Наталья Корнева

Ювелир. Тень Серафима

© Наталья Корнева, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Сердце Серафима

Вокруг меня призраки – визгливы их голоса.

Вокруг меня призраки – слышать их не желаю.

Как долго искал я Бога – но Бог всегда ускользает,

И кажется мне порою – не призрак ли я сам?

Цветет весенняя Пустошь – бел аконит в волосах.

Любовью и злобой мне кровь отравить пытались,

Но глупое сердце бьется – и больше всего страдает,

Когда ни любви, ни злобы не видно в живых глазах.

Вокруг меня призраки – как жаль, что я не умею

Спасти их, наполнить сердцем пустых оболочек лед.

Пусть призрачные иллюзии мой честный клинок развеет.

Отравлен медвяный вереск, но кровью очищен мед.

И медом сочатся раны, и медом молитвы зреют.

Цветет весенняя Пустошь – и сердце мое цветет.

Предисловие от автора

Дорогие друзья!

Вы держите в руках мою первую книгу.

Это история одного мира, в которой, на фоне разворачивающихся глобальных событий, акценты расставлены на личностных трудностях, внутренних переживаниях и трансформациях героев.

Можно сказать, это история пути души.

Она пришла мне в голову уже очень давно и с тех пор осталась в моей жизни. Есть чувство, что всё это на самом деле существует в каком-то слое реальности, происходит где-то в одном из бесконечного множества вариантов вселенной. Мне нравится думать, что этот мир жив. Он живет в том числе и благодаря тому, что книга о нем написана и вы читаете ее. Таким образом мы можем заглянуть в иное, выйти за границы обыденности и оказаться в торжественно-мрачном Ледуме, а затем – в блистательной и пышной Аманите.

Надеюсь, Ювелирный мир станет и вашим миром тоже. Наука тут уживается с магией, а святая вера, не желая сдавать позиций, сеет страх и террор. Любовь превратилась в товар, а искренние чувства редки – и всегда идут под руку со смертью.

Краеугольный камень этого мира – город Ледум, ледяной алмаз Севера. Он прорастет сквозь вас – незаметно, как хищный сорняк, так крепко, что нельзя вырвать. Вы будете любить его или ненавидеть, а скорее всего – и то и другое сразу.

Добро пожаловать в Ледум!

Глава 1,

в которой все только начинается

– Прошу прощения, сэр. Гость, которого вы ожидаете, прибыл.

На полированном письменном столе царил образцовый порядок. Толстые, увесистые связки писем, стопки крепко сшитых листов, сафьяновые тетради, книги в мягких шагреневых переплетах, разных мастей описи – идеально организованные бумаги на любой вкус, если тот в достаточной степени извращен педантизмом. Сам стол мог бы служить, пожалуй, достойным экспонатом в музее занимательной бюрократии, существуй таковые в Ледуме. Он представлялся не просто столом, нет: столь приземленное, оскорбительное слово определенно умалило бы его значение! Он являл собою начало системы координат, эпицентр событий.

Ни дать ни взять точка отсчета, в разные стороны от которой расплескалась рабочая комната.

Трудящийся за столом человек также выглядел образцово. Преувеличенно аккуратным жестом он закрыл чернильницу и отложил в сторону только что законченный лист. Не отрывая от своего детища глаз, молча вставил в футляр приметное серебристо-белое перо: на раздвоенном наконечнике из легкого металла красовалась затейливая гравировка.

Ализариновые чернила высыхали, переходя из зеленоватого в интенсивный иссиня-черный, принятый для большинства официальных документов. Когда последний выведенный каллиграфическим почерком знак приобрел бархатный, приятный глазу оттенок индиго, Кристофер накрыл его чистой бумагой и, немного поколебавшись, извлек из ближнего выдвижного ящика револьвер. Удобнее устроив рукоять в ладони, словно бы привыкая к опасной тяжести, он жестом велел камердинеру включить люстру.

Сегодня с делами пришлось припоздниться. В полумраке массивная бронзовая с хрусталем конструкция казалась тучным телом повешенного, застывшим в петле в неэстетичном посмертном окоченении. Не слишком-то добрый знак, когда повсюду мерещатся покойники, однако вполне объяснимый.

И это лишь легкие, невинные отголоски всеобщей истерии последних дней!

Вздохнув, Кристофер посмотрел поверх злополучной люстры, дабы отвлечься от мрачных ассоциаций. Узорчатым куполом над ним расцветал потолок: высокий, бессовестно расписной и выложенный превосходными мозаичными панно – таким и полагалось быть потолку приличного замка.

Что уж говорить, во всей Бреонии маловато нашлось бы архитектурных сооружений, способных соперничать с официальной резиденцией правителя Ледума. Она производила на посетителей неизгладимое впечатление – и, надо признать, вполне заслуженно.

И дело тут не в великолепии замковой стены, не в фасаде, размеренном сложной формы пилястрами и арками, обильно украшенном барельефами и золочеными резными карнизами. Не в изысках фронтонной композиции и декорационных деталей вроде междуоконных ниш, ваз и величавых скульптур на крыше. И даже не в богатстве внутреннего убранства, поражающего воображение самых искушенных ценителей красоты.

Конечно, все это было немаловажно, но самое главное – явленная роскошь, при всей ее головокружительности, демонстрировала утонченность и безупречно строгое чувство стиля.

Кристофера это вполне устраивало.

Прохладные весенние сумерки уже заползли в кабинет, но новомодное электричество без труда выдворило их обратно. Вот она, сила современной науки! Искусственное освещение не оставляло теням ни шанса. Оно смело меняло пропорции, делая очертания предметов резкими, бритвенно-острыми; играло не только контурами, но и красками.

Кристофер с удовлетворением вгляделся в происходившие вокруг метаморфозы. Комната преображалась как по волшебству. Холодные цвета темнели и незаметно меняли оттенки: лиловые чуть краснели, голубые казались серебряно-серыми, синие – невыразительными и тусклыми. Теплые тона, наоборот, охлаждались и блекли: алые выглядели значительно более фиолетовыми, оранжевые – коричневатыми, а в желтых нет-нет да и просвечивала зеленца.

Конечно, живой свет огня выглядел естественнее и приятнее глазу, он создавал знакомое всем с детства ощущение уюта. По этой причине многие до сих пор предпочитали свечи, но Кристофер не был ретроградом.

Отнюдь.

– Пригласи его, Патрик.

Нервным движением Кристофер поправил муслиновый шейный платок – верный признак принадлежности к высшему свету. Стоит отметить, что тот и так был повязан безукоризненно, по всем правилам нынешней моды. Белый цвет освежал и удачно завершал продуманный до мелочей образ аристократа, добавляя тщательно рассчитанную нотку небрежности. Белый цвет – это всегда изыск, шик.

Вошедший был невысок и худощав – остальное скрывали плащ с высоким плотным воротом и броская широкополая шляпа. Вид револьвера в руке Кристофера ничуть не смутил пришельца – похоже, он привык к подобному специфическому гостеприимству. Гость коротко поклонился и замер, но бездействие это казалось каким-то нестабильным, текучим. Будто в любой миг оно может с легкостью перейти в совершенно неожиданную и оттого неприятную активность.

– Разве тебе не предложили оставить верхнюю одежду, Себастьян?

Голос прозвучал хорошо, без опасения и неприязни. Разумеется, вопрос был риторический: по специальному распоряжению хозяев гостя пропустили без обыска. Демонстрация доверия – в интригующих складках плаща можно при желании схоронить хоть сам вход в преисподнюю, не то что какой-то там вполне себе земной арсенал.

По натуре своей Кристофер был дипломатом и не хотел без нужды провоцировать конфликт. Требование разоружиться, неизбежный отказ, препирательства со стражей… вся эта вульгарная суета сорвала бы разговор еще до начала.

С другой стороны, оружие, открыто взятое им самим, четко обозначало позицию хозяев и готовность к любому развитию событий. Пусть даже этого «развития», само собой, хотелось бы избежать.

Оставалось надеяться, что и у визави его хватит ума воздержаться от необдуманных слов и поступков.

Кристофер продолжил придирчиво рассматривать вошедшего. Он видел наемника впервые, но был более чем наслышан. Откровенно говоря, тот не производил впечатления. Не оправдывал, так сказать, щедро подпитанных воображением ожиданий. Не приходилось сомневаться: профессиональные качества гостя действительно на высоте, однако непрезентабельный внешний вид… вот то немногое, чего Кристофер не мог простить. Да хоть бы шляпу свою, невежа, стянуть удосужился!..

Увы, когда речь шла о людях подобного происхождения, рассчитывать на манеры просто глупо. Кристофер едва удержался от презрительной гримасы, но привычка соблюдать придворный этикет помогла сохранить на лице неизменное прохладно-благожелательное выражение.

– Я встречаюсь с клиентами только на нейтральной территории, – не ответив на заданный вопрос, спокойно заметил Себастьян, – но личное письмо правителя Ледума – с определенными гарантиями – заставило меня изменить принципам.

Очень сдержанно Кристофер улыбнулся – насколько того заслуживал простолюдин. О каких еще принципах осмеливается рассуждать тот, единственный вопрос которого на любой заказ – «Сколько?» И двадцать пять золотых, щедрой рукой приложенные к письму, наверняка сыграли не последнюю роль.

Но вслух он сказал другое:

– И мы не привыкли приглашать лис в курятник. Нас вынудило дело особой важности.

Себастьян с готовностью кивнул. От резкого движения непослушные вихры растрепались, донельзя раздражая педантичного Кристофера. В художественном беспорядке на голове угадывалось дерзкое, недопустимое свободолюбие. Но беспорядок всегда следовало устранять: и в волосах, и в мыслях. А цвет-то, цвет!.. Светло-светло-рыжий, отливающий то золотом, то блестящей медью, – прозрачное пламя.

А вот это уже примечательно. Такие краски действительно нужно скрывать: они не просто символичны, они… выдают многое.

Кристофер нахмурился. Чересчур увлекшись своими мыслями, он не углядел, когда Себастьян успел-таки снять шляпу. Но ведь… кажется, он смотрел на того неотрывно?

Возможно ли, что взгляд его сумели отвести?

Похоже, слухи о некоторых необычных способностях знаменитого ювелира – все-таки не просто слухи.

Что ж, тем лучше для поручения, которое Кристофер собирался дать.

– Речь идет не о рядовом заказе, как ты понимаешь, – издалека приступил он, не торопясь переходить непосредственно к делу. – Нам нужна информация. Информация о твоих недавних сделках.

Себастьян отрицательно качнул головой, будто нарочно порождая новую волну хаоса на голове – и новую волну тщательно спрятанного собеседником невольного раздражения. Кристофер был почти готов увидеть в глазах гостя лукавство, но тот, хвала всем богам, догадался опустить взгляд.

– К сожалению, такая информация не продается, – просто ответил Себастьян. – Никогда. Клиенты должны быть уверены в полной конфиденциальности услуг, которые я предоставляю.

– Мы понимаем, что интересы клиента – дело святое, – холодно согласился Кристофер, хотя тон его весьма красноречиво говорил об обратном. – Но не спеши отказываться от сотрудничества, Себастьян. Лорда Эдварда интересует только самый последний заказ, исполненный не далее двух дней назад. Кто заказал тебе черный турмалин? Достаточно ответить на один-единственный вопрос, и мы вознаградим тебя, не скупясь. Не торопись. Подумай дважды. Ты знаешь, от чьего имени я говорю. Стоит ли делать августейшего правителя Ледума своим врагом?

Ожидая реакции, Кристофер внимательно следил за гостем. Угрожать ему отчего-то совершенно не хотелось. Себастьян не имел внушительного или грозного вида, но что-то не давало Кристоферу вернуть утраченное чувство безопасности. Здесь, в собственном тщательно охраняемом кабинете, с заряженным револьвером в руках, он не был защищен в должной мере. Сам не понимая зачем, большим пальцем аристократ медленно взвел курок и хорошенько прицелился. Смутная, неуловимая тревога нарастала, не оставляя теперь и тени сомнений: перед ним Серафим.

Тот самый.

Палец едва заметно подрагивал на спусковом крючке.

– Хорошо. – Гость все-таки поднял взгляд, и Кристофер замер: зеленые глаза смотрели на него безо всякого выражения. Они были пусты и будто вбирали все, чего касались, – как всякая пустота, стремясь к наполнению. Густой, странный цвет нездешнего завораживал. – Поскольку ответ никому не повредит, я отвечу. Черный турмалин не заказывали у меня последние восемь… пожалуй, даже девять месяцев. Камень этот широко распространен, но при этом прихотлив и капризен. Мало кто хочет возиться.

Подумав, нарочито ленивым движением Кристофер отложил револьвер на широкую столешницу. Разговор протекал довольно-таки мирно, и долго держать под прицелом собеседника, не проявляющего и намека на агрессию, казалось глупым.

Стоит заметить, подобные скоропалительные выводы иногда могли стоить жизни в том не прощающем ошибок мире, откуда явился его гость.

– В таком случае…

Кристофер на минуту замолк, раскуривая длинную тонкую сигару.

– …Милорд желает тебя нанять. Мы заплатим тысячу золотых, если сумеешь найти черный турмалин, который был заказан недавно у кого-то из твоих коллег. В крайнем случае выясни имя заказчика. Гонорар тот же при условии, что факты будут предоставлены неоспоримые.

– Половину суммы сразу.

– Патрик выдаст деньги.

Кристофер глубоко затянулся, и – отразившееся на лице удовольствие давало понять – вовсе не табаком. Аристократ знал, что электрический свет выгодно усиливает благородные контрасты его внешности: загорался холодным пламенем черный оникс волос, а кожа начинала сиять ярко, как бледное серебро. Должно быть, приглашенный наемный ювелир на все кругом смотрит именно так, сквозь призму своей профессии.

– Но есть нюанс, – веско добавил Кристофер. – Срок исполнения заказа – двадцать восемь дней. Это важно. Как только луна родится вновь, наш договор потеряет силу. В этом случае задаток придется вернуть.

Он выжидающе посмотрел на гостя. Тот, однако, был невозмутим.

– За срочность я беру еще десять процентов сверху. Это устраивает?

Не прерывая новой затяжки, Кристофер без слов кивнул. Как известно, торговаться среди ювелиров не принято. Наемник называет цену – заказчик соглашается. Либо отказывается и ищет другого специалиста. Все просто.

– По рукам, – подвел итог Себастьян, хотя это было исключительно условное выражение – рук они не пожали.

– Теперь, когда мы достигли соглашения в главном, осталось обсудить детали. – Плавные линии губ сложились особым образом, выдыхая чуть сладковатый опиумный дымок.

Кристофер прикрыл глаза и, наконец расслабившись, откинулся назад, вальяжно скрещивая руки. Вся поза его говорила, что он беседует с подчиненным. Может, привычка, а может, аристократ не позволял и на мгновенье позабыть о лежащей между ним и гостем непреодолимой социальной пропасти. Как бы то ни было, вопросы неравенства мало заботили Себастьяна: словно отвергая установленный порядок вещей, он держал себя спокойно и уверенно. Столь спокойно и уверенно, что это казалось почти вызовом.

– Ты узнаешь все, что необходимо.

– Это обнадеживает. – Наемник, однако, не спешил задавать вопросы.

Стремясь извлечь из разговора как можно более полную информацию, он выдержал небольшую паузу, обдумывая принятое предложение. Прямота и неподвижность взгляда, нацеленного точно на Кристофера, заставляли усомниться, что Себастьян замечает что-либо вокруг. Но то было обманчивое впечатление. На деле же взгляд ювелира охватывал картину целиком, фиксируя мельчайшие нюансы, впитывая частности, как губка.

А посмотреть здесь было на что.

Окружающая обстановка смело выходила за распространенные в высшем обществе каноны, немногим отличаясь от театральных декораций. Эксперименты с цветом были на самой грани. Себастьян неизменно обращал внимание на цвет, и не из пустого любопытства: такой выбор говорил о человеке многое. Больше, чем глаза или даже руки, которые можно научить лгать.

Предпочтения Кристофера сложно было назвать банальными: без сомнений, они удивили бы обывателя.

Заднюю стену кабинета оформили в плотном вишневом, от коего невозможно было оторвать глаз: цвет притягивал магнитом. Три другие стены, алебастровые, незаметно перетекали друг в друга, словно лилии на гербе Ледума.

Рядом с белым, решительно раздвигающим пространство, насыщенный цвет вишни выглядел впечатляюще, углубляя и затемняя помещение. В серебристых поверхностях мерещилось нечто гипнотическое. Под разным углом зрения на стенах проступали и тут же пропадали причудливые геометрические рисунки. И хотелось, и невозможно было уследить за переплетениями их линий: те будто заставляли всматриваться в себя снова и снова, как в бездну, ища неуловимо ускользающее.

Величественные – от пола до потолка – ломаные арки окон нависали почти угрожающе, но и в этой угрозе проступало изящество. Не позволяя им чрезмерно отяготить интерьер, мельчайшие блестки слюды искрами пронизывали многоцветие витражей.

Недавно вошедший в моду монотонный паркет казался средоточием тьмы, в которую можно погрузиться: провалиться в саму преисподнюю или, во всяком случае, разглядеть отсюда ее кипящие смолы. Но на поверку выяснялось, что прямые лучи света позволяли проявиться в этой мрачной черноте благородному красному пигменту. Его иногда называют цветом адского пламени, но Себастьян не очень-то любил пышные метафоры.

Передвижная ширма, сама по себе бывшая произведением искусства, изящно огораживала небольшую часть кабинета. Современный декор из стекла и металла во всем своем великолепии! Прозрачные узоры из стилизованных лепестков жасмина приглушали яркость задней стены при дневном освещении и, наоборот, усиливали ее при искусственном. Сейчас жасминные цветы сверкали и переливались хищно, как их плотоядные сородичи из Лесов Виросы.

Во всем оформлении проскальзывало что-то неуловимо гастрономическое: сахарные стены, вишня со льдом… Холодно и сладко одновременно.

Столь авангардный стиль официального рабочего кабинета с головой выдавал в хозяине молодого человека с нестандартным вкусом. Себастьян, привыкший ничего не оставлять без внимания, и это взял на заметку.

Стоило совсем немного поразмыслить, слегка утрудить себя интересом, как, образованная кажущимися противоречиями, открывалась внимательному взору внутренняя гармония. Себастьян по достоинству оценил ее.

– Как я понял из суммы, – полуутвердительно предположил он, решив не испытывать дольше терпение Кристофера многозначительным, но малопродуктивным молчанием, – лорду-защитнику вряд ли требуется сам камень? Правитель Ледума владеет множеством разновидностей турмалинов, в том числе и парой первоклассных шерлов-близнецов, известных как «Глаза Дракона». Более крупных и древних экземпляров мир не знает.

– Ты хорошо осведомлен, ювелир, – сдержанно похвалил Кристофер. Прозрачные глаза его заглядывали глубоко, в то же время не создавая ощущения назойливости или даже легкого беспокойства. Ценное качество. – Не зря тебя многие считают лучшим. Однако один из «Глаз Дракона» был похищен и… использован для магического нападения. Чуть больше суток назад, в сакральный час новолуния.

Смахнув с обшлага несуществующую пылинку, Кристофер убедился, что одна из пуговиц традиционно не застегнута, и улыбнулся удовлетворенно, хотя по-прежнему невесело.

– Невероятно, – не смог скрыть удивления Себастьян. Впрочем, непохоже, что он пытался его скрыть. Случай-то был – из ряда вон.

– Когда-то шерлы были единым целым, – негромко продолжил Кристофер, тщательно подбирая слова, – и сохранили сильную связь. Похититель воспользовался одним минералом, чтобы нанести удар по второму, а через него – по владельцу. Как специалист ты, конечно же, помнишь, что турмалины дольше живут в серебре – металле, соединенном с великой силой луны. Они были вставлены в перстни, один из которых правитель подарил младшему сыну, когда тот появился на свет. Каким-то образом Эдгар перепутал шерлы… по счастливой случайности, в тот роковой день надел отцовский перстень.

– Счастливая случайность? – Себастьян оторопел. Как такое вообще возможно? Это ж при каких таких обстоятельствах младший сын правителя умудрился схватить не свой «Глаз Дракона»? – Сомневаюсь, что он был очень этим обрадован.

– Эдгар уже ничему не сможет обрадоваться. Он мертв.

Стряхнув пепел, Кристофер привычным движением затушил окурок. Свинцово-серая пепельница была полна, превратившись в настоящее кладбище сигар, и опиумное марево поднималось над ней подобно священному ладану. Кристофер питал пристрастие к абстракциям: затейливые формы давали большой простор для фантазии.

– С завершением лунного месяца энергетика минералов обновится, и даже лорд-защитник не сумеет ничего узнать у них. – Аристократ переплел холеные пальцы, будто невзначай демонстрируя пару перстней с довольно опасными камнями, до того скрытых обильной бахромой кружева.

Ни к чему – Себастьян и без того давно чувствовал их силу, неразличимую для простого смертного. Так чует опытный змеелов затаившуюся в темноте гадюку. Голоса минералов звучали будто издалека, неразборчивые, как шум ветра за ставнями. Но Себастьян знал: если понадобится, они зазвенят высоко и чисто.

– Это произойдет уже скоро, – продолжал Кристофер. – Надеюсь, ты разумеешь всю серьезность ситуации?

Да Себастьян разве что не присвистнул, в должной мере оценив упомянутую серьезность. Какой-то умелец не просто забрался в карман самому правителю Ледума и чудом остался жив, он еще и сына его ненароком прикончил. Неплохая попытка. И то, что она провалилась, могло объясняться только феноменальной неудачливостью – либо горе-заговорщиков, либо Эдгара, погибшего много раньше положенного срока.

Ох, и в нехорошее же дело он вляпался.

– Ну что ж… – Себастьян нехотя отвлекся от картин, которые уже начало рисовать не в меру разыгравшееся воображение: тихая, покорная паника в высшем свете, вялотекущее расследование, неизбежно последующее за этим громкое разоблачение очередного заговора. И казни, казни – принародные, красочные. Страшные. Давненько жителей Ледума не баловали подобными представлениями. – Возможно ли предоставить предметы, имевшие недавний контакт с украденным минералом? Шкатулку, где он хранился, к примеру? Или кусок защитного тканевого покрытия?

– Я дам тебе кое-что получше, ювелир.

Качнувшись вперед, Кристофер взял в руки все это время стоявшую на столе неприметную серую коробочку. Тихо щелкнула потайная пружинка, и крышка шкатулки распахнулась призывно, как дверь в светлое будущее. Себастьян, однако, не отреагировал на приглашение. Не было нужды двигаться с места: какая-то пара метров до артефакта не могла помешать разглядеть и проанализировать каждую мелочь.

Взгляд Себастьяна буквально впился в перстень, блеснувший на тусклом от времени бархате. Восьмиугольной формы минерал был крупным – около десяти карат или даже больше – и имел ярко выраженный зеркальный блеск. Цвет – чистый, сочный, что для турмалинов большая редкость. При этом по кристаллу параллельно друг другу проходили довольно глубокие трещины. Они сильно отражали свет, играя окраской… и все-таки камень был черен – как полночь новолуния. Октагональную ступенчатую огранку выполнили профессионально. Оправа – серебро высшей пробы.

Хорошая работа.

– Перед тобой личный перстень милорда, один из пары «Глаз Дракона», – на всякий случай пояснил Кристофер, очевидно, все еще немного сомневаясь в сообразительности простолюдина. – Мы сняли его с тела Эдгара… с некоторым трудом. Для этого пришлось ампутировать палец. Два шерла имеют одну энергетическую природу. Ты ведь сможешь найти один, имея на руках второй?

– Определенно, это должно помочь, – уклончиво отозвался Себастьян, продолжая разглядывать редкий камень, будто ощупывая его взглядом. – А что послужило причиной гибели?

– Симптомы как при асфиксии, – произнес Кристофер после непродолжительного молчания. Видимо, раздумывал, стоит ли делиться такой деликатной информацией. – Избыток углекислоты в крови, кровотечение верхних и нижних дыхательных путей, темная жидкость в области сердца и легких… общий внешний вид, характерный для удавленника. Официальное медицинское заключение гласит: кончина наступила в течение трех, максимум четырех минут от мощного индивидуально составленного проклятия.

– Шерл проклят?

– Да. – Резко захлопнув шкатулку, Кристофер вернул ее на место. – Так что будь с ним… аккуратнее. Впрочем, не мне учить профессионала.

Легкий оттенок насмешки в голосе прозвучал почти ласково, но Себастьян, кажется, не обращал ни малейшего внимания на врожденную аристократическую надменность. Сильное расслоение общества давало одним права, а другим – только обязанности, и с этим ничего нельзя было поделать.

Приблизившись к столу, Себастьян взял коробочку с секретом в руки, осторожно, словно она могла взорваться.

– Говорят, ювелиры чуют камни не хуже, чем гончие – зверя, – негромко заметил Кристофер, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Потянувшись к маленькому колокольчику, он вызвал камердинера и указал глазами на дверь. – Лорд Ледума очень рассчитывает на это. На твоем месте я не осмелился бы разочаровать его.

Глава 2,

в которой как снег на голову сыплются первые неприятности

Покинув дворец правителя, Себастьян глубоко вдохнул и, смакуя, потянул выдох. Массивные ворота закрылись за ним почти бесшумно, высокие стены надежно скрыли своих обитателей. Или, по крайней мере, им хотелось бы так думать.

Большие белые хлопья тихо парили в воздухе, превращая вечерний Ледум в нарядную готическую сказку. Было довольно-таки тепло, и снег таял, едва коснувшись земли. Капли воды, похожие на жемчуг, тут же застряли в волосах. Такие же сверкающие ледяные капельки мгновенно облепили плотную шерсть плаща. Промокшая ткань отяжелела.

Чертыхнувшись, Себастьян надел шляпу и обратил лицо вверх – с неба словно стекала белая гуашь. Это было красиво. Частый, густой снег и не думал прекращаться, несмотря на то что календарная весна была в самом разгаре. Погода в полисах часто чудила: от непрерывного использования магии драгоценных камней давно нарушился естественный энергетический баланс. Что поделать, истощение ресурсов и разрушение окружающей среды – побочные эффекты могущества. За все приходится платить.

Надоевшее, но чертовски правдивое клише.

Приятная тяжесть полутысячи золотых сглаживала осадок от разговора с Кристофером. В конце концов, Себастьян здорово рисковал, заявившись сюда, в святая святых. Поглядеть на главу ювелиров Ледума вживую было, безусловно, интересно. Рафинированный тип. И до чего же забавно делал вид, будто умеет обращаться с оружием! Но убедительно, тут не поспоришь.

Менее наметанный глаз, может, и не заметил бы, что револьвер он держит так аккуратно и церемонно, как чашку из воздушного фарфора. Да и сама модель, по правде говоря, не слишком-то подходила для перестрелки в помещении, скорее, дорогой дуэльный вариант.

Но Кристофер был еще слишком молод и на должность назначен не так давно, чтобы успеть набраться опыта. Простим ему эту очаровательную неискушенность в некоторых вопросах.

Неизвестно еще, какое именно впечатление сам он произвел на главу службы ювелиров.

Шутки шутками, а с драгоценными камнями, как говорят, у Кристофера выходило лучше: он умел манипулировать минералами самого высокого ранга. Более того, даже расправься с ним в случае чего, выбраться из дворца было бы Серафиму ой как непросто – и уже совсем не смешно.

Однако долой лирические отступления. В конце концов, рисковать жизнью – это повседневная работа. Поставленную задачу нужно решить в короткие, четко обозначенные сроки. И вроде бы все предельно ясно… но опыт подсказывал Себастьяну: она позаковыристей будет, чем привычный поиск драгоценного камня.

Снег все усиливался. К нему добавился холодный ветер четвертого лунного месяца, только вступившего в свои права. Прошагав с минуту и успев продрогнуть, Себастьян запрыгнул в свободный двухместный кэб и назвал кучеру адрес.

Мысли текли неторопливо. Какой странный выбор минерала для проклятия. Какая странная смерть. Черные турмалины способны отражать любые негативные влияния извне, будь то болезни или чужой злой умысел. Мастера используют их исключительно для создания защитной ауры, филигранно парируя магические атаки. Себастьян был далеко не дилетант, но никогда не слышал об иных свойствах шерлов, равно как и о прецедентах применения их для каких-то других целей.

Ведь это же нонсенс – использовать для атаки камень, предназначенный целиком и полностью для защиты! Это противоестественно. Видно, совершивший неудачное покушение на жизнь правителя – большой оригинал и вдобавок любитель занимательных парадоксов.

Дело обещает быть интересным.

Себастьян бросил взгляд в окно. Пейзажи благополучного и сытого центра Ледума сменялись домами крепких середнячков, жилищами поскромнее и, наконец, перешли в откровенные трущобы, тесно застроенные убогими нищенскими лачугами. Стены были густо покрыты грязью и копотью, газовое освещение улиц пропало. Кое-где виднелись чадящие днем и ночью фабричные трубы из рыжего кирпича, смог усилился. Нанятый экипаж увозил на самую окраину, в беднейшую часть города. Себастьян поселился в неприметной гостинице «Старая почта». Она действительно старая, а вот почтовые кареты давно уж не рисковали останавливаться там на ночлег. Даже странно, что кучер вообще согласился отправиться в неблагополучный район, да еще и в темное время суток.

Словно услышав его размышления, кони перешли на шаг и встали.

– Дальше не поеду, – буркнул извозчик, рывком открывая дверцу.

Вообще говоря, прогресс не стоял на месте, и в Ледуме все больше набирали популярность механические экипажи на паровом приводе, но Себастьяну они не пришлись по душе. Да и старомодные кэбы, стремясь выдержать конкуренцию, прилично сбросили цены. Хотя вряд ли это поможет бедолагам удержаться на плаву.

Выбравшись в промозглую ночь, Себастьян молча сунул деньги в протянутую мозолистую ладонь. До «Старой почты» оставалось немного – минут десять топать по булыжной мостовой, и это если не торопиться.

Он торопился.

Владелец гостиницы расплылся в дежурной услужливой улыбочке, из-за стойки приветствуя запоздалого постояльца.

– Ужин в номер, все как обычно, – проронил ювелир, на ходу стягивая видавшие виды перчатки из грубой кожи.

– Немедленно распоряжусь, сэр.

– Меня никто не искал?

– Хм, по правде говоря, расспрашивала тут одна дамочка, – приглушенным голосом признался хозяин. – Просила сообщить, как только появитесь.

– Вот как? – Себастьян мгновенно собрался, хоть и не подал виду. Уж очень не любил он непрошеных гостей. Общение с людьми вообще приносило непозволительно мало приятных моментов. – И где она сейчас?

– За вашей спиной, сэр… Вон, в самом углу зала. За дальним столиком.

Ювелир непринужденно обернулся. Полумрак и табачный дым стояли в воздухе, протянувшись между столами слоями грязной вуали. Казалось, в них можно завернуться или даже испачкаться, случайно задев рукавом. Редкие чадящие светильники мало способствовали четкости зрения, однако Себастьян мог бы поклясться, что никогда прежде не встречал одиноко сидящую у окна молодую женщину. Это не было ни хорошо, ни плохо, просто факт, который он отметил про себя.

– Уж не меня ли ждете, сударыня? – Как ни в чем не бывало Себастьян присел рядом, дабы не привлекать внимания немногочисленных засидевшихся допоздна гостей «Старой почты».

Карие глаза незнакомки испуганно расширились, длинные ресницы дрогнули. Разумеется, она не заметила, как он приблизился. Да и кто бы заметил, в самом деле?

– Прошу прощения… – Взгляд гостьи скользнул куда-то мимо, видимо, на обещавшего ей помощь хозяина. Скорее всего, тот кивнул, подтверждая ее догадку, и взгляд тут же вернулся на место, упершись наемнику прямо в лоб. – Так, значит, вы – Сераф… ой!.. Себастьян?

– Он. С кем имею честь?..

– Меня зовут София.

Женщина казалась взволнованной. Бархатистая кожа лица порозовела, сделавшись совершенно персиковой. Ювелир и не предполагал, что такое может встречаться в реальной жизни, не только в фантазиях льстивых придворных портретистов.

– Мне нужно поговорить с вами, сэр… наедине. Думаю, здесь не самая подходящая обстановка.

– Тема разговора?

– Ваша профессиональная деятельность.

Себастьян критически осмотрел Софию. Она была молода, даже слишком. Красива тоже, пожалуй, слишком: глаза чуть раскосые, уютного теплого оттенка, край зрачка в золотых точках, будто в расплавленных капельках янтаря. Золотистые волосы, мягкие даже на вид. Маленькие милые веснушки, такие идеальные, что кажутся нарисованными. Полные губы. Руки нежные, ухоженные, чуть заостренные ногти покрашены в тон шампанского. Тонкая фигурка словно соткана из солнечного света, что смотрится даже неуместно в такой-то грязной дыре. Дорожный костюм из фактурного твида цвета беж, почти скрытый не в меру длинным и широким плащом, пошитым, однако, превосходно.

Итак, мед, молоко, топленый шоколад. Кукольная внешность.

Все это сразу и безоговорочно насторожило. Ну не похожа она была на мага или посредника – уж этого брата он повидал. На наемного убийцу тоже не тянет. А простые смертные едва ли могут оплатить его услуги. Хотя… и на простую смертную она, черт ее побери, не похожа.

Разумеется, весьма поверхностно судить о человеке по наружности, однако раз за разом Себастьян убеждался, что первое впечатление редко бывает ошибочным.

– Как вы меня разыскали?

София улыбнулась, чуть отведя глаза в сторону. Что это еще – кокетство? С кем, с ним? Показалось, наверное.

– Вы лучше многих знаете, что любую информацию можно купить, если знать, к кому обратиться, – промурлыкала она.

«И иметь достаточно средств», – добавил про себя Себастьян, склоняясь все-таки к тому, чтобы выслушать загадочную гостью.

Действительно, торговцев информацией нынче более чем достаточно. И в среде людей, далеких от приличного общества, число их продолжает расти. Другое дело, что настоящих профессионалов единицы и такие повсюду на вес золота. Сам Себастьян давно отыскал пару-тройку своих золотых песчинок в этой груде грошового шлака.

– Предлагаю подняться, – пожал плечами ювелир, вставая. – Не вижу смысла откладывать, раз вы уже здесь.

– Согласна.

Комната Себастьяна ничем не отличалась от других таких же номеров в дешевых придорожных гостиницах. На своем веку он повидал их немало, нигде не задерживаясь больше, чем на неделю-полторы. Безопасность диктовала свои условия. Гостиницы сливались в памяти, смешивались, складывались в некий усредненный образ, архетип, впитавший все наиболее часто повторяющееся.

– Приступим к делу, – прямо сказал ювелир, галантно пропуская даму вперед. Плотно закрыл за собой дверь, отвратительно скрипнувшую петлями. – Время позднее, и никто из нас, надеюсь, не хочет тратить его впустую.

София обернулась.

– Вы должны мне помочь, Себастьян.

Своими глазищами, будто гипнотизируя, она снова смотрела в упор. Похоже, просто не умела смотреть иначе.

Начало не понравилось ювелиру. Нет, не так: очень, очень не понравилось. Во-первых, он ничего не должен этой юной очаровательной особе. Во-вторых, он оказывает услуги криминального характера, платные и весьма недешевые, а не бескорыстную помощь. С каких пор это стало одним и тем же?

Но, прежде чем Себастьян успел деликатно озвучить замечания, София продолжила.

– Рано или поздно, но вам придется сдаться. Вам нужно передать кому-то уникальный опыт, – не позволяя собеседнику вставить ни слова, жарко выпалила она. – Иначе все пропадет втуне. Я предлагаю свою кандидатуру! Я хочу стать одной из вас. Обучите меня искусству ювелирики.

Себастьяна было нелегко удивить, но в этот раз, кажется, вышло. Он покачал головой. О безумный, безумный мир! В особенности безумен был этот город. Сколько раз он говорил себе не соваться сюда больше и не искать неприятностей! Сколько раз зарекался!

– Кто тебя прислал? – равнодушно поинтересовался ювелир. Практический интерес к разговору был безвозвратно утерян. Единственное, что заботило сейчас, – как поскорее выставить незнакомку вон. Не выталкивать же взашей, в самом деле? Если до этого дойдет, будет неловко.

– Понимаю, в это нелегко поверить, – словно оправдываясь, вновь горячо заговорила София, – но я нашла вас сама. Я ищу вас уже очень долго. Положение таково, что мне больше некуда идти. Пожалуйста, не прогоняйте…

Она не успела закончить. Одним движением Себастьян оказался рядом и, резко отвернув жесткий ворот плаща, сунул его Софии прямо в лицо. Девушка отшатнулась от неожиданности и едва удержалась на ногах. Себастьян мимоходом отметил высоту и неустойчивость узких каблуков с металлическими набойками: непрактичная обувь, хоть и не лишенная своей привлекательности.

– Что ты видишь? – как ни в чем не бывало спросил он.

– Ничего… – София совершенно опешила, глядя на него с трогательной неуверенностью. – А что должно быть?

– Все правильно, – мирно, но без тени улыбки подтвердил Себастьян. – Ничего и не должно. А все потому, что цеховой знак ювелира, такая симпатичная медная безделица, не положен тем, кто не состоит в гильдии. О, знаменитая гильдия ювелиров! Славная организация объединяет всех, так или иначе причастных к нашему ремеслу: ювелиров, огранщиков, подмастерьев и учеников, одним из которых ты хочешь стать. Гильдия устанавливает для них четкие правила, нормы качества, размеры оплаты услуг и прочее, а вдобавок имеет право суда над своими членами. Гильдия – это практически суверенное государство! Ее постановления равносильны для ювелиров закону. Понимаешь теперь, что обратилась не по адресу? Уверен, совет гильдии рассмотрит твой официальный письменный запрос. В установленном порядке.

София поджала губы, сразу став похожей на обиженного ребенка. Кажется, его маленькая лекция не возымела успеха. А жаль.

– Вы прекрасно осведомлены, сэр, о династиях ювелиров, ревностно охраняющих свою территорию, – столь же нравоучительным тоном отозвалась она, кажется, попросту издеваясь. – Привилегия вступления в гильдию наследственная. Только женившись на дочери ювелира, туда может вступить посторонний. По понятным причинам это недостижимо для меня. Кроме того, они все равно принимают в свои ряды только мужчин.

– Да неужели? – неожиданно хмыкнул Себастьян. – А знаешь почему?

– Конечно. – Сморщив нос, София презрительно передернула плечиками. – Извечный патриархальный шовинизм и притеснение женского пола. Женщин не ценят по достоинству. Несправедливость, с которой мы, сознательные люди, должны активно бороться!

