается над ним на заднем дворе малефикорума, шутит про свои пальцы, которые не мешают другим мужчинам, и он выбивает тренировочный меч у неё из рук, приставляет деревяшку к её горлу и толкает в тьму беседки, где они сливаются в поцелуе.

Вот Чонса крадется к нему в комнату, садится на пол рядом с кроватью, а он не прикидывается спящим, а опускает руки на её талию и тянет в свою постель. Она сопротивляется, но только для вида…

Не так это должно было случиться. Не здесь и не сейчас. Джолант опустил голову, спрятал блестящий взгляд и кивнул. По стене плясали отблески огня из очага. Над кроватью висел гобелен, нитки в нем растрепались, рисунок не изображал ничего важного или символического, просто какая-то шорская красивая вязь, сплетение завитушек и мягких ромбов. Слуги, должно быть, помогли малефике раздеться, потому что вскоре он услышал плеск и сладостный стон. Джо крепче сжал ресницы и закусил губу.

Мир гибнет. Дорогие им люди умирают. Бринмор вот-вот уничтожат: не твари, так Шор, а он сгорает от желания к одной из отродий, что Гвидо выбрал для исполнения Высшей Воли. Проклятая ведьма!

– Как водичка? – выдавил Джо.

– Чудесная. Приятнее только кровь младенцев. Потрешь спинку?

Джо хмыкнул. Хорошо, что к ней возвращается её несносное чувство юмора.

– Чонса, ты помнишь, что произошло в Нино?

Плеск стих. Джо подавил желание обернуться, когда пауза затянулась: а ну как Чонса потеряла сознание прямо в воде и теперь пускает пузыри из кадушки? Но она ответила, когда он уже наклонил голову к плечу.

– Да.

– Мы сожгли Нино. Так было правильно, как думаешь?

– Мне всё равно. Это был уже не город, просто… здания.

– Гвидо сказал, что это Лукас привел всех тех тварей туда. У жителей не было шанса.

– Точно.

Она замолчала. В тишине тихо плескалась вода, трещал огонь, запахло мылом. Джо смотрел на гобелен, на котором проступил тёмный силуэт Чонсы: твердая линия плеч, длинная шея и откинутые с лица мокрые волосы. Пришлось опустить глаза. Джо перепроверил крепления ремешков своего протеза и сильно-сильно затянул один из тех, что обвивали его бедро. Боль немного отрезвила.

– Когда мы нашли тебя, ты повторяла одно имя… Имя святого Лоркана. Почему?

Он ожидал паузы, но её не было. Чонса ответила быстро и резко:

– Это не имя святого! Это имя моего сына.

– Сына?! – Джо обернулся. Не мог не обернуться!

Чонса сидела, обняв свои колени. Её лицо ничего не выражало, ни смущения, ни стыдливости от того, что молодой мужчина видит её голой. Каждое слово, вылетающее из её бледных губ, жалило его осой.

– Мне было шестнадцать, когда я понесла. Отцом ребенка был Данте. Всё это хранилось в страшном секрете, ведь никогда раньше малефики не давали потомства… Мне давали травы, специальные, но я так и не скинула. Тогда я была так напугана, что пила их беспрекословно. Зачем мне был ребенок? Чтобы подарить его этому ужасному миру? Помню, я вначале даже пыталась спрыгнуть с лестницы так, чтобы… Но потом Феликс поговорил со мной. Сделал внушение. С ним был Тито, и тогда я поняла, что если я еще раз решусь попытаться прервать беременность, умрет не один, а двое. Может, даже трое, ведь Тито… Ты знаешь Тито. Я разродилась в августе. Мне не дали младенца в руки, сразу унесли. Я даже не знала, кого родила, мальчика или девочку. Феликс потом сказал, что он умер, слишком слаб, но он обманул меня. А я тогда так обрадовалась! Мне было шестнадцать, и я не хотела быть матерью. Это потом дошло… И вот на днях я узнала, что Дани видел нашего сына. Феликс его воспитал в Стреппе и назвал Лорканом. Между Дормсмутом и Стреппой неделя пути, Джолант. Он был так близко всё это время! Сейчас ему уже одиннадцать. Как думаешь, он жив?

Она наклонила голову и плеснула себе на колено, убирая с него развод кровавой грязи. Джолант не дышал. Он смотрел во все глаза на Чонсу, такую хрупкую, такую красивую. Ревность к мертвецу вспыхнула в нем пламенем. Да, она была старше него, но на какие-то четыре-пять лет, но у неё был ребенок, которого скрывала Церковь. Боги, ребенок!

Что бы он сделал на месте ключников? Зачем надо было разлучать мать и дитя?

Затем, что это делает малефика – человеком. Матерью.

Затем, что мать всегда хочет быть рядом с ребенком. Такого малефика не отправишь на задание, не сошлешь на войну.

Затем, что дитя двух малефиков – это страшно. Да чего таиться, Джолант представил, какой младенец мог получиться от того чудовища со звериными глазами, и содрогнулся. Был ли он человеком вовсе? Может, не зря его не показали матери? Берегли её рассудок от преждевременного безумия…

– Ты никогда не говорила об этом.

Чонса усмехнулась, положив подбородок на колени.

– Ты никогда не спрашивал. Кажется, это второй раз на моей памяти, когда мы с тобой просто говорим. Не обсуждаем задание, не говорим о судьбах мира и не оправдываемся за боль, что причинили друг другу. Жаль, что для этого должен был случиться конец света.

И ему было нечего добавить.

Похороны были на следующий день, дул сильный ветер, что гнал грозы в сторону гор. Тела малефиков предали огню на южный островной манер, на побережье и в украшенных сухоцветами лодках, что уплыли прочь, а догорев до дна, сгинули в морской пучине. Пламя было такое, что корабли, возвращавшиеся в Сантацио, принимали его за новый маяк.

Чонса не плакала, но этот огонь затопил её глаза от века до века. Джо хотел подойти к ней и как-то утешить, но не успел.

– Можно тебя?

Джолант обернулся на брата. Вчерашний разговор ему не понравился: убедить медика расстаться с любимыми игрушками было так же сложно, как отнять у волкодава мозговую косточку. Чувства триумфа эта маленькая победа Колючке не принесла, хотя бы и потому, что теперь Гвидо откровенно издевался над Джо: встретив его в коридоре, вместе со слугами прижимался к стенке и опускал глаза, при любом поводе норовил поклониться и вообще вел себя как кретин. Только вот сейчас смотрел встревоженно и без привычной улыбки. Был бледен.

– Что случилось?

Брат схватил Джоланта под руку и оттащил к стене. Они возвращались в особняк-лечебницу, вокруг шумел город Поющего народа, удивительно тихий в утренние часы. Ближайшие дома у пристани, с которой они шли, каменные и двухэтажные, а Колючка настолько привык к неуклюжим деревенькам Бринмора, что ему казалось – те вот-вот упадут на их головы. Или кто-то выплеснет на них помои. Или выскочит петух и вцепится в волосы, как уже бывало где-то под Ноктой, но в Сантацио были другие порядки и иной уровень устройства города: проблемы с ночными горшками решала канализация, петухи и прочая скотина жили выше, а крыши держала трезвость строителей.

– И не начинай снова про Чонсу, прошу тебя. Она только что похоронила…

Кого? Был ли «Да-Ни» её возлюбленным или просто ошибкой молодости? Будет ли она так скорбеть по Джоланту, если он…

– Нет. Боги, нет. Нет, дело не в Чонсе. Вот, мне только что передали в порту…

Он сунул в руку Джо маленький сверток пергамента. В последний раз он видел такие у Феликса на голубятне, тот получал письма из других малефикорумов через птичью почту, записки были крохотными и чаще всего зашифрованными, чтобы сберечь место. Эта – не была. Закорючки букв написаны явно поспешно, но читаемы. В конце клякса.

«Король мертв. Тито убил всех. Акт о малефеции. Они идут за вами».

Король мертв. Тито убил всех. Тито убил всех? Всех жителей? Кого всех? Кто идет?

До Джо дошло не сразу. Гвидо стоял, глядя в его хмурое лицо, на котором осознание проступало медленно и неотвратимо.

Король. Убил короля. Калахан Мэлруд. Его отец мертв.

Мать Гвидо была не самой доброй женщиной, а отец и вовсе был тем еще засранцем и регулярно поколачивал своих детей. Гвидо был младшим, но не первым у Церы и Гильермо, однако ни один из детей не дожил даже до трехлетия. Брок подкинул Джоланта в семью Лорка ночью, когда родился их сын, и вышло так, будто Цера родила двойняшек. Но никто не делал для Джо тайну из того, что он не родной, и вот однажды мальчишка надоел им вопросами: кто я, кто мой отец, кто моя мама. Он считал, что родители Гвидо – это на самом деле его родные родители, просто ненавидят его почему-то, и от этого издеваются таким жестоким образом. Тогда Брок взял мальчишку за руку и отвел на площадь Сантацио, где проводился какой-то праздник, он уже не помнит, какой, но помнит, что король сидел на подмостках, перед ним танцевали, а он был настолько пьян, что еле держал глаза открытыми. Потом он отвернулся и его вырвало, прямо на сидящую рядом с ним королеву Агату.

– Вот твой отец, – сказал ему Брок, и Джо заплакал.

В следующий раз Джолант увидел короля Калахана уже после войны, когда принимал свою клятву как ключник. И тогда Калахан тоже был пьян, но к тому же еще и ужасно толст. Светлые кудрявые волосы, как у Джо, что-то похожее в профиле, если бы его не портили обвисшие жирные щеки и несколько подбородков, и всё.

И вот он мертв. Джолант Мэлруд сложил пергамент и вернул его Гвидо.

– Слушай, брат, мне очень жаль…

– И что за акт о малефеции? – прервал его Джолант. Голос у него был таким же сухим, как и глаза.

Да и о ком ему скорбеть? О человеке, которым Калахан мог бы стать для него, сложись по-иному жизнь юного ключника в самом своем начале? Или о незнакомце, который разрушил их страну?

– Пока это всё, что нам известно. Я узнаю.

Кивок. Гвидо неловко потрепал брата по плечу и отошел, быстрыми шагами нагнал Чонсу, но всё оглядывался на него. Зачем? Не убежит же он. Так только, попинал камни, постоял немного, посмотрел на море и пошел следом, но что-то заставило его сжать кулаки. Не скорбь сделала это, а гнев.

Мэлруд-Хранитель, святой апостол, что должен был защищать народ, подвел всех, подарив миру Калахана. Слабая, жидкая, бледная кровь. Король-пьяница, вовлекший Бринмор в войны и междоусобицы, король-слабак, допустивший церковный произвол, где детей отнимают у матерей еще до того, как те расправят легкие в крике, король-слепец, давший разгуляться культу, что устроил конец этого мира.

Его отец.

В тот вечер Джолант в первый и последний раз напился. Тот раз в Ан-Шу не в счет, тогда была какая-то преграда, ответственность за Чонсу, оглушающе сильная боль в ноге держала его в сознании, а быть может, глупый маленький ключник просто не понимал ещё, в какой же заднице оказался и он, и весь его глупый маленький мирок.

Теперь вот зато выжег глотку алкоголем. Он пил брагу, как воду в пустынных степях. Закрылся в кабинете Гвидо, где у него стоял премиленький набор пузатых склянок с настойками, и пил до спиртовой отрыжки. Пока в глазах не побелело, а желудок не запылал, и ему вначале захотелось плясать и смеяться, следом – рыдать, а потом просто лежать и смотреть в потолок, чем он и занимался, вскидывая бутылку так, что текло по лицу, в нос и за шиворот.