Себастьян в голос расхохотался, не в состоянии воспринимать всерьез эту радикально настроенную юную фею. Даже ее бескомпромиссность была слишком мила, чтобы сердиться.

– Безусловно, без этого никуда. Но главная причина в том, что ни одна женщина не способна освоить наше ремесло, – терпеливо пояснил он. – Освоить в той степени, чтобы соперничать с мужчинами.

– Это ложь! – запальчиво крикнула София, почти картинно всплеснув руками.

Помимо воли ювелир залюбовался движением, в котором было что-то дикое, птичье. Изящные линии запястий, контуры худеньких белых пальцев, похожих на лебединые перья, – во всем виделась какая-то очаровательная беззащитность.

– Ложь! Женщина может быть ювелиром. И вам это известно – лучше, чем кому бы то ни было.

Она особо выделила последнюю фразу, поедая Себастьяна глазами, однако тот ничего не ответил.

Взгляд его потемнел, а улыбка медленно гасла на губах.

Разговор затягивался. Разговор, который он вовсе не хотел продолжать.

– Даже если бы это было возможно, – не успокаиваясь, София упрямо вздернула подбородок, – я не вступила бы в гильдию, сэр. Я презираю этих карманных ювелиров, едящих хлеб с рук своих хозяев! Я хочу быть свободным художником, не зависеть от прихотей судьбы и сильных мира сего. Я молода, честна душой и знаю, что такое отвага. Прошу вас, будем работать в паре, как делают все ювелиры! Клянусь, вы не пожалеете, что положились на меня.

– Какие радужные перспективы, – мрачно заметил Себастьян и помолчал еще немного, пристально рассматривая чрезмерно воодушевленную собеседницу. Ее сумбурные речи обеспокоили его, взволновали, вместо того чтобы просто развеселить своей несуразицей. – Иди домой, девочка. Читай романы: исторические, авантюрные, любовные… да какие угодно, коль они так будоражат твое живое воображение. Реальность далека от восторженных фантазий. Все по порядку. Я одиночка. Я не работаю в паре, потому что не хочу ни ответственности, ни зависимости. Это первое. Профессия ювелира – не бесконечная вольность и приключения, к которым ты стремишься. Мы также подчиняемся законам и кодексам, пусть неписаным. Мы верно служим системе этого несовершенного мира, и только потому она все еще терпит нас. Это второе. Ты молода – но недостаточно, чтобы стать учеником. К поступлению в гильдию, например, начинают готовить с первых лет жизни. Ты уже упустила лет восемнадцать. Это третье…

– Но вы стали ювелиром уже в достаточно зрелом возрасте, – немедленно возразила София, подняв руки в протестующем жесте, – и обучились самостоятельно.

– Я исключение, – отрезал Себастьян, нахмурившись. Вот ведь взбалмошная девица! – И не перебивай меня. Профессия ювелира – это то, чего не пожелать никому. Не от хорошей жизни пришел я в нее. Это грязь и кровь, которые не смыть. Ни одна женщина не может быть полноценным ювелиром. Мне это известно, ты права, гораздо лучше, чем многим. Это четвертое. Я убедил тебя, София?

Впервые он назвал ее по имени. Девушка отрицательно мотнула головой, не отрывая от него настороженно-любопытного взгляда зверька, впервые наткнувшегося на охотника. Что ж, этого следовало ожидать, но попытаться стоило. Он озвучил ей все те скучные, бессовестно правильные истины, которые должны были вразумлять сумасбродную юность. Истины, которые юность традиционно отвергала.

– Тогда последний аргумент, – тихо вздохнул Себастьян.

Создатель, ну почему ты дал ей такие глаза?

Движение, невидимое и неслышимое, как легкое дуновение ветра. София и глазом не успела моргнуть, как ювелир оказался рядом – невозможно близко, приобняв ее, словно для вальса. Ладони их соприкоснулись, кружевной рукав девушки пополз вниз к локтю. Кисти их прижались так сильно, что Себастьян ощутил пульсации тонких голубоватых жилок. Глаза гостьи на миг затуманились, а потом наполнились ужасом и пониманием. Не проронив ни звука, София дернулась назад, пытаясь вырваться. Себастьян не старался удержать ее, и потому она, оступившись, с коротким жалобным вскриком упала на пол.

Так и есть! Искаженная. Дурная кровь.

Себастьян ощутил приятное удовлетворение: профессиональная догадка оказалась верна. София даже не спешила прятать то, что обличало ее, – белоснежное запястье опоясывал, на глазах наливаясь багровым, тонкий ожог!

– Это то, что называют профнепригодностью, – с легкой усмешкой пояснил ювелир.

Взгляд Софии поблек. Себастьян молча закатал рукав, демонстрируя небольшой изящный браслет, надетый на встречу с Кристофером. Первоклассная бирюза. Низкие овальные кабошоны, оправленные в желтое золото, богатая палитра оттенков – от небесно-голубого до насыщенного синего.

Себастьян любил бирюзу – по цвету она была подобна благородному сапфиру, но более бледная, словно вода возле берега. Камень крепости духа и тела, бирюза считалась признанным талисманом воинской победы. Однако спрос на нее невелик: минерал требовал тщательного ухода, был неустойчив и быстро окислялся, приобретая от ношения яблочно-зеленый оттенок. Средний срок жизни не превышал пятнадцати лет, а срок полезной активности – и того меньше.

И, как будто этого мало, бирюза имела репутацию камня высокой морали. Ходили упорные слухи, словно она признает владельцем только человека порядочного, к людям с нечистой совестью, напротив, активно притягивая беды. По этой причине мало кто в Ледуме, городе пороков, решился бы носить ее. Увы, Себастьян и сам не был праведен до такой степени – но не был он и суеверен. В конце концов, в этом и заключается профессионализм: знать о минералах все и не полагаться на народную молву.

– Как может быть ювелиром человек, страдающий непереносимостью минералов? Ты даже в руки их взять не сможешь. Кроме того, ты вне закона, Искаженная.

Немного лицемерно, из его-то уст. Можно подумать, у самого нелегального ювелира другой статус. Но вопрос слишком серьезен, чтобы нежничать. Девице нужно ясно дать понять, что она идет не той дорогой.

– Сдадите меня Инквизиции, сэр? – тихо спросила София, отвернувшись. Голос ее внезапно потускнел и охрип.

– Я не работаю с ними, – чуть мягче произнес Себастьян, скользящим шагом отступая к окну. Мутноватое стекло было занавешено, но какое-то мельтешение за ним ясно давало понять, что на улице ветрено и сыро и по-прежнему сыплет снег. – Пять золотых за голову – не моя цена. Я повторюсь: ступай домой, девочка.

– У меня нет дома.

Ну нет, он не даст себя разжалобить.

– Иди туда, откуда пришла. Слыхал, у таких, как ты, есть подпольная организация, помогающая выживать. «Новый мир», кажется. Идиллическое название. Чрезмерный оптимизм, учитывая все обстоятельства, тем не менее…

София вскочила на ноги.

– У таких, как я? – Глаза ее вновь сверкнули, зло и с вызовом, лицо исказила оскорбленная гримаса. – Каких? Прокаженных? Мутантов? Уродов?

– Я привык называть это генетическим сбоем. – Себастьян развел руками. – Но как ни называй, а такие, как ты, изгои. Социум не принимает вас. Ты родилась не в том месте и не в то время. Ты не сможешь приспособиться, прижиться. Ты не такая, как остальные, а мир не любит чужаков. Искаженным нет места в полисах. Большинство будет видеть в вас корень зла и преследовать, пока не уничтожит, всех до единого.

Хотел бы он, чтобы смешная девочка с революционными настроениями в сердце никогда не узнала всей горечи этой истины. Но, увы, он не в силах ее уберечь. Никто не в силах.

– И это говорит мне выходец из диких Лесов Виросы, сильф-полукровка? – едко улыбнулась София, отчаянно не желая сдаваться. Чего-чего, а настырности ей было не занимать. Похоже, лучшая из черт ее характера. Полезное качество, главное, не переборщить с ним. – Сами-то вы неплохо сумели встроиться в здешнюю порочную систему. И даже стали в какой-то степени признаны и широко известны.

– Я – исключение.

Себастьян ничем не выдал удивления, вообще воздержавшись от какой-либо реакции на язвительные слова. Что, его биография уже вошла в учебники? Интересно, какая дисциплина – неужто история, раздел «Великие личности»? Ну наконец-то, вот она, слава.

Ясно, конечно, что любую информацию можно купить, но к чему было лезть в дебри его происхождения? Однако до чего упорная особа.

– Я слышу это уже второй раз за вечер, сэр, – решительно напирала София. – Не многовато ли исключений? Не такой уж вы уникум! Мы, Искаженные, тоже сильно отличаемся от простых людей. И не только обостренной чувствительностью.

– Да, – устало признал ювелир. – Но вот беда: вашим выдающимся талантам не найти практического применения, тем более в моей профессии. И я не собираюсь взваливать на свои плечи обузу в виде беспомощной и бесполезной девчонки, за укрывательство которой буду иметь вдобавок проблемы с Инквизицией. И без того святая служба, мягко выражаясь, недолюбливает меня. Это окончательное решение.

Кажется, София считает его лучше, чем он есть на самом деле, упорно преувеличивая в нем все доброе. Наивность эта, не исключено, происходит из добродетельного источника, из неопытности и юности сердца. К тому же бытует расхожее мнение о нем как о записном законнике, и многим известна специфическая слава Серафима – ревнителя старых церковных законов, преданного принципам веры. Такой человек разве оставит слабого в беде?

Но Серафим – не больше чем прозвище в криминальном мире. Ошибочно принимать все за чистую монету. Сложившийся образ – скорее легенда, скорее то, чем он желал бы быть, но чем не был и не будет никогда. Давно уже понял Себастьян, что всех невозможно спасти. Но, похоже, в конце концов стал заложником собственной безупречной репутации.

София желает и требует большего, чем он в состоянии дать. Конечно, нелегкая судьба ее вызывает сострадание, только вот мир, увы, полон несправедливости, а Себастьян не всесилен. По большому счету, все они жертвы обстоятельств. Ну не может он навязать себе эту ответственность.

– И что же мне делать?

О Изначальный, она спрашивает совершенно серьезно?

– Дайте мне дельный совет, сэр. С высоты вашего жизненного опыта.

– Дам, – охотно откликнулся Себастьян, чувствуя облегчение от приближающейся развязки, пусть даже трагической. – И даже денег за него не возьму. Прежде всего перестань посещать сомнительные заведения и места вроде этого. Сущее чудо, что к тебе до сих пор никто не прицепился. Надень парочку украшений с камнями, пусть искусственными, – их отсутствие выглядит очень подозрительно. И найди собратьев по несчастью. Это поможет протянуть некоторое время. Но конец все равно будет печальным, так что не вздумай надеяться и строить особых иллюзий.

– Моя мать мертва очень давно, а потому отец воспитывал меня один, – опустив глаза, внешне спокойно сообщила София. – Несколько дней назад он был убит. Убит по приказу родного брата Альбера, вот уже много лет возглавляющего «Новый мир». Мне некуда идти. Прошу вас, сэр, защитите меня.

Себастьян покачал головой. Ну надо же. Вместо того чтобы сплотиться, несчастные отщепенцы еще и истребляют друг друга в борьбе за сомнительную власть. А значит, в «Новый мир» девице лучше не соваться. Забавно и глупо – она умудрилась стать изгоем даже среди изгоев. Как и он сам когда-то.

Но к черту опасные сентиментальные параллели, всем известно, куда они ведут. С ним рядом она пропадет. А он никого не хочет больше тянуть за собой на дно.

– Выходит, твои дела совсем плохи. – Ювелир только руками развел. – Смирись и ожидай худшего. Впрочем…

Он на минуту задумался, разглядывая Софию несколько иначе, чем прежде.

– Ты молода и недурна собой. Не хочешь обратиться в клуб развлечений для элиты? Слыхал, некоторым магам нравится иметь дело с Искаженными. Своего рода… хм… пикантная экзотика.

София вспыхнула, покраснев до корней волос. Когда-то персиковые щеки заалели, будто два пиона.

– Я порядочная молодая женщина, сэр! – О, эта гордо вскинутая голова сделала бы честь правительнице города. – А вы предлагаете мне стать проституткой?

На ее лице отразилось столь искреннее возмущение, что Себастьян только вздохнул. Такая эмоциональная, так пылко бунтующая против несправедливости. По-детски наивная робость тронула бы сердце даже прожженного циника.

Как же хорошо, что он не циник.

Наивность недолговечна. Это детская болезнь, которой, как корью, почти каждый переболел на заре жизни. Она лечится непростительно быстро. Вот и у него уже выработался кое-какой иммунитет.

– Не верю, – сухо отрезал Себастьян. – Порядочным молодым женщинам нечего делать ночью в обществе висельников. Разве не жажда больших и легких денег привела тебя ко мне? Я указываю путь, который и безопаснее, и проще.

София метнула гневный взгляд и, не сказав ни слова, решительной походкой направилась к выходу. Ювелир был этому только рад. И так потерял слишком много времени, а полученный заказ не терпел промедления.

На пороге София внезапно остановилась. Силуэт ее блестел в темном проеме, словно вырезанный из праздничной серебряной фольги.

– Вы пахнете кровью, – не оборачиваясь, отчетливо произнесла она.

Несмотря на пугающий смысл, слова прозвучали спокойно. Голос, слегка измененный, звенел странной монотонностью. Слова медлительно плыли в воздухе, как если бы София только что проснулась. Или, наоборот, спала?..

– Много, слишком много крови: кровоточат и сны, и явь. Готовьтесь, Серафим. Моя кровь тоже будет на ваших руках.

Глава 3,

в которой имеет место героизм (или глупость?)

Оставшись в одиночестве, Себастьян с наслаждением вытянулся на кровати. Прямо в доходящих до колен сапогах, не стесняясь, закинул ноги на резную деревянную спинку. Наконец-то он мог немного перевести дух. А самое главное – в тишине и спокойствии поразмыслить над заказом.

В дверь осторожно постучали – расторопная служанка принесла поднос с долгожданным ужином. Снова пришлось подниматься, однако повод был приятным: ощутимо напоминавшее о себе чувство голода буквально вытолкнуло Себастьяна из легкодоступных, но оттого не менее манящих объятий гостиничных простыней и покрывал, похожих на объятия продажных девок. Ювелир порицал чревоугодие, а потому пища его была простой и скромной. Сковорода с благоухающим горячим блюдом – а это карп, запеченный с сыром и луком, – буханка круглого ячменного хлеба, чашка постного травяного супа… Что еще нужно для счастья? Ну разве только крохотное излишество в лице бутыли согревающего душу горячего вина со специями… но и она имелась.

Приступив к трапезе, Себастьян намечал ближайшие цели. Итак, правителя Ледума справедливо интересует, кто похитил из его сокровищниц один из прославленных «Глаз Дракона» и совершил покушение. Выяснить это представлялось нетрудным: такого масштаба деяния невозможно провернуть, не оставив следов. Но неужто дерзнувший посягнуть на жизнь лорда Эдварда самолично проник в святая святых дворца и выкрал нужный камень?! В этом случае заговорщик – самый настоящий ловкач, специалист высочайшего класса сразу в нескольких сложных областях. Вероятность этого ничтожно мала.

А значит, имели место слаженные действия двух или более лиц, причем непосредственный похититель вряд ли знал имя мага-заказчика, да и вообще вряд ли был посвящен в нюансы планируемого преступления. Покушение на лорда – дело, мягко говоря, опасное, и почти всегда оно оканчивается для смельчака скверно. Особенно в Ледуме.

Скорее всего, с укравшим камень ювелиром работал посредник, а может, и не один. Однако оперативно совершенное покушение – в самый день похищения шерла! – наводило на мысль, что эта цепочка не была излишне длинной и громоздкой. Тем более организатор наверняка действовал предельно осторожно и знал: чем больше звеньев, тем больше шансов разорвать, рассекретить или даже обнаружить их совершенно случайно. Кроме того, по завершении операции, удачном или неудачном, эти самые звенья следовало незамедлительно ликвидировать. Во избежание, так сказать.

Карп был восхитителен – здешний повар зря просиживал штаны в этой дыре. Насытившись, Себастьян вытер пальцы тонким льняным полотенцем и плеснул в кружку остатки вина. Настроение понемногу улучшалось.

И все-таки он был почти совершенно уверен: никто из местных ювелиров не решился бы на такое. Никто, даже из немногих выживших отщепенцев, не состоявших в гильдии. Слишком рискованно. Практически невозможно. Помилуйте: резиденция лорда Ледума охраняется прекрасно, почти не имеет брешей в защите, а фамильные ювелиры правителя опытны и очень грамотно мотивированы на службу. Не говоря уж о прекрасно вышколенных охотниках, чтоб им провалиться.

Вывод напрашивался сам собой: сделать это мог только приезжий. Солдат удачи, перекати-поле, рыцарь пыльной дороги… Такой, как он сам. Черт же побери такую логику!

Себастьян нахмурился. Немудрено, что подозрения мгновенно пали на него, тем более приезд его в Ледум так удачно – а вернее сказать, неудачно – совпал с указанными событиями. Да уж, круг подозреваемых сузился до смешного: убежденных бродяг-то нынче совсем немного… Если б Себастьян не знал совершенно точно, что невиновен, и сам бы начал подозревать себя.

Может, и во дворце решили так же и просто морочат знаменитому Серафиму голову с этим «расследованием»? И ослабив его бдительность, особая служба пытается как-то выйти через него на след преступника?

Ну нет, не стоит все усложнять. Кристофер, кажется, поверил в его невиновность и действительно надеется на помощь.

Что ж, выходит, чужой завербованный ювелир прибыл в Ледум уже с этой конкретной целью. Почти наверняка его приезд подготовили со всей тщательностью, поэтому он и остался незамеченным. Внутренний голос иронично подсказывал: вряд ли удастся что-то выяснить у информаторов, только деньги зря потратишь. И все-таки нужно попытаться.

Конечно, разумнее всего предположить, что замешан кто-либо из домочадцев, имевших доступ в хранилище, – да хоть оба сына лорда. Допустим, младшего можно отбросить (своей смертью он вполне убедительно доказал непричастность), а вот старший, официальный наследник престола… У него есть и веский мотив, и широкие возможности.

Вряд ли такое очевидное положение дел укрылось от взгляда заинтересованных лиц: наверняка за инфанта уже взялась особая служба. Тайная полиция Ледума была знаменита на всю Бреонию своим мастерством сыска и шпионажа, поэтому скоро все факты в отношении инфанта откроются. Себастьяну же такой ответ казался слишком простым, словно из учебной задачки по криминалистике. Но, в конце концов, платят ему не за домыслы, не за то, чтобы он морочил себе голову фантазиями о том, кто же осмелился претендовать на престол лорда Эдварда. Дело ювелира – найти пропавший минерал.

Себастьян задумчиво взвесил на ладони шкатулку со вторым «Глазом Дракона», прежде чем решился открыть. Камень переливался с поистине царственной небрежностью, впитав века и века магии. Он был очень стар и опытен.

Как дорогое вино, почти все минералы с возрастом становились только лучше: мощнее и отзывчивее, гибче реагировали на манипуляции магов. Тот же, что лежал сейчас перед ним, был настоящей легендой. Себастьяну не очень-то хотелось работать с камнем-убийцей напрямую, учитывая колоссальное негативное воздействие… Если точнее, максимально возможное негативное воздействие – смерть. Даже при условии соблюдения всех известных правил безопасности исключить неприятные последствия полностью было невозможно. Во всяком случае, таких гарантий никто бы не дал.

Впрочем, в его профессии вообще никогда не давали гарантий. Эх, и почему он не пошел в портные или парикмахеры?

Отставив приборы, Себастьян достал из внутреннего кармана небольшого размера кофр, с которым никогда не расставался. Здесь хранились камни, оставлять которые было слишком опасно даже в проверенных потайных убежищах, – его великолепная коллекция. Каждый ювелир обладал такой – специально подобранной для личного использования. Такие камни никогда не шли на продажу, даже если за них готовы были выложить приличную сумму. Себастьян собирал свою коллекцию много лет, каждый ее фрагмент достался потом и кровью, и некоторые, увы, – слишком большой ценой.

Узкой продолговатой формы кофр имел несколько обособленных отделений для плохо уживающихся друг с другом минералов разных семейств, прочный металлический каркас и мягкую внутреннюю выстилку для амортизации, хотя каждый камень и так содержался отдельно, в индивидуальной ячейке. А самое главное, тканевое покрытие прошивали тончайшие нити сплава благородной платины – самого дорогого в мире металла, который поистине мог считаться драгоценным. Сложный сплав, скучно называемый специалистами «платинин „Люкс“», содержал приблизительно девятьсот пятьдесят частей платины, тридцать частей галлия, примерно четырнадцать частей индия и незначительное количество иных редких металлов. Точная лигатура, пропорции и способ получения береглись в строжайшем секрете, так же как и его свойства.

А все потому, что свойства эти были уникальны: платинин «Люкс» обладал стопроцентной износостойкостью, а кроме того, полностью нивелировал энергетическую активность камней.

Проклятый шерл-убийца немедленно занял место в свободной ячейке. Теперь о его сохранности можно было не беспокоиться.

Однако Себастьяна начинало волновать кое-что другое. Помимо воли недавний разговор с Софией то и дело прокручивался в голове, в особенности неприятное впечатление почему-то производили последние слова. Не могла она, что ли, молча раствориться в ночи, бесследно кануть в бездну, из которой явилась? Вот зачем портить людям настроение на вечер?

Ну не способен он поверить в эту невероятную историю! В конце концов, просто не имеет права: статус «Вне закона» не предполагает мягкосердечия, отзывчивости и прочих сантиментов. Если же девчонка и впрямь попала в переплет – пусть ищет способы спасения своей очаровательной шкурки. А он устал. День выдался сложный – не было сил даже снять одежду.

Как подкошенный Себастьян рухнул прямо в нерасстеленную постель, покрутился немного и замер. Чертов сон не шел. Насмешливо поблескивая в темноте, белыми улитками стрелки ползли по циферблату чудовищно медленно, но успели уже перевалить за два часа ночи. Ювелир мысленно укорил себя за нарушение режима: перед тем как поработать, следовало хорошенько выспаться. Увы, организм был с ним в корне не согласен. Он категорически отказывался от заслуженного отдыха, сопротивлялся, отбиваясь руками и ногами.

Себастьян выпрямился в кровати и сел как-то неестественно, будто кол проглотил. Сегодня уже не уснуть – себя он знал. Встреча с Софией всерьез растревожила душу. Она выбивалась вон даже из ряда и так, в общем-то, нескучных будней. Просто отмахнуться было нельзя.

Вздохнув, ювелир принял решение и тут же был на ногах. В конце концов, не помешает выяснить, из каких краев прилетела к нему эта жар-птичка. Даже если София шпионка, то наверняка уже потеряла бдительность и не заметит за собой слежки, ведь с момента ее ухода прошло почти полтора часа.

Дивная ночка выдалась, ничего не скажешь. Едва оказавшись на улице, Себастьян глубоко надвинул шляпу и запахнулся сильнее в плащ. Потеплело. Ветер стих, но снег не прекратился, превратившись в противную крупную морось. Лужи стояли на мостовой. Брусчатка предательски заскользила под его стремительным шагом, звучащим в такт сумасшедшему сердечному ритму города.

Драгоценные камни. Сгустки мистической материи, безотказные проводники иных сил. Благословение и проклятие. Тайна их до сих пор не была разгадана, но совершенно ясно одно: только посредством минералов возможна человеческая магия – самая действенная, самая мощная и – как же иначе – самая разрушительная магия. И люди ни за что не выпустят из рук случайно доставшийся им инструмент, до неузнаваемости изменивший мир – однажды и навсегда.

В городах царила особая атмосфера, особая дурная энергетика. В городах скапливались множества драгоценных камней… а может, сами города росли вокруг минералов, быстро, как ажурная гипюровая плесень на хлебе. И те, кто мог видеть, видели, что воздух грязен и сер от беспрерывного мельтешения их вибраций. Фон постоянных излучений стоял плотно, словно дым, поднимаясь мощно и широко, точно океанская волна.

Из-за высокого порога восприимчивости в городах Себастьян страдал, словно музыкант на крикливом базаре. Какие-то звуки были особенно резкими, громкими, неприятными, но в целом активность минералов ощущалась как шум, давила, как монотонный рокот крови в ушах. Каждой клеточкой тела сильф чувствовал совокупность их общей массы и в невероятной какофонии различал голос каждого в отдельности. И, подобно всем живым существам, не мог не резонировать с этой дьявольской музыкой. С одной лишь разницей: Себастьян осознавал, что именно происходит. Это знание не приносило счастья.

Минералы отзывались большинству ювелиров, но на этом ментальная сила их заканчивалась: увы, ее было недостаточно, чтобы заклинать. Истинными, полновластными хозяевами мира могли считаться только маги – могущественные заклинатели драгоценных камней.

Времени прошло порядочно, но след Софии еще не остыл в сумерках. Минералы в браслете Себастьяна помнили прикосновение чужой руки и жгучую метку, которую оставили.

Ювелир глубоко вдохнул и на несколько мгновений замер. Ночь стояла тихая, почти сказочная. Темнота просвечивала иным: приглядевшись, можно было заметить в воздухе мельчайшие частицы потустороннего, светящуюся пыльцу, флуоресцентную зеленоватую взвесь, прерывистой тонкой дорожкой уводящую куда-то далеко, прочь от «Старой почты». Конечно, если смотреть особым зрением. Еще час-полтора, и ненадежный след, как ветхая ткань, расползется на лоскуты, растворится куском сахара в чае.

Быстрым бесшумным шагом Себастьян пошел по следу. И почему ей было не остаться в гостинице? Проще и безопаснее. Но, похоже, София никогда не выбирала варианты, которые проще и безопаснее… а может, просто денег не оказалось на ночлег? Наемник покачал головой. Так или иначе бродить в одиночку по ночным трущобам Ледума – либо дурость, либо уверенность в себе, граничащая с сумасшествием. Причем уже по другую сторону границы.

Бирюзовая дорожка петляла между домами, пугливо перекидываясь с одной узкой улочки на другую, как след зайца в вымороженном зимнем лесу. София или параноидально опасалась слежки, или попросту заблудилась и не понимала, куда идти. Себастьян даже не знал, что глупее, размышляя над этим прелюбопытным вопросом.

Внезапно внимание его привлек отдаленный шум. Похоже на припозднившуюся гулянку или хмельную драку, которая обыкновенно следует за ней. Себастьян почти не удивился, мысленно сопоставив свое направление и сторону, откуда доносился гомон.

Они совпадали.

Ускорив шаг, ювелир практически побежал, опасаясь успеть лишь к развязке. Однако спектакль, похоже, только-только начинался.

Их было пятеро, в руках у одного всего-навсего нож. Наверняка и остальные вооружены чем-то подобным, но не видят необходимости сейчас пускать оружие в ход. Какая-то местная шпана. Окружив насмерть перепуганную девицу, они что-то пьяно горланили, смеялись, даже не скрывая намерений. Да и кого им тут бояться? Наверное, важные шишки в своем маленьком бедном районе на самой окраине большого Ледума. И не предполагают даже, что кто-то решится им помешать.

– Искаженная! – вдруг выкрикнул один из них, и голоса на миг стихли. Потом зашумели снова, но веселости в них осталось немного, зато появилась брезгливая, слепая ненависть и щепотка страха.

Извечная человеческая враждебность к иным была сильна. Быстро же здесь вычисляют чужаков! Нюх у них, что ли, на это дело? Впрочем, у Софии ее маленькая проблема разве что на лбу не написана.

Себастьян задумался. С одной стороны, нет его вины и ответственности в поступках других людей. Ни в беспечности и самонадеянности его новой знакомой, ни в жестокости здешних грабителей. Пять золотых, по одному на каждого, – не состояние, конечно, но на недельку-другую сытой и хмельной жизни – по их меркам – должно хватить с головой. Понятно, что девушка окажется в инквизиторских застенках, а потом и на костре, коли доживет. Но Себастьян подспудно был уверен: стоит только вмешаться в жизнь другого человека, спутать священные нити судьбы хоть раз – и просто отвязаться уже не получится. Тем самым он добровольно впустит Софию в свою жизнь, а заодно и продемонстрирует готовность ответственности. Тогда уж точно придется взвалить это ярмо на шею.

А такого развития событий всеми силами хотелось избежать.

С другой стороны, если бы не Себастьян, София не оказалась бы здесь и сейчас. Разве не он был причиной ее появления в трущобах? Разве не он прогнал ее и позволил уйти одной, зная, чем это может закончиться? И что теперь – запросто вернуться в «Старую почту», бросив беспомощное создание в беде?

Ювелир тряхнул головой. Кажется, его задели за живое. Себастьян мысленно выругался – окаянная совесть таки проснулась. Однажды, уже очень давно, он стоял перед таким же выбором. Но тогда Себастьян ничего не мог поделать, а теперь – очень даже может.

Звук удара и глухой всхлип некстати прервали неторопливый ход его мыслей. София упала на землю, а ее обидчики, довольные собой, глумливо захохотали.

Себастьян сокрушенно вздохнул и мысленно закатил глаза, выступая из тени ближайшего дома – в полукруг света от единственного на всю округу тусклого газового фонаря. Силуэт его наверняка смазали туман и крупная морось. Какого черта он вытворяет? Собрался играть в героя? Смешно.

Да уж, по-другому он представлял себе сегодняшний вечер.

Ох, и не пришлось бы потом жалеть о совершенном, как это часто случается с благими делами.

– Именем святой Инквизиции!

Смех быстро прекратился. Грабители развернулись в его сторону, в их глазах застыло недоверчивое недоумение.

Ювелир отогнул ворот плаща, непринужденно демонстрируя приколотую за мгновение до того змеевидную серебряную фибулу [1]. Левая рука многозначительно легла на рукоять эстока, укрывшись за затейливой гардой – диковинным сплетением стальных лепестков и кружев. Такие фибула и эсток – отличительные знаки работника святой службы. В век огнестрельного оружия, технологий и магии лишь они и сохранили благородное умение фехтовать, оставаясь настоящими воинами до конца.

Если, конечно, не брать в расчет той мелочи, что единственное применение древнему искусству городские инквизиторы находили в притеснении и истреблении беззащитных изгоев. Другое дело те братья, которые жили и охотились за стенами полисов.

Себастьян также относился к огнестрельному оружию довольно-таки равнодушно, хотя иногда без него было не обойтись. В особенности если не предоставлялось возможности вступить в ближний бой или противник значительно превосходил в численности. Несмотря на это, холодное оружие было ближе сердцу, хоть и требовало куда больше времени на освоение. Методично доводя технику до совершенства, Себастьян никогда не пренебрегал тренировками: они занимали значительную часть каждого без исключения дня. Тренированное тело служило оружием, которое невозможно отнять и которое не даст осечку, что было немаловажно в непредсказуемой профессии ювелира.

Конечно, старомодный тяжелый эсток, вышедший из широкого употребления гораздо раньше изобретения пороха, не был излюбленным выбором Себастьяна. Никто не спорит, в прежние времена этот граненый двуручный меч действительно был хорош: в пешем строю не мешал маневренности, а всадникам позволял нанести удар на полном скаку, пробивая вражеский доспех. Но все же, если речь заходила об одиночном бое на узких городских улочках, на вкус ювелира, существовало множество гораздо более современных, удобных и практичных клинков.

Использовать холодное оружие в нынешнем веке было скорее данью прошлому. Прошлому, когда Церковь еще имела влияние на политику. Прошлому, когда Церковь и Инквизиция были едины и не знали вражды. О, как желали они вернуть то время! Но реки времени не текут вспять.

Эсток по-прежнему оставался самым узнаваемым, устрашающим символом Инквизиции. А привычным оружием Себастьяна, к коему он питал поистине нежные чувства, была пламенеющая шпага.

Она унаследовала прочность и все достоинства добротных прямых клинков в сочетании с повышенной эффективностью кривого меча. Пламеневидное лезвие тщательно затачивалось по всей длине, а волны были чуть разведены в стороны под особым углом. Благодаря этим изгибам шпага имела наилучшие поражающие свойства, с одного удара прорубая самый жесткий металлический доспех, а на обратном ходу рассекая плоть, подобно пиле. Широкие рваные раны с несколькими разрезами внутри не заживали, воспаляясь и вызывая заражение крови, и практически во всех случаях были смертельными. Кроме того, в узком пространстве городских улиц или коридорах замков, где обычно сражался Себастьян, в полной мере проявлялись все преимущества пламенеющей шпаги.

Эти редкие клинки были чрезмерно сложны в изготовлении и баснословно дороги, кроме того, требовали хороших навыков самого бойца. А потому их изготавливали нечасто. Но доход Себастьяна некоторое время назад позволил ему заказать у старого мастера волнистый клинок-пилу по индивидуальным параметрам, под ведущую левую руку.

– Я забираю Искаженную, – голос сильфа прохладной ртутью пролился в тишину. В нем было именно столько уверенности и энтузиазма, сколько полагалось среднестатистическому религиозному фанатику. – Благодарю за проявленную сознательность, граждане.

Между прочим, и фибула, и эсток не были поддельными – зря они так на них косились. Себастьян сам снял их с трупа убитого в честном бою инквизитора, с коим они не так давно не сошлись во мнениях относительно одного щекотливого вопроса веры. А именно: имеют ли полукровки право на жизнь или же их нужно медленно сжигать заживо прямо на главной городской площади? Даже номер на фибуле был подлинный, так что все по-честному.

Грабители по-прежнему изображали статуи, глазея на него, как на чертика, с воплем выскочившего из табакерки. Ясно, не так часто приходится им лицезреть вживую благочестивых работников святой службы. На лицах отразились мучительные размышления. Похоже, заблудшие овцы сомневались, как лучше поступить.

Дабы облегчить сии душевные муки, Себастьян извлек на свет божий пять небольших монет. Золото тускло блеснуло, и блеск этот немедленно отразился в пяти парах глаз, затмив все прочие мысли.

– Забирайте награду.

Грабители переглянулись. Численный перевес был, конечно, на их стороне, но здравый смысл подсказывал, что подготовка и вооружение недостаточны для убийства инквизитора: любой из святой службы был опытным бойцом. Да и последствия бунта легко предсказуемы. Так что лучше не связываться и, поборов жадность, убраться подобру-поздорову.

Один из нападавших, повинуясь взгляду главаря, подошел к Себастьяну и молча принял из его рук деньги. После этого нарушители ночного спокойствия отступили в тень и исчезли, как не бывало.

– Пойдем. – Рывком поставив онемевшую от ужаса Софию на ноги, ювелир скоро потащил ее за собой в противоположную сторону.

Избавиться от девицы оказалось не так-то просто.

Глава 4,

в которой остается непонятным, полезно или опасно водить дружбу с наемными убийцами

Как и предполагал Себастьян, лучшие из информаторов ничем не смогли ему помочь.

Вся операция с похищением шерла была покрыта непроницаемым мраком тайны. Удалось только выяснить, что в город за пару дней до ювелира прибыл его коллега «по цеху» Стефан – такой же бездомный бродяга, как и сам Серафим.

Увы, это уж точно совершенно бесполезная информация. Себастьян слишком хорошо знал Стефана, даже питал к нему приятельские чувства, чтобы исключить этот вариант почти наверняка. Стефан был неплохим человеком, но, к сожалению, профессии «неплохого человека» не существовало в Бреонии. В профессии же ювелира друг оказался настолько невезучим и бестолковым, что снискал только насмешки и сомнительную славу законченного неудачника.

Трудно было предположить, что кто-то доверит ему столь важное и откровенно сложное задание. Однако встретиться со Стефаном все же не помешает. Порасспросить о жизни, да и заодно выяснить, как он очутился в Ледуме в столь злополучное время. Хотя… это и неудивительно: бедолага умеет впутаться в историю.

Но это позже. Сегодня у Себастьяна еще были дела.

День разгорался – от вчерашнего снега не осталось и следа. Солнце жарило немилосердно, и от влажного тела земли поднималась болезненная испарина. Ювелир шел пешком – нет, не экономил деньги, просто захотелось в кои-то веки спокойно прогуляться, подышать воздухом и осмотреться вокруг. Давно он не был в Ледуме, многое могло измениться, а Себастьян старался не упускать случай увидеть больше, обращая пристальное внимание на любые детали.

И действительно: город менялся на глазах, рос, устремляясь к небу гордыми монолитами зданий. На улицах развернулось пугающее своими масштабами строительство, призванное полностью преобразить облик старого Ледума. Ветхие лачуги безжалостно сносились, а на замену им возводились величественные высотные дома из современных материалов. Конечно, все эти чудесные метаморфозы происходили в основном в центральной части полиса, но и на окраинах скорым темпом сооружались новые громадные фабрики и заводы, выпускавшие из труб клубы удушливого дыма.

Архитектуру Ледума тщательно продумывали, стараясь выдержать в едином стиле. Очень часто приезжие были подавлены тишиной и строгим величием северного города. Здесь нельзя было наткнуться на пестрые ярмарки, шумные рынки с разномастными временными постройками, уличные представления и разудалые народные гуляния на площадях. По большей части город, одетый в сдержанные черно-серые тона, был молчалив. Словно причудливо сообщающиеся сосуды, перетекали друг в друга узкие, тесные улочки.

Нельзя не признать, вездесущий серый цвет был хорош: не выступая на первый план, он подходил ко всему и, в зависимости от освещения, менял оттенки, создавая мягкую игру светотени.

Приглушенная палитра успокаивала: глаза ничто не раздражало, не было необходимости компенсировать цвет. И Ледум плыл в своих серых туманах и казался чуточку нереальным, словно нарисованный прозрачными акварельными красками. Подобно старой выцветшей открытке из антикварной лавки. Пыльное очарование ушедшего времени, иного времени, все еще царило здесь.

Ничто не выбивалось из атмосферы торжественности и мистицизма. Сам же город был весь устремлен в будущее: фантастические ажурные здания, обрамляющие мрачноватые площади; вытянувшиеся змеями темные аллеи; загадочные монументальные скульптуры из клепаного металла; диковинных форм фонари и скамейки. От центра, подобно шестилучевой звезде, раскинулась сеть декоративных парков, искусно имитировавших живую природу: искусственные озера, ручьи с переброшенными высокими мостиками, аккуратно подстриженные деревья, кустарники и камни, для большей достоверности намеренно скомпонованные асимметрично.

Ювелир только улыбался: он ясно видел, что и расположение, и форма, и даже цвет каждого объекта грамотно просчитаны, выверены математически точно. Парки Ледума были почти совершенны. Почти, ведь в них недоставало одной-единственной детали: самой жизни.

Себастьян поравнялся со старинным зданием Магистериума, еще одним образчиком архитектурного искусства города. Совсем недавно к нему пристроили новые флигели. Магистериум, альма-матер науки, выглядел все так же устрашающе: бескрайние галереи с готическими сводами, бесконечные ряды стройных витых колонн. На имеющих форму призмы высоких стелах были высечены сухие научные афоризмы. Башни и шпили различных форм надменно возносились над неспокойным морем островерхих крыш. Один только вид надломленных стрельчатых арок создавал впечатление взлета, неудержимого движения вверх.

Впрочем, такое же впечатление производил весь Ледум: казалось, вот-вот он оторвется от грешной земли и зависнет в воздухе, подобный миражу. Помимо воли ювелир залюбовался: вытянутые арки, башенки, шпили, крутые крыши – все отражало идею устремленности города ввысь, подчеркивало удивительный контраст горизонтали и вертикали, который нельзя было увидеть, пожалуй, больше нигде в Бреонии.

Привлекла внимание Себастьяна и новая улица Танцующих домов: каркасные конструкции искривлялись причудливо и разнообразно, создавая иллюзию постоянного движения зданий. От долгого пребывания здесь кружилась голова и в самом деле мог случиться обморок.

Не ударили в грязь лицом и знаменитые мостовые Ледума, поражавшие воображение новоприбывших. Казалось, работами по их укладке руководил пьяный мастер, создавший фантастические в своей сложности узоры. Искаженные черные и белые квадраты плитки сплетались в замысловато выстроенные кривые, пересекающие друг друга и вновь расходящиеся. Впрочем, квадратами их можно было назвать весьма условно: у большей части стороны имели разную длину, а углы то и дело раскрывались или сужались. Иными словами, помимо собственно квадратов, здесь мелькали всевозможные разновидности трапеций, ромбов и параллелограммов. Вариации были столь разнообразны, что едва ли удалось бы встретить две одинаковые плитки.

В результате, прогуливаясь по улицам, Себастьян не мог на глаз достоверно определить расстояние: мостовые коверкали пространство, скрадывая или расширяя его, и создавали множество зрительных иллюзий вроде поворотов, спусков или подъемов, которых на самом деле не было. Поэтому действительно хорошо ориентироваться здесь удавалось только коренным жителям, гости же рисковали часами блуждать по лабиринтам.

Наконец, после длительной прогулки, ювелир оказался на месте.

Убедившись, что за ним точно никто не следит, постучал в дверь коротким условным стуком. Открыли почти сразу, может, с полуминутной заминкой. Себастьян молча вошел, с удовлетворением отмечая приятную прохладу «Белой ночи» после влажной духоты улицы.

Несмотря на яркий весенний день, внутри царил полумрак. Заведение не открывалось до наступления вечера – ставни плотно затворены, окна занавешены тяжелыми шторами. Это была просторная, хорошо обставленная таверна с неплохими поварами, но основную статью дохода составляли проводимые в «Белой ночи» чемпионаты по азартным играм.

Это был самый крупный и самый знаменитый притон в Ледуме.

– Опаздываешь, Серафим.

За единственным разобранным столом, накрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, сидела миниатюрная женщина средних лет. Ее легко можно было принять за юношу: этому впечатлению способствовали и подтянутая стройная фигурка, и мужской костюм милитари невыразительного цвета, и короткий жесткий ершик волос. Странно даже, обычно голова этой женщины была и вовсе обрита наголо: с некой извращенной гордостью она демонстрировала окружающим изящную форму черепа. На лице – ни малейших следов косметики, на носу – декоративные очки-гогглы с красными стеклами, за ними – цепкие бесстрастные глаза. Само лицо едва ли можно было назвать красивым, скорее харизматичным. Однако все перечисленные обстоятельства нисколько не мешали ей, когда требуется, надевать нужный парик, наносить правильный макияж и сводить с ума мужчин.

Впрочем, не только их.

– И я рад видеть тебя, Маршал, – сдержанно улыбнулся Себастьян, присаживаясь на свободный стул. – Давненько не виделись.

Одиноко стоящая на столе бутыль охлажденной граппы была пуста почти наполовину, в хрустальной пепельнице скорбно дымились останки двух папирос. Хм… «пуста почти наполовину». Нет, он вовсе не пессимист, как можно подумать, если рассматривать с этой точки зрения. Просто початая бутыль говорит о том, что Маршал определенно не скучала, ожидая его. А значит, она здесь уже достаточно долго. Любопытно. А он, оказывается, важная птица. Всем в этом городе он неожиданно оказался позарез нужен.

Ну и ну.

– За встречу? – Маршал вопросительно подняла рюмку, причудливая форма которой напоминала песочные часы. Ножка была такой тонкой, что, казалось, не по-женски сильные жилистые пальцы вот-вот сомнут, раздавят ее.

– Прости, я на работе. Ты знаешь мои правила.

Себастьян не любил виноградную водку, да и вообще крепкий алкоголь. Чтобы выжить, нужно сохранять кристальную ясность и чистоту ума. Да и вкус у граппы резкий, чего уж скрывать.

Маршал хмыкнула и опрокинула содержимое рюмки, вновь не по-женски жестко, залпом: так и не каждый мужчина сумел бы. Выжидающе посмотрела на ювелира. Глаза ее остались холодными и совершенно трезвыми. Как всегда, впечатляюще. И как ей удается этот фокус? Наверное, все дело в привычке много пить.

– Полагаю, об этом ты и пришел потолковать, Серафим. Приступай.

Маршал не была информатором. Не была она и магом, да и к ювелирике имела такое же отношение, как грузчик к высшей математике. Однако ее профессия требовала порой даже большей осведомленности в текущей ситуации и расстановке политических сил, чем все вышеперечисленные, вместе взятые.

Маршал была наемным убийцей.

– Понимаю, это не совсем твой профиль, Маршал, – деликатно начал Себастьян. – Однако, зная безграничную широту твоих связей, предположу, что до тебя могла дойти какая-то информация… что-то, связанное с использованием в недавнее время небезызвестного черного турмалина.

Если он и ожидал ответа, то только не такого.

Маршал громко расхохоталась, запрокинув голову и обнажив аккуратные белые зубы. Не очень-то вежливо, черт побери, в ответ на его предупредительность, но пороком хороших манер она никогда не страдала.

– М‐да, – низко протянула она, отсмеявшись, – такая информация нынче дорого стоит. Неужто и ты успел ввязаться в дрянную историю с покушением на лорда? Люди Кристофера уже опросили всех, кто мог знать хоть что-нибудь, даже у меня, представь себе, рискнули побывать. Но не переживай, что тебя опередили: ничегошеньки им раскопать не удалось… Остались с носом, в общем. Однако ты теряешь хватку, Серафим.

– Вовсе нет, я взялся за заказ только вчера вечером, – не задумываясь, тут же возразил он.

Маршал ласково улыбнулась и, кивнув, тут же наполнила еще одну рюмку.

Черт. Себастьян прикусил язык. Ну сам же, сам, уязвленный неприкрытыми сомнениями в его профессионализме, начал выдавать информацию! Маршал была неплохим знатоком человеческой психологии и, как выяснилось, по-прежнему умелым провокатором.

Как хорошо, что какие-то вещи стабильны в этом переменчивом мире.

– Если хочешь знать мое мнение, Серафим, – покачав головой, мрачно посоветовала убийца, – держись-ка подальше от этого мутного дела.

Она больше не курила, хотя, насколько мог вспомнить Себастьян, в разговорах делала это беспрерывно. Только вертела папиросу в руках, пальцами разминая хрусткую оберточную бумагу.

– Будь добр, прими такой дружеский совет. Это тебе не камешки у магов исподтишка красть: не твой профиль. Здесь замешана большая политика, а это чертовски нудная и неприятная штука. Кто знает, кому ты случайно перейдешь дорогу.

Себастьян криво усмехнулся. Слышать такие слова от Маршала было по меньшей мере неожиданно. Сколько раз она сама переходила дорогу сильным мира сего? Чего только стоит скандальная история с леди Катрин, супругой лорда Альфреда, правителя Нериума, несколько лет назад сделавшая убийцу знаменитой на всю Бреонию!

Людская молва утверждала, будто Маршал соблазнила леди Катрин, гордую и неприступную красавицу, мечту мужчин, и та, наивная девочка, состояла с ней в тайной любовной связи. Но все тайное однажды становится явным, как ни пытайся скрывать. Лорд Альфред узнал о неверности супруги и был разъярен как этим обстоятельством, так и тем, что соперник, которого ему предпочли, – женщина, чьи руки вдобавок по локоть в крови. История получила широкий резонанс, и Маршалу пришлось бежать из Нериума, подальше от гнева опозоренного правителя.

И все же Маршал была не из тех, кто предпочтет прятаться всю жизнь, спасаясь от преследований и дрожа за свою шкуру. Решительная и страстная натура, она не собиралась отступать: разлука и недоступность объекта желаний только распалили чувства. Однажды убийца тайно вернулась в город и пробралась прямиком во дворец. Такую дерзость мало кто мог предвидеть. Действия Маршала были неожиданными, молниеносными и, по всей вероятности, тщательно спланированными.

До сей поры ходит много слухов о том, что произошло в ту роковую ночь. Лорд Альфред пал от руки Маршала, и в эти же часы при невыясненных обстоятельствах трагически погиб единственный сын и наследник правителя. К власти в Нериуме в результате переворота пришел молодой маг Люсьен – недавний выходец из Ледума, воспитанник лорда Эдварда и близкий друг погибшего инфанта Эрика, не имеющий никаких родственных связей с лордом Альфредом.

Что ж, и такое случается.

Многое говорили про смену власти в Нериуме, про громкое убийство лорда, про одержимость леди Катрин, сохранившую близость с убийцей мужа и сына… Правда, мало кто из сплетников достоверно знал, что скандально известный Маршал – женщина. Возможно, поначалу не догадывалась даже сама леди Катрин. Впрочем, об этом спорили иногда. Злые языки шептали даже про причастность лорда Эдварда, якобы оплатившего заказ на убийство, про содействие, которое правитель Ледума оказал Люсьену, силой захватившему власть… про многое другое. Как бы то ни было, политика Нериума с тех пор стала куда гибче и уступчивее, и голос его всегда звучал в унисон глубокому голосу Ледума.

А за жизни людей, имевших несчастье сделаться мишенью Маршала, отныне не давали и ломаного гроша.

Однако счастливой истории не случилось. Леди Катрин досталась Маршалу как награда, новый лорд-защитник даже позволил ей остаться в замке. Но мучительная идиллия высоких отношений длилась недолго.

Иногда любовь может обратиться проклятием вместо благословения: роковая страсть, сделавшись ненасытной, превратилась в болезненную зависимость. Накал чувств стал невыносим, он сжигал сердца обеих, отравлял кровь ревностью. Леди Катрин чахла и сходила с ума, а Маршал постепенно начала уставать от ее истерик и именно в те дни, как говорят, чрезмерно пристрастилась к алкоголю. В конце концов и моральное, и физическое истощение настигло обеих, и трагическая развязка не заставила себя ждать. В ходе очередного тягостного выяснения отношений взбешенная донельзя Маршал в пылу ссоры убила леди Катрин – и исчезла из города в неизвестном направлении. Легла на дно, и многие решили, что навсегда.

Но спустя некоторое время ставшая легендой убийца как ни в чем не бывало появилась в Ледуме и, кажется, чувствовала себя очень даже вольготно. По всей видимости, ей оказывали здесь высокое покровительство.

– Ты имеешь в виду лорда Октавиана Севира? – прямо спросил Себастьян, глядя убийце в глаза. Однако прочесть в них что-либо было не легче, чем малограмотному одолеть строки утонченной символической поэзии. – Я сам только что из Аманиты и прекрасно осведомлен, что там творится.

– Кто знает, кто знает… – уклончиво пробормотала Маршал, улыбаясь, как кошка в предвкушении мыши. – Есть тут загвоздка: никто из ювелиров или магов не приезжал из Аманиты последние две, а то и три недели. Никто… кроме тебя, Серафим. Может, ты ведешь двойную игру?

Как откровенно. Похоже, Маршал тоже решила говорить напрямую, оставив блуждания вокруг да около. У Себастьяна невольно пересохло горло. Ну почему раз за разом он чувствует себя в обществе Маршала как зеленый мальчишка? Умеет она все-таки так себя поставить… Возможно, есть в этом некоторая заслуга непререкаемого, овеянного легендами и домыслами авторитета лучшего убийцы Ледума, а может, и всей Бреонии. Этот авторитет давил и сковывал, заставляя многих быть осторожными в словах.

Но Себастьян относился к Маршалу с симпатией. Снисходительное спокойствие – его вполне хватало, чтобы сносить властолюбивый и жесткий характер убийцы. Несмотря на недостатки, Маршал внушала определенное доверие. Она была безжалостным, излишне прямолинейным и резким, но все же глубоко честным человеком.

Однако Маршал не упомянула о Стефане, который также появился в городе совсем недавно. Конечно, трудно принимать его всерьез, но все же… Сложно поверить, что приезд неудачливого ювелира остался секретом. Значит, она промолчала намеренно. Но почему? Абсолютно уверена в невиновности Стефана? Или Маршал просто использует эту возможность, чтобы нажать на него и отследить реакцию? Или…

Себастьян уже начинал жалеть, что отказался от граппы. Нет, ну сам-то он, конечно, знал, что не замешан: хоть это радовало. Но поверил ли ему Кристофер? Или только притворился? Может, таким хитрым способом они просто пытаются заставить его потерять бдительность и вывести на заказчика? Может, вся эта история с поиском камня – лишь игра и они уверены, что шерл у него? Не очень-то гладкий расклад.

– Ты шутишь? – неуверенно предположил Себастьян.

– Зато ты, как я погляжу, серьезен – дальше некуда. Так зачем ты покинул Аманиту, Серафим? – словно между прочим поинтересовалась Маршал, не отрывая от него цепкого хищного взгляда. – И прибыл в Ледум?

Стало тихо. Как-то противоестественно, ненормально тихо. Такой поворот событий настораживал и, если честно, всерьез напрягал. Самое время ответить что-то убедительное, а то молчание и так затянулось, выставляя его не в лучшем свете.

– Перестань, Маршал, – натянуто ухмыльнулся Себастьян, хотя ситуация отнюдь не выглядела забавной. – Ты же знаешь, я не сижу подолгу на месте. После смерти отца лорд Октавиан Севир начал наводить в столице свои порядки. Обстановка там нынче непредсказуема. Я предпочел уехать до лучших времен, вот и все причины.

Ну это же не прозвучало как оправдание, не так ли? Когда говоришь правду, всегда выглядишь глупейшим образом. Сегодняшний явно не клеящийся разговор – прекрасный тому пример.

– Что ж, так и есть… новая метла по-новому метет. Говорят, лорд Октавиан жаждет навести свои порядки не только в Аманите, но и во всей Бреонии, – понизила голос Маршал, между делом выпивая очередную рюмочку. – Если так, грядут большие перемены – и большие волнения. Неизвестно еще, чем все это кончится. Полагаю, лучшим выбором сейчас будет остаться в стороне и попытаться переждать большую бурю без потерь. Остерегись ненароком помешать планам правителей, Серафим. Для маленьких людей, жалких смертных вроде нас с тобой, чревато совать нос в дела господ. Маховики, запущенные сильными мира сего, сотрут в порошок все, что попадет в их лопасти. Особенно хрупкие человеческие судьбы.

Политическую ситуацию в мире и впрямь сложно было назвать стабильной. Обособленные друг от друга города-государства Бреонии имели весьма слабые связи, чему в немалой степени способствовали обширные Пустоши и Леса Виросы, а также самовластные притязания местных лордов-защитников. Однако официально Бреония по-прежнему считалась единым государством, и титул столицы конфедерации, громкий и оттого только более номинальный, принадлежал древней, гордящейся своей историей Аманите.

В былые времена этот крупный и хорошо укрепленный полис располагал наиболее сильными магами и занимал выгодное геополитическое расположение. Однако впоследствии из-за непродуманной и непоследовательной политики некоторых лордов Аманита стала утрачивать свое влияние. Активную конкуренцию столице составил молодой, но быстро растущий и развивающийся Ледум.

Между городами началось противостояние, пик которого пришелся как раз на начало правления отца лорда Октавиана Севира и едва не привел ко всеобщей войне. Однако в последний момент сторонам удалось удержаться от масштабного кровопролития, во многом благодаря значительному сокращению притязаний и политических аппетитов Аманиты.

Но теперь на престол взошел новый лорд, и он был молод и амбициозен.

Но не мог же Октавиан, едва успев стать правителем, затеять такую серьезную и рискованную операцию, зная, что неудача почти неминуемо приведет к войне? Если Ледум и Аманита начнут открыто бороться за господствующее положение, мир ждет настоящая катастрофа. Силы городов, если учитывать наиболее вероятные альянсы, примерно равны. Малой кровью тут не обойтись: рассчитывать на скорую безоговорочную победу просто глупо, ни у одной из сторон для этого недостает ресурсов. А значит, конфликт будет длительным, изматывающим и бессмысленным, ведь победителю достанется государство в руинах, в которое наверняка, воспользовавшись слабостью людей, пожелают вторгнуться оборотни и прочая нечисть из Пустошей.

– Спасибо за предупреждение, Маршал, – Себастьян с достоинством поднялся из-за стола, – но я не лезу в политику. Я только ювелир, меня волнуют минералы – и ничего больше. Разве что гонорары за их поиск.

Убийца одобрительно качнула головой, отставив в сторону пустую рюмку. Наполнять ее было нечем.

– Поддерживаю. Но давно хотела спросить, Серафим: для чего тебе столько золота? Разгульную жизнь ты не ведешь, женщин не содержишь, в карты не играешь… Короче, ты почти святой, чтоб тебе провалиться. Неужели жертвуешь все заработки своей Церкви?

– А если и так? – Себастьян вновь улыбнулся – вежливо, но твердо. – Не волнуйся, Маршал, я всего лишь одержим мерзким грехом стяжательства.

Она только хмыкнула и ничего не ответила.

– Спасибо, что согласилась встретиться. Знаю, как баснословно дорого твое время, а потому не смею более задерживать и злоупотреблять дружбой. Да и мне самому пора. До встречи.

Маршал тоже встала, но уходить не торопилась. Вероятно, собиралась исчезнуть через черный ход, как только он удалится. Себастьян коротко кивнул на прощание и, краем глаза не выпуская убийцу из вида, направился к выходу. Лучше лишний раз перестраховаться, даже если опасения не подтвердятся, чем поймать неожиданную и оттого особенно обидную пулю в затылок.

– Всегда нравилась твоя смелость, Серафим, – задумчиво признала Маршал, когда он уже стоял на пороге. Почти автоматическим движением достала очередную папиросу. – Немногие надеются на встречу со мной. Может, потому что я и смерть приходим одновременно.

Глава 5,

в которой не получается в полной мере насладиться коньяком

Безупречность письменного стола Кристофера нарушала одна-единственная инородная деталь – статуэтка танцовщицы в белоснежной балетной пачке. Прекрасная вещица из фарфора, работа известного мастера. Изящная фигурка приподнимала край ниспадающей, доходящей до середины икры юбки; и, отведя глаза от высокого гостя, Кристофер принялся разглядывать эту пышную юбку на кринолине с таким преувеличенным усердием, будто видел впервые и та вызывала живейший интерес. Глава ювелиров и правда был известен любовью к антикварному искусству, но не до такой же степени. Весь облик его словно сочился предупредительностью, демонстрируя тактичность, почтительное внимание и готовность к диалогу.

Однако к сыну лорда ни в коем случае не полагалось обращаться первым или задавать вопросы – только поддерживать избранную им тему.

Сидящий напротив темноволосый мужчина безмолвствовал. Именно так: он не молчал, а воистину безмолвствовал, и безмолвие его, роскошное, густое, царственное, невозможно было выносить вечно. Пауза неприятно затягивалась. Но иерархические правила требовали неукоснительного соблюдения, а потому Кристофер предусмотрительно запасся должным терпением и морально приготовился к продолжительному, но малоинформативному разговору.

В отличие от венценосного отца, Эдмунд имел склонность выражать мысли неторопливо и обтекаемо, затрудняясь в четких формулировках. И в этой неуверенности сложно было упрекнуть человека, выросшего в тени великого лорда Ледума. Как бы то ни было, Кристофера удивил и даже немного встревожил незапланированный визит, неофициальный и к тому же довольно поздний. Наследник престола собственной персоной – к чему бы это?

Ясно, что не к добру.

– Тяжелое испытание выпало на долю Ледума, – начал наконец Эдмунд, постукивая по паркету концом элегантной резной трости. Дорогой сорт красного дерева издавал приятный гулкий звук, почти мелодичный. Если бы он не был еще таким монотонным! – До сих пор не могу поверить, что Эдгара больше нет… в живых.

Кристофер сочувственно качнул головой, все еще не понимая до конца, к чему клонит инфант. Ничего не скажешь, приступил издалека.

– Какая невосполнимая утрата для нашего общества! Как преждевременно покинул мир мой возлюбленный брат, жизнелюбивый, всесторонне одаренный человек…

Кристофер вновь вежливо кивнул этому поразительно глубокомысленному наблюдению, недоумевая – исключительно про себя, разумеется, – о каких именно талантах Эдгара идет речь. Если о способностях к магии, то они были весьма посредственны, как, впрочем, и другие дарования старшего отпрыска лорда. Но Эдгар куда успешнее находил общий язык с отцом, а потому пользовался его любовью.

Вот этот талант действительно редок и весьма полезен.

– Страшно и помыслить о том, что ожидало бы Ледум, сработай план убийцы без осечки, – продолжил Эдмунд, небрежным жестом веля подать ему коньяк. Пузатая бутыль с благородным напитком стояла неподалеку, на столике за перегородкой, рядом со свежими фруктами, шоколадом и сделанными на заказ сигарами цвета кофе с молоком.

Немедленно поднявшись, Кристофер поставил перед престолонаследником большой шарообразный бокал с короткой ножкой. Неторопливо, давая коньяку время подышать, наполнил снифтер густой ароматной жидкостью – до самой широкой части, не выше – примерно на четверть. Янтарный напиток был идеально прозрачным, чистым и вязким. Он оставлял на стенках маслянистые потеки, которые привели бы в восторг эстета, и мог считаться великолепным образчиком алкогольной продукции.

Но Эдмунд, похоже, не обратил внимания на такие мелочи: он опрокинул содержимое залпом, не успев в должной мере насладиться ни запахом, ни вкусом и послевкусием. Любого ценителя покоробило бы столь мещанское употребление коньяка, частенько именуемого напитком лордов. Поставив бокал, Эдмунд сделал знак повторить, однако на сей раз пить не торопился. Руки его подрагивали.

Вернувшись на место, Кристофер заметил, что болезненную бледность инфанта волной заливает не менее болезненный румянец. Совершенно неуместное проявление волнения, причины которого были пока неясны, но… наводили на вполне определенные мысли.

– Что стало бы тогда с Ледумом, Кристофер? – тоскливо вопросил престолонаследник, и гладкий лоб его прорезали случайные нервные морщинки. – Что стало бы со всеми нами, учитывая нынешнюю… хм-м… непростую политическую ситуацию?

Как правило, у наследников правителей мысль о смерти отца вряд ли вызывает столь священный ужас. Но в случае с Ледумом дело обстояло иначе.

Вот уже более трех сотен лет, поправ все известные законы мироздания, лорд Эдвард единолично правил городом.

Конечно, маги жили долго, гораздо дольше обычных людей, черпая энергию из драгоценных камней. Однако ни одному из них доселе не удалось обмануть время, отодвинув на неопределенный срок старость и неизбежную кончину.

Никому, кроме лорда Ледума. А тот строжайше хранил свой секрет, узнать который тщетно пытались многие любопытствующие: желая вечной жизни, все они отыскали лишь скорую смерть.

– Несомненно, это был бы колоссальный удар для всех нас, – подчеркнуто бесстрастно подал голос Кристофер, видя, что инфант медлит и ждет от него подобающего ответа. Увы, это был не риторический вопрос, как он подумал вначале. А просто очень, очень глупый. – В нелегкое время пришлось бы вам принять бремя власти. Но я убежден, вы с честью исполнили бы долг крови.

Глаза Эдмунда чуть расширились, и он отвернулся, скрывая выражение своего лица.

– Как ты считаешь, Кристофер, кто стоит за этим покушением? – голос инфанта, и без того невыразительный, прозвучал еле слышно.

Вот это, что называется, вопрос в лоб. А так долго ходил вокруг да около…

– Совместными силами особой службы и службы ювелиров Ледума ведется расследование, но говорить о результатах пока рано, – почти отрапортовал Кристофер, умело скрывая за сухими словами личное мнение, которого у него так неожиданно потребовали. – Никаких убедительных доказательств причастности каких-либо лиц обнаружить до сих пор не удалось.

Эдмунд задумчиво вращал коньяк по стенкам большой чаши бокала, согревая ее теплом ладони. Очевидно, это было стремление реабилитировать себя за первую неуклюже выпитую порцию. Но Кристофер ясно видел застывшее в глазах престолонаследника преступное безразличие, и это задевало утонченную натуру аристократа за живое.

С коньяком следовало обращаться совсем иначе. Вот-вот, сейчас… Самое время приблизить нос к зауженному выходу снифтера, вдохнуть букет раскрывшихся ароматов. Не слишком близко, дабы не обжечь чувствительную слизистую парами, позволяя веществам смешаться наиболее гармонично.

На лице Кристофера появилось мечтательное и горделивое выражение: что ни говори, а то был высококлассный коньяк, семи лет выдержки в старых дубовых бочках. Он обладал богатым и сложным букетом. Сперва явственно различались нежнейшие фруктовые нотки: виноград, за ним яблоки, персики. Затем цветочные: фиалки, липовый цвет, левкой. Развитие аромата, третья его волна, радовало знатока еще сильнее: теперь проступали легкие тона лесных орехов, кураги и инжира, обещая полноту и незабываемую глубину вкуса…

– Говорят, преступника нужно искать среди тех, кто получит от преступления выгоду, – негромко произнес Эдмунд, бестактно вырывая Кристофера из облака славных воспоминаний. Впрочем, мысль эта казалась вполне разумной. – Кажется, на поверхности лежит, кто главный выгодоприобретатель во всей этой невеселой истории.

– И кто же? Не понимаю вас. – Кристофер отрицательно мотнул головой, начиная заметно нервничать от столь откровенного разговора.

Вот еще кто-нибудь узнает об этой встрече! Есть шанс попасть в неловкое или даже опасное положение. Пересудов не избежать.

А пересуды, как известно, страшнее револьверов.

– Уже поползли слухи, будто я замешан в покушении на отца, – вполголоса проговорил Эдмунд, устремив на главу ювелиров свои светлые, блеклые глаза, такие непохожие на глаза лорда. – Будто я вознамерился сам стать правителем Ледума! Об этом шепчутся и на улицах, и в высоких кругах… Ты не можешь этого не знать, Кристофер. Скажи мне, верит ли в это лорд Эдвард?

– Прошу прощения, – слабо выдавил Кристофер, разглаживая кружевные складки манжет, и без того лежавших идеально, – но мы с правителем не близки настолько, чтобы он поднимал подобные вопросы. Даже если бы это было так, не думаю, что я позволил бы себе говорить с кем-то еще на столь деликатную тему.

– Брось, Кристофер. – Эдмунд попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка не удалась, выйдя какой-то кривой, напряженной. Всегдашняя подчеркнутая аккуратность аристократа, граничащая с манией, казалось, начинала смутно раздражать его. – Это просто отношения между отцом и сыном. Не вмешивай в семейные дела чертову политику. Мне не хотелось бы, чтобы минувшее неприятное происшествие омрачило нашу связь.

Неприятное происшествие? Кристофер мысленно закатил глаза. Уж Эдмунд мог подобрать иной оборот речи, говоря о гибели родного брата. Кажется, такое поведение не очень достойно престолонаследника… Хотя у августейших господ свои представления о нормах. Главу службы ювелиров это не касается. Так какого дьявола Эдмунд заявился к нему? Он что, главный знаток придворных интриг в этом городе?

Может, конечно, и так… но только самых невинных из них.

– Ни в коем случае не желаю разочаровывать вас, светлейший, – беспокойным движением Кристофер провел рукой по волосам, чуть сминая идеальную укладку, – но, боюсь, мне неизвестно мнение милорда на этот счет.

Инфант вздохнул и медленно, смакуя, допил коньяк. Кристофер готов был поклясться: он едва ли чувствует вкус. Отрешенное выражение, появившееся на лице престолонаследника, отличалось от выражения удовольствия.

– Я понимаю, как опасно быть искренним, – тяжело выдохнул Эдмунд. – Признаюсь, я и сам устрашен. Вчера целую ночь не мог заснуть, ожидая ареста, допроса… Ты знаешь подозрительность отца… она поистине беспредельна. Да, в прошлом не однажды сия свойственная правителю черта сберегала ему жизнь, но в этот раз я всерьез опасаюсь за свою… Ты должен помочь мне, Кристофер. Не дай отцу совершить ужасной ошибки, не дай обвинить невиновного. Помоги мне! Мне больше не у кого просить помощи.

Кристофер заметно побледнел. Что тут, черт побери, происходит? С одной стороны, Эдмунд серьезно напуган, как может быть напуган только человек, чья совесть нечиста. Это ясно. Он даже не пытается замаскировать свой страх, хотя так привыкли поступать все при дворе. С другой стороны, если бы Эдмунд был замешан в покушении, разве стал бы так глупо подставляться, нарочно привлекать к себе внимание? Или он решился пойти ва-банк и найти союзника?

В чем – в новом заговоре?!

Кристофер вздрогнул. Нет, невозможно. Эдмунд всегда был слишком нерешительным и слабовольным, чтобы осмелиться на переворот. Значит, действительно так дрожит за свою жизнь? Но почему, если он не замешан, как клянется? А если инфанта прислал сам лорд Эдвард – разыграть этот спектакль и проверить его лояльность? Непохоже на правду: прежде у правителя не замечалось подобных склонностей к детективным играм… Лорд Эдвард всегда был прямолинеен.

Бред. Если так пойдет и дальше, у всех здесь скоро разовьется паранойя. И так придворные подозревают друг друга и боятся ненароком сболтнуть лишнее. Нужно сосредоточиться и вернуть себе самообладание. Медленный вдох – спокойный выдох… Так-то лучше.

– Уверяю вас, милорд никогда не даст согласие на арест, если не будет наверняка удостоверен в виновности подозреваемых, – как можно убедительнее произнес наконец Кристофер, продолжая размышлять над излишне, на его взгляд, неоднозначной ситуацией. Он вообще крайне не любил неопределенностей и требующих щепетильности моментов. – Стало быть, вам, как лицу непричастному, ничто угрожать не может. Пожалуйста, успокойтесь и возьмите себя в руки…

Резко стукнула входная дверь. Кристофер дернулся от неожиданности и нахмурился, намереваясь гневно обругать Патрика, посмевшего прервать приватную беседу, – но вместо этого вскочил на ноги и глубоко поклонился. Обернувшийся Эдмунд побелел, как покойник, и спешно последовал примеру главы службы ювелиров, едва не опрокинув тяжелый стул.

В кабинет вошел лорд-защитник Ледума. Вошел стремительным, порывистым шагом, напрочь игнорируя правила этикета, предписывающие правителю ступать чинно. И почему это совершенно не удивило?

– Вижу, у вас тут собрание, – не дав никому и рта раскрыть, желчно заметил он. – Я объявляю его оконченным. Если вы уже все обсудили, конечно.

Повелительный взгляд лорда едва царапнул по ним обоим, но и того было достаточно, чтобы лицо Эдмунда перекосилось и выразило такой ужас, будто его застали с окровавленным ножом в руке над телом юной девственницы.

Кристофер также сошел с лица. Хочешь не хочешь, а выглядели они как типичные заговорщики, которых поймали с поличным. Только вывески на дверях не хватает: «Не беспокоить! Проходит организация государственного переворота».

Опомнившись, инфант пробормотал извинения и торопливо удалился, а вечер нервотрепки продолжился.

Впрочем, неправильно было бы сказать, что Кристофер ощущал один лишь только страх: присутствие правителя приятно раздражало нервы, подобно присутствию дикого зверя – грациозного, красивого, сильного, способного убить одним прыжком. За ним инстинктивно хотелось наблюдать, но в то же время – держаться на безопасном расстоянии. Разумное проявление осторожности, но… слабеющее с каждым произнесенным лордом словом, с каждым звуком голоса, глубокого, как подземное озеро.

– Что скажешь на это? – Не глядя, лорд Эдвард швырнул на стол бумаги, часть которых взмыла в воздух и тут же опала, ворохом выцветшей хрусткой листвы рассыпавшись по полу. Правитель никогда специально не стремился к театральности, но, похоже, та была у него в крови.

Кристофер кинулся было собирать упавшее, но помимо воли застыл, бросив случайный взгляд на лорда.

Легко узнаваемая внешность его высочайшего повелителя по праву считалась необычной: в ней практически отсутствовал пигмент. Кожа, брови и ресницы были светлыми, почти прозрачными, волосы же имели оттенок насыщенный, словно выбеленное полотно. Тем более контрастным на общем фоне выглядел единственный темный штрих: цвет радужек глаз. Такой темный, что нельзя было различить зрачка, – видимо, весь цвет ушел на них.

То была не седина, а естественный тон, доставшийся, как считалось, с рождения. По крайней мере, именно таким изображали лорда-защитника портретисты на картинах разных эпох: менялись фасоны одежды, окружающая обстановка, даже техники рисования, и только строгий облик оставался неизменным.

Однако почти двадцать лет назад кое-какие изменения все же случились: после трагической гибели близнецов Эммы и Эрика лорд Эдвард, следуя традиции траура, обрезал волосы.

В те годы Кристофер был совсем ребенком и мало что понимал в устройстве мира. Всю сознательную жизнь он помнил длинные волосы правителя, ниспадающие свободно, разделенные неизменно прямо, а в торжественных случаях особым образом собранные высоко на затылке.

Однако теперь лорд Ледума надел новый траур. Волосы вновь были обрезаны: прилив холодной молочной волны едва доходил до плеч. Гладкие узкие пряди каскадом падали на лоб и чуть набок, застыв, словно схваченные внезапной ночной стужей.

Непривычно, но нельзя не признать: асимметрия стрижки придавала правителю северной столицы вид человека будущего, а не прошлого. Точные геометрические линии складывались в какие-то новые, агрессивные формы: мужчина не был больше похож на лорда со старых портретов.

Взгляд Кристофера не мог не зацепиться и за другую деталь, не столь приметную, но немаловажную: в эту минуту голову лорда-защитника венчала платиновая диадема. Несомненно, более эффектно она смотрелась бы на темных волосах. Белые пряди почти скрывали россыпь мелких бриллиантов, но великолепный алмаз в центре горел и переливался, привлекая внимание и притягивая взор. Как завороженный, Кристофер глядел в самое сердце камня, любуясь прихотливой игрой света на острых гранях.

Это был «Властелин», самый крупный из ограненных алмазов.

Прозрачный и чистый, как вода, он был безупречен, давая смертным наглядное представление о совершенстве. Вместо классического симметричного восьмигранника площадка алмаза была огранена пятнадцатью плоскостями, что усиливало естественный блеск и значительно облегчало магу взаимодействие с ним. Эта трудная в исполнении непарная огранка импариант называлась также идеальной. Говорящее название.

Совершенные пропорции позволяли достичь предельной игры света внутри камня, образуя более широкий и приятный для зрения спектр. Падающие внутрь «Властелина» лучи отражались и выходили обратно, рождая блеск, который намного превосходил игру бриллиантов с четным числом граней. Камень весь казался сгустком сияющей чистой энергии.

Из-за сложности гранения, редкости и сильно проявляющихся магических свойств цена на алмазы была заоблачно высока. Они успели накопить наибольшее количество магической силы. «Властелин» же был поистине уникален: обладая сверхмощной энергетикой, он, как считалось, делал владельца непобедимым. Алмаз оберегал от всяких попыток влияний и блокировал активность находящихся рядом драгоценных камней, возвращая их энергию в качестве ментального удара.

Он обращал силу врагов против них самих.

Помимо прочего, алмаз приносил власть и богатство, сохранял ясным рассудок и значительно усиливал физические способности. Все это давало даже простое обладание камнем, искусный же заклинатель мог произвести посредством «Властелина» практически любое воздействие, ограниченное лишь его собственным потенциалом. Возможности же самого камня, по-видимому, не имели границ.

Это был символ могущества, неподвластный времени.

Тем не менее в использовании алмазов, как и других минералов высшего порядка, имелись свои нюансы и сложности. Прозрачные камни были привередливы, и овладеть ими мог не всякий, лишь человек достаточного уровня подготовки – и сильной воли. Для прочих же применение алмазов, энергозатратное само по себе, грозило смертью от истощения или помешательством.

По этой причине лорд Эдвард надевал бриллиантовую диадему только по особым случаям. Нечасто приходилось Кристоферу видеть знаменитый алмаз, и горло невольно перехватило при мысли о силе «Властелина». Правитель решил повысить личную защиту после покушения? Скорее всего.

Лорд-защитник Ледума молчал, видя, какой эффект произвело его появление, и молчание его не сулило ничего хорошего. С большим трудом Кристофер смог наконец оторвать взгляд от лица, на которое, вообще-то, нельзя было смотреть так долго, так открыто и беспардонно, и заставил себя вернуться мыслями к разговору. Зная, что правитель никогда не повторяет вопроса, Кристофер спешно перевел взгляд на листки, о которых шла речь. Даже не беря их в руки, он понял, в чем дело.

Жемчужного цвета плотная гербовая бумага, вызывающе алые чернила, личная подпись и золотая печать правителя Аманиты! О боги, что ждет их на этот раз?

– Осмелюсь предположить, милорд, что владыка Октавиан Севир продолжил переписку?

– Разумеется, продолжил. – Лорд Эдвард поморщился. – Важно другое: Октавиан продолжает настаивать на своем. Наш ответ не удовлетворил его. Вернее, твой ответ, Кристофер.

В свое оправдание Кристофер мог бы заметить, что ответ был составлен в точном соответствии с официальными предписаниями дипломатической службы, а также личными директивами самого правителя и детально согласован с ним же, но такая крамольная мысль даже не пришла в голову. Он вновь поднял взгляд на «Властелин», хоть и знал, что делать этого не следует.