Боль в спине и ноге отступила, но ярость – нет. Почему она никак не пройдет?

– Джо?

О, нет. Не хватало только, чтобы Чонса видела его в таком состоянии… Но когда Джолант проговорил это про себя, вдруг оказалось, что стыда тоже нет, только злость. Он салютовал ей ополовиненной бутылкой черт знает какого пойла.

– З-х-ди!

Девушка зашла в комнату. Гвидо её приодел, и Чонса теперь была – ну просто принцесса с картины, со своими кружевными рукавами, воротничком под горло и подпоясанным узким платьем. Почему-то красота малефики вдруг тоже оказалась раздражающей.

Почему это никак не пройдет?

– Ты как? – тихо спросила Чонса.

Какое твоё собачье дело?

– Х-р-шо. Буишь?

– Буишь, – усмехнулась Чонса, взяла из его рук бутылку и сделала глоток. Одиноко было без пойла. Грустно. Джо приподнялся на локте и вытер лицо, почему-то соленое, сел. Замутило.

– Зн-шь, Гвидо гв-рит, что я… мы всё испр-вим. А ш… што, если мы такие же ж же жжж?

– Гвидо много говорит, да?

Малефика приподняла подол и села на пол рядом с Джо. Одна рука у неё по-прежнему была перевязана, висела поперек груди. Какая-то служанка, или, может даже развратная Руби с пони-чёлкой зачем-то прицепила на слегка припухшее запястье Чонсы красивый браслет с бирюзой. Он отвлекал Джоланта, взгляд всё соскальзывал с лица на эти камни размером с голубиное яйцо: у Колючки плыло перед глазами.

– Не знаю, Колючка. Мне кажется, нужно сильно постараться, чтобы сделать ситуацию еще хуже. – Она вдруг улыбнулась, толкнула его плечом и заглянула в лицо. У Джо аж дыхание перехватило. – Тебе, Джо, такое точно не по зубам.

Одну долгую минуту он боролся с тем, чтобы поцеловать её. Проиграл. Потянулся, икнул, потом вдруг глупо шлёпнул губами, а следом его вырвало.

Мир померк.

Приходить в себя не хотелось. Голова раскалывалась, ужасно мутило, а стыд был такой силы, что лицо Джо запылало, стоило ему едва приоткрыть глаза. Самое отвратное – он все помнил. А ведь говорили, и он сам не раз был свидетелем того, как, ужравшись, люди забывали свое имя, а наутро не помнили всей той дряни, что сотворили. Увы, Джо был не из их числа.

Проклятье, подумал он, даже тут ему не повезло. Зато он еще больше уверился в своем отвращении к алкоголю.

Заботливые слуги, наверняка подосланные Гвидо, оставили рядом с кроватью кувшин с холодной водой, от которой разило чем-то кислым. Оказалось тут и ведро, подозрительно чистое для всего того послевкусия, что расползалось во рту Джоланта. Словно кошки нагадили и сдохли.

Он еле смог оторвать голову от подушки и похолодел, почувствовав на себе тяжесть чужого тела. Боги, пусть только Гвидо не послал ему эту свою распутную девку… Приподнял одеяло. Глянул вниз. Нет. Хуже. Перекинув руку через его грудь, сладко дремала Чонса. Джолант дрожащей рукой потянулся за пойлом на кровати, вылакал половину, не сразу узнав лимонный вкус, поймал зубами плавающий кусок мелиссы и разжевал, прополоскал рот, сплюнул в ведро.

И с ужасом понял, что не знает, как оказался в своей кровати. Тем более не один. Это забвение было насмешкой! Вспомнил только, что Чонса ему сказала что-то очень важное и он… Поцеловал её? Или нет? Очевидно, да. Так что же, они?…

Чудесный способ потерять девственность – нажраться и забыть об этом.

– Доброе утро, – тихо сказала Чонса. Сонная, милая. Джолант, отупев, кивнул. Девушка разомкнула легкое объятие и, приподнявшись вместе с одеялом, потянулась. Юноша заметил, что на ней было надето платье, пусть и расстегнутое до груди, и чуть расслабил поднятые плечи. Малефика глянула на него и прыснула – наверно, прочитала мысли, потому что на узких губах заплясала плутовская улыбка.

– Мы?..

– О, нет. Нет, Колючка! Это, – пихнула она его здоровой рукой, насмехаясь, – ты бы запомнил.

Джолант не сдержал облегченного вздоха, переведя взгляд в высокий бревенчатый потолок. Хвала богам. А то вышло бы глупо. И стыдно…

– С тобой просто спится хорошо. Без кошмаров.

Голова гудела. Во рту стоял лимонный вкус мяты, от которого становилось немного лучше, но всё равно ему захотелось побыть одному и подумать о своем поведении. Стыдно. Напился, как… Как отец.

Стыдно!

Чтобы отвлечься, он спросил:

– Тебе снится Нино?

Плохая тема, чтобы начинать с неё день. Жаль только, что спросонок и с похмелья Джо не был мастером дипломатии, как, впрочем, и всегда. Чонса увела взгляд от его лица.

– И Нино тоже. Там… Много всего произошло. Может, и правы церковники, что держат нас на привязи, как собак? Я видела, что натворил Лукас. И видела, как Дани жрал ту тварь, и это так… не по-человечески.

– Не говори такого. – Следуя порыву, Джо сжал её руку, теребящую завязки на груди.

Чонса подняла зелёные ведьминские глаза, изогнула бровь.

– Никак ты жалеешь меня, Колючка?

Но у Джо не было жалости, только горечь внутри, едкая, она испепеляла его, будто желчь глотку. Если что-то он и начал понимать на этом этапе долгого и утомительного путешествия, то только то, что мир совсем не такой, как ему говорили. Церковь действует вместе с культом, чтобы переломить государства под себя и возвыситься над их руинами. Святые реликвии оказываются костями несчастных малефиков, замученных до смерти силой, что они неспособны сдержать. Его родной брат режет плоть на живую и ставит над людьми эксперименты, которые работают, но ценой чего? Добрый Король – просто разочарование, из-за наговоров и чувства мести развязавший войну против могущественной Империи. И даже сам Бог и пророк Его – всего лишь один лик из многих-многих божков древности, о которых они позабыли.

И сам он тоже не оправдал собственных ожиданий, мечтал стать доблестным рыцарем, а теперь некому служить, кроме как себе, и некого защищать, кроме неё. Во что теперь верить? Кого – жалеть?

– Я позову слуг, – отвернулся Джолант и потянулся за протезом. Это он его снял или малефика?

Чонса не пустила. Она взяла его за запястье, вокруг которого был обмотан ошейник её дурацкого пса из Ан-Шу.

– Что это?

Внезапное смущение ударило его по щекам, и те запылали. Он попытался закрыть рукавом исподней рубахи свое сокровище, но Чонса за руку притянула запястье к самому носу и всмотрелась в хитрую вязь на ткани.

– Это все, что осталось от тебя… Когда ты сбежала.

– Это же ошейник Миндаля! И ты сохранил его? Зачем?

Ну вот и как объяснить? Он еле разжал сошедшиеся до желваков челюсти:

– Чтобы ты была рядом. Если надо – забери.

Чонса изумленно вскинула на него глаза и покачала головой. Чистые волосы, в утренних солнечных лучах казавшиеся совсем золотыми, упали на лоб.

– Оставь, – сказала она, – тебе идет.

И прежде, чем Джо успел обидеться, она добавила:

– Спасибо тебе… Что рядом.

Джолант нервно усмехнулся, а девушка вдруг робко и быстро коснулась его руки губами. Поцелуй был клеймением, вот как это ощущалось, словно раскалили печатку и приложили к мясу над большим пальцем, или иглой с чернилами пробили кожу. Чонса не поднимала ресниц, они дрожали, и это было совершенно невыносимо.

Быстро, пока не передумал, он обнял девичье лицо ладонями. Там, где пальцы легко погладили её нижние веки, стало мокро. Поцелуй тоже был внезапным и неловким, не длиннее его прерывистого выдоха.

Наверно, Джо не следовало этого делать. Вот-вот малефика встрепенется, придет в себя и отшутится, скажет что-то про то, что могло стрельнуть ему в голову, спошлит и всё испортит, или же просто откинет его ласки прочь вместе с руками. Но девушка тихонько вздохнула и обняла ключника за шею. Ответила на поцелуй, коснулась его голой спины под рубашкой и пробежала вверх до лопаток, рождая мурашки на смуглой коже.

– Ты такой тёплый… – прошептала она, – такой живой.

Как ундина, она утянула Джоланта в глубины кровати, затем в мелиссовый влажный поцелуй, и следом – в себя. Ему мешалось увечье, ни на колено встать, ни опереться, от этого в стыде лицо горело, и, заметив смущение, девушка сама скинула платье, аккуратно стянув с поврежденного плеча, толкнула Джоланта в грудь, и это был тот же жест, когда «тебе такое не по зубам», то же самое, что «ты бы это запомнил».

Только на сей раз Чонса была восхитительно голой, и он не мог налюбоваться на тонкость её ключиц и то, что пряталось под слоями одежды: маленькие, как раз под его ладони, груди, плоский белоснежный живот, круто расходящиеся жилистые бедра, когда она обняла мужские бока коленями и оседлала. Джо захлебывался в восторге, целуя, наконец, рыжие веснушки на острых плечах.

Всё его тело сводила сладкая истома, похожая на боль самого приятного рода там, куда попадали рожденные толчками искры. Скрипела кровать, грешно и громко, но Джо было плевать – он слышал только Чонсу, и, о, какие звуки срывались с её губ! Сладкие, томные, тягучие, такие сладкие, он вылизывал от них её рот, чувствовал вибрацию на своем языке, и это сводило его с ума. Джолант спрятал глухой жалобный стон в её плече, дернулся, их тела пронзила одна и та же судорога, и постепенно стихла, сменившись сбившимся дыханием и изнеженной дрожью двух разгоряченных молодых тел.

– Чонса, я…

– Больше не девственник?

Джо ткнулся в её грудь лбом и тихо рассмеялся. Давно он не смеялся.

Это он не забудет, вот уж точно.

Чонса еще спала, все такая же безупречно голая и вымотанная, когда Джолант тихо поднялся с кровати и, нацепив первые попавшиеся штаны, рубаху и неизменный протез, выскользнул из комнаты. Страшно хотелось есть. Удивительно, но от похмелья не осталось и следа, если не считать это щекотное чувство в животе, чем-то напоминающее счастье. В этот скорбный час и в это смутное время он наконец обрел то, что желал. И жизнь казалась чуточку сноснее.

Глубокая ночь выгнала из коридоров даже самых угодливых слуг. Раньше в такое время Джо ходил бесшумно, ловкий, как кошачья тень, а теперь все его попытки скрытности сводились к тому, чтобы ставить протез на мягкий ковер и глушить в ворсе клацающий удар шага.

Кухня находилась на первом этаже огромного особняка Гвидо, и прежде, чем Джо добрался до кладовки, он одержал победу над идущей полукругом лестницей и каждой ступенью по отдельности. Отчего от этой проклятой деревяшки болью стреляет в спину? Джо постоял, перевел дыхание и толкнул дверь в кладовку, где было прохладно, темно и пахло копченой грудинкой. Поднос нашелся на столе, от снеди ломились шкафы, никто не заметит, если Джо выкрадет половину буханки хлеба, початый горшочек топленого масла, меда и пару кусков солонины. И винограда для Чонсы, конечно. Девушки же любят сладкое.

Он повернулся, попутно жуя кусок свежего сыра, и замер, пойманный с поличным. В дверях стоял Гвидо с неизменной улыбкой на бледном лице.

– Мы уже хотели рассылать розыскные листы, – сказал он, – объявлять о пропаже.

– Преувеличиваешь, – проурчал Джолант, спешно прожевывая. Гвидо прошел на кухню, сунулся в один из шкафов и достал кувшин, зачерпнул из бочки бродящий яблочный сок и нагрузил им поднос своего брата.

– Ешь за двоих, – заметил он, – могу тебя поздравить? Неприступная крепость пала? Ворота приподнялись?

– Заткнись, Гвидо.

Джо покраснел и разозлился. Он попытался протиснуться мимо брата, и тот сжал его плечо.

– Я рад за тебя. Но не забывай…

– Что не забывать?

– Тебе уготована другая участь. А у малефики иная судьба.

– Я еще ни на что не соглашался, – огрызнулся Джолант.

Злость охладилась, стала льдом в его венах. «Другая участь», о которой он пока опасался думать, но думал, конечно, особенно покидая Нино и напиваясь вдрызг в кабинете Гвидо… Эта участь пугала его до чертей. Одно дело задирать нос, говоря про себя: я сын короля, я племянник императора, а совсем другое – принять значение этого родства.

А ситуация была такова: у Бринмора не было короля. Тито всё забрал себе. Джолант был сыном Мэлруда, и, что немаловажно – половозрелым мужчиной, как он доказал себе с самого утра. Однако же, как ребенок, он закрывал на это глаза, не позволяя думать о своем будущем дальше вечера, где голая Чонса ест виноград, а он любуется её ямочками выше попки.

Джоланту было двадцать два. Он хотел любви и устал от служения, а участью короля была служба своему народу. Жаль, Калахан забыл про это.

Гвидо повернулся вслед Джоланту, идущему наверх, и грустный голос брата лег на его спину плетьми:

– В такие времена у вершителей судеб нет роскоши своего мнения. Только мужество принять решение.

Джолант ускорил шаг.

Спальня – это убежище. Для Джоланта – от ответственности, которую он не был готов принять, тяжко обдумывая своё положение. Для Чонсы – от демонов ночи, собственного безумия, страха двигаться дальше. Но пока они обнимались, целовались, улыбались, им как-то удавалось немного развеять тревоги друг друга. Так прошла неделя.

Джолант делал вид, что не замечает, как любой серьезный разговор с Чонсой оборачивается сексом.

Чонса делала вид, что не замечает, как Джолант оттаскивает её прочь, стоит рядом появиться Гвидо.

Оба игнорировали странных гостей, приходящих в дом Гвидо под покровом ночи. То, что слуг стало меньше, а стражи – больше. То, что выйти в город им позволялось только в сопровождении без малого дюжины шорцев.

Не видеть, не слышать, не говорить о плохом. Есть только поцелуи, ласковые слова и наслаждение в жаждущих любви телах. И больше ничего: ни конца мира, ни войны, ни монстров, способных уничтожить города и пожрать его жителей по щелчку пальцев безумца. Они будто погрузились в полнейшее безвременье.

С каждым днем Гвидо становился мрачнее. Если у него случался разговор с братом, то заканчивался он криком.

Пока не случилась та ночь.

Гвидо чудом убедил Джоланта покинуть Чонсу. Поклялся на крови: не тронет он его драгоценную малефику, с неё и волос не упадет.

– Разве ты не хочешь увидеть Летний дворец? То место, где был рожден? И где шпионы вероломно убили твою мать?

Очевидно, Джоланту не нравился смысл этих слов. Он видел за ними двойное дно: открыть глаза так или иначе, не разговорами, но возвращением к истокам, напомнить ему, откуда все началось. Однако интерес оказался сильнее опасений. Гвидо и Чонса стояли на балконе молча, глядя, как Джолант пускает скакуна шагом, а за ним тянется маленькая конница охраны.

– Вы опасаетесь нападения среди бела дня, мой дорогой Гвидо? – спросила тогда Чонса, и медик понял, что Джо так и не поведал ей свою главную тайну.

Хороший момент, чтобы посеять смуту между влюбленными. Но это было бы недальновидно. Зачем становиться врагом своему брату?

– До нас дошли тревожные слухи, – ушел от ответа Гвидо, – а Джо мой брат. Я не хотел бы его гибели.

– Неродной брат.

– Верно. Но разве это что-то меняет? Люблю я его как родного.

Чонса глянула на Гвидо искоса. Теперь, когда Джо растворился в тени каменных домов, на её лицо вернулось это стервозное скучающее выражение, и взгляд стал тем же, что в Нино – потухшим, отсутствующим.

– Любовь, – процедила она. – Вы не узнаете любовь, укуси она вас до крови.

– А ваша любовь столь кусача?

Чонса оттолкнулась руками от парапета – вывихнутое плечо удивительно легко исцелилось – и прошла в глубину комнаты. Сколь не приказывай Гвидо стирать простыни, в спальне стоял запах пота и витальных жидкостей, особенно буйствующих во время занятий любовью. К счастью, малефика решилась пройтись. Гвидо поспешил за ней – на один размашистый шаг северянки приходилось полтора его. Фурия выскочила в коридоры, вряд ли у неё была иная цель пути, кроме как избавиться от медика на хвосте. Он догнал её в холле. Шестипалая бдительным зверьком замерла на том самом месте, где тысячи лет назад Джо её предал, позволив бросить в темницу.

– Чонса, постойте! Скажите мне, Чонса! – выкрикивал Гвидо весело и зло. – Неужели вы готовы променять роль цепной псицы на птичку в клетке?

– Я не птичка в клетке!

– Позвольте, позвольте! – Гвидо засмеялся. – Сидите взаперти и, если не развлекаете моего братца чудесными трелями удовольствия, то он набрасывает на вас платок, и вы спите до тех пор, пока он не вернется. Да я даже в коридорах вас не видел всю эту неделю!

Он разозлил её. Кажется, к этому сводилась его роль в чужих жизнях – бесить тех, кто ему интересен. Чонса развернулась, как тростниковая змея, сжала руки в кулаки.

– Ты – избалованный сукин сын, если не видишь разницы. И никогда не был на моем месте! Я сама выбираю такую жизнь. Мне сейчас это нужно!

– «Нужно тебе»? Ах, значит, ты используешь моего брата, чтобы спокойно спать? Оставаться во тьме? Не принимать решений?

– Какие решения тебе нужны?

Гвидо сцепил руки на груди. Вскоре осталась только эта робкая защита – он чувствовал, как малефика запустила в его голову свои острые пальцы, как перебирает извилину за извилиной, выжимая из них сок. Мучительная боль пронзила его виски, но медик не издал ни звука. В нем вспыхнул лишь восторг – какая удивительная особь эта Чонса!

– Я не особь, – шикнула она, пошатнувшись. Гвидо сделал полшага и поймал её за локоть.

Его шепот зазвучал мягко, успокаивающе:

– Позволь мне рассказать все то, что знаю я, моя милая Чонса! Брат бережет тебя от тревог и новостей, он всегда был таким добрым и милым мальчиком, настоящим защитником… Позволь мне рассказать, что можно изменить. Что можешь изменить ты!

– Я? – Чонса вскинула брови.

Гвидо улыбнулся. С её головы не упал ни один волос. Она сама, отважная, зашла под своды его лаборатории. Сама долго, внимательно и спокойно разглядывала склянки, сама комментировала что-то – малефики во время обучения проходят лекарский курс, и на приспособления перед собой девушка смотрела спокойнее, чем Джо, и знала теорию гуморов. Гвидо дал ей обнюхать обстановку, как кошке новое жилье. Она рассказала, что видела в Нино и то, что её Дани вырвал кусок из тела химеры своими зубами. Гвидо винился перед ней, но не слишком сильно, он объяснял, что всему есть причина, и Чонса слушала, сцепив клыки.

И вот он добрался до сути проблемы, до сердца, до той самой сокровенной идеи, которой Джо вначале восхитился, а после – отмахивался от неё.

– И Данте, и Лукас стали способны после инъекций брать под контроль существ, хоть изначально только Лукас имел способности к управлению. Но ты, Чонса, твой дар сильнее. И дух сильнее.

– Данте был сильнее меня.

Было заметно, что это «был» далось ей костью в горле. Но она сказала это спокойно, как будто зачитывая псалом из Книги.

– Увы, когда его привели ко мне, он был уже безумным. Близнецы отправились с ним в Йорф, но по пути случился катаклизм, и Данте спятил.

Чонса отвернулась. Кажется, она знала про это, но не хотела признаваться себе.

– Он убил Йоля и искалечил Аларика. Свел его с ума. Тот чудом смог его усмирить и привести сюда.

– Я помню их совсем юнцами, – вздохнула Чонса и оперлась на стол руками, – а теперь все трое мертвы.

– Аларик жив, – ответил Гвидо осторожно, – но очень слаб. Он в западном крыле лечебницы, под постоянным присмотром Руби и других медиков.

– Рада слышать, потом проведаю его, – без эмоций проговорила Чонса. Гвидо кивнул, принимая её вежливость, и вернулся к разговору о более важном.

– Я считаю, что если ввести в твои вены ихор, Чонса, то ты сможешь отправить этих существ туда, куда им самое место.

– В небеса?

– Хоть в небеса. Хоть стравить их между собой, хоть приказать им утопиться в море. Представь, какая мощь! А если отправить их в тот ад, из которого они попадали на землю, то, как знать, может и эта гниющая рана в небе стянется.

Чонса замолкла надолго. Она украдкой глянула сквозь окно на город и кусок небес, уже ставших привычного карминового цвета, как будто за окном всегда закат или рассвет. В её лице Гвидо искал тот отголосок сильных эмоций, что потряс Джоланта, но их не было. Не мелькнула радостная искра в её глазах, не расширились они от удивления. Неужели она всё еще в шоке? А Гвидо-то надеялся, что его брат умеет отвлекать женщин, с его-то миленьким личиком и крепким телом. Пришлось надавить:

– Эти твари убили множество людей… В ночь столкновения наших миров мощнейший звездопад уничтожил десятки церквей, полных послушников…

– А Стреппе? – не поворачиваясь, спросила Чонса.

– Хм. Насколько мне известно, церковники покинули Стреппе. Сейчас они под крылом Тито, в Канноне.

– Хорошо.

Девушка встала. Она качнулась, словно держала на голове переполненный водой сосуд, подобно шорке, и боялась расплескать содержимое. О чем думала она? О своем близком родстве с тварями из иного мира? О том, какое тяжкое бремя на её плечах? О тысячи погибших? О Нино? О Гвидо, что держал её в подвале в неведении, или о Джо, что не выпускал её из спальни, боясь, что она узнает?

Руки Гвидо опустились, когда она заговорила:

– Мне всё равно, – сказала Чонса, – этот мир заслужил встретить свою кончину.

И если бы история сложилась иначе, все так бы и осталось. Чонса бы проводила свои дни как этот: гуляла по аптекарскому саду, а вечером отправилась, как обещала, проведать Аларика и просто помочь в лечебнице, не из сочувствия, а просто чтобы занять руки. Джо был бы доволен собой, потискивая ночью женское бедро и объедаясь припасами в доме своего брата, а Гвидо, пожертвовавший принципами за то, чтобы исправить чужие ошибки, вот так бы и сидел, уткнувшись лицом в ладони и не понимая, как сдвинуть этот камень, как подтолкнуть того, кто столь закостенел, устал и безразличен.

О, если бы не эта ночь!

Джо не вернулся к вечеру, должно быть, решил остаться там, куда отправил его Гвидо. Шестипалая не интересовалась, где он заночевал. Ей было всё равно.