Камень почти ослепил.

Проклятье, находиться так близко к камню невыносимо! Даже дышать становится тяжело: в воздухе словно парит мельчайшая алмазная крошка, забивает нос, рот, залепляет немилосердно слезящиеся глаза. Сердце застучало, закололо, и Кристофер пошатнулся, с трудом сохраняя равновесие. Сухой, дерущий горло кашель душил, и сдерживать его было все сложнее.

«Властелин» сиял ярче полуденного солнца.

Это было страшно и… против ожидания, почти приятно, как великолепный неотразимый удар в сердце, который нельзя не оценить по достоинству. Ничто на свете не существовало, – ничто, кроме безупречного камня. На него хотелось смотреть вечно, не отрываясь ни на миг, растворяясь без остатка в мучительном и сладком блаженстве его непостижимой природы.

Но в этом случае вечность была бы непростительно коротка.

– Ожидаю ваших распоряжений. – С трудом, но Кристоферу удалось оторвать взор от древнего алмаза, однако гипнотический блеск по-прежнему стоял перед глазами. Аристократа немедленно затошнило, во рту появился чуть заметный привкус крови. Ах, вот даже как! «Властелин» недоволен. «Властелин» мстит.

И ведь такое воздействие на психику камень совершает, даже не «работая». Страшно представить его реальную сокрушающую мощь.

– Ознакомься с этой… занудной писаниной и подготовь достойный ответ. Позиция Ледума остается неизменной.

– Я счастлив служить вам, милорд. Прикажете приступить немедленно?

– Нет нужды торопиться, Кристофер. Это подождет до утра.

– Благодарю.

Кристофер поклонился, уже размышляя над текстом будущего письма.

Что и говорить, положение щекотливое. Стремясь упрочить пошатнувшуюся власть Аманиты, лорд Октавиан Второй Севир готовился принять титул верховного лорда Бреонии, положенный ему по праву рождения. Казалось бы, ничего необычного. Да вот незадача – официальную церемонию не проводили вот уже более ста лет, да и сам титул был скорее данью прошлому, чем реальным рычагом власти.

Лорд Октавиан не хотел мириться с таким положением дел. Он вознамерился возродить традицию прежних, канувших в Лету времен, и направил приглашения во все города Бреонии. В Аманите полным ходом готовили церемонию, полностью, во всех подробностях повторяющую древний ритуал, способный изменить политический рисунок на карте. Все правители обязаны были явиться, чтобы принести старую клятву верности и признать над собой абсолютную волю верховного лорда.

Такой поворот событий вызвал переполох в высшем обществе и, по сути, разделил страну на два лагеря. Часть лордов-защитников, сохранивших зависимость от Аманиты, готовы были пойти на это, так как все равно ничего не теряли. Остальные задумались и пока временили с ответами. Выбор стоял непростой: расставаться с независимостью не желали, тем более что многие давно уже с большей опаской смотрели в сторону Ледума, нежели Аманиты. Однако никому не хотелось войны, которая отчетливо замаячила на горизонте, а тем паче – становиться в этой войне первой глупой жертвой.

В конце концов, покидать город было опасно: кто знает, не решится ли лорд Октавиан на резню, вероломно желая устранить всех неугодных одним ударом? Сложно, но на своей территории он сумел бы подготовиться достойно. Да и полисы на время оставались без защиты лордов, что могло спровоцировать нападение обитателей Пустошей и Леса.

В общем, подумать тут было о чем, и тяжелые переговоры с Аманитой велись уже не первую неделю.

– Прошу прощения, милорд, – торопливо окликнул Кристофер, видя, что правитель намеревается уходить. – Разрешите выполнить просьбу инфанта и передать вам его слова. Собственно, эта простая просьба и послужила единственной причиной сегодняшнего позднего визита.

– Я слушаю.

Лорд Эдвард обернулся на полпути к выходу. В темных глазах его мелькнули и погасли искорки легкой заинтересованности.

– Престолонаследник потрясен случившимся и безмерно оплакивает брата, однако слухи о его собственной причастности к заговору весьма… хм… тревожат светлейшего инфанта. Если быть точным, он с трепетом ожидает вашей реакции… – Кристофер замялся. – Вероятно, трагические судьбы двух старших братьев, в свое время попытавшихся устроить заговоры, серьезно пугают Эдмунда.

– Может, есть основания для страхов?

– Не думаю, если милорд пожелает знать мое скромное мнение… Но не буду брать на себя много: специалисты особой службы разберутся лучше главы ювелиров. Ведь эту версию также рассматривают?

– Разумеется. Это все?

– Да, милорд. Примите еще раз заверения в моей искренней радости. Счастливый случай избавил всех нас от катастрофы, равной которой Ледум еще не знал. – На губах Кристофера появилась та особенная слабая разновидность улыбки, которая демонстрирует не страх, не унижение, не заискивание даже, а полное, безоговорочное подчинение. – Ведь город любит вас, как бога.

Лорд Эдвард равнодушно передернул плечами и отвернулся.

– Я и есть ваш бог, Кристофер.

И это была не ложь.

Глава 6,

в которой проясняется ценность молитвы и неожиданно звучит слово «война»

Завершив молитву, Себастьян приступил к вечерней трапезе.

Молился он не слишком долго, памятуя о том, что Создатель не любит многословий, однако искренне. В эти мгновения разум чудесным образом очищался от всего суетного, наносного, от привязчивых мыслей и эмоций. Он уносился ввысь и наполнялся гармонией, которую трудно передать словами.

– А ты чего не ешь? – Себастьян, морщась, сморгнул зыбкую поволоку и согнал с лица благостную улыбку.

Пристальный, испуганно-настороженный взгляд Софии позабавил. Пялится на него, как на юродивого какого-то, ей-богу.

– Прошу прощения, – София поспешно опустила глаза в тарелку, с преувеличенным интересом изучая содержимое, – за бестактность.

Луковая похлебка была простенькой, зато горячей, густой и наваристой. К сожалению, это единственные достоинства сегодняшнего ужина. В гостинице, куда им спешно пришлось перебраться, кормили не в пример хуже, чем в «Старой почте», даже хлеб подавали самого низкого качества – овсяный, с ощутимой добавкой отрубей и подгнившего гороха.

– Должно быть, сэр, я вас смутила чрезмерным вниманием.

– Вовсе нет. – Не торопясь, но и не мешкая, Себастьян принялся флегматично уплетать свою порцию. – Я не столь впечатлителен, как кажется. Знаю, в это трудно поверить. Но что есть, то есть.

Шутливый ответ его мало удовлетворил: любопытство явно раздирало Софию своими кошачьими когтями. Пару минут она молча ожидала разъяснений, которых, увы, так и не услышала. Себастьян полностью сосредоточился на приеме пищи, как будто напрочь позабыл про существование собеседницы.

Пришлось поднимать щекотливую тему самой.

– Кажется, теперь я понимаю, почему вас прозвали Серафимом.

– Да? – Себастьян на миг перестал стучать ложкой. – А я вот до сих пор теряюсь в догадках. Неужели у меня и впрямь за спиной – шесть пламенных крыльев? Немного вычурно, на мой вкус. А я человек скромный и не люблю привлекать внимания.

Он даже обернулся, словно желая проверить состояние воображаемых крыльев. Искаженная улыбнулась, хотя выглядела при этом довольно растерянно: должно быть, его уверенный тон и спокойствие заставляли усомниться в однозначности сказанных слов.

– Не знала, что в Лесах Виросы влияние Церкви по-прежнему сильно, – издалека начала София. – С другой стороны, это как раз-таки неудивительно. Там склонны жить по старым правилам и отвергать прогресс.

– Ты ошибаешься, – сухо отрезал Себастьян. – Точнее, делаешь неверный вывод из правильного вроде бы суждения. Среди лесных людей Церковь никогда не была сильна. Издревле они верят в иное.

– Во что, например? – В глазах девушки зажглись жадные искорки любопытства. Как у ребенка, которому вот-вот расскажут новую захватывающую сказку.

– В живую землю. В духов леса. В альбов, обитающих в глубоких озерах. В драконов, наконец. – Себастьян пожал плечами, не желая слишком отвлекаться от еды. – То есть в то, что можно увидеть своими глазами.

София поежилась, и на ее лице появилось выражение плохо скрываемой брезгливости.

– Должно быть, ужасно всю жизнь находиться бок о бок с этими чудовищными существами. И как только люди выживают в условиях совершенной дикости? Наверное, заветная их мечта – умереть легко и спокойно…

– Они отказались от магии и механики, – ухмыльнулся Себастьян, продолжая методично уничтожать продукты. С похлебкой было покончено, и наемник принялся за квашеную капусту. На отсутствие здорового аппетита он никогда не жаловался. – Может быть, за это они приобрели кое-что другое.

София недоверчиво фыркнула, вздернув хорошенький носик:

– Что они могли получить? Жизнь в окружении монстров, культурную отсталость, страшные болезни Пустошей? Они даже не осознают, чего лишены, не понимают всех ужасов положения. Может, несчастные и довольны своей жизнью, но мне их жаль.

В ответ Себастьян только снисходительно улыбнулся и промолчал. И что же делать ему с этой смешной прилипчивой девочкой? Попробуй сейчас отвязаться – скажет, зачем тогда было спасать?

И действительно – зачем?

– А это был бы неплохой вариант для Искаженных, – совершенно серьезно заметил ювелир. – За непереносимость камней никто преследовать не будет, магия в Лесах не в чести. И воздух чистый, не загрязненный смогом и беспрерывными магическими вибрациями. Все лучше, чем в городах чахнуть, день за днем дрожа от страха. Цепляться за существование, которое и жизнью-то не назовешь.

София потупилась, вновь обратившись к нетронутой тарелке. Похлебка успела остыть и вызывала еще меньше аппетита, если такое было вообще возможно.

– Все так, но… – Она замялась, лениво ковыряя ложкой схватившуюся гадкой пленкой жижу. – Вся наша цивилизация основана на магии драгоценных камней. Этого нельзя отрицать. Камни – это источники энергии, которые дают много возможностей и благ… Совсем без них нельзя – остановится прогресс, Пустоши наступят и поглотят очаги человеческой жизни. Нелюди уничтожат нас. Я хорошо понимаю это. Должно быть, так правильно. Просто мы… неправильные. Просто случайные ошибки. Мы не нужны этой системе, но существовать вне тоже не можем. Да и какая страшная судьба ждет нас за стенами городов: быть предоставленным на милость природе, сурово страдать от холода и жары, засух и дождей, лесных пожаров? Каждый день выживать? Сражаться с мерзкой нечистью за свое право жить, а не быть съеденным заживо?

Она помолчала немного, все еще не поднимая на Себастьяна глаза.

– Да, здесь страшно, но, по крайней мере, мы знаем в лицо то, чего боимся, – словно оправдываясь, неловко объяснила София. – Мы знаем, что нас ждет, в лучшем случае и в худшем. А что там? Неизвестность пугает сильнее, чем инквизиторские пытки. Чем высокомерие магов, чем презрение общества. Мы научились приспосабливаться и прятаться, но не противостоять. У нас нет сил для борьбы. Слабый должен опасаться сильного – таков закон. Здесь мы имеем дело только с людьми, и это не так жутко. Наш лорд гарантирует защиту города от монстров. Да, Искаженные тоже признают его власть. Мы верим в его защиту, и мы готовы платить за эту безопасность дорого… Иногда кажется, что слишком дорого. Возможно, мы выбираем меньшее зло, возможно, нет… Вы меня осуждаете?

Впервые за время ужина София осмелилась взглянуть Себастьяну в лицо. Ювелир догадывался о причинах этой инстинктивной скованности: в глазах его есть нечто нечеловеческое, непонятное. Даже цвет – зеленый до невозможного. Таких цветов нет в мире людей. Просто нет, и все.

Это краски иного, незнакомого им мира.

– Я не судья, – отрицательно покачал головой Себастьян, дипломатично уходя от ответа. – Каждый живет так, как умеет. Как считает приемлемым. Каждый делает выбор.

– Вы говорите как проповедник, – расстроенно вздохнула София. – Так же правильно и равнодушно. Расскажите мне о Церкви. Разве она еще существует в городах? Если это слишком личная тема, расскажите хотя бы, чем вы заняты сейчас, какой заказ выполняете. Расскажите о камнях. Это будет полезно для меня. Ведь я буду помогать вам.

Себастьян ничего не ответил. Он уже завершил трапезу и вновь приступил к короткой молитве. Это было так привычно и естественно, как дыхание. Ювелир и не предполагал, что может быть иначе.

Искаженная сердито сверкнула глазами и принялась наконец есть свою стылую похлебку. Непростой разговор был окончен.

Следующие полчаса тянулись медленно, в гнетущем молчании. Себастьян напряженно размышлял, но не торопился делиться мыслями. София закончила ужинать и выжидательно посмотрела на него.

– Я расскажу тебе нечто более интересное и важное. – Ювелир наконец нарушил колючую тишину, пружинистым движением поднявшись на ноги. – Несложные правила, которые позволят нам быть довольными друг другом. Итак, первое: не приставать ко мне с расспросами. Второе: без пререкания делать то, что я скажу. Третье: не нарушать первых двух, никогда. Видишь, их не так много. Справишься?

София обиженно поджала губы и молча кивнула.

– Вот и славно. Взамен я постараюсь обеспечить твою безопасность в этом неспокойном городе. По крайней мере, пока я здесь, а это, сразу говорю, ненадолго. Меня не интересует твое прошлое, и я также не стану задавать неудобных вопросов. Мне кажется, это очень хорошая сделка.

Себастьян накинул плащ, застегнул пояс с пламенеющей шпагой и даго. Он не особенно беспокоился о внешности, но каким-то естественным образом выглядел элегантно – настолько, насколько может быть элегантен бродяга. Подходило время вечерней тренировки – вот что действительно интересовало ювелира. Сейчас он выйдет во внутренний дворик, разомнется хорошенько в полной темноте и одиночестве, и воздух запоет от его танца, и клинки его тоже будут петь. Сознание окончательно прояснится.

Танец с клинками так же эффективен для концентрации, как и молитва. А ясность ума сейчас ох как необходима. Нужно тщательно обдумать дальнейшие действия: разговор с Маршалом не дал ровным счетом никаких зацепок, скорее наоборот – новые вопросы, новые сомнения. Все-таки придется, видимо, поработать с черным турмалином напрямую. Как же не хочется этого. Впрочем, он еще не виделся со Стефаном… Но будет ли смысл в этой встрече?

Неожиданно для самого себя в дверях Себастьян задержался. На душе вдруг стало как-то пакостно, как если бы он кого-то незаслуженно обидел. Но ведь это было не так, правда?

Проклиная себя за излишнюю мягкость, ювелир обернулся. София сидела, надувшись, яркие карие глаза померкли. Глупая упрямая девчонка. Но какая же красавица. Такие не для него. Она слишком хороша, чтобы быть правдой.

Увы, опыта общения с избалованными барышнями у наемника не было. Себастьян не имел ни малейшего представления, как лучше поступить, как повести себя достойно. И об этом тоже стоило поразмыслить, успокоившись. Принять холодное взвешенное решение – и по возможности правильное.

Раздосадованный на самого себя, Себастьян плотно сжал губы и отвернулся. Тихонько прикрыл за собой дверь, едва удержавшись, чтобы сгоряча не хлопнуть ею. Как непохоже это все на него. Куда подевалось самообладание легендарного Серафима?

Тревожно было на сердце. Новорожденная луна была еще совсем слаба: узкий серебряный серп скрыли тяжелые тучи. На улице снова сыро и промозгло. Предвестник бурь, южный ветер, тоскливо завыл за окнами свою песню, от которой хотелось укутаться поплотнее в теплый шарф.

Темное небо ждало безупречного танца его клинков.

Не говоря ни слова, Серафим вышел в ночь.

* * *

Когда Кристофер переступил порог покоев правителя Ледума, лорд Эдвард в задумчивости рассматривал серебряный перстень, лежащий перед ним на декоративном подносе.

По большому счету разглядывать-то тут было нечего: перстень как две капли воды походил на его собственные «Глаза Дракона»… но только внешне. Внутренняя сущность была иной: простая стекляшка, не обладающая никакой особенной энергетикой. Подделка. Пустышка, которой не обмануть ни одного мало-мальски способного заклинателя.

Естественно, никаких отпечатков ауры вступавших с ним в контакт перстень также не сохранил, да и сохранить не мог. Тем не менее опытный маг различил бы слабое искажение естественной структуры камня, которое могли вызвать только разрушительные эманации страха. Но уж это было совершенно бесполезной информацией – разве что самолюбие потешить.

Не прошло и часа, как Винсент, глава особой службы, доложил правителю, что подделку нашли в комнатах его сына, инфанта Эдмунда, в одном из настенных тайников. Неудивительно, что тот так трясся последние дни, даже заявился искать поддержки. Страх, одно из сильнейших человеческих чувств, искажал природу любой материи.

Копия была выполнена превосходно. Значит, тот, кто изготовил или заказал ее, имел доступ к оригиналу. Или феноменальную память, чтобы в точности воспроизвести однажды увиденный перстень.

В этом еще предстояло разобраться особой службе.

Винсент, похоже, явился со своей находкой очень некстати: две полуодетых прелестницы, притихнув, ожидали, когда внезапно помрачневший правитель оторвется от медитативного созерцания перстня и вновь одарит их своим высочайшим вниманием. Но про них забыли. Кажется, вечер лорда Эдварда был безвозвратно испорчен.

– Подите прочь, – негромко приказал Кристофер, мгновенно оценив ситуацию. – Оставьте нас.

Заскучавшие красавицы не заставили просить себя дважды. Сделав реверанс, торопливо прошмыгнули мимо остановившегося на пороге главы службы ювелиров, и тот сам закрыл за ними двери.

– Что скажешь, Кристофер? – не оборачиваясь, лениво задал вопрос лорд Эдвард. – Эдмунд смог внятно объяснить хоть что-нибудь? Вы ведь с ним, кажется, близки.

– По вашему распоряжению, милорд, я поговорил со светлейшим инфантом. – Привыкший к манере общения правителя Кристофер пропустил последнее колкое замечание. – Он охотно пошел на контакт и сообщил мне все, что знал. В день убийства Эдмунд заметил, что брат надел не свой перстень. Поэтому, ведомый исключительно благими побуждениями, он забрал оставшуюся копию и направился к Эдгару, дабы разъяснить тому недоразумение и поменять перстни, пока не случилось худшего. Однако было поздно: когда Эдмунд обнаружил брата, тот был уже мертв. Испугавшись, Эдмунд скрылся с места происшествия. Все эти факты он утаил, а копию спрятал, так как опасался, что подозрения неизбежно падут на него.

– Вот как. – Развернувшись вполоборота, правитель сделал знак подойти. – Какая занимательная история.

Кристофер вздрогнул от неожиданности и, церемонно поклонившись, встал, куда было указано. Аристократу стало не по себе: со стороны могло показаться, будто он сам выдумал эту несуразицу, а не передал сбивчивые речи насмерть перепуганного престолонаследника.

– А как, скажи мне, Эдмунд сумел заметить, что брат взял не свой перстень, если сам не в состоянии даже отличить подделку от оригинала? – Губы лорда Эдварда кривила презрительная усмешка.

– Он определил по футлярам, милорд.

– Неужели? – Усмешка стала почти зловещей. – А какого черта он вообще делал в хранилище? И для чего полез в футляры? Вопросов много, слишком много. Но даже того, в чем он уже признался, с лихвой хватит на обвинение в измене правящему дому. Остальные обстоятельства дела пусть выясняют специалисты особой службы. Винсент лично займется им.

На месте Эдмунда Кристофер не обрадовался бы такому повороту: глава особой службы Ледума снискал поистине ужасающую славу. Этот внешне непримечательный, худощавый, убийственно-спокойный человек, как и все руководители военизированных подразделений, не был магом, но мог выпотрошить мозг любому – и извлечь оттуда нужную информацию. Причем состояние этого самого мозга волновало Винсента в последнюю очередь, особенно если использовать допрашиваемого дальше не было необходимости. Нервные срывы, страхи, истерические припадки и настойчивые попытки свести счеты с жизнью были обычным явлением, хотя к подозреваемым никогда не применяли методы физического воздействия.

Важным плюсом в работе Винсента было то, что он не выбивал псевдопризнательные показания пытками, а заставлял людей говорить чистую правду без утайки, как на исповеди духовнику, и почти так же страстно. Допросы могли длиться пятнадцать минут каждый день, а могли продолжаться без перерыва часами – к каждому он находил индивидуальный подход.

– Прикажете распорядиться о взятии под стражу и полноценном допросе в Рициануме?

Лорд Эдвард повременил с ответом, пристально вглядываясь в грани искусственного турмалина. Те были безукоризненны – и пусты.

– Нет, – сказал он наконец. – Пока только домашний арест. Полностью ограничить в общении, пище, воде. Подождем самое большее пару-тройку дней. Сам разговорится, если есть что сказать.

Кристофер молча поклонился. Расчет лорда Эдварда был ему ясен: вынужденное одиночество в заключении психологически тяжело и, в особенности для людей слабых духом, часто страшнее пыток. Очень эффективно, не требуется прилагать никаких дополнительных усилий. Несчастные быстро приходят в угнетенное состояние сознания и начинают пытать себя в своем воображении. Многие ломаются – если пережать, даже сходят с ума. Поэтому изоляцию нужно грамотно перемежать с допросами. Ну, за этим дело не станет.

– Возьми перстень и покажи ювелирам. – Лорд Эдвард приложил ладони к вискам и тяжело прикрыл веки. – Пусть хорошенько его изучат и сделают заключение. Возраст копии, почерк мастера, отличия в исполнении от оригинала… В общем, сам знаешь.

– Разумеется, милорд.

В ведомстве Кристофера находилась вся служба фамильных ювелиров: от подмастерьев-огранщиков до охотников, традиционно обеспечивающих безопасность и осуществляющих различные силовые операции. Должность главы службы ювелиров не слишком влиятельная, вдобавок подразумевающая высокую степень ответственности и постоянный личный контакт с правителем. Впрочем, хорошо это или плохо, сложно было сказать однозначно.

– Ты уже ознакомился с новым посланием из Аманиты, которое я направил тебе?

– Да, милорд. – Кристофер невольно похолодел и подавил малодушное желание отступить на шажок-другой. Делать этого было нельзя.

Нынешний ответ Октавиана пришел быстро. И был еще суше, еще жестче и требовательнее, чем прежде. Правитель Аманиты настаивал, чтобы церемонию провели – и провели по всем правилам, включая древний обряд простирания, о чем было указано особо.

Страшно представить гнев лорда Эдварда, когда он прочел ту возмутительно дерзкую эпистолу.

Лорд Октавиан Второй Севир был одним из тех, про кого говорят «родился с серебряной ложечкой во рту». Высокое происхождение одарило его многим. Наследник самой древней и могущественной из правящих династий Бреонии! Дом Севиров был благороден, многочислен и крепко удерживал в руках власть в течение последних четырех сотен лет. Фамильное древо Октавиана казалось самым ветвистым среди аристократов Бреонии, и среди его листочков не затесалось ни единого простолюдина или, упаси Создатель, человека смешанной крови.

В сокровищнице Аманиты накопилось множество драгоценных минералов, а также знаний по их практическому применению. Традиционно отпрыски дома Севиров предпочитали использовать благородные красные корунды, именуемые в простонародье рубинами.

Эти великолепные камни первой категории ценились порой даже выше алмазов – в особенности крупные, хорошо окрашенные, без каких-либо дефектов. Мощь красных корундов была так велика, что их называли сгустками крови драконов, хотя наиболее высоко котировались рубины цвета голубиной крови – густо-красные с пурпурно-фиолетовым оттенком. Они считались камнями власти и особой магической силы. Но все-таки в большинстве своем они не обладали таким могуществом, как алмазы, а использование их вытягивало почти столько же энергии.

Однако в дурном повороте последних событий Кристофер не видел своей вины. Он выдержал официальную эпистолу Ледума в максимально спокойных, учтивых тонах, которые в то же время не давали повода усомниться в твердости озвученной позиции. Это был ответ, к которому не придраться даже опытнейшим из дипломатов!

Но если уж молодой лорд Октавиан Севир действительно настроен серьезно, его не удовлетворить и гениальной отпиской. Увы, Аманита настойчиво ищет повода для конфликта, а значит, она его найдет. Помешать этому невозможно, по крайней мере, на дипломатическом уровне. Дипломатия – мощный инструмент, но всего лишь инструмент. И она не всесильна. Именно дипломатия идет на поводу у политики, не наоборот.

– Полагаю, – правитель был на удивление спокоен, и спокойствие это пугало много больше привычно дурного расположения духа, – дальнейшая переписка бессмысленна. Во всяком случае, со столицей: позиция Аманиты предельно ясна. Подготовь послания к лордам лояльных мне городов. Пусть готовятся к войне.

Кристофер обмер. Конечно, к этому и шло, но слово «война» все равно прозвучало неожиданно и откровенно, как признание в любви между давно опостылевшими супругами. О вероятных вариантах развития щекотливой ситуации уже шли пересуды в народе и высшем обществе, но никто не решался предположить такого – самого страшного – варианта.

По крайней мере, произнести вслух.

Похоже, в Аманите твердо решили расставить все точки над i, пусть даже пожертвовав для этого натянутым притворным миром. Ледум не может бесконечно балансировать на неверных канатах дипломатии: на словах соглашаться со столицей, а на деле упрямо гнуть свою линию. Нейтралитет больше не удержать: пришло время либо отказаться от притязаний, либо принять вызов и сражаться.

Сражаться всерьез, возможно, до последней капли крови.

…Так, значит, все-таки война.

Глава 7,

в которой выясняется, насколько пагубные последствия имеют пытки электрическим током

Чертыхаясь, Себастьян чуть ли не с боем прорывался сквозь сплошную серую стену дождя, который лил, не переставая, с самого раннего утра.

Такое положение дел считалось в порядке вещей: энергетическое поле Ледума было сильно повреждено мощными излучениями минералов, а потому погода вела себя неустойчиво и почти всегда агрессивно. В других городах Бреонии дела с климатом обстояли немногим лучше.

Горожане привыкли к невиданным в прежние дни явлениям: к разной интенсивности дождям, практически беспрерывным; к неожиданно сменявшим их периодам адской жары; к затяжным снегопадам, к скачкам температуры зимой; к тому, что посреди лета запросто может посыпать град. Сами сезоны размылись. Комфортной погоды попросту не существовало, если, конечно, насильственным путем ее не устанавливал сам лорд. Но долго сдерживаемая стихия бесилась после еще сильнее. В результате почти повсеместно приняли официальные законы о запрете регулирования метеоусловий, за исключением случаев чрезвычайной важности. Например, когда требовалось остановить стихийное бедствие, если вред от него превышал предположительные последствия вмешательства в дела небесной канцелярии.

Стефан – цель смелой вылазки в нелетную погоду – поселился в такой же бедненькой гостинице, как и та, где жил сам Себастьян, она даже располагалась в том же районе.

Да что уж там – отличие заключалось по большому счету только в названии.

Хозяин буркнул, что постоялец у себя, но при этом глянул на потревожившего его невинным вопросом посетителя как-то особенно неприязненно. Заподозрив неладное, Себастьян поспешил подняться на второй этаж, где и притаились одинаково скромные тесные комнатки. Теперешнее обиталище Стефана находилось в самом конце коридора.

Сам коридор был тих, безлюден и полностью лишен освещения. В принципе, ничего из этого не выходило за рамки нормы, но Себастьян отчего-то насторожился, подспудно оценивая обстановку. Медлить, однако, не стоило. Двигаясь с текучей грацией, сильф тихо скользнул вперед, шестым чувством минуя предательски скрипящие половицы, и остановился перед нужной дверью. Вода ручьями струилась с плаща и шляпы, и на полу оставались следы, темные и блестящие, неприятно похожие на кровь. На пару мгновений Себастьян замер, чутко прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука, а сама дверь создавала впечатление незапертой. Может, просто плохо прилегала к косяку?

Поколебавшись долю секунды, Себастьян осторожно толкнул ее. Дерево плавно подалось, с готовностью открывая темное и неприветливое нутро комнаты, судя по всему, совершенно пустой. Себастьян нахмурился. Это какая-то шутка? Хозяин ясно подтвердил, что Стефан здесь. Да и куда можно направиться в этакую непогоду? И где, черт побери, остальные постояльцы?

Странно, очень странно. Приготовив на всякий случай шпагу, Себастьян медленно вошел в комнату. Плотные шторы были задернуты, однако он видел в вязкой полутьме как кошка – даже еще лучше.

Как сильф.

Потому-то движение черного сгустившегося воздуха никак не могло остаться незамеченным. Метнувшаяся сбоку тень, по всей вероятности, не собиралась тратить время и силы на всякие глупости вроде мирного диалога: в руке у нее тускло блеснул нож…

…Который в следующий миг оказался на полу, там же, где и сама тень. Вообще видеть тени на полу как-то привычнее. Однако в этой почудилось что-то знакомое.

– Стефан? – удивленно спросил Себастьян, почти задушив нападавшего массивной рукоятью шпаги. Все произошло бесшумно и молниеносно. Годами тренированное тело выполняло несложные действия уже без участия разума.

– Серафим? – в голосе тени послышалось облегчение. Прекратив беспомощно трепыхаться, она покорно обмякла у него в руках. – Какая радость! Слава Создателю, это ты!

Не слишком-то разделяя восторги незадачливого убийцы, Себастьян тем не менее оставил того в покое и шагнул к окну. В следующий миг серый свет дня хлынул в комнату, обнажив всю ее унылую нищету. И еще – высветил явные следы обыска, неторопливого и тщательного. Так вызывающе уверенно, не скрываясь, не спеша, обыскивают не воры, не шпионы – только представители власти. Любопытно.

Закашлявшись, Стефан с трудом сел на полу, обхватив руками острые колени. Он выглядел нехорошо: синюшная бледность, сухие воспаленные глаза с красными лопнувшими капиллярами, на правом виске чернел небольшой ожог. Вид затравленного, измученного человека.

– Что произошло? – Себастьяна передернуло от банальности и сухости собственного вопроса, но он был необходим.

– Здесь были охотники, – тихо ответил Стефан и сразу утратил всякий интерес к происходящему. Бессмысленно уставившись в пространство перед собой, он вдруг принялся монотонно раскачиваться из стороны в сторону.

Со злости закусив губу, Себастьян одним движением вложил шпагу в ножны. Профессионал должен быть скуп на эмоции, это всем известно. Ему полагалось бы испытать умеренное разочарование и ретироваться, не теряя драгоценного времени. Выяснять здесь что-либо не имело смысла: его снова опередили! И судя по тому, что Стефан жив и даже на свободе, опередившие ничего не нашли.

Это если смотреть объективно. Но, хорошо это или плохо, Себастьяну всегда трудно давалась чертова неуловимая объективность. Существует ли вообще в мире что-нибудь действительно объективное, оторванное от наших чувств? Или объективность – только иллюзия, химера, которую невозможно поймать за хвост?

Видеть товарища в таком плачевном состоянии было больно. Не как профессионалу – как человеку. Произвол охотников все усугубляется. Никто не может дать им отпор.

Вдруг, метнув на Себастьяна подозрительный взгляд, Стефан резко вскочил на ноги.

– Ты ведь тоже за этим пришел, так ведь? – хрипло шептал он, медленно пятясь к стене. – И тебе понадобился проклятый черный турмалин?!

Со все возрастающей тревогой Себастьян смотрел на Стефана: тот однозначно был не в себе. Однако на нем никаких зримых следов побоев или пыток. Что даже странно: обычно охотники не церемонятся. Так что же оказало на товарища такое сильное воздействие?

Стефан никогда не отличался особенной храбростью, но и среди совсем уж истеричных невротиков тоже замечен не был.

– Успокойся, Стефан, – негромко, но внятно произнес Себастьян. – Не бойся: я пришел просто поговорить. Положись на меня. Расскажи мне все. Как старому другу.

Стефан глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Тусклые глаза близоруко щурились, глядя с жалобным испугом. Казалось, даже слабый свет дня, льющийся сквозь грязные стекла, сейчас раздражал их. Себастьян обернулся и обнаружил очки Стефана тут же на полу. Они были разбиты или, скорее, раздавлены ударом каблука.

– Не лезь ты в это дело, Серафим, – устало посоветовал Стефан, отвернув изможденное лицо. – Посмотри, что они сделали со мной. Не знаю, сколько тебе посулили, но это слишком опасные деньги. Не рискуй напрасно – жизнь все равно дороже.

– Жизнь моя принадлежит Создателю. – Себастьян пожал плечами, недоумевая, почему всем так хочется отговорить его от дальнейших поисков, тем более что опасность – непременное условие ремесла ювелира. И он знал об этом, выбирая свой путь. – Мне нет нужды заботиться о ней, потому что Изначальный позаботится лучше.

– Говорят, на Изначального надейся, но и сам не складывай рук. – Стефан слабо улыбнулся. Задумался, мучительно припоминая недавние события. – Они нашли деньги… Говорят, откуда столько? Не желали верить, что я могу зарабатывать честным трудом…

По правде говоря, для Себастьяна самого оставалось загадкой, как Стефан до сих пор умудряется держаться на плаву, оставаясь в их непростой профессии. Нет, для самоучки теоретическая база его была довольно-таки внушительна, но когда дело доходило до практики… С другой стороны, не каждый становится профессионалом высокого класса. И даже у них иногда случаются осечки.

По складу характера Стефан был скорее ученым, исследователем, слишком интеллигентным для грубой прозы жизни. Про таких говорят «не от мира сего». В конце концов, бедняге не оставалось ничего иного, как промышлять мелкой торговлей. На долю горе-ювелира приходились простые смертные, которым можно было продать втридорога приятные безделушки, – совершенно безопасный стабильный бизнес. И пусть он не приносил особого дохода, зато позволял не протянуть ноги с голоду.

– Охотники привязали меня к кровати, – чуть слышно продолжил Стефан, совсем вжавшись в стену, будто надеясь слиться с ней и исчезнуть. – Сунули в рот кляп и смазали кожу какой-то холодной липкой жидкостью. Потом приложили к вискам электроды, подключенные к прибору, похожему на небольшой ящик. Они называли прибор конвульсатором и с удовольствием, в подробностях объяснили, что он генерирует электрический ток, которым меня и будут пытать до тех пор, пока я не выложу все, что знаю.

– Бог мой… – Себастьян похолодел, воображая все ужасы новых технологий, если их передать в руки военных, спецслужб или инквизиторов. И почему прогресс первым делом пытаются направить во зло? Почему нельзя изобретать то, что будет облегчать людям жизнь, и без того непомерно тяжелую? – Непохоже на охотников.

– С ними был маг. Он и вел допрос.

– Маг? – Себастьян мгновенно насторожился. – Как он выглядел?

– Аристократ. Черные волосы, а глаза прозрачные, как сапфиры. Одет очень дорого, с лоском.

Кристофер? Себастьян был почти уверен в этом: глава службы ювелиров всегда выглядел безукоризненно. Должно быть, лорд Эдвард поручил ему лично заняться этим делом и разобраться со всеми элементами вне закона, возможно причастными к покушению. Сам Серафим, Стефан, Маршал… Надо же, какой разный подход нашел он к каждому. Интересно, чем был обусловлен именно такой выбор?

– Когда через мозг проходит электрический разряд, – прервал ход его мыслей Стефан, нервно озираясь, – возникает припадок, похожий на эпилептический, и продолжается где-то около минуты, может, больше – сознание при этом почти теряешь. Это ужасно. Судороги такие сильные… Я боялся, что сломается позвоночник или случится вывих суставов. Может, так и произошло бы, если бы ремни не держали меня. Дышать при этом невозможно, и даже после припадка дыхание восстанавливается не сразу, выступает ледяной пот. И как только сердце выдержало? Чувствуешь себя никчемным… Выжатой тряпкой, а не человеком… И тошнота…

– Что они хотели узнать? – Себастьяну было довольно подробностей.

Если честно, даже странно было, что Стефан с таким упоением пускается в эти малоприятные нюансы. Обыкновенно жертва старается забыть о насилии или как минимум не рвется предаваться рефлексии.

– Не участвовал ли я в похищении шерла правителя, и не известно ли мне что-нибудь, что может помочь следствию, – равнодушно воспроизвел вопросы Стефан. – Спрашивали, с какой целью я покинул Аманиту и прибыл в Ледум.

Аманиту? Себастьян вновь удивился. Еще одно загадочное совпадение, если такие вообще бывают. Значит, Стефан тоже приехал из столицы? А ведь там они даже не пересеклись. Впрочем, древний город велик… Даже Ледум не может соперничать с ним в размерах.

– Эту процедуру они повторили несколько раз, пока я, наконец, не впал в ступор, – мрачно продолжил Стефан. – Или, может, это был глубокий обморок. Так или иначе, придя в себя, я совершенно ничего не помнил! Сознание было спутано, координация и речь нарушены. Долго я вообще не соображал, кто я и где нахожусь, но постепенно память восстановилась. Однако лучше бы я свихнулся или умер. Как теперь жить? Пропал я. Эти скоты забрали все сбережения: инструмент, камни, деньги за копию…

Стефан сокрушенно покачал головой и сел на смятую кровать. Та противно заскрипела.

– Копию? – не понял Себастьян, разом превратившийся в слух.

– Да. Разве я не сказал? Я ведь сделал копию одного из «Глаз Дракона». Превосходную копию, кстати, не отличишь от подлинника… Черт, голова до сих пор раскалывается…

Себастьян обмер. Вот так новости. Все интереснее и интереснее.

– А ты сознался в этом охотникам, Стефан? – осторожно спросил сильф, присаживаясь рядом.

Стефан надолго задумался, страдальчески морща лоб.

– Знаешь, Серафим, думаю, это был экспериментальный образец конвульсатора. Может, они переборщили с разрядом, но уже после первого припадка я утратил всякую адекватность. Я был словно оглушен: плохо понимал, что происходит, что они говорят, что говорю я… Да и говорил-то с трудом: с губ текла клейкая слюна, выделялась какая-то дрянь… Какая-то кровянистая пенистая мокрота. В груди клокотало. Помню, я что-то кричал… А что именно – черт его знает. Может быть, посылал их всех куда подальше… Не помню…

Себастьян недоуменно нахмурился. Стефан вел себя все неестественнее. Рассуждения его никак не укладывались в рамки поведения нормального человека. Возможно ли это: так отстраненно говорить о собственном допросе, пытках, делать выводы о страшном эксперименте, в котором якобы что-то пошло не так? Как будто и не с ним вовсе происходил кошмар… Это выглядело подозрительным.