Все равно, все равно, все равно. Мир выцвел до блекло-серого с тех самых пор, как она выплеснула всю свою злость на несчастного Лукаса. Её не осталось, чтобы вдарить правдой по хитрым глазам Гвидо: не монстры убили жителей Нино, ни Лукас, а гордыня одного мужчины, решившего творить вещи супротив человеческой природы. Доверия к мечтательному плану не было ни капли. С тем же успехом Гвидо мог поклониться химерам и вежливо попросить их убраться восвояси. Сил Чонсы едва хватало на то, чтобы тащить мешок своих костей по коридорам, класть их под Джоланта, забываясь в минуты удовольствия в приятной близости их тел, и всё. Не будь под боком этого мальчишки, наверно, она бы набросила петлю на шею и прыгнула с балкона.

И даже мысли о Лоркане не рассеивали эту душную, эту парализующую тьму. Сын у Тито под боком. Если он на хорошем счету, то к нему не подобраться. Если на дурном, то уже мертв. Если успел уйти из Стреппе… Разве нужна ему такая мать? И что она может дать ему? Мальчишке одиннадцать. Она не знает, что требуется таким детям, да и он слишком взрослый, чтобы беспричинно и крепко полюбить какую-то злую женщину, что бросила его, а теперь нашла и жмет к груди. Надо было раньше. Что она может ему дать? Ни клочка земли, ни счастья. Её безумие уже скреблось о створки её черепа, в Нино оно заглянуло в её глаза и оставило шрам в сердце.

Дани убил своего друга, поддавшись ярости, которую никак не мог контролировать, а Чонса, какую бы чепуху ни говорил Гвидо, никогда не была сильнее кого-либо. Она просто умела сохранять хорошее лицо при плохой игре. Что, если она накинется на сына? Что, если он, обезумев от проклятия алых небес, бросится на неё?

Ты не сделаешь ошибки, если не будешь ничего контролировать. Поэтому в церковных цепях злобно рычалось, но жилось спокойно. И теперь она не спешила улетать из клетки Джоланта. Хватит. Достаточно. Слетала уже до Нино и обратно. Понравилась свобода? Оставила на руках чужую кровь, а на зубах – вкус пепла.

Чонса тряхнула головой, отгоняя от себя мрачные тени, тянувшие острые когти из углов коридоров, и толкнула дверь в комнату Колючки. Шестое чувство заставило её резко повернуться. Что-то знакомое. Она встречала это не так давно – и вот оно здесь, рядом.

Голос, вкрадчивый и спокойный, запах тления – он засел в ноздрях со зрелища гниющего лица Феликса, но рядом с рыцарем с крестом на шлеме стал сильнее. Он сидел в комнате, опершись о стул. Открытое окно пустило в комнату ветер, он трепал белоснежный плащ с алым ключом, изодранный, ведь он вылез из пасти демонов. Как он выжил?

– Вот мы и встретились, Шестипалая.

Тянуло ночной прохладой и дымом, он сделал шажок вперед, а Чонса попятилась в коридор.

Нет. Запах был другой. Это другой белый плащ – не тот, что был в Нино.

– Я позову на помощь.

– Тогда мне придется убить тебя немедленно. А я этого не хочу.

Чонса хмыкнула. Если это была попытка её заткнуть, то ему следовало стараться лучше. Она развернулась, раскрыла рот – и мужчина в секунду оказался рядом, схватил её поперек груди, другой ладонью за лицо. Шестипалая знала – одно движение, и шея будет сломана. Раз, хрусть! Как у цыпленка. Но вместо обещанной «немедленной» смерти убийца бросил её на кровать.

На долю секунды ей показалось, что это Джо решил поглумиться над ней. Этот бросок, и незнакомец в белом плаще был того же роста и той же комплекции, что и Колючка. Увы, мальчишка со злыми глазами оказался одарен всем сверх меры, как убеждалась Шестипалая каждую ночь, однако отрастить новую ногу взамен культи у него бы не вышло.

Девушка вскинулась на локти. Мужчина в шлеме с крестом вытянул вперед себя кинжал.

Белый плащ скользнул в сторону. Мужчина сел на стул, накинув верхнюю одежду на свой локоть, словно боялся испачкать изодранный край.

– Я рад познакомиться с тобой, Чонса. От Тито только и слышал, что твое имя. Ты умеешь заводить друзей, да? Будем знакомы. Я – Седрик, я хотел бы объяснить, что, Чонса, мы – не зло.

Вести разговоры девушке не хотелось. И, серьезно? Этот дешевый ход, когда злодей перед своей кончиной решает сообщить герою все планы? Как жаль, что Чонса не годилась на роль героя: того определяют поступки, а все, с чем приходилось справляться ей – не испытания богов, а просто жизнь, лишенная прикрас свободной воли.

В Бринморе прошли времена героев. Страна ключников была для них негодным местом. Вершить свою судьбу? Зачем, если есть указы Церкви и её строгие постулаты.

Но девушка снова попыталась использовать свой малефеций – на этот раз вызвать у убийцы головную боль, достаточную, чтобы «злодею» захотелось прыгнуть с крыши, но тот лишь чуть кивнул. Мигрень была внезапной и такой силы, что Чонса ахнула.

– Проклятье, – застонала она, – но при тебе нет Кости!

– Мне незачем. Вера – моя защита.

– Бред. Феликса вера не защитила. И послушников в Нино тоже. С какой-такой стати ты особенный, а, крестоносец?

Воитель тяжело вздохнул. Он расстегнул глухое крепление шлема к доспехам и потянул его вверх. Перед взглядом у Чонсы всё плыло от сильной боли, она даже старалась дышать тише, моргать медленнее, и сфокусировать взгляд на чужом лице смогла не сразу. Вначале не заметила совсем ничего особенного – немолодой мужчина с длинными волосами, липкими и тёмными от пота, с тонким ртом, похожим на разрез ножом. Но затем крестоносец откинул пряди со лба, заправил их за ухо, и Чонса с ужасом заметила чудовищную опухоль на его виске. В бугрящейся плоти цвета сырого мяса смутно угадывалось очертание лица, слепой глаз, клочок волос, и что-то, похожее на лягушачью лапку, засохшую, но движущуюся против законов всякой природы. Мутация. Какая страшная мутация!

Обладатель белого плаща был малефиком.

– Но как… И почему…

– Я выполняю указы его Святейшества. Мне приказали убить тебя и твоего ключника, Джоланта. Я сделаю это, и вы обретете покой.

Малефик спрятал лицо под шлем, и Чонса облегченно выдохнула. Уродство этого несчастного воистину было невыносимым для чужих глаз.

– С этим есть проблема. Я хочу жить.

– Неведение пока что не лишило тебя воли! – печально и глухо откликнулся Белый Плащ, спокойно опустив на свое бедро оружие. Быстрый взгляд в сторону закрытой двери остался незамеченным крестоносцем. Успеет ли она? Что-то подсказывало ей: этот странный мужчина метал клинки столь же умело, сколь двигался. Хрусть – и шея свернута, как у цыпленка. – Но я спасу тебя от выбора, поведав правду. Я слышал, что тебя здесь держат в неведении.

– Ты очень долго запрягаешь, белый плащик.

Странный звук издал крест на шлеме. Не сразу стало понятно, что это смешок.

– Внемли же! Его Святейшество издал указ. Наконец-то вся власть теперь в его благочестивых руках, но участь, что ждет подобных нам, малефика, такова: немедленная смерть. Для всех. Малефикорумы сравняются с землей, и пепел будет вместо янтарных залов. От жизни в этом ужасном мире будет избавлен каждый одаренный. Безвинные и чистые, лишатся они тленной оболочки, и уйдут к Кости…

– Что ты несешь?! – Чонса прервала его лепет. Она вскочила с кровати. – Что за бред ты несешь? Убить всех?! И детей в малефикорумах? И тех, кто верно служил Бринмору столько лет? Сражался за него на войне? Лил кровь?

И Белый Плащ кивнул.

– Минует полнолуние, и в Бринморе не останется ни одного малефика. Ибо сказано в Книге: да прекратится злоба нечестивых, и укрепи меч и кровь праведника, ибо требуешь сердца и утробы…

Ни одного. Ни одного. Ни одного.

Лоркан. Лоркан. Уже мертв? Еще жив?

Лоркан!

Чонса взялась за голову. Размеры случившейся трагедии не поддавались её пониманию. Все, что она знала и любила, теперь будет предано забвению. Тёмные времена Инквизиции вернулись. И даже хуже, ведь до Инквизиции малефики были простыми людьми со способностями, они умели жить свободно, но вот уже много поколений их держали на привязи, и они не знали ничего иного, кроме приказов. Любое неповиновение каралось судом, обвинением в безумии, и далее пожизненным заключением в монастыре, но вернее – смертью. У обитателей малефикорума не было ни своих средств на существование, ни понимания, что значит «жить».

Их не любили раньше, но теперь… Чонса вдруг вспомнила насмешливый и добрый голос Феликса, когда тот говорил ей о приросте рождаемости малефиков, и, как он сказал? «Мы не спешим кидать младенцев в огонь»?

Что ж, времена изменились. Воистину Тито был безумцем. Но кто теперь мог его остановить?

– Но как же король, – слабо застонала она, пытаясь защититься от правды, – как же палата лордов… Дома Великих!

– Последний в роде Мэлрудов погиб вместе с супругой. Феликс из рода Лорканов не оставил после себя отпрысков. За сим наследие Высоких домов осталось в прошлом. Единственная оставшаяся в живых – светлейшая Дебора, юное дитя, что осталась от брака Калахана и Агаты.

Феликс был из рода Лоркана. У Чонсы сладко защемило в груди от мысли, что он назвал её ребенка именем своего предка.

– Ты врешь мне!

– Зачем мне врать?

– Не знаю. Врешь! Ты врешь!

– Я пришел и сказал: я убью тебя, а после убью Джоланта, и отступника-Гвидо тоже убью. Я сказал тебе цель своего визита. Зачем мне врать?

– Но как же народ Бринмора?! Неужели он рад такому произволу?

– Бринмор считает колдовство причиной конца света и прихода демонов. Я видел своими глазами по пути в Нино, как вешали отроков с даром, и то было до указа Его Святейшества. Самосуд уже вынес вердикт, и народ будет рад избавиться от нас… Я лишь хочу сказать, что рад убить тебя. Ведь ты не познаешь того, что грядет. Я за тебя оплачу наше племя перед тем, как завершить свой путь.

Он вскинул кинжал. Время пришло. Бороться или умереть? Осталась ли хотя бы одна причина жить, если все, что ей сказали – правда? Для размышлений не было времени. Она метнулась вперед, перехватывая занесенную руку. Церковник откинул её, как медведь тощего волка.

– Почему ты борешься? – все так же тоскливо проговорил он. – Разве ты не понимаешь, какое счастье тебе я собираюсь подарить? Сладость забвения! Я убью тебя милостиво, ты не почувствуешь боли. И всё закончится. Всё это горе завершится для тебя.

– Фанатик! – зашипела Чонса, готовя ноги к броску. – Ты – проклятый слуга проклятого Тито! Никогда я не приму смерть из рук этого изверга или его сторонников!

Церковник кинулся вперед. Быстрый! Чонса, проклиная неудобное платье – к балкону, чтоб, развернувшись, столкнуть с него обидчика, стоит ему сделать неверный шаг. К черту, решила она. Принять свою судьбу? Ну нет! Сражаться! Не за свою жизнь, так в качестве мести за Феликса. Не за него, так ради Джоланта и его несносного брата, который почему-то все равно хочет спасти этот прогнивший мир.

– Если ты прыгнешь, – не так понял её малефик, – то умирать будешь долго. Это глупо. Дай я.

– Пошел к черту! – закричала Чонса и добавила пару слов покрепче.

Убийца прыгнул вперед, держа перед собой костяной кинжал. Чонса стояла, готовясь шагнуть в сторону в последний момент и подтолкнуть засранца в падение, но вдруг крестоносец задержал шаг. Он повернулся на странный стук за долю секунды до того, как Чонса услышала шаг Джоланта. Один бросок – и сквозь прорезь в виде креста на вскрике брызнуло алым. Клинок попал в расстегнутое сочленение между шлемом и доспехом, и Шестипалая слышала, как булькает в разверзнутой глотке кровь, мешаясь с воздухом и слюной в розовую пену. Она испачкала вначале нагрудник, потом тунику с ключом, затем край плаща, который беспомощно поднял к гортани малефик на службе Тито.

Чонса выхватила его кинжал из ослабевших рук и завершила мучения несчастного фанатика, поддев клинок под нагрудник вверх, и, кажется, достигла сердца. Глупец обещал ей быструю смерть. Это было благородно. Он издал свистящий выдох, словно ветер подул в свирель, и замолк.

– Ты цела?! – Джо тут же схватил её за плечи. Его испуг был понятен: Чонсу трясло так, что из рук выпал кинжал, она стояла бледная и с каплями чужой крови на лице.

Чонса уткнулась ему в грудь, обняла руками за шею. Когда он сцепил ладони замком за её спиной, спрятав в ножны меч, она уже перестала дрожать.

– Бринмор, – проговорила она, язык пьяно заплетался, – теперь принадлежит Тито. И он… Он убьет всех.

– Кто он? Что он сказал тебе?

В спальню вбежала стража. Гвидо был с ними, напуганный и злой, пустился ругаться на шорском, Чонса угадывала отдельные слова – что-то про «защиту», «ублюдков» и «выпороть».

– Он… он слуга Тито. Малефик, но слуга Тито! Хотел убить меня, тебя, Гвидо… Из милосердия? – Чонса засмеялась, икнула, закрыла рот ладонью.

– Из милосердия? – Джо мягко перехватил её ладони и заглянул в лицо, и Чонса быстро, невнятно забормотала, захлебываясь словами, осознанием и страхом.

– Теперь Тито ничто не сдерживает. Он убьет каждого, кто обладает даром. Всех! Всех убьет, и всё. Даже детей? Он же не станет убивать детей, Джо? Они не виноваты, что родились такими! Никто не виноват!

– Не волнуйся, дорогая, – процедил медик, подходя к трупу. Он проверил его пульс, сдернул шлем и откинул с лица волосы. – Не волнуйся. Тито скоро нечем будет править. Его «государство» ограничится высокими стенами Канноне. А в остальном Бринморе будут размножаться и жрать химеры. Прекрасное будущее!

Гвидо повернулся к Джоланту с циничной ухмылкой. Колючка никак на это не ответил – ссутулил плечи и лишь прижал к себе малефику крепче, словно пытаясь унять её рыдания, которых не было.

Когда Джолант уснул, Чонса вышла на балкон. Пятно крови Белого плаща стерли, и ничего не осталось в память о нем. Ничего зримого.

Сантацио внизу растекался огненными реками, свет в окнах гас, зажигался вновь, скакал по улицам вместе с гуляющими людьми. Беспокойно двигалась небесная рана, её цвета менялись с алого на благородный пурпур. Если немного сощуриться и заострить зрение, можно было заметить, как волнами идет тончайшая пленка, вроде той, что обтекает яйцо в скорлупе, вот только разделяла она не живое и неживое, а этот мир и ад. Ад ли? Всё больше Чонсе казалось, что там, в небесах, житься таким как она было бы легче, чем здесь. Даже с тварями можно договориться, уподобившись им. А вот с людьми, от которых малефики рождены – две ноги, две руки, туловище и голова – подобной милости ожидать не приходилось.

До Чонсы долетел звук смеха. Где-то там, в Бринморе, сейчас бросали в огонь шестипалого младенца, найденного вопящим в лесу.

– Это недопустимо, – прошептала она. Оглянулась на Джоланта. Неизвестно, сколько она простояла так, вглядываясь в ночной город, но когда обернулась – Колючки уже не было в постели.

Когда Чонса стояла на балконе в трансе, Джолант проснулся от кольнувшей грудь тревоги и попытался уснуть снова. Он мучительно перекатился с бока на бок, натянул одеяло на голову, а на одеяло – подушку. Воздух был слишком легким, он щекотал грудь, заставлял её подниматься часто, как в лихорадке. У Колючки горели щеки. В ушах гудело: не виноваты, прекрасное будущее, долг короля – служить, нет выбора.

А еще: мы можем всё исправить. Взгляд Гвидо, полный надежды и веры в удачу этого предприятия. Да, можем? Схватить змею-Тито, подмявшего под себя всю власть, за горло, и бросить его в огонь. Дать защиту нуждающимся. Примириться с врагами. Отменить его безумные указы, найти выход, как сделал это Шор…

Джолант выбрался из плена мягкой удобной постели, протер лицо от следов подушки. Он не хотел идти к Гвидо. Не был готов становиться королем разрушенного государства.

Но выбора не было, остался только голос совести. Что сказал бы Брок, узнай он, как его воспитанник тратит впустую драгоценное время? Старый медведь растил его не затем, чтобы он мял простыни. Что бы он сказал? Сжал бы ему плечи и прохрипел: ты знаешь, что делать, и только ты можешь это сделать, больше некому. Одевшись, Джолант хотел подойти к Чонсе и поцеловать веснушки на её плече, но лишь посмотрел на её ссутулившуюся, будто надломленную фигуру – и вышел из комнаты.

Когда Джолант зашел в кабинет, Гвидо не выказал удивления. Лишь поманил его рукой к карте. Кроме него в комнате был лишь один человек: молодой шорец, лицо он не закрывал, как делают это слуги и стражники, что означало благородное происхождение. Об этом говорила и одежда из дорогой ткани ярко-жёлтого цвета, и обилие украшений с крупными камнями. Увидев вошедшего, парень поднялся с дивана и слегка поклонился, коснувшись рукой высокого лба. Джолант хмуро его оглянул.

– Рад встрече, – сказал шорец с тяжелым акцентом.

– Это Шамси по прозвищу Шафран, – представил его Гвидо, – он придворный Его Императорского Величества и родственник Его супруги. Под командованием Шамси – торговый флот Шормаару.

– Ну и представление. Я торговец специями, лишь по воле случая брат императрицы.

Шамси улыбнулся. У него была несносная, немного высокомерная улыбка, какая бывает у красивых людей, знающих о своей привлекательности. Джолант в ответ протянул руку. Придворный немного растерянно глянул на ладонь, на Гвидо – тот кивнул – и, наконец, скрепил знакомство пожатием королевской длани. На коже Джоланта осталась хна, узоры смазались на красивых пальцах торговца специями.

– Каков наш план? – взял быка за рога Мэлруд.

Джолант выглядел неважно. Бледный, он словно был болен, так горели его черные глаза, такой горячечный румянец раскинулся на острых скулах и искусанных в кровь губах. Заметив изучающий взгляд, брат свел брови и приподнял плечи. Ну точь-в-точь – обороняющийся звереныш. Но Гвидо видел в нем породу, а по долгу службы ему приходилось быть проницательным. Львята вырастают в царей зверей, а у Джоланта Мэлруда для этого хватало когтей, клыков и характера.

Если Гвидо в чем-то и был уверен, то в том, что его брат справится. Он наклонился ниже, подвинул канделябр со свечами к карте и показал пальцем вниз, через море, к архипелагам Шора, уткнулся в нарисованную тонким пером крепость с надписью на южном языке. Шаг-Че. Столица, которую Поющий народ звал не иначе, как «Сердцем».

– Наш путь лежит сюда.

– Я принес волю Шормаару: Великий хочет взглянуть на своего племянника, – мягко пояснил Шамси, – увериться в том, что шпионы и бумаги не врут. Что вы, Джолант, на самом деле сын своей матери.

– Сейчас важнее, что я сын своего отца, разве нет? – нахмурился Джолант. Он развернулся к шорцу. – У Бринмора всегда был свой король – Мэлруд. И я – Мэлруд. Зачем императору Шора видеть меня? Разве не важнее сейчас разобраться с внутренним врагом, Тито, пока тот не устроил геноцид?

– Суров и горяч, как Конаста в юности! – покивал Шафран, едва ли не хлопнув в изрисованные хной ладони, – но что же, вы хотите в одиночку устроить переворот?

– Тебе нужна будет армия. Поддержка императора придется кстати, особенно если он признает сына своей сестры и историю её неудачной помолвки с почившим королем Бринмора.

– Мы тратим время.

– Нет, не тратим, – внезапно резко воскликнул Гвидо, – мы выступаем завтра.

Джолант обернулся на Гвидо, и тому показалось, что брат его вот-вот ударит прямым в переносицу. Но медик стоял, непреклонно сложив руки на груди. «Тратим время» – говорит человек, неделю не покидавший своей постели.

По лицу Гвидо прошла рябь раздражения, за которой таилась усталость от промедлений: сначала объясни этим дуракам всё, потом поймай Чонсу, затем терпи, когда эти голубчики натрахаются и будут готовы взглянуть правде в глаза. Как удобно случился этот наёмный убийца! Как удачно, что именно в эту ночь Гвидо немного ослабил стражу, отправив большинство охранников в дорогу вместе с Джолантом.

Ну, право слово. Это же Чонса. Ей ничего не угрожало кроме правды, выскочившей из-за угла и вдарившей голубчиков по лбу. И если на Джо не действуют слова его собственного брата, то, может, плач возлюбленной поставит мозг на место? Так и случилось.

– Корабль уже ждет рассвета, – нараспев проговорил Шамси и снова чуть поклонился. – Я буду рад этому пути! У нас будет время на знакомство и приятное общение…

– Вы плохо знаете моего брата, – буркнул Гвидо.

Пробраться в сердце Поющего Народа, город Шаг-Че. Познакомиться с самим Императором! Джоланту предстояло взглянуть в лицо своему будущему, своему прошлому, принять свою судьбу в настоящем. Был ли он готов? Украдкой, во время случившегося долгого разговора Гвидо то и дело заглядывал в сосредоточенное лицо своего брата, и каждый раз замечал новые черты: как жестко надломились его брови, как вспыльчивая искра в глазах сменилась огнем праведного гнева, как в решительности потрескивала кожа на кулаках. В конце концов, он удовлетворенно кивнул, вписав все наблюдения в свой мысленный журнал. Неплохо для начала. Сойдет. Судя по тому, как Шамси сменил самодовольную болтовню на четкие и короткие ответы, Джолант умел производить первое впечатление.

Потом Шамси откланялся и ушел обратно к кораблю. Из холла вместе с ним от стен отделилась чертова дюжина теней и вышла следом, и Джолант тяжело оперся о перила лестницы.

Ну вот и всё, хотел сказать Гвидо.

– Готов прощаться? – И, заметив, как изменилось лицо брата, проговорил ласковым и понимающим тоном: – Я говорил тебе. Ты знал, что это неизбежно.

– Почему нельзя взять её с собой?

– Потому что ты – король, а она – ренегат. Или ты думаешь, что Чонса согласится стать наложницей в твоем гареме? Нет, братец. Тебе предначертано разобраться с мирским, а ей – с божественным. Но только вместе у вас что-то выйдет.