Или действительно проще отстраниться, не принимать того, что произошло?

Хотя, возможно, стоит списать странности на любознательную натуру Стефана, всегда питавшего интерес к механике и новаторским разработкам… Но не до такой же степени! Или все-таки до такой?

Трудно утверждать определенно.

– Кто заказал тебе копию шерла?

Стефан тоскливо посмотрел на гостя. Себастьян почувствовал смутные угрызения совести, будто это он виновен в неважном состоянии товарища. Может, следовало оставить его в покое, дать отдохнуть… Но ведь нельзя просто взять и уйти, ничего не выяснив? Тем более дело явно принимало серьезный оборот, и спросить позже случай может и не представиться.

– Не знаю. – Стефан развел руками, поняв, что разговора не избежать. – Да меня это и не интересовало. В Аманите я получил бандероль с заготовкой камня, рисунком, чертежами и подробнейшими инструкциями. Там же был указан день, в который я должен приехать в Ледум и привезти готовую копию.

– Кому и как ты ее передал?

– Личной встречи не было. – Стефан покачал головой. – Ко всему прочему прилагался ключ арендованной багажной ячейки. Покинув дирижабль, я направился на городской вокзал, сразу же открыл нужную ячейку и оставил там заказ. Время было час пополудни. Внутри меня ждал обещанный гонорар, две сотни золотых монет, все по-честному. Никогда не держал в руках таких больших денег… – Он расстроенно вздохнул. – На следующий день в это же время я снова пришел на вокзал и сдал ключ служащему, выполнив все точно так, как было указано в письме. Должно быть, заказчик заранее подготовил свой дубликат ключа и в течение суток забрал заказ.

– Это ясно. – Себастьян мысленно присвистнул, поражаясь осторожности, с которой организовали покушение. Так, значит, шерл был не просто похищен: его заменили искусной подделкой. Это помешало сразу вскрыть пропажу и поднять тревогу. Хороший был план, да жаль, не удался. Сколько теперь из-за этого пострадает людей… – У тебя сохранилось письмо заказчика?

– Конечно же, нет. – Стефан посмотрел на него как на ненормального. – Я все уничтожил, как и было велено в инструкции. Здравый смысл подсказывал, что хранить их глупо, да и просто опасно, раз дело связано с камнями лорда Ледума. Если не те люди найдут… Но и отказаться я не мог. Дали понять, что лучше бы мне этого не делать. Да и деньги были нужны позарез, очень нужны… Сам знаешь, с заказами у меня в последнее время не очень. Проклятая гильдия… Не оставляют одиночкам ни единого шанса!

Стефан возмущенно стукнул кулаком по стене и поморщился от боли.

Да уж. Мягко говоря, Себастьян был поражен. В первую очередь тому, что Стефан вообще решился на такое дело. Связаться с лордом-защитником Ледума! Это вам не у рядовых магов мелкие камешки красть, хотя и за это порой можно поплатиться, если опыта недостает. Но перейти дорогу знаменитому тирану, вот уже столько лет держащему город в жестком повиновении, растоптавшему все человеческие права!.. Для этого действительно нужно быть не от мира сего.

– На бандероли стояли какие-то штампы? Обратный адрес? Кто доставил ее? – Себастьян мягко вернул разговор в нужное русло, не давая Стефану отвлечься и запереться в жалости к себе. Иначе контакт будет потерян. И без того у товарища серьезно нарушена концентрация.

– Ничего не было. Мне передали ее через хозяина гостиницы, где я жил тогда. Я никого не видел. Ничего не слышал. Какие-нибудь особые метки, которые могли бы натолкнуть на мысли, догадки, также напрочь отсутствовали. Заказчик по-настоящему хорошо продумал это дело. Прости, Серафим, ничем больше не могу помочь.

– Нет, еще кое-чем можешь, – тихо возразил Себастьян. – Сколько времени заняло изготовление копии? Точнее, сколько времени прошло с момента получения бандероли до момента, когда ты сдал ключ?

– Ровно четырнадцать дней. Я запомнил, ведь как раз в тот день выходил срок погашения одного из моих долгов. Хорошо хоть успел отдать.

– Значит, две недели, – задумчиво протянул Себастьян. – Это довольно долго. Попробую узнать, кто арендовал ячейку в этот период. Какой номер?

– Попробуй, конечно. Но вряд ли из этого что-то выйдет. Номер девятнадцать – семьдесят один.

– Хорошо, Стефан. – Себастьян встал и направился к двери, которая была до сих пор открыта. – Тебе бы успокоиться, лечь да поспать немного. Прийти в себя. За деньги не беспокойся. Я оставлю сто пятьдесят золотых, на первое время должно хватить… Рад был повидаться, хоть и не в добрый час.

– Что ты сказал? – С необычной прытью Стефан вскочил с кровати и чуть не бегом бросился за ним. – Это еще зачем?

Себастьян смутился, но не отступил. Ну не мог он иначе.

– За ценную информацию. – Он отвел глаза. – И за беспокойство. Все имеет свою цену.

– Врешь, Серафим! Не смей… Не вздумай меня жалеть! – Стефан задохнулся от чувств. – Нет и еще раз нет. Никогда я не брал подачек. Сам как-нибудь справлюсь, и не такое случалось пережить. Не настолько уж я ничтожен… Ты мне веришь?

– Конечно, Стефан. – Себастьян улыбнулся и открыто посмотрел ему в лицо. – Я верю.

Сердце кольнуло: на миг показалось, что своим милосердием он унижает товарища еще больше. Но Себастьян действительно хотел верить, что у него получится выбраться из непростой ситуации. Стефан упорный. Наверняка и раньше безденежье доводилось терпеть.

Однако дело тут серьезнее обычных проблем с деньгами: без инструмента свободному ювелиру не заработать и гроша. А стоит тот недешево, особенно в Ледуме, да и хорошего качества без цехового знака купить непросто. Если конфисковали все, Стефану придется собирать с самого начала, а список внушительный, потому что ювелиру требуется целый чемодан специфических приспособлений. Миниатюрные напильники разных профилей: плоские, квадратные, ромбические, трехгранные, круглые, овальные, ножеподобные, полукруглые, двусторонние. Такие же надфили. Набор пинцетов, щипцов, плоскогубцев и шаберов. Ножницы простые и шпиц-ножницы. Фильерная доска. Изложница, вертикальная и горизонтальная. Молоточки. Различной формы зеркала. Ну и, конечно же, точные весы и высококлассная лупа минимум десятикратного увеличения. Хотя бы одна, для начала.

Это ювелиры из гильдии, имеющие в подчинении от одного до десятка огранщиков и подмастерьев, в зависимости от профессионализма и статуса, могут не думать о таких мелочах. Дал указания – и огранщики сделают всю черновую работу. А свободному ювелиру приходится быть универсальным и делать все – абсолютно все! – самому, причем безупречно.

Поэтому иногда нужно уметь смирить гордость и принять искреннюю помощь вместо того, чтобы из принципа катиться по наклонной до самого дна. Из принципа – или из гордыни, которая является смертным грехом.

Стефан резко ссутулился и опустил голову, не в силах терпеть больше его взгляд. Кажется, все понимал не хуже Себастьяна, но как же трудно было признать собственное плачевное положение.

– Благодарю, Серафим, – просто сказал он, хоть и знал, что тот не требует благодарности. – Я этого не забуду.

Глава 8,

в которой получается снять напряжение, а главный герой любуется дирижаблем

Последние дни правитель Ледума пребывал в прескверном расположении духа.

Кристофер вынужден был все чаще являться для личных докладов и подробнейшего обсуждения переговоров на пороге грядущей войны.

Правители лояльных Ледуму городов не вызывали особых сложностей. Но немало было и тех, кто сомневался, чью желанную преданность еще предстояло заполучить. Взять силой, добыть хитростью или просто купить. Благо Ледум, известный своим богатством, мог предложить многое. Другое дело, лорд Эдвард не слишком любил добиваться своего золотом или уговорами. Можно было не сомневаться: в мирное время он жестоко припомнит таким союзничкам истинную цену их верности.

Молоко для церемониального омовения ступней постепенно остывало в золотой ванночке, так и не использованное по прямому назначению. Правитель был не в настроении, приближенные слуги – в очередной раз выставлены за дверь. Кристофер и сам сейчас предпочел бы оказаться за массивной, обитой металлом дверью, вне этой комнаты, такой роскошной и одновременно такой страшной.

Но он, как и все здесь, не волен был выбирать и распоряжаться своей жизнью.

По правде говоря, дипломатическая переписка не входила в обязанности главы службы ювелиров. Это была совершенно не касающаяся ювелирики область, где работали другие люди, также большие профессионалы своего дела. Но они вели официально регистрируемую переписку; письма же, которые составлял Кристофер, обыкновенно сжигались немедленно после прочтения. То были тайные, опасные сообщения, не предназначенные для посторонних глаз. Или, как в случае с лордом Аманиты, эпистолы самого высокого уровня важности, за которые мог взяться только человек, удостоившийся личного доверия правителя.

Правитель Ледума умел грамотно использовать ресурсы. Кристофер был способен ко многому, и все способности нашли применение на государственной службе: ни одна не пропала даром.

– Мы закончили. – Голос лорда Эдварда был голосом человека, привыкшего повелевать. Он мог звучать по-разному: громко или тихо, строго или ласково, раздраженно или спокойно, – но каждое слово все равно казалось приказом, которого нельзя ослушаться. Характерная интонация въелась в уверенный баритон так крепко, как пыль в страницы старинных книг, – уже ничем нельзя вытравить. Даже слепой, услышав этот не терпящий возражений голос, признал бы: перед ним человек, облеченный значительной властью. – На сегодня свободен.

Сам удивляясь своей смелости, вопреки распоряжению, Кристофер не двинулся с места и остался недвижно стоять навытяжку перед своим высочайшим повелителем.

– Милорд, тягостные события последних дней, должно быть, утомили вас, – не спеша, с умеренным подобострастием проговорил он.

Льстить – очень тонкое искусство. Это как в кулинарии: стоит чуть-чуть отойти от пропорций, и самое чудное блюдо уже безнадежно испорчено. В общении с теми, от кого зависит твоя жизнь, еще сложнее: нет книг, нет проверенных рецептов, нет никакой однозначности… Все определяется опытным путем.

Итак, надобно ровно столько подобострастия, чтобы усладить требовательный слух правителя, не вызывая раздражения излишней приторностью, чем грешат многие придворные-подхалимы.

– Правитель совсем не дает себе отдыха, в самоотверженных мыслях о нуждах и заботах подданных забывая о собственном благополучии, – замирая от страха, продолжил Кристофер. – Ледум не мог бы и мечтать о лучшем лорде-защитнике. Мне, как и многим, невыносимо видеть вас в таком состоянии… Непростительно будет… оставить вас одного в тяготах… Оставить вас в утомлении.

Лорд Эдвард сощурил глаза и смерил Кристофера тяжелым оценивающим взглядом. По собственной инициативе начинать разговор с лордом Ледума после того, как тот совершенно однозначно его закончил? Неслыханная, невероятная дерзость.

Но хуже того, в бесстыжих словах крылась тошнотворная доля истины: правитель действительно чувствовал усталость. Смерть младшего сына, предательство старшего, загадочное покушение на него самого и замаячившая на горизонте перспектива близкой непростой войны – все это давало мало поводов для радости. С момента покушения лорд Эдвард не расставался с «Властелином», что только усугубляло утомление.

– Простите мне мою докучливость, милорд… – Под пристальным взглядом горло мгновенно пересохло. Темные глаза правителя были похожи на угли, в которых в любой миг может вспыхнуть опасное пламя. Кристофер перевел дух и чуть понизил голос, ибо тот выдавал его с головой, звеня от напряжения, как перетянутая струна. – Но она вызвана одним только беспокойством. Лучше понести наказание, чем в трудный час проявить равнодушие к своему господину. Разумеется, я не смею и мечтать о благосклонности, но… если позволите, я буду счастлив угодить.

Лорд Эдвард небрежно откинулся на спинку низкого бархатного диванчика и вытянул ноги, приняв гораздо менее формальную позу. Кристофер уловил иное выражение в его глазах – пренебрежительное, лениво-циничное. Взгляд правителя был подобен змеиному: матовые, полуприкрытые веками глаза кобры, откровенно скучающей, слишком сытой для броска. «Чем ты можешь меня удивить, мальчик? – почти читалось в них. – Ну что ж… попробуй, если осмелишься».

Кристофер, однако, был уже не юноша, но молодой мужчина, многого достигший за короткое время. Должно быть, поначалу не последнюю роль в этом сыграла внешность. Для лорда Эдварда, как и для многих, рожденных в Ледуме во времена его правления, красота являлась абсолютом. Красота не имела ни пола, ни возраста: человек был либо красив, либо нет – только это имело значение.

Кристофер же обладал редкой, по-настоящему аристократической красотой. Он происходил из одной из древнейших благородных семей Ледума, и о чистоте его крови говорили безукоризненно черный цвет волос, яркий и насыщенный, и светлая, похожая на дорогой фарфор кожа.

Классический черный цвет волос считался в Бреонии эталоном – выше него находился только чистый белый, который встречался необыкновенно редко: один на тысячу черноволосых. Прочие – темно-коричневые, каштановые, русые, серые, пепельные, золотистые, их смеси и вариации – считались нечистыми, и тем хуже, чем дальше они уходили от идеала. Наибольшие предубеждения люди испытывали к рыжим: бытовало поверье, будто в их жилах течет ядовитая кровь оборотней, сильфов или иной лесной нечисти.

Получив молчаливое разрешение остаться, кончиками пальцев Кристофер чуть тронул молоко, белевшее в ванночке для омовения: оно успело остыть до состояния освежающей прохлады. Однако сие совершенно не годилось. Требовалось расслабляющее тепло, а потому Кристофер мысленно задал все нужные условия. Висевший на шее медальон с синим корундом немедленно выполнил команду. Сам минерал был небольшим, зато цвет – безупречным: бархатисто-васильковый, умеренной интенсивности, что позволяло ценить его на порядок выше темных аналогов.

Виски немедленно отозвались глухой болью: в поздний час лорд Эдвард был без «Властелина», однако на пальцах величаво сияли платиной белые перстни с алмазами. Камни пропустили импульс, но вернули Кристоферу рожденное им возмущение энергетического пространства. Неизбежный побочный эффект.

Совершать магические воздействия рядом с хозяином алмазов было себе дороже: блокировал тот или нет, камни всегда отзеркаливали искажение поля, стремясь возвратить энергию в первоначальное состояние. Сложное и энергозатратное преобразование вполне могло кончиться плачевно. Тем не менее, несмотря на зримые преимущества алмазов, немногие маги успешно пользовались этими своенравными камнями, а среди правителей предпочтение им – и почти исключительно им – отдавал только лорд Эдвард. За это он именовался, естественно, за глаза, Алмазным лордом, а сам Ледум – ледяным алмазом севера.

Но это было простенькое преобразование: необходимые расчеты пронеслись в голове у Кристофера в один миг, и сапфир моментально исполнил мысленную команду. Внешне ничего не поменялось, но молочная ванночка вновь стала теплой, самой комфортной температуры.

Кристофер погасил голубой электрический свет, щелчком пальцев зажигая более подходящие случаю свечи. Бросив в курящиеся благовония щепотку принесенного с собой светло-коричневого порошка, он опустился на колени и высыпал в молоко горсть свежих лепестков. Розы, пионы, малиновые азалии – цветы вызывающе яркими хлопьями поплыли в непорочной и благостной белизне. Аромат их немедленно усилился. Тонкой струей незаметно вливался в него дымок опиума, любимого Кристофером и модного нынче в высшем обществе Ледума.

Воздух становился сладок – сладок, как патока, – и загустевал прямо на глазах. Воздух пах ванилью и медом так сильно, что его было больно вдыхать: казалось, легкие вот-вот разорвутся. Пальцы предательски дрожали, но Кристофер велел себе успокоиться и, смирив взволнованное дыхание, аккуратно снял с ног правителя туфли из мягкой цветной кожи. Прикосновение это было сродни прикосновению к божеству, отозвавшись нутряной, неподвластной никакому контролю дрожью. Взяв в руки большую морскую раковину, блестящую от лака и просвечивающую лишь легким дыханием цвета, Кристофер принялся осторожно лить на ступни теплое молоко.

Завершив церемониальное омовение, аккуратно промокнул влагу шелковым полотенцем, убрал налипшие мокрые лепестки и нанес на кожу смесь ароматных масел. Мышцы лорда Эдварда все еще хранили остаточное напряжение, но то был естественный тонус. Правитель находился в превосходной физической форме, и многие только дивились, как ему это удается. При мысли о сокрытой в рельефах мышц силе Кристофер почувствовал, как горло невольно перехватило, будто ремнем, и глубоко внутри что-то тревожно заныло.

Бледные губы лорда чуть тронула заветная краска удовольствия. Кристофер знал толк в наслаждениях. Да, он был способным и в этом тоже.

Глава службы ювелиров частенько бывал в одном из закрытых клубов для развлечений элиты и не тратил там время даром. Касания кончиков пальцев были нежными и приятными, более разнообразными, чем у иных профессионалов, а нервное совершенство кистей и запястий обещало нечто заманчиво большее. Преданно заглядывая правителю в глаза, безмолвно спрашивая позволения, Кристофер прикоснулся губами к узким ступням, трепетно и страстно. Так фанатики целуют святыню. Вся его поза выражала покорность и желание повиноваться.

Наверное, вместо него у своих ног лорд Эдвард предпочел бы увидеть сейчас Октавиана Второго Севира. Новый лорд Аманиты успел крепко досадить за непродолжительное время своего правления. Лорд Эдвард сильно раздражен: должно быть, тяжелые мысли его вновь и вновь возвращаются к причине и ненавистному объекту этого раздражения.

Октавиан был лишь немногим старше самого Кристофера: в день церемонии, если она состоится, правителю Аманиты сравняется тридцать лет. Возраст, которому прощается все. Возраст, в котором все возможно: еще достаточно молод, чтобы позволить себе быть решительным, категоричным и непреклонным, и уже достаточно опытен, чтобы не совершить совсем уж глупых ошибок.

Несомненно, Октавиану повезло: он пришел на все готовое. Однако предприимчивый юноша не просто довольствовался дарами судьбы, но и по мере возможности активно приумножал их. Октавиан оказался талантливым магом, одаренным не только способностями, но и любознательностью, терпением и готовностью работать, в том числе и особенно – над собой. Мастерство его уже успело раскрыться: он овладел не только традиционными, но и многими секретными продвинутыми техниками, принятыми в доме Севиров, и даже занимался какими-то новаторскими исследованиями природы минералов.

Что ж, не исключено, что Октавиан окажется достойным или даже опасным противником, – но все же этого недостаточно, чтобы противостоять силе и опыту самого правителя Ледума. Кристофер ни секунду не сомневался: рано или поздно нахальный мальчишка будет поставлен на место и окажется у лорда Эдварда в руках. И совсем этому не обрадуется.

Возможно, действительно настала пора прервать затянувшуюся двусмысленную ситуацию с разными столицами. Зная характер лорда Эдварда, Кристофер не удивился его радикальному решению: настал лучший момент указать Аманите, что ее время прошло.

Неповторимое ощущение покоя затопило и тело, и сознание. Славно, очень славно. Вдыхание эфирных масел, чувственных наркотических благовоний погружало в глубокое расслабление, а присутствующие в составе афродизиаки пьянили и туманили взор, рождая желания и фантазии, все более и более смелые. Лорд Ледума, кажется, также наконец сумел отвлечься от своих привязчивых дум и утонуть в том, что происходило здесь и сейчас.

И когда Кристофер вновь поднял на него подернутые поволокой глаза, глядя снизу вверх с выражением, которое ни с чем нельзя было спутать, лорд Эдвард без лишних слов кивнул ему.

* * *

И все равно не вязалось.

Что-то было не так, найденных кусков мозаики явно не хватало, чтобы сложиться в более-менее понятную картинку. Если украденный шерл заменили на копию, почему же ее не нашли сразу после убийства? Кристофер ничего не сказал о ней, а эта информация могла бы помочь в поисках. Или глава службы ювелиров попросту решил, что это не его ума дело?

Еще вопрос: почему погибший сын лорда схватил чужой подлинный перстень, не удовлетворившись подделкой? Судя по тому, что знал Себастьян, Эдгар едва ли мог отличить настоящий камень от искусственного. Неужели его погубила – а лорда спасла – случайная ошибка? Если же Эдгар и в самом деле заподозрил подвох, почему не сообщил отцу?

– Простите, сэр, но эта информация строго конфиденциальна, – чинно ответил служащий – пожилой, начинающий лысеть мужчина.

Себастьян молча отогнул край воротника, непринужденно демонстрируя не раз выручавшую серебряную змею. Он ничего не собирался объяснять: знак инквизитора сам говорит за себя. Конечно, рискованно вот так, в многолюдном помещении городского вокзала, разыгрывать подобный спектакль, но смелость, как известно, уже половина успеха. И вообще, прятаться лучше всего на виду, это каждый знает.

Однако частенько он в последнее время эксплуатировал образ инквизитора. Как бы не привлечь внимание настоящих работников святой службы, не пустить по своему следу свору псов.

– Но, конечно, она не под грифом «Совершенно секретно», – уже уступчивее проговорил мужчина, внимательно вглядываясь в лицо Себастьяна, будто пытаясь запомнить каждую черту. – Одну минуту, сейчас же посмотрю в регистрационной книге.

Ювелир не проронил ни звука, являя совершенное напускное безразличие к происходящему вокруг. Мельтешили люди, приезжающие, уезжающие, провожающие, опаздывающие. Лениво поглядывая по сторонам, вальяжно прогуливались охранники. В углу сидела парочка профессиональных нищих, отстегивающих администрации процент с выручки за возможность попрошайничать в таком хлебном месте. Впрочем, сидели они тихо, культурно и никому не мешали. Торговцы наркотиками мастерски сливались с общей массой, как невзрачные хищные рыбы, плотоядно выискивая потенциальных клиентов. Опытный взгляд Себастьяна безошибочно определял такой контингент. Их товар, самого низкого сорта и качества, был опасен для здоровья и порой даже жизни: от употребления грязного нерафинированного сырья, да еще и с примесями непонятного происхождения, нередко случались смертельные исходы. Зато дешевизна манила и неминуемо помогала находить своего покупателя. Особенно среди приезжих из некрупных городов попадалось много неискушенных, у которых от здешних соблазнов и небывалых вольностей разбегались глаза и ослабевало чувство опасности.

Ледум был городом самых современных нравов, отвергающим косность, не знающим ограничений и запретов. Здесь разрешалось все, с чего шел налог в казну. Деньги имели первостепенную важность и давали доступ к любым удовольствиям жизни. Приезжие валом валили в северный полис, мечтая окунуться в атмосферу вседозволенности и острых ощущений, кто-то на время, а кто-то – надеясь зацепиться и остаться здесь навсегда. Но не все мечты сбываются, по крайней мере, в том виде, в каком представлялись изначально. Город затягивал, как хищная воронка водоворота, и выбраться на поверхность удавалось только действительно сильным пловцам.

Себастьян с сожалением поглядел на пестрый рядок откровенно одетых молодых людей, обреченно прислонившихся к грязной стенке у самого входа. Вокзальные проститутки обоих полов, некоторые совсем юные, почти дети, – самый низший сорт торговцев собственным телом. Свободная любовь – часть официальной идеологии Ледума – привлекала многих. Но не все рассчитали свои силы. Жадный, ненасытный молох города проглотил их, пережевал и выплюнул, даже не заметив, как под стальными жвалами хрустнули и сломались хрупкие человеческие судьбы…

Давнее противостояние между главными городами Бреонии – Аманитой и Ледумом, который многие называли второй столицей, – базировалось в том числе и на вопросах общественной морали. В Аманите чтили традиции, старые нормы и понятия о чести, строгий культ семьи. Церковь сохранила там свое последнее прибежище и до сих пор в обязательном порядке освящала браки, узы которых по-прежнему считались нерушимыми. Разводы и измены были недопустимы. Общественное мнение зорко следило за нравственными устоями, оберегая их от падения, и жестоко порицало все, что хоть как-то ему противоречило.

В Ледуме смеялись над церемонностью и чопорностью столицы, называя жителей пуританами, а в Аманите, в свою очередь, презрительно именовали Ледум городом греха.

На самом же деле то были только знамена, пафосные символы противоположностей. Костры, ярко горящие в ночи и манящие орды глупых мотыльков. Охотясь за камнями, Себастьян регулярно посещал обе столицы и провел там достаточно времени, чтобы изучить досконально. Все было не так однозначно: и в одном, и в другом случае исключения из правил тщательно скрывались за внешним фасадом.

Выбор тут – дело вкуса, не более.

– Вот, нашел, – наконец-то сообщил служащий. – Некто господин Стефан, прибывал к нам из Аманиты на две недели, на этот срок арендовал багажную ячейку.

Себастьян чуть было не расхохотался ему в лицо. Логично, ничего не скажешь. Максимально честный ответ. А чего он, собственно, ожидал? Что преступник любезно оставит ему имя и координаты, а лучше – сам украденный шерл? В этот раз не повезло.

– Благодарю за содействие, – без лишних эмоций ювелир отчеканил условную фразу и отвернулся, намереваясь уйти.

– Одну минуту, господин инквизитор, – неожиданно окликнул его служащий. – Я хотел бы записать номер вашей фибулы, если не возражаете.

– Разумеется, – совершенно спокойно отозвался Себастьян, внутренне на чем свет стоит костеря себя за непростительную медлительность, грозящую ненужными осложнениями.

Стоило исчезнуть незаметно, пока служащий не опомнится. Но сейчас ничего не попишешь – отказать он не мог. Инквизиция проявляла пытливый интерес к действиям своих адептов и строго контролировала каждого. Поэтому всякий гражданин мог попросить номер фибулы, чтобы сообщить в городское отделение, если возникли хоть какие-то сомнения в правомерности действий святой службы.

Надо же, какие сознательные работники городского вокзала: бдят, не зная отдыха! Мало им как будто повседневных забот. Местные инквизиторы, несомненно, заинтересуются фактом нелегального использования служебных полномочий давно умершего собрата и начнут, а вернее, возобновят старое расследование.

Этого только не хватало.

Ювелир грустно покачал головой, выходя на привокзальную площадь, и глубоко вдохнул тяжелый влажный воздух. Придется, видимо, распрощаться с приметной фибулой, не раз выручавшей в трудную минуту. И так тянул до последнего: однажды она уже засветилась здесь, в Ледуме, когда ему вот так же потребовалось незаконно добыть некоторые сведения. Большим риском было вновь использовать ее. Мало того, что проявил неосмотрительность, необоснованную беспечность, так вдобавок снова ничего не выяснил.

Как-то несчастливо начинается дело с шерлом.

Себастьян с сожалением отцепил фибулу и незаметно выбросил в одну из больших урн для мусора. Вряд ли кто-нибудь найдет ее здесь.

Дождь наконец прекратился, и наступило практически полное безветрие. Это было очень кстати: в Ледум как раз прибывал крупный торговый дирижабль. Сигарообразный воздушный корабль величаво плыл в сером небе – зримый символ прогресса и развития воздухоплавания. Зависнув над местом посадки, дирижабль начал медленно терять высоту. Снижался он практически вертикально – сразу видно, команда опытная. Ожидавшие внизу работники вокзала готовились принять и привязать к причальным мачтам сброшенные канаты, чтобы потом притянуть воздушное судно как можно ближе к земле для разгрузки и последующей погрузки товара.

Наблюдение за исполинским кораблем, легко и изящно парящим в небесах, естественным образом умиротворяло. Себастьян, как мальчишка, любил дирижабли и воздушные путешествия. Медлительность и плавность хода расслабляли беспокойный ум. Длительные перелеты измерялись неделями, за это время сильф успевал полностью восстановиться и напитаться своей стихией – энергией чистого воздуха за пределами городов.

Себастьян любовался синхронными, слаженными действиями людей, прокручивая в голове и без жалости отбрасывая варианты дальнейших действий. Все они оказались непригодными.

Время шло, а дело только запутывалось и усложнялось.

Глава 9,

в которой раскрываются сомнительные прелести долгой заклятой дружбы

Узкая дверь камеры отворилась беззвучно.

Одинокий посетитель вошел внутрь и нарочито неторопливо, против своего обыкновения, начал спускаться по выточенным в камне многочисленным ступеням, с завидной методичностью ставя ногу на каждую. Гулкое эхо немедленно увязалось следом, прыгая по лестнице, дурачась и беспорядочно отражаясь от поверхностей пола и стен. Сама камера была просторной, теплой и сухой, но уж очень темной – с единственным крохотным решетчатым оконцем в углу под самым потолком.

Тишина, царящая здесь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, разбилась, разделилась на до и после: вошедший без жалости резал ее ножами каблуков, как переспевшую, готовую вот-вот треснуть дыню.

Свернувшийся на нарах узник лениво пошевелился, расправил ноги и встал – чтобы немедленно растянуться ниц. Но почему-то в этом движении совсем не ощущалось смирения, страха или хотя бы почтительности: не преклонение, а скорее гимнастическое упражнение, выполненное, однако, с завораживающей грацией.

Мужчина выглядел аскетично: из одежды – только пара коротких, до колена, потертых штанов. Крепкое жилистое тело оставалось почти неприкрытым, правильной формы мускулы мягко перекатывались под кожей. Длинные темные волосы, щедро сбрызнутые ранней, неяркой серостью седины, были туго заплетены в причудливые, но подчеркнуто аккуратные узлы косицы.

Широкую спину заключенного полностью покрывала татуировка: затейливый узор тянулся от левого плеча до поясницы. При внимательном рассмотрении сложная вязь отдельных черт складывалась в оскалившего пасть вервольфа – ритуальный, имеющий сакральный смысл рисунок.

Этого матерого, впечатляющего мощью волчару укрывало нежное кружево причудливо сплетающихся шрамов различного происхождения: были здесь и небольшие отметины от пуль, и четкие узкие следы лезвий, и зажившие рваные раны от когтей или клыков, и рубцы от неудачных падений.

А поверх всего этого великолепия – змеящиеся длинные метки, которые оставил кнут.

– Да по тебе часы можно сверять, Эдвард… лорд Эдвард, – поправился мужчина быстро, но без излишней поспешности: знал, что последует за дерзостью, и попросту не желал лишний раз напрашиваться на неприятности. Голос узника был спокоен и глубок, однако не лишен некоторой язвительности и природной резкости звучания.

– А ты все ждешь, что однажды я не приду, Шарло? – ласково улыбнулся в ответ правитель, сложив руки на груди. Он наконец спустился и остановился прямо перед заключенным, по-прежнему неподвижно распростертым на полу.

Эхо затихло.

– А как же. Все надеюсь, милорд, что рано или поздно кто-то свернет тебе шею. – Узник встал на колени, не рискуя поднимать глаза выше ног правителя. Его запястья были скованы сразу двумя парами кандалов: одни обыкновенные – тяжеленные железные кольца, скрепленные прочной массивной цепью, – и пара тонких и изящных браслетов-наручников на блестящей серебряной цепочке. Причем вторые доставляли куда больше неудобств и проблем, сделанные из пресловутого сплава «Люкс», лишающего мага силы. – Но надежда, похоже, действительно глупое чувство.

– Ты бессовестно лжешь, Шарло, – возразил лорд Эдвард, со странным удовлетворением разглядывая пленника и продолжая неприятно улыбаться, улыбкой жестокой и такой острой, что ей можно было вскрыть горло, как бритвой. – Мои визиты – единственное, что осталось в твоей реальности, в твоем жалком существовании. Ты ждешь их с нетерпением и считаешь томительные часы, а может, и минуты, чтобы не свихнуться окончательно в этом каменном мешке, во тьме и одиночестве. Убежден, за прошедшие долгие годы ты успел полюбить меня, ведь один только я проведываю тебя здесь, как заботливая бабушка, каждые две недели.

– Так жаждешь моей любви? – в тон усмехнулся Карл, не обращая внимание на оскорбительную привычку правителя называть его уменьшительно-ласкательным вариантом имени. В свою очередь, узник и сам частенько опускал высокое титулование, так что в этой игре они были квиты. – Тогда дело совсем плохо. Впрочем, ненависть и вправду сложно бывает отличить от любви.

– Если отнять мое блестящее общество, твоя жизнь станет совершенно пустым, мучительным бременем. Я ведь обещал тебе ад на земле. Не знаю, как он выглядит на самом деле, если вообще существует, но мне кажется, это что-то подобное.

– Уж кто-кто, а ты совершенно точно узнаешь, как выглядит ад, – зловеще посулил узник. – Не сомневайся, однажды кто-нибудь отправит тебя туда на экскурсию в один конец.

– И почему те, кто ненавидит, всегда желают смерти? – Лорд Эдвард в недоумении качнул головой. – Смерть – всего лишь миг, который зачастую даже не осознается. Мои враги могут только мечтать и просить о смерти – такую милость я оказываю избранным, в основном своим глупым оступившимся детям. Смерть – не наказание. Наказание должно длиться как можно дольше и в идеале приводить к раскаянию… Хотя нет, в настолько утопичные идеи я не верю.

– Не сомневаюсь.

– В твоем случае наказание будет сопоставимо по времени с вечностью. Не думай, что после моей смерти что-то изменится и новый лорд освободит тебя. Никто и не подозревает, что ты все еще жив, ни в каких списках ты не числишься. Ты даже не сидишь в тюрьме. И в тот день, когда я все-таки не приду, ты познаешь, что такое настоящая тоска и безысходность. Ты погрузишься в пучину беспросветного отчаяния и вскоре окончательно сойдешь с ума. От тебя и сейчас веет безумием, Шарло. Понимаю, понимаю: в сложившихся условиях трудно сохранить рассудок ясным, даже если воля тверда, как алмаз.

В ответ на недоброе пророчество Карл лишь саркастически хмыкнул, впрочем, не производя впечатление помешанного. Правитель успел хорошо изучить характер узника: природный оптимизм помогал тому справляться с самыми тяжелыми временами и, пожалуй, искренне верить, что однажды что-то изменится к лучшему.

– Тебя не проведешь, мой сиятельный лорд, – пренебрежительно откликнулся Карл. – За столько-то лет пора бы и научиться разбираться в человеческих душах, не так ли? Но я тоже поднаторел в этом. И если я лгу тебе, как ты уверяешь, задумайся, кому лжешь ты сам? Не самому ли себе?

– О чем ты болтаешь, Шарло? – не понял лорд Эдвард.

– Я нужен тебе не меньше – а может, и больше, – чем ты мне. Твоя вершина недосягаемо высока – и одинока. Стандартная плата за власть, стремящуюся к абсолюту. Но знаешь ли… ограниченность обречена бесконечно стремиться к абсолюту. Ты окружен людьми, но с кем из них ты можешь говорить? Не приказать, не унизить, не обругать, не напугать до полусмерти? Не услышать в ответ одно лишь раболепное, давно набившее оскомину «Слушаюсь, милорд», «Будет исполнено, милорд»?

Последние слова Карл произнес нарочно заискивающе, передразнивая угодливую, приторную подобострастность придворных. Лорд Эдвард поморщился, словно съел что-то кислое, но в этот раз промолчал.

– Ты изнурен дотошным поклонением, – со смешком продолжал заключенный. – Тебе все хуже горькой полыни осточертели… Не так ли? Только со мною ты позволяешь себе откровенность. И ты приходишь, потому что больше идти некуда. Ты даровал все возможные свободы, легализовал все пороки, но люди так и остались рабами. Впрочем, на то и был расчет: вседозволенность ограничивает больше, чем манящие, будоражащие запреты, которые так и хочется нарушить. Ты прав, наверняка я буду горько сожалеть, если однажды ты не явишься. Но это потом. А сначала я буду ликовать: упиваться мыслями о твоей смерти и представлять в красках, как именно это произошло. В этот день я буду самым счастливым человеком в Бреонии…

– Ты хотел сказать, оборотнем? – колко уточнил лорд Эдвард, одним лаконичным ударом прерывая поток мечтаний. Неуместных, несбыточных мечтаний.

– Именно, – помрачнел Карл, тяжело возвращаясь на грешную землю. – Однако, благодаря твоим стараниям, я уже и думать забыл о своей второй ипостаси.

Тем временем правитель придирчиво обводил помещение взглядом, проверяя работоспособность магических заклятий, поправляя кое-где ослабевшие. По периметру камеры, так, чтобы узник не мог до них добраться, были зафиксированы драгоценные камни, удерживающие его сущность в неизменном состоянии.

– Если недоволен, могу закрепить тебя в ней. Скучаешь по когтям и шерсти, Шарло? Ну, посидишь на цепи год-другой, глядишь, снова захочется быть человеком.

– Делай что хочешь, пока я в твоем распоряжении, – равнодушно пожал плечами тот. – Кто знает, как все обернется. А пока развлекайся.

Лорд Эдвард беззлобно рассмеялся. Однако твердости характера Карла нельзя было не признать. Немалая душевная сила оставила зримые следы на его лице – следы размышлений, тревог и сомнений… принятых с кровью решений. Слишком резкие черты, жесткие характерные складки.

– Когда же ты потеряешь свой оптимизм, Шарло? – Правитель рассматривал пленника с каким-то естественнонаучным интересом, как лабораторную крыску. – Как наполовину зверь, ты должен был давно утратить нерациональное человеческое чувство – надежду. Но ее из тебя ничем не получается выбить.

– Ты прекрасно знаешь, что во мне доминирует человеческая природа, а не звериная.

– И тем не менее ты не человек. Или лучше сказать – недочеловек. – Лорд Эдвард желчно усмехнулся, отбрасывая маску доброжелательности. – Ты предал человеческий род за возможность пробуждения иррационального, за возможность уходить в обратный мир – мир с обратной организацией пространства и времени. Для людей ты навеки стал чудовищем. Кстати, если забыл, могу напомнить, когда ты последний раз примерял свою хвостатую ипостась. Тридцать четыре года назад, в тот самый день, когда я собственноручно казнил своего сына. Я казнил его из-за тебя, а ты в это время пытался трусливо удрать из города, смекнув, что переворот не удался.

– Нет, Эдвард, – насмешливо возразил Карл, ощерив клыки, которые даже сейчас очевидно превышали размер и остроту человеческих, – ты казнил своего сына вовсе не из-за меня. А из-за того, что тот был мерзавцем и властолюбцем и захотел прикончить тебя, грезя о титуле лорда. Он заслуживал смерти.