– У нас что-то выйдет? – усмехнулся Джолант двусмысленности этой фразы. Гвидо тоже это понял, хотел поправить, то Джо тяжело качнул кистью и перебил открывшего рот брата. – Чонса считает, что ты слишком много говоришь. Поэтому, пожалуйста, помолчи.

И Гвидо подчинился. Только смотрел, как Джо с каждым шагом тяжелее припадает на ногу, как идет по коридору, качаясь пьяным, как скрывается за стеной, как хлопает дверью в свои покои. Медик-шпион вспомнил шорскую поговорку и проговорил её себе под нос:

– Кто чувствует стыд, тот начинает чувствовать долг. Ах, боги, мне надо выпить…

Приятная щекотка от движения ладони вниз по спине. Тёплое дыхание в ухо, от которого отвели пряди.

– Чонса-а… – шепот, коснувшийся мочки, скользнувший по хрящику язык. Девушка взволнованно вздохнула. Она очнулась от дремы, со скрипучим кошачьим вздохом перевернулась на спину и обняла Джо руками и ногами. Она не спросила, где он был. Он не рассыпался на объяснения. Сразу прильнул с глубоким чувственным поцелуем, и Чонса была рада тому, что мысли заняты лишь им, что можно закрыть глаза, растворяясь в ощущениях, не думать и не переживать. Забыться. Затеряться в чувствах, как в лабиринте.

До рассвета они любили друг друга так, как никто и никогда, словно пытаясь отыграться за годы отстраненного знакомства. К исходу ночи сил не хватало на то, чтобы оторвать голову от подушек и спуститься за водой на кухню, и Джо мог лишь раскрытой рукой водить по голому животу Чонсы и смотреть, как он покрывается мурашками, а девушка ёжится от щекотки. Когда эта забава надоела, парень прижался губами к её соленому лбу и отфыркнул упавшие на брови кудри. Им было хорошо.

– Как бы мне хотелось, – шепотом сказал Джо, – остаться здесь навсегда.

– Останься. Их все равно не спасти.

Как она сказала это! С улыбкой, с тем же теплым выражением в глазах, водя губами по его ключице. Тени от стрел её ресниц на скулах казались продолжением татуировок на лице.

– Можно хотя бы попытаться, – осторожно ответил он. – Гвидо говорил, что есть…

– К черту Гвидо. Твоему брату не место в нашей постели.

Она села на него верхом. Одно движение – и тонкое одеяльце сползло с её плеч, и в голове у Джо снова помутилось от огромной, всепоглощающей, затмевающей разум любви, щенячьем восторженном обожании, желании быть рядом. С ней. В ней. Он потянулся вверх, когда услышал стук в дверь. Их никогда раньше не беспокоили, и от удивления Чонса вздрогнула.

– Господин Джолант, – раздался глухой голос из-за двери, – вас ждут на пристани.

– На пристани? – откликнулась Шестипалая.

У Джоланта сжался ледяной комок в груди, как у воришки, которого поймали за руку. О чем он думал? Хотел же объясниться, но эта ночь попутала все планы. О, эта ночь! Если бы она была такой же бесконечной, как казалась.

Чонса слетела с него, застыла рядом с кроватью, длинная, тонкая, прикрывая одеялом грудь, словно статуя Великой Богини с улиц Сантацио.

– Чонса, мне нужно будет уплыть… Но я вернусь и всё исправлю.

Черные, как тьма за зеркалом, глаза Колючки были полны страдания, в которое ей, кажется, не верилось ни капли.

– Ты что же, – тихо проговорила девушка ледяным тоном, – оставишь меня? Ты? Ты никогда меня не оставлял. Ты же мой…

Кто? Джо словно подался вперед, ища подсказок в изгибе её губ. Любовник? Любимый? Друг? Кто?

– …страж. Ключник. Тот, кто защитит мир от меня, меня – от мира. И ты покидаешь меня? Сейчас?!

Сердце сжалось, словно Шестипалая схватила его в горсть и пронзила, оставляя кровоточащие полукружья от ногтей.

– Это твой долг! – давила она, переходя на крик, – ты клялся! Ты обязан быть рядом! Разве я не могу уплыть с тобой?

– Не можешь.

Джолант сел и притянул её к себе за бедра, запрокинул голову, заглядывая в лицо, сведенное будто предсмертной мукой. Он старался говорить твердо, ласково, спокойно:

– Я бы никогда не бросил тебя. И не бросаю. Я вернусь, но мне нужно исполнить свой долг. И я больше не ключник, Чонса. Не понимаешь? Ты свободна. И можешь делать всё, что хочешь.

– Всё, что хочу, – повторила она за ним и мотнула головой, оттолкнулась от плеч, сделала несколько шагов назад, споткнулась, упала, поджала колени, всхлипнула раненным зверем. Джо взметнулся, хотел было ринуться к ней, но девушка закричала: – Но я не знаю, чего хочу! Хоть кто-то меня спрашивал об этом? Черт, вы со сраным Броком даже ни разу в таверне не спросили, что я хочу! Ни разу! А теперь ты бросаешь меня здесь, в этом проклятом месте, так далеко от дома… Разрушенного дома! И говоришь делать, что хочу?!

Джо не знал, что ответить. В дверь постучали настойчивее. Судя по звуку – оголовьем меча.

– Иди, – шикнула малефика сквозь зубы, – пшел прочь. Чего сейчас я точно НЕ хочу – видеть твою смазливую тупую морду. Уходи! Прочь! Оставь меня, как все сделали. Ведь долг всегда важнее, да?

Вздох. Шорох простыней. Ремни. Перевязь. Закрепить протез защелками, натянуть поверх штанину. Один сапог. Джо поднялся из кровати и накинул на плечи лежащий в кресле у входа камзол. Он обернулся у дверей.

– Да, – сказал.

В закрывшуюся дверь разбилась ваза, а следом от крика полопались все стекла на этаже.

Глава 13

Подчинись

И тогда я за вас встану стеной,

Чтоб зло осилить и спасти ваши души, —

Моя речь будет вашими устами,

она решит судьбы мира,

Незыблемым столпом будет все то, что создадим!

И никто приказ наших уст не отменит.

«Эпос о Тамту», табличка последняя, «Предсказание»

Дорога. Запах лошадиного пота. Перебранка на шорском за спиной, где едут стражники Гвидо и сам медик. Трава, такая высокая, что щекочет голые икры. Неудобная шнуровка на льняном платье, выкрашенном в ляпис-лазури. Привкус дыма, означающего домашний очаг. Вот-вот она услышит собачий лай и меканье овец.

До Ан-Шу оставалось меньше дня пути. Путешествие туда – это маленькое желание свободной женщины до того, как она примет решение, вот так это было спрошено у Гвидо, и он, конечно, согласился. Да так быстро, что малефика пожалела, что не потребовала сразу паланкин, украшенный павлиньими перьями.

Чонса тогда поняла, что попроси она Гвидо Лорку чистить ей виноград от кислых шкурок и занять в постели место брата, тот только рад был услужить, лишь бы малефика согласилась на сумасшедший план.

– И что такое ихор на самом деле? – спросила Чонса.

Она волновалась, словно возвращалась домой – в последний дом, что у неё остался – и поспешила заглушить грохот в груди пустыми разговорами. Гвидо поравнялся с ней. Хвала богам, что чудные лохматые лошади остались с Нанной в той преисподней, куда та провалилась, из Сантацио они ехали на высоких тонконогих скакунах гнедой масти. Шли они гладко, будто плыли по морю зеленой травы, которой заросла нехоженая дорога, будто стянулась рана.

Гвидо пропел:

– Влага чище чем горный ручей, что струится у жителей неба счастливых!

Чонса хмуро глянула вверх. Сквозь рваное небо проглядывали жиденькие лучи солнца, рыжие, как в «золотой час». Счастливых жителей не было рядом, но стражи бдительно держали на коленях короткие луки, готовые к нападению химер.

– Мы не знаем, каков их мир, – мечтательно продолжил Гвидо, – возможно, они живут своими законами, и вовсе не демоны, какими мы их считаем. Просто иные. Ты знала, что химеры – поразительные существа? Попав в нашу среду, они легко смогли продолжить размножение здесь. Я прозвал их химерами, потому что они способны мешаться с нашим миром!

– Восхитительно.

– Да! Как жеребец покрывает ослицу, тигр – львицу… Я думаю, что малефики… по крайней мере, дальний-дальний предок каждого, кто родился с малефецием, некогда произошел из слияния этих существ с людьми.

Брови у Чонсы поднялись. Она ответила чуть резче, чем хотела:

– О, теперь ты разделяешь мнение церкви. Мы – порождения демонов?

– Как грубо. Нет. Нет же! Существ из иных планов! Как знать, может, мы все – всего лишь эксперимент кого-то очень одинокого из поднебесья, и малефеций просто пробуждается у кого-то, пока спит у других.

– Тебе нужно было становиться городским сумасшедшим и сказочником, а не медиком. Тем, что на площади собирает детишек и пугает их до поноса в исподнее.

– Зато теперь ты понимаешь, почему бринморские вознесенцы выгнали меня из своей ортодоксальной юдоли. Берегли исподнее.

Чонса хмыкнула. Перед ними развернулась долина. Еще немного, забраться бы вот на эти камни, гигантские, скатившиеся с гор, и стала бы видна скала в виде головы ястреба. Интересно, в таверне еще варят еловый грог? Конечно варят. Быстрее бы упиться им до беспамятства.

– А ихор – это? Ответь.

– Не кровь. Один из её сегментов… Не знаю, как пояснить. Ихор можно раздобыть лишь в самой свежей крови путем её… Хм…

Гвидо смолк, подбирал слова.

– Ну же. Я умнее, чем кажусь.

– Я изобрел машину, которая делает витальные жидкости чище. Ты заливаешь туда гумор, она крутится, и гумор распадается на части… Ну, если просто. Одна из частей – красная у крови, другая – желтая, это у людей. Я заметил, что у малефиков вторая светлее, как будто золотые частицы в ней плавают. А у химер такая чистая, что светится изнутри! Но самое главное – в спинном мозге малефика…

Такую яркую картинку воображал себе медик, что отголоски красок не могли не найти разум малефики. Чонсу резко и сильно замутило. В мыслях у Гвидо, в его воспоминаниях восторга было столько же, сколько крови на тонких и ловких руках в перчатках из тончайшей кожи. Мясник.

– Довольно. – Чонса отвернулась. – Ты говоришь о моем племени, а не о каком-то… скоте.

Поняв ошибку, Гвидо трогательно подогнул бровки и глянул в лицо малефики своими мальчишескими глазами, серыми, как сталь его медицинских ножей.

– Нет же, послушай! Послушай, это ведь правда. В летописях Шормаару, в священных текстах и посланиях героического эпоса воспевается ихор. И там говорят, что кровь богов так чиста, оттого что они не едят гнилого мяса и гранатового вина. Понимаешь, эта глупая присказка была искажена вознесенцами! Они считают, что, если скормить малефику ягненка, он быстрее придет к безумию, а на самом деле это из древних обычаев! О, боги, – он был так восторжен, что подскакивал в седле неугомонным мальчишкой, мерин под ним недовольно фыркал, – о боги, клянусь, когда покончим с этим делом, запрусь в библиотеке и напишу такой трактат!

Открытия Гвидо не вызвали у Чонсы радости. Она сомневалась, что в ней вообще осталась радость. Думается, последние её крохи уплыли вместе с черноглазым мальчишкой на юг. Удивительно, что кто-то может строить планы на времена, которые придут потом, как будто за этим безумием возможен простой мир, где кому-то есть дело до научных трактатов, библиотек… Как будто где-то останутся малефики.