– Но ты же не станешь отрицать, по крайней мере, что именно ты надоумил его и любезно взял на себя все хлопоты по организации заговора? – На сей раз лорд Эдвард пропустил мимо ушей панибратское обращение, хотя, безусловно, заметил, как его попытались слабо куснуть.

Глупый ручной оборотень все никак не отвыкнет кусаться.

– Не стану, – охотно согласился Карл. – В какой-то мере я даже горжусь, что участвовал в той давней авантюре, пусть она и не удалась. Славные были деньки, славные люди. Ты ведь и сам наверняка вспоминаешь ушедшие времена? Когда вокруг еще были люди, которые позволяли себе мыслить.

– Мыслители зашли слишком далеко и превратились в преступников и заговорщиков, – отрезал правитель. – Но довольно об этом. Предадимся ностальгии в следующий раз. Благо времени предостаточно.

– Да… вижу, сегодня ты пришел не только поиздеваться и отточить язык, вспоминая о прошлом. Волны твоей ауры – холоднее, невыносимее обычного. Еще немного, и они изранят даже мое физическое тело. Ментально я уже чувствую боль. Что случилось?

– Ты все такой же блестящий интуит, как и прежде, Шарло, – вынужден был признать лорд Эдвард. – На это я и рассчитывал. Не буду томить тебя – посмотри сам.

Получив позволение, Карл медленно поднял голову и устремил на правителя жесткий застывший взгляд. Глаза его были мраморными: желтый, зеленый и коричневый цвета расползались кляксами в радужках, проникая друг в друга, чуть расплываясь на витиеватых, неровных границах. Подобное крапчатое распределение цвета считалось для человеческой расы пороком, признаком дурной крови, хотя после долгих лет практики встречалось у некоторых магов и звалось глазами цвета драгоценных камней. Несмотря на слабое, практически отсутствующее освещение, зрачки были стянуты в тонкие, едва видимые вертикальные черточки.

Нехорошие, опасные глаза.

Узник жадно вгляделся в стоявшего перед ним правителя. Волевые, хищно заостренные черты лица расправились и осветились удивлением. Он будто смотрел внутрь: не на человека, а на вибрации энергетики, на окраски силы, по которым можно понять многое.

Кажется, удовлетворившись, Карл обратил внимание и на очевидные внешние признаки. Заметил, конечно же, непривычно короткие белые волосы, но на удивление не ляпнул ничего ехидного.

Для сегодняшнего визита лорд Эдвард предпочел не привлекающий излишнего внимания темный дорожный плащ, простые одежды траурных цветов и высокие сапоги со штиблетами. Помимо стандартного набора перстней на предплечьях были защелкнуты боевые алмазные наручи с выгравированными на них трехлепестными лилиями. За поясом – приятная тяжесть массивного дисциплинарного кнута, которым при желании и должном мастерстве можно убить с одного удара. У левого бедра на богато украшенной перевязи – легкий, чуть изогнутый меч.

Карл, как и многие, помнил этот великолепный клинок со сложной узорчатой гравировкой на лезвии – легендарный меч-призрак. Он пришел из тех давних времен, когда не было еще изобретено огнестрельное оружие и умение фехтовать требовалось каждому, чтобы выжить. Из тех давних, растворившихся в человеческой памяти времен, что и сам лорд Ледума. Конечно, сейчас меч представляет собой скорее элемент декора, нежели подлинное оружие. Хотя, чем черт не шутит, иногда и его приходится пускать в ход.

Иными словами, облик лорда-защитника Ледума являл собой вид опытного боевого мага в состоянии полной готовности. Давненько же такого не видели.

– Тебя пытались убить, Алмазный лорд. Но, похоже, первоклассные защитные камни отвели от тебя беду – за тебя умер другой человек… одной с тобой крови. Твой младший сын. Но и старший, судя по всему, готовится пополнить главную достопримечательность Ледума – фамильное кладбище инфантов. Подозреваешь его?

Лорд Эдвард отрицательно покачал головой, пропустив неудачную шутку.

– Не думаю, – поджал губы правитель. – Эдмунд слишком труслив для того, чтобы предать меня. Слишком слаб, слишком бездарен – и понимает это. Он не самоубийца.

– Несомненно. Но Эдмунд и не глупец. Он знает, что обладает преимущественным правом на престол, но вряд ли когда-то дождется его. Я вижу, совесть его нечиста. Он боится, боится наказания.

– Все так. Это потому, что инфант скрыл от следствия некоторые важные факты… Утаил то, что обязан был сказать. Ответь лучше, как совершили покушение? Кто стоит за ним?

Карл еще ненадолго задумался, не отрывая от лорда-защитника Ледума своих неподвижных глаз. Янтарные оттенки стали совсем яркими, пятнисто светясь в полумраке, что выглядело, мягко говоря, жутковато. Любого нормального человека мороз бы продрал, потому как сразу становилось понятно: перед ним нелюдь.

– Не вижу, – сказал наконец Карл, устало прикрыв веки. Призрачное сияние радужек померкло. – Это было что-то особенное. То, чего нельзя ожидать. То, что не оставляет следов.

– Как если бы для убийства использовали шерл? – нетерпеливо подсказал лорд Эдвард.

– Шерл? Не может быть! Вот оно как обернулось… – с большой долей скепсиса протянул узник, что-то прикидывая. – Трудно, но, в принципе, возможно.

– Это все, что ты можешь сказать? – в тоне правителя появились тяжелые, дурные нотки. – Если не понял, Карл, я интересуюсь не из пустого любопытства.

– Догадался уж. – Карл ощутимо напрягся, услышав, что его назвали полным именем: это означало, что игры кончились. Такая перемена в настроении не могла не напугать пленника, хоть тот и постарался скрыть постыдный страх. Лишь в голосе чуть-чуть отдалось раскатистое утробное рычание, как отзвук далекой нестрашной грозы.

– Мне нужны ответы.

– Прости меня, лорд. Все отпечатки, все следы тщательно затерты. Работал мастер высокого класса.

Оборотень был прекрасно осведомлен, почему до сих пор жив. Конечно, не из-за желания лорда Эдварда таким прихотливым образом отомстить за смерть сына или организацию давнего заговора. Карл обладал не только редкими знаниями, которые потихоньку и с большим трудом, но все же удавалось вытянуть, но и редчайшими, поистине уникальными навыками, которые нельзя было отобрать, но зато можно использовать. Правитель Ледума привык уважительно относиться к такому набору ума и способностей, а потому высоко ценил своего пленника, который отнюдь не всегда был таким своеобразным.

Родился Карл человеком, с обыкновенными, ничем не примечательными карими глазами, но с живым умом и талантом работать с минералами.

Талант мага сродни таланту музыканта. В принципе, любой человек может хранить дома скрипку и время от времени любоваться инструментом, гордясь его историей и стоимостью, и даже демонстрировать друзьям. Некоторые с разной степенью успеха пытаются научиться извлекать всевозможные звуки и даже составлять из них композиции различной сложности и красоты. При должном терпении и постоянной практике отдельные ученики в конце концов становятся профессионалами. Но это все же не вершина. Только единицы способны сочинить или сыграть поистине гениальные, уникальные вещи, повторить которые невозможно. И тут сухой академизм бессилен: разжечь такое пламя может только искра изначального таланта, которая либо есть, либо нет.

Карлу повезло: ему выпал счастливый билет. Но предприимчивому молодому заклинателю этого показалось мало, ведь у всех магов было одно, но очень существенное слабое место: без доступа к камням они превращались в самых обычных людей, полностью теряя свои преимущества.

Карла это не устраивало. Он вознамерился овладеть силой, которая не зависела бы от внешних условий. Силой, которая крылась бы в нем самом.

И, как ни странно, это удалось.

Вообще, чтобы обрести возможности оборотня, нужно родиться оборотнем. Это самый простой и надежный способ, изобретенный самой жизнью. Такие назывались истинными оборотнями. Но особо любопытные и страждущие выяснили, что есть и другие пути заполучить заветную способность к трансформации, быстрым реакциям, нечеловеческой силе и связям с обратным миром.

Одним из них и воспользовался Карл, а именно съел собственноручно вырезанное из груди еще бьющееся сердце оборотня, вошедшего в полную силу. Не очень-то эстетичный обряд, но определенно стоящий.

Карл выбрал представителя самой древней и сильной семьи – оборотней, принимающих обличье волков. Конечно, это была рискованная операция, чреватая самыми разными последствиями: от неконтролируемых обращений до невозможности вновь принять человеческий облик. Этого, к счастью, удалось избежать, однако без побочных эффектов не обошлось. Прежде всего невозвратность преобразования и невозможность оставлять потомство из-за серьезного генетического сбоя. Но на это Карл оказался готов пойти.

– И без тебя знаю, что следов не осталось. – Лорд Эдвард нахмурил светлые брови. – Вижу это и сам. Воспользуйся своей чертовой звериной интуицией. Ты провоцируешь наказывать тебя, когда я этого не хочу.

Карл тяжело покачал головой и сгорбился, как загнанный, угодивший в западню волк, готовый защищаться до последнего. Вот только возможностей больше не осталось. Единственное, что он мог, – попытаться сохранить достоинство во власти бывшего заклятого врага, который превратился в хозяина на долгие годы. Но и само понятие достоинства постепенно растворялось в этой темной одинокой конуре, где его заперли безо всякой возможности бегства.

– Прости, – хрипло прошептал оборотень, вновь устремив взгляд в пол. – Лицо того, кого ты хочешь видеть, скрыто от меня, как будто туманом. Только одно могу сказать точно: убийца жаждет уничтожить, лишить тебя жизни, и это похоже на одержимость. Но он не намерен занимать твой трон и становиться лордом-защитником Ледума. Такой цели у него нет.

– Октавиан? – без особой уверенности предположил правитель, вслух высказывая мысли многих подданных. – Уж он-то, конечно, не имеет намерения закреплять за Ледумом статус столицы и переселяться сюда, со всем двором в придачу. Хочет оставить на троне наместника, должно быть.

– Косвенное доказательство, – с сомнением протянул Карл. – Меня оно не убеждает. Возможно, он причастен, а возможно, нет. Очевидно следующее: Октавиан Севир всерьез намерен показать, кто в доме хозяин. Все мысли его о тебе, Алмазный лорд. Но это еще ни о чем не говорит.

Глава 10,

в которой вновь приходят психоделические сновидения из прошлого

Под самое утро Себастьяну приснился его кошмар.

Все шло как нельзя лучше: волшебный, сказочно тихий час перед рассветом – единственный, когда можно застать охрану врасплох. У людей в это время невольно притупляется внимание, замедляются реакции и движения… Правда, в случае со стражами надеяться на это довольно опрометчиво. Все-таки это не совсем люди, хоть и для поддержания жизнедеятельности им по-прежнему требуются сон, вода и пища. Правильнее всего назвать их биологическими механизмами для убийства. Себастьян не мог сказать точно, были ли стражи разумны. Судя по всему, нет.

Те же замшелые стены, лабиринты ходов, уходящих корнями вглубь скал. Самое сердце Пустошей. Древняя, пропахшая временем пещера, существовавшая, скорее всего, еще до образования человеческих городов-государств, составляющих теперь привычную Бреонию. Чистым безумием было заявиться сюда: только тяготы и опасности пути преодолел бы не каждый.

Но в те дни Себастьян был еще молод, самонадеян и бесстрашен – одним словом, глуп, как и положено сопливым юнцам. Неизвестно почему, но до сих пор удача сопутствовала неопытному ювелиру. Удача – ветреная дамочка, которая любила молодых. Она кружила шальную голову, раззадоривала на подвиги, призывая отвергать осмотрительность. И с легкомысленным азартом он кинулся в авантюру.

Всем ведь в юности знакомо такое чувство, будто мир вращается вокруг тебя и готов в любую минуту рухнуть к ногам? Энергия бьет через край, и кажется, нет ничего невозможного, стоит только взяться за дело – в особенности с твоими-то исключительными талантами, умом, силой, упорством… Ну, или хотя бы с чем-то одним. Жизнь представляется чередой легких и захватывающих приключений, а смерть… смерть вообще не принимается всерьез.

Потому-то Себастьяну, в определенных кругах успевшему снискать славу счастливчика, и предложили то рискованное дело. Это правда, в начале своего пути он казался настоящим баловнем судьбы. Уже в первые годы выходец из Лесов Виросы шутя заработал свою репутацию, свое имя, которое гремело до сих пор. Опьянев от успехов, он уверовал в свою неуязвимость, решил, что ему все по плечу.

Даже ограбить драконью пещеру.

Разумеется, в прямом смысле лезть в пасть дракону – стопроцентное самоубийство. Именно так и пополнялись ряды стражей, состоявшие сплошь из неудачливых воров. Настолько дерзок не был даже молодой Серафим. Испытывать судьбу, нарываясь на представителя старейшей расы, он не собирался. Однако избежать встречи казалось делом нетрудным: вопреки распространенному мнению, в своих пещерах драконы не живут, проводя под землей не слишком много времени. Обычно есть несколько крупных пещер, которые дракон использует как кладовые для сокровищ и, возможно, места для редкого отдыха. И сейчас хозяина не было.

Все тем же, тщательно построенным много лет назад, маршрутом Себастьян пытался пройти лабиринт пещеры. Коридоры бессовестно петляли и извивались, рассыпаясь десятками ложных путей, по большому кругу заводящих назад или в тупики. Высокие своды терялись в темноте. А ювелир все скользил и скользил вдоль прохладных стен в непроглядную кромешную тьму.

В этот раз сон развивался иначе: Себастьян чувствовал мучительное волнение, ибо знал заранее, чем все закончится. Такого раньше не случалось. Тем не менее изменить что-то ювелир не мог: сон вел его за руку, точно безвольную куклу, нес вперед так, как мощное течение реки увлекает в шумящий вдалеке водопад. Как и всегда, все было неизбежно: Себастьян только обреченно подчинялся силе сна.

Надо сказать, план был грамотен и относительно безопасен. Себастьян избрал самую простую и в то же время эффективную тактику проникновения и захвата объекта. Они работали вдвоем.

Войдя в пещеру, они разделились: целью Моник было отвлечь на себя стражей, обладавших, по-видимому, чем-то вроде коллективного сознания, а задачей Себастьяна – проникнуть в святая святых, отыскать и похитить заказанный драгоценный камень. Ну, может, прихватить еще пару-тройку образцов подороже, если удастся. Запустить руку в драконью сокровищницу – звучит как сон! Упускать редкую возможность было нельзя.

Встретиться они собирались по пути к одному из выходов и уже вместе спасаться заранее подготовленным бегством.

Все шло идеально: стражи мгновенно засекли Моник и начали стекаться к ней. Нечеловечески чутким слухом сильф различал их быстрые уверенные шаги и легкий, почти летящий бег Моник. Ничего, чего они не предусмотрели заранее. Ничего, что могло насторожить.

Себастьян ни на секунду не сомневался: у Моник получится обмануть стражей, получится выйти из методично сжимающегося кольца. Она обязательно справится. Как-никак Моник была одним из лучших следопытов и охотников Виросы и не хуже него самого умела вскрывать замки, открывать любые двери. С тех пор как они стали компаньонами, Моник превосходно справлялась с воровскими заданиями, демонстрируя отменные бойцовские навыки, силу и выносливость. За три года их насыщенной событиями работы они крепко проросли друг в друга, став практически единым целым, и даже внешне сделались похожи. Это была связь невероятной силы.

Связь, которую, как он думал, не в силах разорвать даже смерть.

Пара стражей поумнее все же встретилась на пути, но оба раза Серафим был быстр: головы отделились от тел прежде, чем импульс понимания достиг их. Понимания, что их больше нет.

Убить стража тяжело. На собственном горьком опыте, оставшемся на память в виде пары замысловатых шрамов, Себастьян уяснил, что существует единственный быстрый и надежный способ убийства – отсечь голову. Даже прямой удар в сердце не давал такого впечатляющего эффекта, не говоря уж про поражения прочих частей и внутренних органов. На раны стражи попросту не обращали внимания, так как не чувствовали боли. Они сражались до тех пор, пока были в состоянии передвигаться.

Даже обезглавленные, туловища продолжали судорожно дергать конечностями, пытаясь ползти, но уже не представляли опасности.

Кровь из рассеченных артерий рекой разливалась позади, понемногу впитываясь в земляной пол.

Кровь каплями стекала по узкому клинку, оставляя ненужный след.

Отирать лезвие не было времени, ни единой лишней секунды: стремительным вихрем Серафим ворвался в хранилище, особым чутьем ювелира угадывая нужный камень. Готово!

Едва взяв в руки заветный минерал, Себастьян обмер. Что-то изменилось. Реальность померкла, в единый миг лишившись и объема, и цвета, и даже запаха. Зрение неожиданно отказало, и ювелир, спотыкаясь во мраке, как пьяный, кинулся прочь, спеша выбраться наружу. Звуки тоже отдалились. Еще минуту назад он легко различал даже дыхание Моник, петляющей по путаным нитям лабиринтов. Теперь же стук собственного сердца доносился как сквозь толщу воды, да еще и с перебоями. Чертыхаясь, на ватных ногах Себастьян с трудом пробирался сквозь черный тягучий кисель пространства к выходу в этом бесцветном двумерном мире.

Что-то изменилось. Что-то непоправимо, бесповоротно нарушилось, исказилось, сломалось! И в этом сне, как и много лет назад, Себастьян сразу понял что.

Это был дракон.

Какой-то древней, наследственной прапамятью крови Себастьян сразу узнал его, почуял страшное присутствие. Ошибки быть не могло. Драконы – самые могущественные и опасные среди старших рас, и все без исключения нелюди признавали в них сильнейших. Видимо, сама сущность сильфа дала Себастьяну знать, что пора уносить ноги – или умереть.

Дракон был еще далеко, но даже приближение его меняло многое: действия стражей стали более умелыми, четкими и согласованными. Они как будто проснулись, сбросив оцепенение полудремы, и явили подлинные свои способности. Часть стражей уже окружила Моник, часть переключилась на Себастьяна. Угодив в ловушку, ювелир пытался найти верное решение, но того, кажется, не существовало.

Не было времени размышлять, откуда и почему дракон появился здесь именно сейчас, в этот роковой миг. Это катастрофа, конец всему. Себастьян ощутил приступ даже не страха – парализующего животного ужаса – и отупело застыл, как корова под ножом мясника. Это был ужас, заложенный на генетическом уровне, отключающий разум и отдающий тело во власть инстинктам и темному подсознанию.

Нет, нельзя так просто подарить им свою жизнь – проснулся инстинкт самосохранения. Первобытный, самый мощный инстинкт, он заставлял двигаться, бороться до последнего. Ведомый им, Себастьян пришел в себя. Сердце стучало, в крови опьяняюще кипел адреналин. Еще есть немного времени. И выход только один – спасаться бегством!

И Себастьян побежал со всех ног, благо в скорости он превосходил стражей.

…Но… как же… Моник?

Несмотря на судорожно плещущуюся в сознании безотчетную панику, Себастьян нашел в себе мужество глубоко вдохнуть и трезво оценить ситуацию. Силы были неравны – чудовищно, колоссально неравны. Так просто не бывает.

Увы, надо честно признаться себе: помочь боевой подруге он больше ничем не сможет. Из этой пещеры ей не выйти. Должно быть, стражи уже схватили ее и разорвали на части. Почти наверняка это так. Почти наверняка Моник мертва. Сейчас это невозможно осознать, но…

Рано или поздно смерть находит каждого ювелира. Каждый из них не раз встречался с ней лицом к лицу и зачастую был обязан жизнью лишь счастливому стечению обстоятельств. Но удача – еще и изменчивая дамочка. Она мало кому остается верна надолго.

Моник всегда была отважна. Она прекрасно знала о серьезном риске их специфической работы, об опасности гибели. Каждое задание – игра со смертью. Хотела бы Моник, чтобы он тоже погиб сегодня, погиб напрасно и глупо, в неравной борьбе? Наверное, нет. Она бы выбрала для него второй шанс.

Она бы выбрала для него жизнь.

Несмотря на доводы рассудка и здравого смысла, Себастьяна неудержимо тянуло назад, и с каждым сном все неудержимее, все сильнее. Он знал, что так и не сможет простить себе краткой минуты малодушия. Что совесть и чувство вины будут грызть за этот бесчестный поступок, остервенело и жадно, как голодные псы – мясную кость. И больше ему не хотелось вновь, раз за разом, совершать гнусное предательство, оставляя себе пустую и бесполезную по большому счету жизнь. Оставляя себе одиночество.

Для чего он выжил? Чтобы красть камни по приказу богачей, делая тех еще могущественнее, еще влиятельнее? Убивать таких же, как он сам, жалких пешек, из нужды вставших у него на пути?

Все бессмысленно…

– Пойдем со мной, – тихий голос неожиданно остановил его на бегу, как останавливает стрела, бьющая навылет, прямиком в сердце.

Проглотив вдох с кровью, Серафим обернулся.

– София? – Это было странно, но почему-то он не удивился. – Откуда?.. Зачем ты здесь?

– Пойдем, – настаивала Искаженная. – Я покажу. Ты ведь хочешь знать, что с ней стало.

– Нет. – Себастьян сам не ожидал от себя такого ответа. – Не хочу.

– Не бойся. Оставь прошлое в прошлом. Ты волен сделать это.

Голос Софии чудесным образом разорвал липкую паутину сна. Сделав первый шаг, Себастьян с удивлением убедился, что может двигаться и в обратном направлении тоже. Тягостная предопределенность была наконец разрушена.

Осознав это, Себастьян задрожал от волнения. Он может вернуться. Он может снова увидеть Моник! Его Моник.

Крутанувшись на месте, как смерч, ювелир опрометью бросился назад, остро боясь не успеть, опоздать – опоздать даже здесь, даже в этой ничего не значащей зыбкой ночной иллюзии. Сердце бешено колотилось, словно в груди простого смертного. Краски бестолково смазывались, текли, сон таял, расползаясь по пыльным закоулкам разума. На поверхности наступал новый рассвет. Ослепительно-белые лучи солнца песчаными змеями вползали в мрачное чрево пещеры.

Все менее реальным становилось происходящее, совсем отступив от событий прошлого. Мучительно медленно солнце восходило в самой его голове. Золотистые волосы Софии темнели и тяжелели, наливаясь насыщенной яркой бронзой, карие глаза затопила зелень. Выражение лица стало серьезнее, строже. До боли знакомое выражение. На щеках проступили чуть заметные милые ямочки, брови изогнулись сильнее, отчетливее. Накрашенный рот стал тоньше и приобрел естественную живую окраску, ничуть не показавшись от этого менее зовущим, напротив… совсем напротив.

Образы Софии и Моник слились.

– Моник?.. – Себастьян наконец оказался к ней почти вплотную, так, что частое горячее дыхание касалось кожи. – Как долго я ждал.

Девушка, кто бы она ни была, ласково улыбнулась ему.

– Прости меня, Моник.

Не в силах больше совладать с чувствами, Себастьян заключил Моник в крепкие объятия. Теплый, такой родной запах ее кожи, волос вызвал спазм болезненного, почти позабытого наслаждения – долгожданного наслаждения. Где-то на заднем плане робко крутилась мысль, что все это обман, мираж, сон… что Моник слишком давно мертва и лучше не бередить старых ран. Ничего нельзя вернуть.

Но сейчас отрезвляющая мысль эта оказалась невыносима, и ювелир решительно прогнал ее прочь, кинувшись в бездну страстей, сладких и горьких одновременно.

Губы их соединились.

* * *

– Что за чертовщина. – Себастьян едва удержался от неуместного желания протереть глаза. – А ведь я даже не был пьян.

Часы в комнате бессовестно показывали пятнадцать минут после полудня. Невероятно, чудовищно поздно – почти целый день насмарку. Полностью обнаженное тело Софии лежало рядом, бесстыдно разметавшись по простыням, грудь мерно и завораживающе покачивалась в такт дыханию.

Эта ослепительная нагота на миг парализовала взгляд, но уже вскоре тот ожил и продолжил свое увлекательное путешествие. Алый, похожий на раздражение след причудливыми узорами тянулся по белой коже, от основания нежной шеи по плечам и линиям живота, ниже, ниже… не оставляя никаких сомнений в том, где накануне успела побывать его рука с бирюзовым браслетом на запястье.

А успела она многое.

– Что за чертовщина, – настойчиво повторил ювелир, постепенно приходя в себя и припоминая прошедшую ночь. – Этого еще только не хватало.

Тяжело, неохотно, мучительно события выплывали из сумрачных закоулков памяти, словно накануне вечером Себастьян уговорил не одну бутыль горячительного. Сначала кошмар, ну да ладно, с ними он уже почти свыкся. Но почему-то сюжет сна развернулся иначе, под конец превратившись в откровенно эротическую фантазию, которая больше пристала горячему юнцу.

И вот теперь выясняется, что все грезы происходили наяву? С… Софией?! Как это вообще возможно?

Наваждение какое-то.

Разбуженная звуком его голоса, девица сладко потянулась и зевнула, смешно сморщив личико. Себастьян поспешно отвел взгляд от ее прелестей и, встав с кровати, скоро натянул одежду. Мысли были в совершенном хаосе, но что-то глубоко внутри ожило и ликовало неистово, бесстыдно… что-то, в чем он сам не отважился бы себе признаться.

Но что же делать теперь? Что сказать?

Заметив смущение Себастьяна, избегающего смотреть на нее и хмуро косящегося в сторону, София кокетливо улыбнулась. В блестящих глазах-полумесяцах разливалась сытая медовая сладость. Вот ведь чертовка, неожиданно разозлился ювелир. Ни малейшего стеснения!

– Не делай такое скорбное лицо, Серафим, – соблазнительно промурлыкала Искаженная, похоже, решив, что после случившегося можно перейти на ты. – Все в порядке: я не собираюсь заставлять тебя жениться. Произошедшее ничего не меняет. Совсем ничего. Хоть это и было, признаюсь, неплохо.

Себастьян мысленно усмехнулся, немного успокоившись. Слава Изначальному, камень с плеч свалился. Ну да, как он мог запамятовать – он же в Ледуме! Нравы здешних жителей испорчены с самого рождения. Культ наслаждений цветет пышным цветом, почитаемый за основной жизненный принцип и чуть ли не за единственный смысл жизни.

Даже самого понятия семьи нет в этом бесстыжем городе. Браки никем не регистрируются и не существуют даже неофициально: оставаться рядом людей заставляет разве только нищета или старость, но и в этом случае моральные обязательства не предусмотрены. Просто иногда бывает проще выжить вместе. Очень удобная позиция.

Родственные связи также не имеют ценности. Детей от непродолжительных и случайных связей редко воспитывают родители. Это принято в основном в состоятельных домах или в среде аристократов, которым нужно продолжить род и удержать высокое социальное положение.

Простые же граждане отдавали нежеланных детей в военные воспитательные дома, на попечение общества, где из них готовили идеальных солдат для обороны города или стражей для поддержания порядка и защиты режима. Некоторые матери относили младенцев в монастыри, и в этом случае те получали суровое и жесткое воспитание, а общество – новых адептов святой службы, инквизиторов.

Инквизиция была таинственной независимой организацией, местные отделения которой размещались во всех городах Бреонии, а центральная крепость, по слухам, скрывалась где-то в самом сердце Пустошей. Инквизиция никогда не вмешивалась в сомнительные интриги политиков и в распри между городами, декларируя своей единственной целью безжалостное истребление нечисти. В ответ святая служба требовала такого же невмешательства в собственные дела. Имя и местоположение главного инквизитора, который, несомненно, должен был существовать, держалось в тайне и не разглашалось даже под страхом смерти. Впрочем, рядовые адепты вряд ли обладали такими сведениями.

Но… Себастьян вдруг заострил внимание на последних словах Софии. Как там… неплохо? Мужское самолюбие почувствовало себя уязвленным. Черт возьми! На его взгляд, это было по меньшей мере превосходно! Впрочем, ювелир никому не собирался навязывать своего мнения.

– Рад, что вы, жители Ледума, свободны от глупых предрассудков, – сухо сообщил Себастьян. – Таких, как нормы морали, например.

София только хихикнула и шутливо закрылась подушкой. Определенно, один ветер у нее в голове.

– Ну не злись, Серафим, – вдруг примиряюще протянула она. Девушка игриво обернулась в простыню, села на самый краешек кровати. – Ты любил ее?

– Кого? – Себастьян полоснул по ней взглядом. Вскользь, но София инстинктивно съежилась, как полуслепой котенок, которого без жалости окунули в ледяную воду и сейчас будут топить.

– Моник. – Янтарные глаза Искаженной потускнели. Она тоже поднялась и начала одеваться, торопливо, угловато, разом растеряв всю напускную раскованность. – Ты называл меня ее именем.

Хмель прошедшей ночи выветривался медленно, с трудом. Естественно, все эти проклятые годы Себастьян не жил, как монах, давший обет безбрачия, но связи носили характер исключительно физиологический, не затрагивая потаенных сердечных струн. Шутка ли – он послужил причиной смерти человека, которого любил, такое довольно сложно пережить. Однако ювелир сумел. Ему даже удалось уверить себя, что эта страшная трагедия навсегда выжгла в нем все живое.

Вчерашняя ночь стала неприятным исключением. С удивлением Себастьян обнаружил, что чувства, запертые на амбарный замок страданий, обязательств и самобичеваний, задеты. Мутной волной поднялись они с самого дна подсознания и затопили рассудок, вынося на поверхность все неприглядное, сокрытое и тщательно позабытое. Душу объял внезапный порыв страстей, подобный пожару, особенно быстро охватывающему сухое, давно мертвое дерево. Не думал он, что спустя десять лет столь остро ужалят давние эмоции и переживания. Не думал, а зря.

Время, оказывается, не так уж хорошо врачует раны, как принято считать.

Себастьян вновь неодобрительно глянул на стрелки часов, которые и не подумали остановиться или хотя бы замедлиться. Уже половина первого – день стремительно таял. После слишком долгого сна голова была тяжела и категорически отказывалась соображать быстро. Ужасно вставать так поздно: столько времени вычеркнуто из жизни. А ведь он еще ни на шаг не продвинулся в своих поисках.

Ни на шаг, чтоб ему провалиться!

Глава 11,

в которой разыгрывается блистательная шахматная партия

Шахматная доска была простой, без вычурных украшений и росписи, отполированная до лоска сотнями ходов. Материал – клен. Твердая, крепкая древесина благородного белого цвета с красновато-желтым отливом пронизана мелкими сердцевинными лучами. Шестьдесят четыре клетки окрашены в классические черный и белый, безо всяких пошлых оттенков, без вульгарности полутонов.

Красиво.

Категоричная двухцветность шахматного мира успокаивала и радовала глаз. Это был приятный и удобный мир с полной информацией. Мир, где безраздельно правила логика и ничто не могло выйти из-под контроля. Мир, где интеллект неизменно добивался успеха. Ровно шестьдесят четыре клетки, ни одной больше или меньше, никаких неожиданностей. Сейчас фигуры стояли в начальной позиции, идеально по центру своих законных полей.

Однако партия уже началась.

Сидящий у стеклянного письменного столика человек внимательно вглядывался в линии и фигуры, будто на шахматной доске, к которой никто не прикасался, что-то могло измениться. Был он уже немолод, но подтянут и сухощав, а вдумчивое лицо хранило печать образованности и ума, выдавая долгие часы, проведенные за книгами.

Весь облик мужчины демонстрировал совершенное пренебрежение к внешнему виду, граничащее с эксцентричностью и в целом свойственное интеллектуалам: форменное мундирное платье без каких-либо элементов декора могло принадлежать мелкому чиновнику любого из городских ведомств, а волосы холодного прозрачно-пепельного оттенка и вовсе были острижены непозволительно коротко, как у последнего простолюдина. В серых глазах светился огонек заинтересованности и азарта, необычного для размеренной настольной игры. Несмотря на отличное, без преувеличения сказать, ястребиное зрение, правый глаз по обыкновению смотрел через круглую линзу монокля, что делало взгляд еще более пристальным и неприятным.

В принципе, сама доска не требовалась Винсенту, так же как и партнер по игре: он любил разыгрывать партии внутри собственного сознания, просчитывая множество ходов и выбирая наилучший, стараясь никогда не повторяться. Его игры были отличны от игр большинства шахматистов: в них кипела подлинная жизнь и страсть. Когда же все было кончено, Винсенту нравилось быстро повторить партию в реальности, механически передвигая фигуры и испытывая странное наслаждение от прикосновения к гладкому лакированному дереву.

От осознания того, что ему заранее известен итог.

Сегодня Винсент имел удовольствие играть в личных покоях престолонаследника. В собственной просторной спальне в карминных тонах, дражайший инфант, должно быть, зубами стучал от ужаса, а вероятнее всего, просто пребывал в тихом покорном отчаянии. Из-за стенки не доносилось ни звука.

Но Винсенту было запрещено входить туда, чтобы достоверно выяснить это. По крайней мере, пока. Глава особой службы, канцлер, действительный тайный советник первого класса категорически не одобрял такого промедления: Эдмунд – не тот человек, кто мог бы доставить ему сложности. Такой слабак расколется и на допросе у самого неумелого следователя. Объективно не было нужды дополнительно обрабатывать инфанта перед допросом, нагнетать страху в надежде на чистосердечное признание.

Но лорд Эдвард решил по-своему, и Винсент, естественно, не мог оспорить это решение: сегодня Эдмунд был неприкосновенен. А потому, размышляя над обстоятельствами покушения, Винсент коротал ночные часы тут же, во дворце, ожидая, когда можно будет приступить к любимому делу. Он был похож на выученного пса, который терпеливо охранял дверь, совершенно точно зная, что скоро подадут команду «Фас!».

Получив разрешение, он приступит немедленно.

…Итак, дебют совершился великолепно. Идет двенадцатый ход игры: силы обеих сторон мобилизованы и полностью готовы к грядущему противостоянию. Белыми разыгран классический закрытый ферзевый гамбит – система достаточно распространенная, однако дающая большой простор для маневров. Черные не приняли жертву пешки и не попались на ловушечный вариант, который позволил бы белым уже на ранней стадии игры добиться достаточного для победы перевеса. Однако черным очевидно трудно вести защиту при постоянном пешечном напряжении в центре. Таким образом, белым удалось получить неплохую позицию.

Глава особой службы чрезвычайно любил шахматы. Это походило на манию. Несмотря на то что древняя настольная игра была элементом воспитания аристократов, а Винсент происходил из неблагородной мещанской среды, мало кто в Ледуме мог быть ему достойным соперником.

Винсенту шахматная игра явно напоминала военные действия в миниатюре. Бесчисленные комбинации ходов, разнообразные стратегии и тактики безостановочно прокручивались у него в голове, никак не отражаясь на узком бесстрастном лице. Регулярная шахматная практика, по его убеждению, тренировала ум, изощряла аналитические способности, укрепляла логическое мышление и, как это ни странно, интуицию, поскольку представляла собой невероятную мистическую смесь точной науки и – искусства.

В свободное время Винсент много читал, и однажды в старинной книге из дворцовой библиотеки ему попалась прелюбопытная легенда возникновения шахмат, тесно связанная со старшей расой.

В книге рассказывалось, что смысл существования драконов – в некоей великой Игре, постигнуть суть которой смертные не в состоянии. Законы и правила ее доподлинно никому не известны, как и итог – если таковой вообще предусмотрен. По всему выходило, что жизнь старейшей расы – какая-то бесконечная забава и все происходящее в мире смертных является лишь ее частью.

Любой человек или нелюдь мог при желании предложить дракону сыграть, и по неизвестным причинам те никогда не отказывали. Но, как любезно предупреждала книга, делать этого не стоило, ибо в итоге всегда выигрывал дракон.

Давным-давно некий маг, чье имя затерялось в веках, явился в пещеру дракона и провозгласил, что создал совершенно новую игру, равной которой в мире нет, и готов поделиться ею в обмен на одно-единственное желание. Заинтересованный дракон с готовностью согласился при условии, что игра действительно окажется уникальной и человек будет держать ее в секрете от остальных.

Таким образом они заключили сделку.

Маг извлек шахматную доску и фигуры, которые изготовил сам, и научил дракона изобретенным им правилам. После нескольких партий дракон убедился: перед ним и в самом деле лучшая игра, сотворенная смертными. Игра была настолько хороша, что люди не заслуживали ее, и дракон весьма одобрял решение человека передать этот бесценный дар старейшей расе.

Когда же дракон спросил мага о его желании, стало ясно, что тот вознамерился обмануть бессмертное существо.

«Цена моей игры невелика, – отозвался хитроумный маг. – Я прошу один только драгоценный камень из твоей сокровищницы за первую клетку шахматного поля. Любой камень, размер и достоинство меня не интересует. За вторую клетку я прошу два камня, за третью – четыре и так далее. Число камней за каждую клетку должно удваиваться».

«Ты алчен, смертный, – дракон помрачнел, немедленно разгадав его замысел, – но хорошо знаешь цену своему изобретению. Игра увлекательна и действительно стоит того. Прошу тебя подождать, прежде чем я закончу вычисления, и тогда сможешь отсчитать и забрать свою награду».

Дракон закрыл глаза и семь дней не открывал их, подсчитывая размер награды. Наконец он закончил и записал число драгоценных камней, которые маг может унести из пещеры. Число было столь велико, что человек даже не знал ему названия.

«Пойдем считать, маг, – улыбнулся дракон. – Я буду следить, чтобы ты не сбился и не унес с собой лишнего. Все должно быть честно».

На одиннадцатые сутки человек, постоянно сбиваясь и начиная с начала, повредился в рассудке, отсчитав чуть более миллиона – незначительную часть из положенного ему. Так дракон обманул человека, ведь не только в его пещере, но и во всем мире не было такого количества обработанных камней, которое запросил жадный маг.

Поучительная история, мораль которой сводилась к тому, что даже умнейшему из людей не удалось перехитрить дракона, а остальным не стоит и пытаться.

Так. Черные решили пожертвовать пешкой, вклинившись в линию атаки противника. Значит, разыгрывается контргамбит, явление довольно редкое и не изученное до конца, чтобы судить о нем однозначно. Борьба обострилась, конфликт на поле перешел из позиционной стадии в активную. Завязывается самое интересное действо – блистательный миттельшпиль. На доске еще достаточно фигур. Вот-вот развернутся основные события партии, атаки и контратаки, соперничество за центр, комбинации и жертвы…

Да, дело казалось интересным. Не каждый день совершаются покушения на лорда, и даже не каждый год. Винсент был человек особого, редкого калибра. Не маг, не воин, не богатый аристократ. То, что он до сих пор жив и добился высокого положения, влияния и практически неограниченных полномочий, объяснялось выдающимся умом и не менее примечательным характером, который, казалось, не имел изъянов и слабостей, положенных живым существам.

Винсента мало что интересовало в жизни – действительно интересовало. Особая служба, которой он бессменно руководил вот уже много лет, занималась политическим сыском и обеспечением внутренней безопасности города. Конечно, Винсент был в курсе множества событий, держал в уме множество непрестанно меняющихся ситуаций, но истинную радость и удовлетворение испытывал от одного-единственного процесса – решения задач.

Его инструментом была мысль – цепкая, натренированная и безжалостная. Шахматная партия или допрос подозреваемого, поиск улик или раскрытие заговора – каждая ситуация есть математическая задачка, требующая решения и имеющая ответ. Только с этой точки зрения он смотрел на жизнь.

И раз за разом задачки решались – быстро, верно и безукоризненно четко. Поэтому-то Винсенту совершенно заслуженно присвоили высший гражданский чин и должность канцлера, которыми он по праву гордился.

Белые успешно создали на правом фланге черных слабость пешечной структуры в виде сдвоенных и одной заблокированной пешки с расчетом воспользоваться этими заготовками в эндшпиле. Черные разменяли центральные пешки и заняли центр, угрожая опасными ходами вглубь позиции белых. Белые, в свою очередь, заняли освободившуюся открытую линию и выдвинули коней, стремясь подорвать закрепившегося в центре противника. Не дав им развить инициативу, черные провели пару маневров тяжелыми фигурами, завершившихся практически равными разменами и атакой на неприятельского короля. Шах! Хм, любопытно. Черные совершенно неожиданно поставили белых в неудобное положение. Оригинальная сегодня получается партия…

Винсент чуть заметно нахмурил брови, глядя на доску и параллельно думая о своей будущей жертве. Увы, ничто так не развращает подозреваемых, как неграмотно проведенный первый допрос. От него зависит многое, ровно как в шахматной игре – от первого хода.

То, какое начало положено, определяет лицо, характер и рисунок партии. Когда фигуры нетронуты, перед игроком разворачивается необъятно широкое поле действий, ограниченное только его умом и фантазией. Есть ровно двадцать вариантов первого хода, на каждый из которых противник может ответить также двадцатью различными ходами. И с каждым новым пространство вариантов сужается, их становится все меньше до того момента, пока один или сразу оба игрока не лишаются возможности выбора хода. В конце партии решения остаются самые элементарные, давно разобранные в теории и, на вкус Винсента, довольно пресные. А вот в начале совершенно другое дело… Начало было действительно важно.

Белые, однако, филигранно избежали весьма вероятного мата и приступили к ловле зарвавшегося черного ферзя. Масштабные действия! Обе стороны несут серьезные потери. Черные начали спешную перестройку фигур, неудачно разменяв коня, зато умудрившись сохранить ферзя. Итак, гарде! Отступление. Снова гарде. Снова бегство, на этот раз – по самому лезвию, по самому краю пропасти. Черный ферзь рискует попасться, но на практике успешно избегает ловушек… В профилактических целях белые также меняют тактику: перестраиваются и, пожертвовав за инициативу пешкой, организовывают сильное давление. Следует целый каскад смелых ходов, остроумных тактических маневров. Фигур все меньше, титаническая многофигурная схватка неизбежно подходит к концу. Эндшпиль ожидается интересный: шутка ли – у обеих сторон еще остается по живому ферзю! Яркие ферзевые окончания вызывают душевный трепет.

И почему только лорд Эдвард доверил такой несравнимо важный первый разговор с инфантом Кристоферу, да еще и без ведения протокола? Недопустимые нарушения служебной дисциплины! Никакого отношения к данному делу служба ювелиров не имеет и иметь не может. Однако правитель делегировал ей ряд полномочий, позволив Кристоферу провести беседы – называть это дилетантское безобразие полноценными допросами у Винсента не поворачивался язык – с подозреваемыми, не состоящими в гильдии.

Беседы эти ничего не дали, что неудивительно. Винсент покачал головой, с гордостью вспоминая специально оборудованные помещения Рицианума, где беспощадно подавлялось любое инакомыслие, малейшее неповиновение режиму.

Чем-то они тоже были похожи на шахматы.

Холодные ослепительно-белые камеры безо всякой мебели, где освещение днем и ночью поддерживают магические источники, казались Винсенту очень элегантными. Однако заключенные не разделяли его взглядов: в стерильной белизне очень быстро развивались психические расстройства, угнетенное состояние сознания. В первую очередь их использовали, чтобы надломить душевное здоровье тех, чей дух крепок.

В противоположность белым существовали сырые и теплые черные камеры, в чьей кромешной тьме легко развивались не только различные фобии, в особенности страх замкнутых пространств, но и туберкулез и тюремный тиф. Они позволяли в кратчайшие сроки надорвать здоровье физическое, что лишало сил к сопротивлению людей слабых.

Вот где оба ювелира быстро развязали бы языки!

Рицианум, подземное учреждение особой службы, не считался тюрьмой в обыкновенном смысле слова. Заключенные не проводили там много времени – только пока выяснялись обстоятельства дела. После расследования фигурантов немедленно освобождали из-под стражи, но свободы им было не видать.

Иногда несчастных уводили на казнь, чаще – на каторжные исправительные работы на благо общества. Если же подозреваемый был полностью оправдан (что случалось довольно редко), его направляли на принудительное психиатрическое лечение, которое требовалось всем без исключения посетителям Рицианума.

Побывать здесь однажды означало никогда не вернуться к прежней, нормальной жизни.

Однако, с легкой досадой припомнил Винсент, за все эти годы выискался единственный человек, чья жизнь после посещения Рицианума не покатилась под откос, даже, напротив, пошла в гору. Профессор Мелтон, несколько лет назад назначенный главой Магистериума, провел в подземелье всего несколько часов и по личному распоряжению лорда Эдварда был отпущен.

Ученого не подвергли никакому преследованию или репрессиям – и это несмотря на то, что вину его доказали и получили признание в измене, аккуратно подшитое к делу вместе с прочими протоколами допросов! Оно хранится до сих пор. Винсент хорошо помнил тот давний, блестяще раскрытый им на заре карьеры заговор, который возглавлял сын лорда Эдварда, впоследствии казненный. Без ложной скромности, особая служба сработала тогда великолепно!

Мыслимо ли такое, что нынешнее расследование правитель поручил сразу двум службам, так как ни одной из них не доверяет полностью? Как можно не доверять Кристоферу, этому легкомысленному надушенному франту, Винсент вполне понимал. Казалось, разбуди Кристофера посреди ночи, и губы его немедленно сложатся в небрежную полуулыбку, а в глазах застынет безупречная, чуть надменная лень высокорожденного аристократа.

Этому выражению невозможно научиться или же подделать, как и осанку и другие манеры, сразу выдававшие породу. Привлекавшую внимание многих красоту Кристофера нельзя было назвать слащавой, равно как и мужественной. Скорее то была гармоничная, эстетически выверенная красота античных статуй. Винсент механически отметил ее про себя как особую примету, нуждающуюся в упоминании в личном деле, не более. Кто-то любил мужчин, кто-то женщин, кто-то – и тех, и других. Канцлер же оставался равнодушен ко всем без исключения живым существам. Искреннюю привязанность он питал не к людям, этим несовершенным созданиям, а к цифрам и функциям. И к логическим выкладкам, конечно же.

Итак, недоверие Кристоферу вполне объяснимо, но как можно сомневаться в нем, доказавшем свою преданность годами безупречной службы? Или же лорд Эдвард рассчитывает, что сотрудничество приведет ко всеобщей выгоде?

Итак, белый король лишен прикрытия, черный король надежно укрыт с флангов. Ситуация была бы интересна, если бы белые не смогли сохранить преимущество, которое имеет в эндшпиле решающее значение, – лишнюю пешку. Все кончено. Даже отчаянная попытка черных организовать матовую атаку ферзем не спасла положение, напротив, оно стало катастрофическим. Теперь дело за цугцвангом – принуждением к очередному невыгодному ходу. А это просто, поскольку любое действие ухудшает позицию черных, а бездействовать они не могут. Вот он, наконец, – вынужденный, вымученный ход. Теперь, несмотря на упорное, почти героическое сопротивление, поражения не избежать. Белые быстро уводят короля из-под шахов вглубь неприятельского лагеря и, используя незавидное положение черного короля, создают угрозу размена ферзей. Классический вариант. Черным некуда бежать. Следует фатальный размен ферзей с переходом в выигрышный пешечный эндшпиль. Мат! Мат во всех вариантах.

Хладнокровное лицо Винсента озарила сдержанная удовлетворенная улыбка. Канцлер поднялся на ноги. Опираясь на тонкую резную трость, с которой никогда не расставался, он склонился над шахматной доской. Фигуры начали наконец передвигаться, в точности повторяя партию, только что блестяще завершенную в голове.

В дверь осторожно постучали. И хотя Винсент терпеть не мог, если его шахматные упражнения смели прерывать, внешне не проявлял неудовольствия. Когда личный помощник вошел и встал навытяжку, на худощавом лице главы особой службы стыло обычное отстраненно-спокойное выражение.

– Господин действительный тайный советник первого класса, – по форме обратился подчиненный, зная, как щепетилен Винсент в вопросах должностного регламента, – мы проверили и проанализировали все официальные регистрационные записи, как вы велели накануне. Думаю, вам будет интересно узнать, что нелегальный ювелир Стефан арендовал багажную ячейку на городском вокзале на четырнадцать дней раньше, чем фактически прибыл в Ледум. А прибыл он регулярным рейсом из Аманиты, на обычном дирижабле, тут ничего особенного.

Стефан? Один из фигурантов, заняться которым лорд Эдвард поручил Кристоферу?

Винсент слегка приподнял бровь – достаточно для того, чтобы обозначить формальное удивление.

– Вот как? Это все, что вам удалось выяснить?

– Нет, господин канцлер, есть кое-что еще, – четко отрапортовал помощник. – Вчера в здании вокзала произошел довольно необычный случай, привлекший внимание служащих. Неизвестный представился работником святой службы и затребовал информацию по этому же самому вопросу, причем зная точно номер ячейки и срок аренды. Ему нужно было только имя клиента. Служащий, который выдал данные, заподозрил неладное и сообщил в Инквизицию номер фибулы неизвестного.

– Вы, разумеется, узнали этот номер?

– Да, господин канцлер. Вот она, эта фибула, была найдена там же, неподалеку от здания вокзала. – Помощник протянул Винсенту серебряную вещицу в сером казенном пакете. – Фибула принадлежала старшему инквизитору Иоганну, убитому в стычке два года назад в городе Ламиум. С тех пор считается недействительной. Новый владелец был объявлен в розыск, однако после года безуспешных поисков дело отправили в архив. Сейчас по факту заявления святая служба возобновит официальное расследование.

Винсент пристально вгляделся в легко узнаваемую инквизиторскую змейку, словно рассчитывая отыскать какие-то особые приметы. Напрасно. Вполне себе стандартная фибула.

– Вы составили словесный портрет псевдоинквизитора? У работников вокзала, должно быть, великолепная память на лица.

– К сожалению, этого нам сделать не удалось, господин канцлер. – Помощник отрицательно покачал головой. – Дело в том, что служащий, вступавший с ним в контакт, был найден мертвым по пути домой из городского отделения Инквизиции. Сердечный приступ. Прочие свидетели смогли сказать только, что человек тот был одет в плащ и широкополую шляпу.

– Негусто. – Винсент чуть поморщился. – Надеюсь, за перемещениями инквизиторов уже установлено наблюдение?

– Да, господин канцлер. Как только они затеют какую-нибудь операцию, нам немедленно станет известно. Я также отдал распоряжение об аресте этого подозрительного ювелира, Стефана. Наши люди сразу же отправились за ним.

– Ясно. Можете идти.

Помощник коротко поклонился, щелкнул каблуками и исчез.

Так. А это уже интересно – новый след, возможность строить гипотезы на базе известных фактов, которые почти наверняка указывали на связь Стефана с таинственными организаторами покушения. Должно быть, Стефан изготовил копию «Глаза Дракона», а ячейку использовали для передачи подделки заинтересованному лицу. Судя по прямо-таки вопиющей конспирации, Стефан и сам не знал, на кого работает и для чего впоследствии понадобится поддельный перстень.

Тем не менее это не объясняет, почему охотникам Кристофера не удалось выбить из него правду. Или Кристофер намеренно скрыл от него эти сведения? С какой целью – выслужиться перед лордом? И почему Стефан по-прежнему жив, а служащий вокзала, знавший не в пример меньше, мертв? Возможно, Стефан не такая уж пешка, какой хочет казаться? Или же служащий мог описать внешность не только псевдоинквизитора, но и первого «Стефана», арендовавшего багажную ячейку на две недели раньше прибытия настоящего? Или при опознании указать, что эти два предполагаемо разных человека на самом деле – одно лицо, которое хочет всех ввести в заблуждение?

Еще один немаловажный вопрос: кто тот неизвестный, так неудачно выдавший себя за инквизитора, и какую роль играет он во всей этой запутанной, усложненной комбинации? Работники святой службы наверняка вычислили, кто убил их собрата и использует фибулу в личных целях, – как-никак, прошло уже два года.

Долгий срок.

То, что неизвестный до сих пор жив и здоров, свидетельствует об определенных талантах… Другое дело, инквизиторы и не подумают делиться сведениями. Они вообще плохо идут на контакт со светскими, даже с представителями властей, и заставить их, увы, нет никаких возможностей – ни законных, ни незаконных. Проклятые сектанты фанатично преданы своей организации, а та сумела отстоять независимость от государства.

Можно, конечно, попытаться выкрасть нужные данные из архива Инквизиции, как сделали однажды с перечнем личных номеров фибул. Но это занятие рискованное – в тот раз агентам чертовски повезло. А попадись они на месте преступления – неизвестно, в какой скандал это все вылилось бы.

Как бы то ни было, картинка вырисовывается крайне нелогичная. По крайней мере, пока никаких однозначных связей между разрозненными фактами выстроить не удается. Нужно срочно изучить личное дело Стефана и порадовать того повторным допросом, на этот раз профессиональным – пусть почувствует разницу. И допросить наконец Эдмунда. Как только лорд Эдвард появится во дворце, Винсент будет ходатайствовать о незамедлительном проведении дознания.

Вернув внимание на доску, Винсент нахмурился. Отвлекшись на вошедшего помощника, он ошибся, случайно поставив пешку на одну клетку дальше задуманного. Теперь не миновать взятия на проходе! Безупречный эндшпиль испорчен – даже пешка может изменить ход партии. Все предстояло рассчитывать заново, и итог был непредсказуем. Возможно, действие затянется. Возможно, победитель и побежденный поменяются местами.

Однако… Винсента вдруг посетила мысль, интересная в своей парадоксальности. Если каждый игрок без отступлений использует оптимальную стратегию, итог партии предопределен. И итог этот можно предвидеть. Нет, не предвидеть – просчитать математически, хоть это и затруднительно из-за огромного количества комбинаций ходов и позиций. Затруднительно, но возможно.

Но если игрок совершает ошибку? Или действует вопреки оптимальной стратегии – из побуждений альтруизма, сознательно, добровольно не желая получать наибольшую выгоду? Или же, изучая теорию игр, намеренно выбирает вариант, отличный от идеального, надеясь, что появившаяся в результате альтернатива приведет к еще большему, может быть, абсолютному выигрышу? Или игрок – редкий человек, который не умеет мыслить шаблонами, алгоритмами, пусть даже давно проверенными и ведущими к успеху? В таком случае предугадать его действия невозможно. А тот, кто поступает неожиданно, всегда имеет большие шансы.

Винсент задумчиво постукивал тростью по паркету, внезапно утеряв всякий интерес к происходящему на доске. Взгляд отяжелел от нерадостных перспектив.

Такой противник действительно опасен.

Глава 12,

в которой главный герой едва не покидает навсегда небезопасные страницы этой книги

Себастьян закрыл глаза, словно надеясь, что, когда откроет их, неправильная реальность изменится.

Но тщетно.

Впервые он испытал подлинное наслаждение с кем-то, кроме Моник. С совершенно другой женщиной. Несмотря на давнюю смерть подруги, в глазах ювелира это выглядело как предательство. Новое предательство – ни больше, ни меньше. Закусив губу, Себастьян чувствовал, как внутри начинает расти раздражение – на самого себя, на Софию, даже на Моник, которая уж точно ни в чем не была повинна.

Давно он не пребывал в столь отвратительном расположении духа. Будто внутри – спутанный клубок, который долго трепал и гонял по полу мелкий пакостливый котенок. Как теперь разобраться с противоречивыми чувствами? Только смести ошметки и выбросить вон, потому что навести порядок уже невозможно.

Себастьян вздохнул. Как только выдастся возможность, нужно будет провести ночь-другую в молитвах и добродетельных размышлениях о вечном. Очистить сознание, вернуть пошатнувшуюся бесстрастность.

– Это та самая Моник? – София, однако, не унималась. – Которая погибла в единственной операции, которую знаменитому Серафиму не удалось завершить успешно?

О Изначальный. Девица даже не подозревала, кажется, о существовании таких понятий, как такт или чуткость, в упор не замечая намеков. Было даже какое-то очарование в этой простодушной наглости.

Себастьян улыбнулся, и грустная гордость отразилась в его улыбке. На самом деле украденный в тот роковой день изумруд до сих пор бережно хранился в рабочем кофре, том, что всегда под рукой. Минерал, ценная разновидность берилла, остался с ним как память о Моник, об ушедшей любви, о собственном безрассудстве и, к сожалению, трусости.

Это был исключительной красоты кристалл, идеально прозрачный, травянисто-зеленого цвета, густого тона. Камень классической формы: шестиугольная призма заканчивается плоской гранью основания. Сам кристалл, как это свойственно крупным натуральным изумрудам, хрупок и разбит многочисленными мелкими трещинками, вес – почти двести карат. Он носил гордое имя «Изумрудный бог». Что и говорить, кровавые жертвы пришлось принести на алтарь этого божества…

Несмотря на высокую цену, Себастьян не пожелал расставаться с изумрудом и солгал заказчику, что не смог выполнить задание. Пусть даже «провал» и поставил крохотное пятно на безупречной профессиональной репутации. На самом же деле на счету его не было ни единой операции, которая не завершилась тем, чем и должна, – похищением нужного камня.

Еще не построены стены, которые могли бы остановить Серафима, даже если это стены драконьей пещеры.

Может быть, немного самодовольно, но так оно и есть.

– София, давай забудем о том, что произошло, – негромко произнес Себастьян, наконец подобрав слова. Банальные, затертые до тошноты, но, наверное, самые правильные в сложившейся ситуации. – Как я понял, для тебя случайный инцидент не имеет большого значения. Для меня… тоже. А то, что неважно, не должно менять что-то в жизни. Ты согласна со мной?

София слабо кивнула. Спокойный менторский тон действовал удручающе, не давая никакой возможности для возражений и споров. С тем же успехом можно было возражать проповеднику: переубедить в чем-то этого брата было задачей невыполнимой.

Смягчившись, ювелир вновь бросил взгляд на циферблат. Еще один отрезок жизни остался позади, не принеся никакой пользы: начало второго. В комнате было душно и сыро. Себастьян открыл окно, но это только ухудшило положение: внутрь ворвалась влажность. На улице привычно шел дождь, затопив горизонт серостью. Дождь, который никак не хотел прекращаться.

Ювелир покачал головой: в последнее время серый сделался не только неизменным фоном Ледума, но и вообще единственным цветом этого сумрачного города. Погода совсем испортилась: нескончаемый дождь, нескончаемая унылость пейзажей. Так недолго и забыть, как солнце выглядит, и жабры отрастить. Совсем не то, что в Пустошах за стеной.

Себастьян был недоволен пикантным ночным происшествием, но делать нечего: жизнь продолжалась. Наконец, полностью взяв себя в руки после выбившего из колеи пробуждения, он погрузился в раздумья. Нужно составить план действий на оставшийся огрызок дня. По правде говоря, Себастьян напряженно думал о деле еще накануне, но ничего стоящего в голову так и не пришло. Больше никаких зацепок, следов, которые можно было бы проверить. Да и те, что были, увы, ровным счетом ничего не прояснили.

Неприятно признавать, но, похоже, его маленькое дилетантское расследование зашло-таки в тупик. В конце концов, это и неудивительно: он зарабатывает на жизнь вовсе не частным сыском и даже на досуге этим не балуется. Он нелегальный ювелир, его дело – добывать для заказчиков драгоценные камни.

Вот этим, похоже, и придется заняться. Себастьян оттягивал долго, не желая соприкасаться с шерлом, пропустившим сквозь себя такое мощное проклятие. Да будь ты хоть как хирург аккуратен… неминуемо заденешь, пусть краешком, хранимую минералом смертоносную информацию… а это здоровья точно не прибавит.

Но пришло время обратиться к рискованному методу. Нещадно терзаемый дурными предчувствиями, ювелир извлек на свет приметный дорогой футляр с черным турмалином. Молча наблюдавшая за его действиями София тут же оживилась и любопытно подалась вперед, силясь разглядеть драгоценный камень.

Кровь сильфов, текущая в венах наравне с человеческой, позволяла Себастьяну проводить несложные ритуалы, не имеющие ничего общего с магией минералов. Скорее, эти способности можно было назвать магией крови. Каждая старшая раса Бреонии владела уникальным видом чародейства, заложенным с рождения, и только людям требовалось посредничество. Посредниками и выступали драгоценные камни.

Заметив пристальный интерес Софии, ювелир помедлил открывать футляр. Посторонние глаза были здесь совершенно не нужны. Тем более этой несносной особы.

– Спустись-ка вниз, возьми нам чего-нибудь поесть, – Себастьян озвучил неопасное, но на некоторое время избавляющее от общества девушки задание. – Разве ты не голодна? Дождись, пока приготовят, и сама принеси.

Неохотно кивнув, София вышла, наверняка сообразив, что ювелир намерен остаться в одиночестве. Возражать все равно было бесполезно.

Так, минут пятнадцать-двадцать у него есть, а этого должно быть достаточно.

Длинным лапчатым пинцетом Себастьян вынул перстень из футляра – быстрым, наработанным годами практики движением – и положил камень в самый центр прочного темного стекла. Поморщившись, он аккуратно уколол указательный палец и обвел шерл против часовой стрелки, заключив в идеальный круг. Ох, как не хотелось завязывать заклинание своей кровью, но другого выхода не было.

Не попытаться он не мог.

Угольно-черный камень слабо замерцал, будто внутри затеплился свет, пробудился незримый источник энергии. Ювелир удовлетворенно кивнул: «Глаз Дракона» откликнулся на зов. Нетрудно будет настроить его на поиск собрата, шерла-близнеца. В конце концов, они вибрируют на одной волне.

Себастьян мысленно потянулся к камню, осторожно активируя проверенное поисковое заклинание. Минерал среагировал, но… как-то ненормально: чересчур быстро, чтобы можно было вмешаться. Где-то между двумя ударами сердца ювелир кожей почувствовал ледяной вдох камня, заставивший капельки крови свернуться и медленно, но неудержимо поползти к шерлу, оставляя на стекле зловещие вязкие потеки. Высвобождая силу, «Глаз Дракона» стремительно охлаждался, превращаясь в энергетическую ловушку и раскидывая сети поисковых вибраций.

Мощных, слишком мощных вибраций.

Себастьян охнул и согнулся, не в состоянии вымолвить ни звука, словно в солнечное сплетение резко и сильно ударили ножом. Во рту немедленно появился кровавый привкус, приторный, солоновато-пряный, противно-теплый. Ювелир собрался было прервать ритуал, но не успел. Мир вдруг качнулся и пропал – на долю мгновения, как бывает, когда моргаешь. Только скорость реакций сильфа, превосходящая человеческую, позволила заметить это.

Но не предотвратить.

Появившийся мир был иным. Внешне он не отличался от привычного, но что-то определенно было неправильно.

Хотя бы то, что взгляд на этот мир был не изнутри: Себастьян смотрел не своими глазами.

Неожиданно он увидел себя будто со стороны, слева-сверху, сидящего на коленях перед работающим камнем, казавшимся сгустком ожившего черного пламени в призрачном ореоле плазмы. Такое знакомое тело недвижно замерло там, где ювелир его оставил, и ошарашенно смотрело прямо перед собой, наотрез отказываясь слушаться. На лице застыло бессмысленное выражение, какое может быть только у куклы или другого неживого существа. Себастьян даже не успел испугаться или понять что-то. В следующее мгновение мир вновь мигнул, и все вернулось на круги своя.

В воздухе осталась только легкая мерцающая дымка, след исчезнувшего. Ощущение тела также возвратилось, но конечности затекли, будто от долгого сидения. Не отдавая себе отчета, Себастьян хотел было встать, но тут все вокруг потекло, поплыло, смешалось, как на свеженаписанной картине, которую окатили водой, и глаза затянули кровавые радуги.

Фантасмагория происходящего попросту не укладывалась в голове, однако времени задумываться не было. В один миг краски потеряли цвет, свет и тени поменялись местами и исчезли, а законы перспективы перестали работать. В целом мире остались только оттенки жуткого красного цвета. Комната обильно кровоточила и пульсировала, словно ювелир оказался внутри чьего-то больного стенокардией сердца. Стены, потолок, пол – все содрогалось в хаотичном, ускоряющемся рваном ритме, испуская потоки черноты.

Себастьян почувствовал, как по лицу, подбородку, шее стекает что-то густое, остро пахнущее смертью. Резкий запах этот был невыносим для чуткого обоняния сильфа, вызывая неудержимый рвотный рефлекс. Рот наполнился кровью. С трудом разомкнув губы, Себастьян почувствовал, как та мутным потоком хлынула наружу, заливая одежду. Из носа, из ушей тоже шла кровь. Глаза заливало липким.

Плохо дело, совсем плохо.

– Себастьян! – сквозь пелену небытия донесся до него донельзя встревоженный голос Софии. Потом проступили и перепуганные глаза, и дрожащие губы, и все остальное, бледное до синевы. – Ты жив? Что случилось?!

Черт побери, хотел бы он и сам это знать.

Проклятье! Что ни говори, а день определенно не задался.

* * *

Сказать, что это было неприятно, – ничего не сказать.

В который раз за день Себастьян тяжело открыл глаза и пару-тройку секунд тщетно пытался понять, кто он, где находится и что здесь делает. Победно улыбающееся лицо Софии, однако, значительно ускорило этот процесс.

– Вот видишь, Серафим, даже мастерам своего дела требуется иногда помощь, – самодовольно сообщила она, но в лисьих глазах явственно читалась тревога и облегчение от того, что он наконец очнулся. – Ты все еще отказываешься работать со мной в паре?

Себастьян устало перевел взгляд на злополучные часы, равнодушно отсчитывающие время. Стрелки показывали без двадцати двенадцать. Почти полночь. За окном давно сгустилась темнота, тесную комнатку освещала лишь пара тусклых свечей, отбрасывавших длинные тени.

– Где шерл?.. – с трудом прохрипел ювелир, наконец заметив, что камня нигде не видно.

– В футляре. – София потупилась и, испуганная, но готовая обороняться, поспешила оправдать себя: – Я спрятала его. Мне пришлось… Пока камень находился в жутком круге крови, он словно горел! И тебя невозможно было привести в чувство!

– Как… – только и смог произнести Себастьян, донельзя шокированный услышанным. – Как ты взяла его в руки, Искаженная?

София смутилась еще сильнее. Но ответить пришлось.

– Надела перчатки, конечно.

Повинуясь немому вопросу, застывшему в глазах ювелира, она помахала перед самым его носом парой серебристых перчаток, сплетенных из тончайших невесомых колец. Изумлению Себастьяна не было предела.

– Вот… – смутившись, неуклюже объяснила София. – Это такой специальный сплав…

– Тише, – резко оборвал Себастьян, быстро глянув по сторонам. – Я знаю. Но откуда это у тебя… Они же стоят целое состояние! Одна работа потянет на кругленькую сумму, а цена материала… вообще немыслима…

– Ну, я же все-таки племянница главы «Нового мира». – Хитро улыбнувшись, Искаженная скоро спрятала артефакт. – Должны же мы хоть как-то бороться за жизнь. Такие вещицы здорово помогают.

Ювелир криво ухмыльнулся в ответ, борясь с навязчивым приступом дурноты. А девица-то не так проста, как кажется. Может, если подучить немного, не пропадет? Не таскать же ее за собой до конца жизни, в самом деле. Это плохо сказывается на его душевном покое. И сложных отношениях с собственной совестью.

– Я тут прибралась немного, пока ты спал.

Себастьян перевел взгляд на пол. Тот был чист, похоже, даже чище, чем когда они сюда въехали. Но опытный взгляд все же подметил кое-где оставшиеся следы тщательно замытой свежей крови. Пришедшую в неприглядный вид рубаху София застирала и, не привлекая лишнего внимания, повесила сушиться тут же, в комнате. Сам Себастьян был заботливо переодет в чистое, лицо и руки тщательно омыты.

– Спасибо.

Ювелир одобрительно кивнул и устало откинулся на подушки, давая понять, что собирается спать и дальше, до самого рассвета. Смышленая девочка все-таки. Хорошо хоть некоторые вещи не приходится ей объяснять.

Однако он потерял слишком много крови: во всем теле, руках, ногах, голове разливалась непривычная, тяжелая слабость, как после продолжительной болезни. Долго же придется восстанавливаться…

Так что же все-таки случилось? Неясно. Заклинание поиска вроде бы удачно активировалось… но дальнейшее не укладывалось ни в какие рамки. Неужели произошел сбой? По какой причине? Прежде такого не бывало… Черт побери, одни вопросы.

Может быть, минерал слишком мощен и требует излишне много энергии для поддержания активности, то есть в его случае много крови? Или же в камень предусмотрительно встроили ловушку на случай таких вот нетрадиционных действий? Хм, это было бы очень странно, учитывая ничтожно малую вероятность использования магии крови сильфов… Эта древняя раса практически исчезла и не выходит на контакт с людьми. Значит – самое страшное! – при активации камня проявился побочный эффект проклятия?

Ответить однозначно мог только опытный маг. К сожалению, Себастьян вовсе им не был, поэтому оставалось только гадать и надеяться на лучшее. Как бы то ни было, ритуал не помог в поиске пропавшего шерла-близнеца. А значит, стоило спешно искать другие пути. Но какие? Кажется, он уже все испробовал.

Среди прочих мыслей неожиданно затесалась одна мелкая, противная, привязчивая. Не мысль даже, а так – мыслишка. А может, ну его, это расследование? Уж очень тяжело оно идет. Дни тают, как снег под весенним солнцем, а он не продвинулся ни на шаг: следы вели в тупик. Больше зацепок не осталось. Никаких.

Что же делать: вернуть аванс и бежать прочь из города? Куда? Да неважно, лишь бы подальше от Ледума. Здесь становится слишком опасно. Бежать, пока его самого не схватили охотники Кристофера или ищейки особой службы и не обвинили во всех смертных грехах… За ними не заржавеет.

Стоп, стоп. Себастьян мысленно одернул себя. Такое поведение недостойно громкого, прославленного имени Серафима. Он взялся выполнить заказ, и выполнит, никуда не денется. Дабы не уронить чести ювелира и не испортить безукоризненную профессиональную репутацию.

Даже самому стало смешно. Вот же чертов перфекционист.

Без каких-либо явных причин Себастьяну вдруг вспомнилась Маршал. Вот уж кто настоящий профессионал своего дела… Но как же все-таки странно она себя вела в последнюю встречу. Отбросив недомолвки, можно даже сказать – подозрительно. Из головы не шел голос убийцы, убедительно советовавший не лезть в это дело.

Но почему? Со стороны такого рода заказ выглядел вполне безобидно – всего-навсего поиск пропавшего камня. Может, Маршалу в самом деле известно нечто большее, о чем она не пожелала распространяться? Это объяснение казалось правдоподобным. Но каковы истинные причины такого поведения?

Себастьян задумался и помрачнел. Об этом не говорят прямо, да и вообще предпочитают не рассуждать на скользкие темы вслух, но… В определенных кругах многим очевидно, что Маршал работает под покровительством лорда Эдварда, которое тот скрытно оказывает еще со времен ее бегства из Нериума.

Но помощь правителя Ледума вряд ли бескорыстна. Мягкое, полезное во многих смыслах покровительство наверняка обернулось для Маршала зависимостью, разорвать которую та не в силах. Конечно, грех жаловаться: по существу она превратилась в самого высокооплачиваемого и практически легального наемного убийцу Ледума. Всегда при работе, всегда при деньгах. Не секрет, что последние крупные заказы лежали за пределами города и касались лиц, так или иначе перешедших дорогу лорду Эдварду. В самом же Ледуме Маршал теперь почти не работала. Ну, разве только «бытовые» убийства, не имеющие какой-либо политической окраски, которые не могут серьезно нарушить расстановку сил в высшем свете.

Зная свободолюбивый нрав Маршала, Себастьян мог предположить, что рано или поздно ей станет невыносимо такое положение дел. По сути, она обрела хозяина. А она не из тех, кого легко приручить, кто любит получать приказы.

Но уж больно глубоко она завязла здесь, в этом хищном городе. Как и многие, привлеченные сюда мечтами о свободе и легких заработках. Слишком радужными для серого Ледума мечтами.

Неужели Маршал решилась предать своего лорда? Тогда она затеяла ту самую опасную игру, от которой отговаривала Себастьяна. Но предать – кому?

Подозрения неминуемо падают на лорда Октавиана Севира: он один из немногих, кто может выступить против могущественного правителя Ледума на равных. В этом случае Маршалу стоит опасаться попасть в зависимость к новому хозяину, едва избавившись от нынешнего… Неужели она этого не понимает?

Или все это просто плод его воспаленной фантазии и расшалившихся от последних событий нервов? И правда, не стоит простому смертному лезть в высокую политику.

Себастьян внезапно осознал, что не может вспомнить цвет глаз Маршала. Вот ведь удивительно – не один раз ее видел, а даже черты лица смутно всплывают в памяти. Поистине, Маршал обладала внешностью идеального убийцы: незапоминающейся и легко изменяемой. Но все-таки, каков же цвет глаз? Голубой? Зеленый? Карий? Серый? Хотя бы темный или светлый? Вновь и вновь ювелир мучительно пытался припомнить, но тщетно. Черт с ним, может, завтра, на свежую голову… а может, еще доведется встретиться, пока он здесь, в северной столице. Не то чтобы слишком хотелось, припоминая ее последние, лениво брошенные на прощанье слова.

Усталость постепенно наваливалась, спутывая ясность мышления, а из глубин подсознания медленно поднималась не оформившаяся в четкие образы липкая муть. Проклятый черный турмалин… Могущественный лорд Эдвард, нелепо погибший наследник Эдгар, жертва роковой случайности… Утонченный Кристофер, полная тайн Маршал, неудачливый Стефан, не в меру бдительный служащий вокзала, привязчивая глупышка София, любимая Моник… Моник… Снова София. Все смешалось в голове, клубком змей сплелось в диковинный многоголовый узел. Отбросив попытки контролировать этот иррациональный бред, Себастьян сдался и закрыл слипающиеся веки, проваливаясь в муторный, тягостный сон.

Пятый лунный день подошел к концу, завершившись так же безрезультатно, как и первые четыре.

Глава 13,

в которой приходится скрываться от Инквизиции, решая в процессе уйму морально-этических проблем

Спал Себастьян беспокойно.

Сон этот до обидного мало походил на желанный отдых: ни на одну минуту ювелир не прекращал ворочаться, судорожно дергать конечностями, вздыхать и произносить отдельные неразборчивые слова.

Весь остаток ночи, до самого рассвета, дождь без устали барабанил по стеклам и жестяным карнизам, и навязчивый голос воды рождал в душе неясную тревогу. Реальность просачивалась в сон, путаясь и сплетаясь с ним. Себастьяну снились лихие погони, перестрелки и таинственные враги, по неизвестным причинам упорно жаждавшие его смерти. Проснувшись засветло, он почувствовал себя измотанным и уставшим. Неосознанные, запертые где-то в самых глубинах души чувства исподволь отягощали сознание. Словно и не отдыхал почти целые сутки.

Чертовски хотелось глотнуть свежего воздуха. Как же давно не слушал он голоса ветра в траве, в листьях высоких, наполненных жизнью древних деревьев, мощными кронами подпиравших самое небо… Обитая в каменных застенках городов, Себастьян успел уже позабыть, каково это – дышать глубоко, полной грудью, не опасаясь, что воздух отравлен пылью бесконечных строек, грязными выбросами и сточными водами фабрик, ядовитым дымом заводских труб или, еще хуже и опаснее, модифицирован беспрерывными излучениями драгоценных камней…

Ювелир только вздохнул. И почему люди убеждены, что все должно доставаться даром? Откуда взялась эта абсолютная, самонадеянная и ни на чем не основанная уверенность? Старшие расы мудрее. Возможно, именно поэтому они не вступают в открытое противостояние и вынуждены скрываться в Пустошах, признав доминирующее положение человеческой цивилизации.

Конечно, признав не безоговорочно и больше на словах, но тем не менее.

А платить все равно приходится – и за прогресс, и за магию. В основном им, простым смертным, терпеливо сносящим побочные эффекты заклинаний, неудобства и болезни, которые с каждым годом становятся лишь разнообразнее и смертоноснее.

В открытое окно потянулись ленты сырого тумана, прохладные, похожие на щупальца неведомых морских тварей. Непрекращающееся смутное волнение изрядно портило обычно благостный настрой Себастьяна. Должно быть, сказывались кошмары и явь последних дней, кстати, не менее кошмарная. Отправив Софию за завтраком, он опустился на колени и сложил руки перед грудью, намереваясь наконец вдоволь помолиться в этот тихий рассветный час, слать в запредельное молитву за молитвой, дабы Изначальный услышал и унял его тревогу.

– Серафим! – приглушенный шепот Софии не дал осуществиться этим бессовестно жизнеутверждающим планам.

Золотистой змейкой девушка быстро проскользнула в комнату, беззвучно закрыв за собой дверь. В застывших янтарем глазах было нечто такое, что заставило Себастьяна оставить смиренную молитвенную позу. Одним движением он оказался на ногах, схватил вещи, которые как раз для таких непредвиденных случаев всегда лежали наготове.

Не в первый раз приходилось видеть беспомощные и отчаянные взгляды, говорящие яснее слов.

– Там, внизу… – грудь Софии часто и тяжело вздымалась, руки мелко подрагивали, – инквизиторы! Они говорят с хозяином… Похоже, ищут кого-то.