Кому они нужны? Что потеряет этот мир, когда они исчезнут? Эта долина все так же будет благоухать терпким запахом живучего полевого цикория. Пронзающие землю тут и там камни останутся стоять, острые, словно горные тролли пытаются прогрызть почву из недр. Луна продолжит вызывать приливы, а люди – воевать. Некоторые вещи неизменны, иные – остаются лишь в легендах, вроде того убитого великана, рана которого породила самую широкую и длинную реку всего континента.

Чонса грустно качнула головой.

– Напиши свой трактат, Гвидо. Пусть хотя бы в нем останется память о моем народе.

Усталость. Блики пламени на плечах от фонарей, что тащат за собой дозорные. Мир раскачивается вместе с иноходью кобылки. Сколько она уже без сна? С тех пор как уехал Джолант. Бросил её прямо как Дани, как Феликс и сам чертов Добрый Ключник со всеми его апостолами и пророками. К черту их всех. Она найдет способ исцелить свои раны: зароется руками в землю, посмотрит, как вырос хмель на склонах владений Самсона, будет слушать птичий щебет, что тянется за малышкой Лилибет, как тень, а мячик Миндалю станет бросать до тех пор, пока выздоровевшее плечо не отвалится вместе с шестипалой кистью. Насобирает трав, что посадила ранней весной. Уйдет ночью, проберется к постели Тито и задушит его во сне, до того узнав, что стало с её мальчиком.

Картинка плывет. Небо такое красное, что от этого назойливого света и цвета болит башка. Запах дыма. Вкусный, домашний. Кажется, кто-то зажарил барашка.

Будто почувствовав скорое избавление от своей ноши, тонконогая лошадь перешла на рысцу, и страже пришлось очнуться от дремы и дать шпор коням, нагоняя вырвавшуюся вперед девушку. По мере приближения к горам их путь уже не пролегал по полю или приморскому скошенному ландшафту, но становился вокруг стенами, словно чьи-то огромные копыта выбили сланцевую породу и сотворили тоннель меж скал с открытым верхом. Чонса свернула раз, другой, и вот – Ан-Шу!

Их встретила пронзительная тишина. Она вытекала из разверзнутых окон и дверей, сбегала по канавкам к ногам Чонсы, когда та спрыгнула и медленно побрела вперед. Благоухали высаженные в бочках ночные фиалки. С каждым шагом мир выцвел, сузился, и остался лишь этот сладкий цветочный запах. Пустой дом. Один. Другой. Толкнувшаяся в горло тошнотой паника, напомнившая ей о Нино. Но нет. Ни следа химер и их отходов. Дверь в хлев. Напуганные, грязные овечки, такие тощие, что на свет лишь повернули головы и не смогли подняться. Околевшая корова. В корыте пусто, только паутина. Где люди? Черт, этот сладкий запах!

От осознания скрутило желудок. Чонса вышла из хлева на улицу, пробралась мимо халуп, заметила лишнее, то, что здесь никогда не стояло – столбы, белые от пепла, и прогоревший хворост у основания, и запах… Чертовски сильный запах жареного мяса. В огарках невозможно было разобрать останков, головешка могла оказаться чьим-то скукоженным лицом, а могла – поленом, но Чонса знала, что это были люди. Никто не разводит костры посреди пустого селения, не зарывает в землю эти голые белые столбы, чтобы погреться. Лишь раз она видела такое – в северной деревеньке, где самодуры казнили «ведьм».

Она прошла мимо, не задерживаясь и не замечая, что край платья испачкался в золе, и теперь тянулся за ней скорбным саваном. Гвидо отстал, оцепенел от ужаса, возле его ног кружился поднятый ходьбой пепел.

Дорога к дому. Таверна «Еловый грог» оставила в память о себе чернеющую дыру в крыше и сломанную клетку ребер вместо чердака. Уцелела одна стена. Чонса увидела, что окна были заколочены. Изнутри тоже пахло готовкой, словно в котле подгорел гуляш. Порожек заскрипел под её шагом и башмак прошел сквозь ступени, что рассыпались в тлен. Чудом удержалась, схватилась шестипалой ладонью за балку, качнулась вперед сильнее, увидев запекшуюся руку, торчащую из-под завала. Она была красная и чёрная, но больше чёрная, и почти наверняка хрустела бы, реши малефика её коснуться.

Чонса дернулась, услышав отголосок смеха, неприятного, лающего, режущего уши – её смеха, когда Джолант как-то глупо пошутил, здесь они пили грог и говорили до утра.

Не может быть. Недопустимо.

Она прошла по следам, застывшим будто в глине. Когда в последний раз шел дождь? И дождь ли это был, или потоки крови? Красная глина. Красная кровь. Запах фиалок и горелой плоти, нет, тления – сладкий и с горечью в глотке, ну прям тёмный каштановый мед. Или еловый грог? Следы вели её домой. Хорошее каменное здание, огороженная территория, забор, поросший виноградом так, что лоза перекинулась на крышу и оплетала печную трубу. Чуть дальше – поле, где она играла с лопоухим пастушьим щенком, и чучела, в которые стрелял Джолант. Зверобой, чёрная морковь, мелисса и подорожник, что высадила Чонса своими руками, оказались наполовину затоптаны, на другую – покрыты багровыми пятнами, похожими на ржавчину. Малефика знала, что увидит, зайдя в своё убежище, но все-таки зашла.

Щенки быстро растут. В долговязом и неловком псе-подростке Чонса едва могла узнать своего Миндаля, но эти уши! Но этот оскал… Он давно умер. Шерсть потускнела, живот ввалился, потроха распались на орду личинок и уже уставших сыто жужжать мух, глаза вытекли и ссохлись коркой. Чонса отметила только его ощеренные зубы, метнулась взглядом к фигурке, прятавшей лицо в загривке зверя. Лилибет любила всех зверей и обещала присмотреть за псом малефики. Черные волосы, задранный до самого пояса подол, голые ноги, странно скрученная фигура – тёмным треугольником лона вверх, лицом вниз. Пёс умер, защищая хозяйку? Хозяйка умерла, оплакивая пса? У Миндаля – пробита голова, у Лилибет – перерезано горло.

Самсон нашелся на втором этаже. Он страшно распух, если бы не украшения в его лохматых косах и очки, разбитые на толстой переносице, девушка бы его не признала. В грудь местного хозяина было вбито надломленное копье. На древко привязано послание, чернила размыла кровь, но девушка смогла прочесть первые слова:

«Указом Святейшего Отца по новому закону и акте о малефеции любые, кто укрывает, способствует побегу малефиков или носит в себе…»

И ни следа химер. Всё это сделали люди. Зачем? Уже неважно. Ничего неважно. Всё было кончено – для Самсона и певчей птички Лилибет, для Миндаля и той бабки, что подарила ей накидку из овчины, и для тех отощавших овец, и для ночных фиалок, и для Чонсы – тоже.

Она не смогла прочесть, что было дальше в послании от Тито, потому что ослепла от горя и ярости, удивительно спокойной, но сильной, как прилив. Это было неотвратимо, неизбежно, так повелела судьба. Каждое из событий прошедшего полугода клало на весы её терпения маленький камень, и теперь за ними уже не было видно чаш. То не камни были – отрубленные головы, воющие на пиках часовен волы, оскаленные морды щенков, те, что поменьше – мертвые глаза, в которые заглянула Чонса, прозрачные и розовые, зеленые с тёмной крапинкой возле зрачка, звериные и янтарные, и опустевшие старческие веки, и такие чёрные, что чернее только сама тьма за краем всех миров, глаза зверей, людей, химер и тех, кто между.

Не камни это были, но кости.

Чонса подняла голову. Она ослепла, но видела живой огонь на небе. Пора было признать: дверь в иной мир манила её, как манит детей подвал, чердак, покинутое здание, кладбище ночью.

Это был священный огонь. Живой огонь, облаченный в когти и клыки.

Не химеры сделали всё это, а люди. Тито. Весь Бринмор, ведь здесь прошел не один человек.

Они бросают нас в огонь и чинят самосуд.

Не демоны, а небесные жители, создания иного плана. Кто-то одинокий сделал их. А может быть, и нас.

Кровь богов. Какая она на вкус, раз Данте лакал её, даже сойдя с ума?

Представь, какая мощь, Чонса. Ты можешь отправить их в небо, чтобы оно закрылось. А можешь заставить утопиться. Но зачем? Чем они виноваты?

Погладить пса. Поправить платье Лилибет, укрыв срам разодранным, кровавым подолом. Выйти к заросшему лозой забору. Перестать чувствовать, перестать ловить отголоски криков, считать вдохи и выдохи…

Уткнуться взглядом в ржавчину на подорожнике.

Когда она копалась в огороде тысячи лет назад, случилось залюбоваться мелкими зелеными ростками. В аптекарском саду при малефикоруме запрещено выращивать что-то «для красоты», все должно приносить пользу, даже цветы должны были нести службу. А тут – вьюнок. Маленький, с нежными белыми бутонами, распустившимися не по сезону рано. Ей было десять или около того, в Дормсмуте гостил Тито, он наблюдал за ней, подошел и приказал вырвать цветок.

– Зачем? – непокорно спросила маленькая Чонса, – он ведь такой красивый и никому не причинит вреда!

– Стоит дать ему волю, – ответил Тито, – как он пустит корни. Они такие длинные и глубокие, что погубят другие капризные цветы.

– Но ведь вьюнок полезен! Я читала. Из него можно готовить отвары от кашля…

Тито не стал слушать. Он вырвал зелёный побег, длинный корешок легко вынулся из сырой земли. Священник отбросил в ведро сорняк и вытер руки о тунику.

– Когда вред превосходит выгоду, заразу лучше вырвать с корнем, – сказал он.

Вырвать заразу с корнем. Выжечь её священным огнем небес, ключи от которых даст ей Гвидо и серебряная кровь богов.

– Пошли, – спрыгнула девушка с крыльца и стерла запах падали о желтеющие соком побеги молочая. Её движения были быстрыми, резкими, на бледных губах дрожала улыбка, и она прятала мокрые глаза. – Пошли, Гвидо! Здесь уже не у кого гостить. Кроме того, так мерзко пахнет! Тебе этот запах тоже показался похожим на баранье жаркое?

Гвидо растерянно кивнул и его вырвало. Забавный. Резать людей не страшно, а жарить – уже плохо? Чонса со смехом обняла несчастного за плечи. Дозорные остались по ранее данному приказу хоронить трупы, а медик и малефика нашли коней и тронулись в пещеры под Йорфом, где всё началось.

Чонса в предвкушении кусала губы до тех пор, пока слюна не стала красной и соленой. Потом пустила коня галопом.

Пещеры. Узкие переходы. Качается всё, качается, плывет, Чонса – пьяная, Чонса пляшет, скользит над оскаленной пропастью, будто по грани своего безумия гуляет чёрной кошкой. Она прозрела! Она видит во тьме! Тянет за руку Гвидо, как тянула за собой в подсобку Данте, когда была наглой, молодой, с горячей кровью. Пошли, мальчик! Я покажу тебе небеса. Небеса! Ха-ха-ха!

Катятся под стопой камни. Нет, не камни! Костяные головы, костяные глаза мертвецов с чаш её терпения, но весы не возвращаются в точку баланса, они сломаны, она сломана, мир сломан, камни сломаны, кости, всё сломалось, это сделали люди! Люди! Люди! С ней это сделали люди! С небесами это сделали люди! Люди, люди, люди! Сломанные люди. Хрустят под пальцами подгоревшей корочкой, если тронешь. Не могут встать с испачканного дерьмом хлева, накинув овечьи шкуры, и глупо скалят свои маленькие жемчужные зубки с глупой лопоухой морды! Шерсть клоками и задран подол. Чёрные глаза, короткое это «да». Долг! Долг, говоришь, да? Да? Да.

Глаза слипаются. От Гвидо пахнет кислой рвотой, а у неё журчит желудок. Когда Гвидо чуть не падает с обрыва, она сначала долго-долго-долго смотрит, думает, а потом подхватывает. В сумке, которую медик всегда с собой таскает, звенят колбочки, баночки, серебряная кровь богов.

– Чонса, давай передохнем.

У самого – глаза блестят от восторга. Как же, дорвался, победил, вот она, Чонса – перед ним на ладошке, поняла, наконец, величие замысла, реснички золотые опускает, прячет хищный кошачий зрачок.

– Давай еще немного, – просит она, – скоро выйдем к нашей старой стоянке.

И где проклятая Нанна, владычица подземного царства? Где она была, когда убивали её старого друга Самсона? Неужели кости великанов важнее живой плоти? Не думать. Всё решено. Все заплатят.

Дни пути. Чонса – двужильная, а Гвидо спотыкается на обе ноги и у каждого истока останавливается наполнить опустевшую флягу. А малефика тянет его, как ребенок на ярмарке: ну пошли; так, будто сама ведет его. Медик слеп, не замечает. Всего лишь человек, заносчивый и глупый, как и все они. Кружка крови, кости, катящиеся с чаши её весов, та самая тоненькая, подключичная, что падает на хребет лошади и ломает его. Чонса не спит – лежит на каменном полу и скрипит зубами в ожидании. Не замечает боли, забывает о простуде, её греет ярость, такая спокойная, выстраданная, она как море родовых вод обволакивает её и заменяет воздух, холодный и затхлый здесь, под землей, в великаньем чреве. Каждый изгиб пещеры видится ей вратами храма. Чонса проходит мимо вековых скал, опустив в поклоне голову и пряча улыбку и грешной огонь во всем теле, он черный, как безумие. От собственной спекшейся крови губы у неё красные, как запретный гранат для детей богов из сказок Гвидо. Кто же будет ягненком? Белым, как одеяния Святого Отца.

Желобки под ладонями складываются в линии жертвенника, табличка на древнем языке нечитаемая, от языческой постройки разит заклятиями великих прорицателей и сладким, тлетворным запахом ночной фиалки. То собачку, то козочку находят. Так говорил пивовар, когда наливал ей в кружку зелье забвения. Когда Чонса садится на камень, бедра задевают оплывшие свечи. Они кажутся ещё теплыми. Гвидо поджигает их от своего фонаря и устало опускается возле, оглядываясь.

– Сильное место, – замечает он. Чонса кивает.

Протянутые руки – это предложение разделить ложе, но вместо перин – багровый камень жертвенника, и не семя в неё войдет, а нечто гораздо более едкое. Давай же, ну. Чего ты медлишь? Пошли со мной, мальчик, я покажу тебе небеса.

– Мне нужна лаборатория… – говорит Гвидо, но его слова уносит шум Танной, ломающей в ущелье скальные шипы. Ну же. Малефика мычит сквозь зубы:

– Ты не справишься. Наверняка снаружи нас ждут. Нам не выйти к Йорфу.

Гвидо недолго сомневается. Готовится. Чонса ложится на спину и смотрит в потолок, между соляными сосульками спят летучие мыши, или они живут на дне её зрачков и копошатся, копошатся, копошатся? Гвидо дает ей что-то, и девушка давит кашель вместе со смехом. Отвар из мака. Хул гил, которым поила Джо горная ведьма, когда злая река съела его ногу. Скинула ли Нанна убогую конечность в Танную? Или выварила, чтобы достать кости?

– Будет больно, – предупреждает Гвидо, но больно не было.

Однако ж Чонса почему-то кричит. Один укол, впрыснувший в перетянутую, взбухшую вену серебряную жидкость, и вместе с ней всё её существо затопил огонь. По оголенным нервам промчалась не боль, о, это была не боль, это было что-то, выжигающее их с корнем, как сорняк в ведерке, в которое Тито сбросил нежный вьюнок. Всё должно приносить пользу и иметь цель. Служить.

Служить Чонсе. Её заколотило так, что Гвидо лег на девушку плашмя, лишь бы она не разбила о каменный жертвенник голову. Пена на губах. Вкус мяса и крошащихся зубов. Не больно! А вот и не больно! Больно – когда тебя бросают. Больно – когда ты рожаешь, а тебе говорят, что ребенок умер. Больно – когда убиваешь мальчишку, которому пела колыбельные. Больно – видеть лицо наставника, изъеденное плотоядными мухами. Боль – это чёрные глаза и пылающий кораблик c трупами, плывущий в недра чужого моря.

Остальное можно перетерпеть.

Это длилось бесконечно. А прекратилось резко, как грудь у старика замирает во сне, раз – и всё.

Мир – странная штука. Теперь Чонса это видит. Не было тьмы и света. Огонь свечей не кажется ей больше янтарным и теплым. Человек перед ней не знаком, не ходячее мясо с грустными серыми глазами, он распадается на чистую энергию. Чонса видит его мысли и чувства, как если бы те заменили ему лицо. Она смотрит на свои руки, чтобы убедиться, что это не сон, и не ощущает своего тела. Касается лица и видит отблески света на своих грязных ногтях. Ей больше не нужно скрывать дикий блеск на дне зрачков, её глаза целиком затопил потусторонний небесный свет. Он не алый, как свежая рана, но серебряный, как кровь богов. Ногти скользят по коже лица, и Чонса чувствует такое могущество, что она может снять с себя кожу вместе с погаными татуировками рабства, только подумав об этом. Но она не делает это.

– О, великая Тамту! – в восхищении восклицает Гвидо.

Она думает:

– Подчинись, – и поднимает острый подбородок. Сначала тихо. Потом гулкие залы её подземного королевства топит шелест крыльев. Сорвавшиеся с насестов летучие мыши складываются в древние письмена, в формы, в символы по воле её мысли, и Гвидо смотрит на это, разинув рот, потом Чонса моргает, и на их вскинутые лица льется кровь. Она захотела, чтобы мерзкие летучие грызуны разодрали себя в кровь – и те даже не сомневались, что это их собственная мысль.

Она думает громче:

– Подчинись!

И земля дрожит. Будь живы великаны, они бы вскинули ладони и вытолкнули Чонсу к небу, но великанов никогда не было на этих землях, лишь сказки, а дети небес – живые и настоящие, и они заполняют пещеры (как ихор – шприц, как ихор – её вены) беспокойным потоком клыков, изогнутых позвонков, шипов, зубов, жал, горящих внимательно и ярко глаз, прозрачных, как горный ручей.

Девушка поднимается на ноги. Гвидо затих в её ногах, готовый внимать приказу, но почему-то подсказывает ей шепотом:

– Ты можешь приказать им вернуться. Они больше не будут убивать невинных. Не будут жрать детей, не будут…

– Невинных не осталось, – думает Чонса, не размыкая губ, и голос её грохотом разбивается о скалы. В этих словах ни грусти, ни мстительного шипения – лишь констатация факта.

Она касается полупрозрачного крыла ближайшей твари, и та жмется ей под плечо, как готовый играть щенок. Тепло. Покидаем мячик? Как его звали? Такое смешное имя.

Божественные дети были прекрасны. Те звуки, что они издавали, оказались осмысленным щебетом, но Чонса никак не могла разобрать, о чем они говорят, будто слышала свой же язык, но позабыла его звуки.

Ничего не осталось. Ни памяти, ни горя. Только знание: заразу надо вырвать с корнем. Она уже слишком глубоко пустила их. Только ярость, такая мягкая, такая сочная, что, учуяв её, божественные посланцы защебетали.

– Подчинитесь, – думает она и обращает лицо на север.

И они на крыльях выносят её на свет из пещер. Перед ними – Бринмор. Земля злых людей, крепких цепей и ошибок. Её дом, принесший только горе. Чонса любуется горными пиками, далекими огоньками, дымом из чьего-то дома там, внизу, у Дарры. Химера по-кошачьи толкает её в локоть и подставляет крылатую спину. Чонса перебирает чешуйки кончиками пальцев и говорит:

– Сожрите всё. Убейте всех. Сравняйте всё отсюда до северных морей с землей.

Чонса улыбается и смотрит, как в небо поднимается воронка крыльев и клыков. Затем и малефика отрывается от земли. Совсем не страшно. И не больно. Она смеется, и смех катится с гор лавиной вместе с полчищами её голодных детей.

Небеса оказались так близко, стоило лишь отдаться безумию.

Вместо эпилога

и идёт безумие вслед за мной и грозит мне тонким костлявым пальцем. там, где нас двоих побеждала ночь, я могла бы вечно тебя касаться, не скрывать отметины на лице и себя впервые признать достойной.

…но клинок привычно находит цель.

не успев начаться, угаснут войны, стоит мне, отродью, сойти с ума – я страшней любой из кровавых схваток. этот мир до дрожи нелеп и мал, каждый миг с тобою – до боли краток.

…я жива – и даже держусь пока. без тебя, пожалуй, справляться легче. где багрян, как рана в груди, закат, только смерть обнимет меня за плечи, и шагнёт безумие вслед за ней.

«ты сильна, родная, но я упорней».

видишь, мир сгорает в моём огне?

я решила вырвать заразу с корнем.

Ёсими

Посвящение и благодарности

Страницу благодарностей я хочу начать с одной фразы.

«Идем в кафе, обсудим твою книгу?»

С неё начиналось каждое приглашение на свидание.

Человек, веривший в мою идею и подбрасывающий новые мысли, когда казалось, что я исписалась и закончилась. Человек, который готовил мне кофе и заботился о бытовых мелочах, если я засиживалась за письмом и теряла счет времени. Человек, терпевший меня, когда все, о чем я могла говорить – это моя книга. Я бы не написала «Малефикорум», не будь рядом моего мужа. Тёма, спасибо тебе.

Спасибо моим подписчикам и первым читателям, которые ждали продолжения и радостно встречали каждую новую главу. Отдельная благодарность замечательным писательницам: Леоке Хабаровой, Илоне Якимовой и Наталье Русиновой. Ваша оценка позволила мне поверить в свои силы.

Посвящаю эту книгу девочке, которая с самого детства сочиняла сказки про эльфов, вампиров и оборотней (пускай их и нет в этой книге). Вот что я хочу сказать ей: продолжай быть странной, читать Толкина и выдумывать небылицы. В конце концов, ведь «Малефикорум» – это трилогия!

Сноски

1

Проходная, озёрная или ручьевая рыба из семейства лососёвых.

2

Правитель монархического государства, области, феода.

3

Широко известный как водяной болиголов, представляет собой род из четырех видов высокотоксичных растений семейства Apiaceae.

4

Кинжал, получивший широкое распространение в Бринморе в прошлом веке. Он имеет прямой обоюдоострый клинок и носится при поясе.

Content

Дара Богинска
Врата чудовищ

Словарь

Глава 1 Чёрное безумие и варенье

Глава 2 Волчишка

Глава 3 Поворот ключа

Глава 4 Цветок забвения

Глава 5 Твоя кровь, ублюдок

Глава 6 Хорошее место, чтобы исчезнуть

Глава 7 Великая Тамту, Багряная женщина Небес

Глава 8 Кровь богов

Глава 9 Королева подземелий

Глава 10 Что вы знаете о своем боге?

Глава 11 Лоркан

Глава 12 Мужество принять решение

Глава 13 Подчинись

Вместо эпилога

Посвящение и благодарности

Сноски