Да неужели? И кого это, интересно? Самое время удивленно всплеснуть руками и самозабвенно удариться в истерику.

Но это не входило в планы на день.

– Сколько их? – флегматично спросил Себастьян, надевая плащ и надвигая на глаза неизменную шляпу. Нет-нет, в схватку он вступать не собирался, просто стало любопытно, какое мнение о его скромной персоне сложилось в доблестной святой службе.

– Пятеро… – София на краткий миг задумалась, припоминая. – Нет, шестеро. Но что нам делать?

– Бежать, – беззлобно усмехнулся ювелир. Бестолковая паника спутницы откровенно забавляла его. – И чем скорее, тем лучше. Не беспокойся, хозяину я заплатил авансом, он мне еще должен останется. Жаль, на голодный желудок уходим, и позавтракать не успели… Ну что за люди? Всегда их черти не вовремя приносят.

– Но мы же не сможем так просто пройти мимо инквизиторов, – растерянно протянула София, судя по всему, не вполне разделяя оптимистичный энтузиазм.

– Скорее всего, нет. Поэтому лично я собираюсь воспользоваться резервным выходом. – Себастьян шагнул к окну и, одним движением вспрыгнув на подоконник, настежь распахнул створки.

Уже в следующий миг силуэт его лишь смутно угадывался в проеме, сливаясь с ворвавшимся внутрь туманом. Серой тряпкой, цепляясь за островерхие крыши и шпили, висел над городом тусклый рассвет. Блеклые, невыразительные лучи скупо просачивались в редкие разрывы туч, давая больше теней, чем света.

– А ты сейчас же уходи из комнаты. Спокойно пройдешь мимо инквизиторов, как ни в чем не бывало, они даже внимание не обратят. Сегодня они ищут вполне конкретного человека, и это не ты.

– Что? – София побелела от страха, исказившего черты хорошенького лица. – А если меня все-таки схватят?!

– Ну извини. – Себастьян широко улыбнулся, разводя руками. – Я же говорил, что это опасная и совсем не женская профессия. Самое время отказаться, как думаешь?

– Ни за что! – Искаженная упрямо вздернула подбородок и сжала руки в кулаки, хотя в глазах по-прежнему колыхался совершенно детский ужас. – Где и когда встречаемся?

– Главная площадь, через два часа. – Ювелир пожал плечами, поворачиваясь к ней спиной. – Если приведешь за собой хвост, можешь на меня не рассчитывать. Давай-ка, поторопись. И сотри с лица это выражение, оно тебя с головой выдает. Будешь и дальше такой непосредственной, долго не проживешь.

Обиженно поджав губы, София пулей вылетела из комнаты. Что ж, есть небольшая надежда, что ее не заметят, – дураков и новичков удача обычно любит… А тут, похоже, и то, и другое.

Но пора спешить. Себастьян уже слышал опасные шаги на лестнице. Мягкой кошачьей поступью крались враги. Крались так тихо и быстро, что ювелир едва ли сумел определить, сколько их, если бы не София. Это были не рядовые инквизиторы – специально подготовленные бойцы из отряда внутренних расследований, готовые при необходимости убить собрата, если тот чем-то запятнал себя и святую службу. Они не знали сомнений или колебаний, без разговоров выполняя любые приказы. Один такой боец стоил десятка.

Велик, оказывается, авторитет Серафима среди носящих серебряные фибулы. Что ж, очень, очень лестно.

Себастьян посмотрел вниз. Комната располагалась невысоко – всего-то третий этаж гостиницы. Можно спрыгнуть, но есть риск получить травмы при приземлении на каменную мостовую. К тому же спрыгнуть – это полдела, нужно еще и незаметно убраться, а парочка-другая инквизиторов наверняка караулит у входа, контролируя возможные пути бегства.

Себастьян глубоко вздохнул и осознал внутри себя сущность сильфа, невидимую простым глазом. Он смотрел прямо в сердце, ощущая движение прохладной крови этой старшей расы, которая струилась в жилах, не смешиваясь с человеческой, – бесцветная, как воды горных ледников, и невесомая, как сам воздух, из коего сотканы призрачные души народа его матери. Увы, эфирной субстанции было недостаточно, а человеческая кровь слишком отяжеляла и связывала ее, чтобы способности сильфов в полной мере могли проявиться.

Но кое-что все-таки было ему подвластно.

Рыжие волосы, в беспорядке падавшие на лицо, потускнели, поблекли, теряя свой цвет. Казалось, это полупрозрачные пряди ветра. Невысокую фигуру уже было не различить в проеме окна: контуры размывались, стирались, таяли… и, наконец, пропали полностью. Человеческая плоть смешалась с воздухом, растворилась в густом молоке тумана и исчезла, перейдя в иное, бестелесное состояние.

Серафим сделал шаг вперед и безо всяких крыльев легко воспарил над землей.

Задержка – на долю секунды, не больше. Вполне достаточная для того, чтобы оглядеть окрестности, отыскивая вероятные ловушки внимательным, вобравшим все краски мира взглядом. Ничто не скроется от того, кто смотрит насквозь.

Уже в следующее мгновение он стоял на земле, опустившись мягким прыжком, упруго и совершенно бесшумно. Еще миг – и невесомая тень скользнула в ближайший безлюдный проулок, двигаясь много быстрее человека. Слишком скоро даже для того, чтобы ее разглядеть.

Инквизиторы уже ворвались в оставленную Себастьяном комнату, опоздав на какую-то минуту, но наградой им была лишь пустота. Порывы сырого воздуха увлекли наружу занавески, которые расстроенно махали на прощанье ушедшему, словно вышитые платки в руках провожающих.

Минута. Одна-единственная неполная минута!

Чудовищное, непростительное опоздание, если собираешься ловить того, кто стремительней ветра.

* * *

Убедившись в безопасности, Себастьян принял привычный облик. Туман не спешил рассеиваться, давая дополнительные возможности оставаться незамеченным. Однако в городе стало слишком оживленно. Святая служба активизировалась: если раньше встретить на улице кого-то из ее адептов было редкостью, то уже за сегодняшнее утро Себастьян видел четверых, откровенно наблюдавших за ключевыми районами. И это если не считать тех, кто с рассветом бестактно пожаловал к нему без приглашения.

Но, вот беда, разминулись и не застали дома.

Ювелир мысленно чертыхнулся. С давних пор он недолюбливал Ледум. Казалось, этот чертов город стеклянный и каждый его житель может с точностью сказать, где находится любой другой. Здесь не было никаких секретов, никакой частной жизни. В особенности это касалось приезжих, представителей криминального мира и работников спецслужб, которые контролировали всех и вся. Более тоталитарного и полицейского режима, да еще и под прикрытием абсолютных свобод, Себастьян не встречал ни в одном из городов Бреонии, хотя за свою беспокойную жизнь успел посетить каждый. Официальная доктрина утверждала свободомыслие в высшем его проявлении, отдавая анархизмом и вседозволенностью, но на практике была лжива от начала и до конца.

Так же лжив и лицемерен был и сам Ледум, серый город греха.

Однако стоило все же сказать спасибо, что инквизиторы заявились не вчера, когда он бессильно валялся в забытьи. Это было бы самой глупой и жалкой смертью, которую только можно вообразить. К тому же приход незваных гостей так кстати избавил от привязчивой девчонки, с которой Себастьян уже и не знал, что делать. Уж чем-чем, а учениками он обзаводиться не намерен – тем паче, прости Изначальный, такими бесперспективными. Да и возраст не тот, пока не убелен сединами.

На этом положительные моменты, к сожалению, заканчивались. Из отрицательных: нет ни малейшего представления, как выполнить заказ; за его головой начали охоту все здешние адепты чистоты человеческой крови; ему совершенно негде спрятаться, по крайней мере, надолго. Можно, конечно, резво бегать по городу, точно заяц, но рано или поздно он устанет и неминуемо попадет в западню. К тому же такой подход заранее ставит в невыгодное положение жертвы, зверя на лове, и лишает возможностей продолжать поиск турмалина. Того, кто бежит, однажды обязательно поймают.

Так не пойдет.

Себастьян крепко задумался. В принципе, было в Ледуме одно проверенное место, где можно попытаться укрыться. Конечно, если его до сих пор не обнаружили и не уничтожили дотошные ищейки. Каждый раз, возвращаясь в северный город, ювелир с замиранием сердца шел туда, боясь увидеть пепелище на месте райского сада. И каждый раз душа радовалась и ликовала, когда он убеждался, что все в порядке и беда обошла стороной заветный дом, в котором всегда ждали и были готовы принять.

Дом, которого у него никогда не было.

Приняв решение, Себастьян немного успокоился. Да, стоит отправиться туда, честно все рассказать и попросить убежище. Почти наверняка ему не откажут.

Взглянув на часы, ювелир мимоходом отметил, что с момента утреннего бегства из гостиницы прошло ровно два часа. Как раз на это время он опрометчиво назначил встречу с Софией. Интересно, удалось ли Искаженной выбраться из гостиницы и спастись? Где она теперь – в пыточной камере? Или наивно ожидает на центральной площади? Тщетно, напрасно, рискуя каждый миг попасться…

Себастьян ощутил болезненное чувство вины. Черт возьми, неужели он умудрился привязаться? Как такое возможно? Не сам ли он мечтал отделаться от самонадеянной и бесполезной спутницы, не желая тащить непосильное ярмо обязательств?

Да, все так… Но ведь София помогла ему, возможно, даже спасла жизнь. Кто знает, чем кончился бы вышедший из-под контроля ритуал, если бы София вовремя не прервала процесс? К тому же она доверилась ему, а доверие налагает ответственность. Почти наверняка ювелир – единственная надежда несчастной выжить в этом хищном городе.

Говорят, надежда – глупое чувство, а глупость должна быть наказана… Себастьян отчаянно не хотел верить в это. Сам он давно излечился от иллюзий, но когда-то они жили и в его душе. Каким прекрасным казался мир в те дни! Только казался, но тем не менее. И пусть сам Себастьян никогда уже не сможет взглянуть на него наивными детскими глазами, кто-то должен верить в лучшее.

Эта девушка, София, – по сути ребенок, рано лишившийся родительской заботы. Она слишком молода, чтобы страдать. Хочется немного продлить ее детство, позволить ей роскошь быть беззащитной, глупой и непорочной. Возможно, именно такого человека ему не хватает рядом – капли чистой воды в бездонном океане жадности, равнодушия и цинизма Бреонии.

Нет, он никогда не сможет простить себе, если погубит еще одну невинную.

Себастьян и не заметил, как ноги будто сами собой вывели его к людной городской площади, сохранившей старинное название Ратушной.

От сердца отлегло, когда в потоке чужих равнодушных лиц он наконец различил знакомые черты и теплые глаза, осветившиеся искренней радостью встречи.

* * *

София изумленно оглядывалась, изо всех сил стараясь удержать себя в рамках приличия и не таращиться чересчур откровенно на диковинные фрески, сюжетные мозаики и гобелены, украшавшие стены и потолки с виду обычного, ничем не примечательного здания, куда привел ее Себастьян. Комната, в которой они сейчас находились, занимала весь первый этаж и была почти пуста: только несколько рядов аскетичных скамей из лакированного черного дерева да небольшое возвышение у противоположной от двери стены. Высокие узкие окна, задрапированные темными портьерами, желтые свечи в старомодных тяжелых канделябрах, тишина – все это создавало ощущение мрачноватой торжественности. Пахло чем-то пряным и свежим.

Хозяин дома также был более чем странен: в простом черном костюме, аккуратно причесан, гладко выбрит, со скромным, но в то же время строгим выражением лица. Он выглядел лет за пятьдесят, однако лицо практически не тронули морщины, а волосы – седина. Глаза смотрели спокойно и внимательно.

В целом хозяин производил неуловимое, но четкое впечатление человека не от мира сего.

– Скольких людей ты убил с момента нашей последней встречи, сын мой? – мягко вопрошал он тем временем коленопреклоненного Себастьяна, который ритуально опустил голову в знак смирения и кротости.

– Четверых, отче.

– Скольких ты ограбил? – Размеренная речь святого отца погружала в глубокое спокойствие, похожее на гипнотический транс.

– Одиннадцать человек, отче.

– Сколько раз ты прелюбодействовал?

– Трижды, отче.

Неожиданно для самой себя София густо покраснела. Очевидно, она тоже входила в перечень смертных грехов Серафима. С этой точки зрения девушка никогда не смотрела на поступки – свои или чужие: непривычное, заставляющее многое переосмыслить мировоззрение.

И, наверное, очень непростое.

Подробная опись грехов меж тем неторопливо продолжалась.

– Сколько раз ты солгал?

Себастьян впервые ненадолго задумался.

– Прошу прощения, отче, я затрудняюсь ответить. Мне кажется, ни разу, но, возможно, иногда я лгу самому себе, в самых серьезных… самых главных вопросах.

Святой отец понимающе кивнул.

– Я обязан призвать тебя к покаянию, сын мой, и решительно потребовать отвергнуть путь смерти, которым ты идешь, дабы принять путь жизни, угодный Изначальному Творцу.

– Я не могу сделать этого, отче, – голос Себастьяна был горек, но тверд. – Я не раскаиваюсь. Люди, которых я лишил жизни, умерли легко и быстро, и над каждым я прочитал нужные молитвы. Люди, которых я лишил имущества, и без того достаточно богаты, чтобы угнетать многих. Женщины, которых я лишил чести, не жаловались, кроме того, и до встречи со мной они шли скользкой дорогой.

– Это не оправдание, сын мой. – Святой отец печально покачал головой, однако в голосе его не было ни тени укора или надменности – только безграничное сочувствие и любовь. – Ничто не может быть оправданием.

– Я знаю, отче, – вконец погрустнел Себастьян, – но не могу бросить профессию. Она уже стала частью меня… А может, я сам стал частью этого чудовищного ремесла. Мне постоянно нужны деньги. Большие деньги.

София чувствовала себя ужасно неловко, присутствуя при таком диковинном разговоре, больше напоминавшем исповедь – если она правильно понимала значение этого старого слова. Девушка боялась не только пошевелиться – дышать, чтобы ненароком не напомнить о своем существовании и не нарушить совершенной интимности атмосферы. Но, кажется, кроме нее это ровным счетом никого не смущало. На Софию просто не обращали внимания, словно она была пустым местом! В конце концов это стало даже немного обижать.

– Что ж, сын мой, мой долг сообщить тебе: с каждым днем ты все более отдаляешься от света, – голос святого отца по-прежнему был доброжелателен и ласков, хотя произносил неприятные вещи. – Пламень святой веры постепенно гаснет, не находя духовной пищи. Ты сильно изменился, Себастьян. Ты уже несешь в себе грех. Совсем скоро ты ничем не будешь отличаться от тех, кто приходит сюда с пустой душой, с пустыми глазами, надеясь переждать пару дней какие-то свои неприятности и вновь окунуться в непрекращающуюся суету иллюзорного мира. А это значит, тебя невозможно будет спасти.

Ювелир вздрогнул, будто обжегшись.

– Мне больно слышать такие слова, отче, – чуть слышно прошептал он. – Однако я не смею… и не стану отрицать их. Мне бы хотелось назвать вас жестоким, но вы правы. Вы были правы и тогда, в самом начале моего пути, когда сказали, что, упав в грязь, невозможно остаться чистым. У меня не получилось – не хватило сил. Пожертвовав оболочкой, я надеялся уберечь от этой проклятой грязи хотя бы внутреннюю суть, но, похоже, и тут потерпел поражение. Но я все еще надеюсь однажды принять истину, если это возможно для таких, как я.

София уже давно догадалась, что, находясь в этом необычном доме, она вновь преступает закон. Это была церковь. Самая настоящая церковь Изначального, объявленная в Ледуме диким пережитком прошлого и, разумеется, запрещенная. Оазис веры в пустыне неверия, скрытый от посторонних глаз и недостижимый, как мираж. Почти невозможный. Неужели кто-то в их городе продолжает приходить сюда? Наверное, да, иначе зачем бы этому необычному человеку сохранять все это, ежедневно рискуя собой? Невероятно, он умудряется быть поразительно беззаботным, живя в состоянии постоянной смертельной опасности!

– Я не могу настаивать, сын мой, и силой принуждать тебя прийти к свету. – Голос мужчины был таким проникновенным, что Софии самой страстно захотелось припасть к его ногам и честно сознаться во всех проступках, плача и покаянно заламывая руки. Так убедительно, пылко и притом небрежно спокойно мог говорить только истинный проповедник, смысл жизни которого – вдохновлять и обращать в свою веру. Это были люди особого сорта, имеющие власть над сердцами, которую, как говорили, даровал им сам Изначальный. – Это возможно сделать только по доброй воле, и ты об этом извещен. Ты делаешь свой выбор осознанно, зная о последствиях, и в свой час пожнешь все худые плоды. Конечно, я не оставлю тебя без помощи. Это святое место, и каждый, кто нуждается, получит здесь кров и пищу, физическую или духовную. Вы можете остаться – на столько, на сколько это необходимо.

Он легко коснулся головы Себастьяна, давая благословение и завершая разговор.

– Благодарю вас, святой отец. – Ювелир поднес ко лбу сложенные руки и поднялся.

* * *

– И часто ты бываешь здесь? – негромко спросила София, когда после более чем скромного ужина Себастьян указал на ее комнату. Сама атмосфера старинного дома не позволяла повышать голос, говорить быстро или – о ужас! – смеяться. София чувствовала себя немного подавленно, хоть и казалось, что даже сами стены здесь пропитаны ощущением благостного покоя, умиротворения и тишины, которая была с сотворения мира.

– Если бы не этот дом, я предпочел бы совсем не приезжать в Ледум, – честно признался Себастьян. Он открыл незапертую дверь и сделал приглашающий жест внутрь, деликатно оставаясь за порогом. – Я приезжаю только сюда.

Комната оказалась не то чтобы маленькой – просто крохотной. Она напоминала узкую нишу с простым деревянным лежаком у стены. Из других предметов мебели – лишь низенький столик с одной-единственной, зато увесистой книгой в твердом темном переплете.

– Не слишком-то тут уютно. – София ошарашенно повертела головой, но больше никаких элементов интерьера не обнаружила. Даже окна и того не было, если не считать узкой щели под потолком, необходимой для поступления воздуха.

– Обращай внимание на суть, а не на то, что видимо глазу и может оказаться лишь уловкой сознания, несуществующей иллюзией, – невесело усмехнулся Себастьян, думая о своем. – В вашем городе здесь самое комфортное место для жизни.

– Но как этому человеку удается выживать, да еще и содержать такой особняк? – недоумевала Искаженная, зябко обхватив руками плечи. – Земля в Ледуме баснословно дорога. И почему городская стража до сих пор не арестовала его?

– Конечно, у святого отца есть официальное занятие, для отвода ненужных подозрений, – кратко объяснил Себастьян. – Кроме того, Церковь испокон веку существовала на пожертвования добрых людей.

– Таких, как ты? И ты исправно платишь десятину? Для спасения души?

Ювелир покачал головой, помрачнев больше обычного и начав, видимо, горячо раскаиваться, что не бросил любопытную девицу на площади.

– Спокойной ночи, София. Здесь принято ложиться спать и вставать рано.

Глава 14,

в которой никто не может уснуть

Бессонница не давала сомкнуть глаз.

Очевидно, организм умудрился-таки отдохнуть за минувшие сутки, пока восстанавливался от кровопотери. А еще говорят, невозможно наесться впрок или выспаться на неделю вперед. Вранье!

В опровержение своим же собственным словам Себастьян бесцельно таращился в потолок, и не думая забываться безмятежным сном человека, совесть которого чиста. Утомившись от этого увлекательного занятия, он со вздохом поднялся и стал мерить комнату шагами. Мерить-то тут было особо нечего – три шага в длину, два в ширину. При желании можно и одним прыжком одолеть. Но Себастьян был почти уверен: никому прежде и в голову не приходило тут скакать: помещение предусматривалось для менее подвижной деятельности.

Это была комната, а точнее сказать, келья, которую Себастьян занимал всякий раз, когда судьба заносила его на церковный порог. Все здесь было хорошо знакомо и мило сердцу. Однако на сей раз душевный покой и умиротворение почему-то не желали снисходить на него в облаке неземного сияния. Слова, произнесенные святым отцом, звучали в ушах, заставляя сердце кровоточить. Себастьян попытался было, как и хотел, провести ночь в молитвах, но, к его вящему ужасу, сосредоточиться и остановить хаотичный бег мыслей никак не удавалось.

Голова была полна мирского мусора.

Мнение святого отца, с которым они, знакомые без малого десять лет, были очень близки, значило много. Сегодня священник говорил с ним как с чужим. Несмотря на отсутствие всякого упрека, несмотря на мягкий, сострадательный тон, Себастьян чутко уловил какое-то охлаждение, отдаление, даже отчуждение. Это очень опечалило его.

Во всей Бреонии было не отыскать человека, который был бы посвящен в дела наемника больше и который вызывал бы такое безоговорочное доверие, уважение и любовь. Хранитель церкви был человек мужественный и полностью преданный своему делу. Много лет продолжал он беречь в Ледуме источник духовного света, безропотно снося непрекращающиеся тяготы и лишения, терпя причуды окружающего порочного общества. Остальных священников в свое время убили, или же те бежали прочь, побросав приходы на растерзание городской стражи.

Тяжело думать, что служитель Изначального потерял веру в Себастьяна, поставив на нем крест. Возможно, заслуженно. Скорее всего, так правильно, но Себастьяну малодушно не хотелось терять человека, который стал для него не только священником и строгим духовным наставником, но и другом. Возможно, единственным искренним другом в целом мире.

Только вот сегодня святой отец предпочел ограничиться формальной исповедью и под предлогом сильной занятости отказал в личной беседе.

Этот отказ заставил ювелира страдать.

Усилием воли прервав мучительные раздумья, Себастьян обратился мыслями к Софии, но и тут не нашел облегчения. Какого черта проклятая Искаженная бесцеремонно влезла в жизнь, разрушила его такой ясный, четко устроенный, логичный мир, спутала все чувства? Себастьян ощущал, как внутри кровеносных сосудов бешено стучит кровь, как клокочет злость, почти ярость, с которой он не в силах справиться. Впервые за долгие годы душевное равновесие нарушилось, да еще как! Чашки невидимых весов ходили ходуном, грозя всему механизму сбоем или серьезной поломкой.

Все это просто не укладывалось в голове. И ради чего, о всемогущий Изначальный, он по доброй воле вернулся к нелепой девице, да еще и притащил ее сюда, в святая святых своего мира? В душе творилось необъяснимое смятение, поднималась буря чувств, благополучно спавших все это время. Заглядывая в себя, Себастьян ужасался чуждому, несвойственному ему хаосу. От прежнего порядка и понимания себя не осталось и следа. Думая о Софии, Себастьян был искренне поражен: ему никак не удавалось определить своего отношения к ней – оно скакало, как взбесившаяся лошадь, колеблясь от тихой ненависти до слюнявого умиления.

Но еще больший ужас, заставлявший кровь остановиться и леденеть в жилах, вызывал тот безжалостный факт, что теперь с трудом поддавались определению и чувства к Моник.

Моник – первая, единственная, вечная любовь. Та, которая однажды и навсегда, которая не перестает быть. Это чувство казалось столпом мироздания, основой основ, мерилом и эквивалентом чувств. Оно просто не могло измениться. В противном случае придется признать, что его гармоничный мир рухнул, рассыпался, превратился в ничто, чего допускать нельзя…

Вот на этом он и остановился.

Ведь нельзя просто взять и забыть Моник? Это было бы несправедливо, неправильно. По каким-то своим, наверняка существенным причинам Творец отмерил людям короткий век. Себастьян ни в коей мере не судил Изначального за это и не стремился к вечности: для него жизнь вообще имела малую ценность. Но Себастьяна поражало лицемерное отношение к смерти. Люди живут так мало и уходят навсегда… И очень скоро горе близких заканчивается. Как бы ни были сильны узы дружбы, любви, родства, всех без исключения неотвратимо настигает пустота, стерильная белизна забвения. Люди уходят, подобно тому, как облетают листья на осеннем ветру, а мир продолжает жить, и ничего не говорит о том, что умершие когда-то существовали.

Никто не скорбит вечно. Никто не тоскует всю жизнь. Никто не отказывается найти утешение и, более того, найти как можно скорее, вытеснить старое, заменить, забыть!

Все клятвы о вечной любви и памяти в конечном счете оказываются ложью.

В глазах Себастьяна это было гораздо более страшным, гораздо более жестоким – не сам факт смерти, а предательство живых, малодушно стремящихся вычеркнуть, не бередить душевных ран, заполнить кем-то другим образовавшуюся полость в сердце. Да и само недолгое страдание по ушедшим было по большей части эгоистическим, даже называясь болью утраты. Людей волновали лишь собственные неудобства, связанные с личными чувствами, потерей радости общения, вынужденным одиночеством. На смерть смотрели с точки зрения тех, кто остался по эту сторону незримого рубежа, который всем суждено перейти однажды.

Судьба ушедших никого не заботила.

Поэтому сам он поклялся помнить и скорбеть вечно.

Но события последних дней, тесно связанные с Софией, сильно тревожили. Юная красавица на самом деле взволновала сердце, и Себастьян боялся дать этому определение. Боялся заглянуть в себя и увидеть, что его кокон изо льда разбился или пошел трещинами.

Нет, он не способен на такое предательство! Он не может поступить так же, как те, кого так горячо осуждал на заре молодости. Неужели столь сильно влияние этой бесцветной, бесчувственной крови, которой ровно половина в его венах?

Всю жизнь Себастьян боролся со своей второй сущностью. Говорят, сильфы легкомысленны и ветрены, как породившая их стихия, и совсем не умеют любить. Мать Себастьяна в полной мере доказала правдивость этих слов, вскружив голову его отцу и бесследно исчезнув, едва разрешившись от бремени. Двое крохотных полукровок, нежданных и нелюбимых, остались на попечение надломленного случившимся мужчины в самом сердце недружелюбных Лесов Виросы.

Сильфы никогда не враждовали с лесными людьми, да и с другой нечистью, для этого они были слишком равнодушны. Но люди одинаково плохо относились ко всем нелюдям, а потому на обманутого мужчину и ни в чем не повинных младенцев смотрели косо и зло. Из общины не изгнали, но вступать в контакт с «нечистыми» настрого запретили. Уже вскоре отца убили в пограничной стычке с вепрями, и юному Себастьяну жить стало совсем худо. С горечью вспомнились ему детские годы, безрадостные, голодные, полные тягот, лишений и откровенной ненависти окружающих.

Ювелир грустно вздохнул, вспомнив и родную сестру-близнеца. Альма родилась слабой и болезненной, совсем не приспособленной для выживания. Особенно для выживания в диких Лесах Виросы. Для общины она всегда была обузой и объектом насмешек, еще большим, чем сам Себастьян. Если бы не забота брата, она давно умерла бы, не нужная никому на земле.

Сосредоточенная только на самой себе, Альма часами перебирала цветные камешки, которые Себастьян находил и приносил ей, или просто смотрела прямо перед собой пустым расфокусированным взглядом. Сестра не могла самостоятельно есть, одеваться или выходить из дома, да и не хотела. Она не запоминала людей, события и почти никогда не говорила: за годы, проведенные вместе, Себастьян слышал от нее не больше десятка самых простых слов.

Тем не менее Альма не была слабоумной. Она жила в каком-то особом мире, который никто, кроме нее, не видел. Себастьян подозревал, что сестра гораздо ближе к сильфам, чем к людям. Даже он сам едва ли понимал ее. Но не мог бросить единственного родного человека, последний осколок семьи.

Себастьян глубоко вздохнул и замер, прекратив беспорядочное блуждание по комнате. Все, довольно самобичеваний и мыслей о былом. Черт побери, он просто на взводе от всех этих неудач с поиском черного турмалина. Не стоит накручивать себя и делать скоропалительные, почти наверняка неверные выводы.

Внезапно что-то отвлекло ювелира от непрекращающейся душевной маеты. Посторонние звуки, негромкие, но совсем не вписывающиеся в чуткую ночную тишину. Кто-то осторожно, деликатно ломился в дом, точнее, в одно из окон на первом этаже.

Не мешкая, Себастьян бесшумно выскользнул из кельи, не забыв прихватить с собой заряженный револьвер и шпагу.

Внизу ждал сюрприз. Не в меру интеллигентный, но ловкий злоумышленник уже успел проникнуть внутрь и теперь беспокойно озирался, крадучись ступая по полу, дабы избежать обличительного скрипа старых половиц. И фигура его, и лицо были слишком хорошо знакомы Себастьяну, чтобы обознаться. Так-так, значит, друг пожаловал в гости?!

Происходящее ему совсем переставало нравиться.

Негоже нарушать священную тишину намоленного места неподобающими звуками: воплями или тем более шумом драки, поэтому Серафим пронесся по лестнице легким дуновением сквозняка, в мгновение ока оказавшись за спиной ночного посетителя.

– Как ты нашел меня? – ласково шепнул Себастьян в самое ухо гостя.

Тот дернулся, но понятливо сдержал непроизвольный вскрик, затылком почуяв характерное давление прохладного револьверного дула. Весьма неприятное, щекочущее нервы ощущение.

– Серафим, это ты? – испуганно выдохнул человек, в знак мирных намерений высоко поднимая руки. – Ты что же, преследуешь меня?

– Я задал вопрос.

– Черт тебя возьми, приятель, убери револьвер! – возмущенно прошипел человек, не делая, однако, резких движений. – Совсем уже нервы у тебя шалят с этим проклятым расследованием. Откуда, скажи мне, вот откуда мог я знать, что ты здесь?

– Неубедительно, Стефан, – резко оборвал его Себастьян. – Ты и вправду надеешься, будто я поверю, что ты оказался здесь совершенно случайно одновременно со мною, да еще и посреди ночи? Случайности не случайны, и я давно не принимаю в расчет непреднамеренные совпадения. А после того как охотники, или кто это был на самом деле, оставили тебя в живых, кредит моего доверия к тебе снизился практически до нулевой отметки.

– Вот как? – Стефан неожиданно разозлился, чуть повышая голос. – Конечно, с мертвыми гораздо проще иметь дело. Если бы меня убили, это было бы и понятно, и логично, и объяснимо. И не нужно было бы гадать, правду я говорю или нет. Ну так убей меня, убей, чтобы не сомневаться! Пристрели меня прямо в своей драгоценной церкви, Серафим, чтобы я уж точно не смог обмануть или предать тебя!

– Успокойся, Стефан. – Себастьян медленно опустил револьвер, желая избежать этой внезапной истерики. Неясно только – настоящей или разыгранной специально, чтобы увести разговор в сторону? Надо сказать, с момента их последней встречи Стефан выглядел намного лучше, хотя следы пережитой трепки по-прежнему проявлялись в излишней нервозности и бегающем взгляде. – Я задал простой вопрос, а ты почему-то упорно уходишь от ответа. Разве так ведут себя добрые друзья? С какой стати я должен слепо доверять тебе?

– Понимаю, все подозрения падают на меня. – Стефан нервно захихикал. – Я прямо-таки в самой гуще событий! Я изготовил подделку, я приехал в город накануне убийства, я рассказал тебе странную историю с допросом, после которого остался на свободе, и, наконец, я так не вовремя оказался здесь, будто собирался прикончить нашего звездного ювелира! Но подумай сам, не слишком ли это очевидно, чтобы быть правдой? И неужели для самого Серафима не нашлось бы более подходящего претендента на роль убийцы, чем жалкий неудачник вроде меня?

– Не заговаривай мне зубы, Стефан, – поморщился Себастьян, начиная терять терпение. – Мы давно и хорошо знакомы. Ты был способен воспользоваться нашей дружбой, чтобы, не вызывая лишних подозрений, подобраться ко мне близко. Тем более что убийство не единственная цель, с которой ты мог заявиться сюда. Можно просто наблюдать, или попытаться что-то украсть, или…

– Серафим, я просто хотел найти здесь убежище! – не выдержав, выпалил Стефан, обеими руками схватившись за голову. – Предвижу, что ты скажешь, но меня хотят убить.

Себастьян недоверчиво хмыкнул и покачал головой. Глупая отговорка. Прошло слишком много времени. С ним уже говорили все, кто только хотел, и узнали все, что смогли.

– С чего ты взял? – холодно уточнил Себастьян. Не исключено, что у Стефана на фоне последних событий попросту развилась мания преследования.

– С чего я взял? – вспыхнул тот, заводясь не на шутку. – Ты мне не веришь? Ну так я расскажу, с чего я взял. После того как ты покинул меня, еще примерно сутки я провалялся на кровати, ожидая новых посетителей. А что, вдруг не все успели прийти и помучить меня расспросами о похищенном черном турмалине? Однако никто не появился. Понемногу успокоившись, я решил прогуляться, чтобы немного отвлечься от кошмара. Мне и в голову не пришло прятаться или бежать, знаю же, в этом городе такие номера все равно не проходят. Тут все как на ладони. Но дальше произошло странное. Ты знаешь мою рассеянность, да и электрический ток, видимо, все же здорово воздействует на мозг… В общем, я заблудился и запамятовал, в какой гостинице остановился. Проплутав до позднего вечера, я наконец отыскал нужную и возрадовался своему счастью. И что ты думаешь? На пороге я едва не столкнулся с тремя молодчиками, но вовремя отшатнулся, нырнув в спасительную темноту. Все-таки наша профессия вырабатывает мгновенные реакции и недюжинную интуицию! Как-никак, каждый день играем в прятки со смертью!

Себастьян чуть снисходительно улыбнулся и кивнул, давая знак продолжать. Возможно, в состоянии столь сильного стресса и реальной опасности для жизни интуиция и реакции Стефана и впрямь обострились. Обычно они, к сожалению, оставляли желать лучшего. Но этот недостаток свойственен всем людям.

– Так вот, я сразу понял, что они пришли за мной, – воодушевленно вещал меж тем Стефан. – Прождали целый день напрасно и решили, что я уже не вернусь, что я дал деру. Незнакомцы прошли совсем близко от меня, и я слышал часть их негромкой беседы. Один сказал: «Он все же не такой дурак, чтобы оставаться здесь после случившегося. Наверняка уже прячется в какой-то норе, трясясь от ужаса. Ну ничего, мы его живо оттуда вытащим». «Шеф будет недоволен, – с тревогой возразил другой. – Нужно поторопиться и найти мерзавца как можно быстрее». «Шефу пока есть чем заняться, – сально ухмыльнулся третий. – Будем надеяться, завтра в „Шелковой змее“ он развлечется как следует и простит нам этот досадный промах». Услышав все это, я немедленно направился сюда, ведь это место, кажется, мало кому известно и здесь можно попробовать протянуть хоть какое-то время. Но чувствую, дальше будет только хуже!.. Ох, Серафим, что же мне делать?

Себастьян заинтересованно слушал захватывающую дух историю Стефана. Правдива она или нет, оставалось на его совести. Но на данный момент ничего другого на руках у Себастьяна не было, а значит, выбирать особенно не приходилось. Хоть какая-то зацепка…

Название «Шелковая змея» было хорошо известно Себастьяну – клуб развлечений. И не простой: самый знаменитый, самый дорогой, элитный клуб Ледума, предназначенный исключительно для высшей аристократии. Говорят, бокал иного вина стоил там как целый винный погреб. Кем бы ни был загадочный заказчик несостоявшегося убийства или нового допроса Стефана, найти его можно будет завтра ночью в «Шелковой змее».

– Надеюсь, ты не собираешься наведаться туда? – вполне искренне изумился Стефан, верно истолковав сосредоточенное молчание Себастьяна. – Брось, Серафим, не блажи! Это же верная смерть. Тебя еще никто не пытался убить, с тех пор как ты взялся за это сомнительное дело? Вот там точно попытаются.

– Такой шанс упускать не стоит, – сухо отозвался Себастьян, пряча револьвер.

– Какой шанс? Отправиться в лучший мир? Это ты всегда успеешь. Подумай лучше, как нам выбраться из этой передряги целыми и невредимыми… есть ли шансы на это… – Голос Стефана неожиданно смолк, и следующие слова он произнес так тихо, что уловить их мог только чуткий слух сильфа: – Серафим! Кажется, за нами кто-то наблюдает.

Себастьян усмехнулся. Надо же, заметил наконец. Ну что за недотепы его окружают?

– Выходи, София, – не оборачиваясь, насмешливо позвал он. – Тебя обнаружили. Я же говорил: у тебя нет ни малейших способностей, чтобы стать ювелиром.

– Я пойду с тобой, – насупившись, громко провозгласила София, нехотя являя себя, и тон ее совсем не понравился Себастьяну. – Мне надоело прятаться за твоей спиной. Я хочу испытать себя.

– Это исключено, – категорично отрезал он. – И не обсуждается.

Стефан разве что рот не раскрыл, в крайнем удивлении переводя взгляд с Себастьяна на Софию и обратно. Но, вдохновленный красноречивым взглядом Серафима, промолчал, оставив при себе мнение и ехидные вопросы. Вероятно, мнение это было крайне далеко от положительного, а вопросы – от тех, что подобает задавать в присутствии дамы.

– В конце концов, даже оставаясь здесь, я все равно рискую жизнью, – немедленно начала давить на логику София. – А там я смогу быть полезной. Ты же знаешь, Искаженные отлично умеют прятаться…

После последней фразы мнение Стефана о сложившейся ситуации явно стало еще более нелестным, если такое вообще возможно. Но он вновь деликатно смолчал, рассматривая лицо Себастьяна в надежде, видимо, прочесть на нем какие-то ответы, причины столь нерационального поведения.

Как завороженный, Стефан глядел ему в глаза, и было ясно: в душе товарища, неподвластный контролю и доводам разума, шевелится древний, свойственный каждому человеку страх.

Страх перед нечистью.

– А еще, – как ни в чем не бывало беззаботно продолжала София, – за это я отдам свои перчатки. Уверена, тебе они приглянулись…

Себастьян наконец обернулся, и она осеклась на полуслове, напоровшись на пронзительный взгляд, как медведь на острый кол.

– Ты еще и торговаться будешь? – рявкнул сильф, чувствуя, как взгляд его наливается тяжелой мутноватой зеленью нездешнего. – Мы только что убедились, как ты умеешь прятаться. Все, разговор окончен. Марш в свою комнату!

София мигом ретировалась, видимо, решив отложить разговор до утра. Все-таки кое-какие крохи здравомыслия были в ее не в меру хорошенькой головке.

Себастьян бросил задумчивый взор на Стефана. Тот ощутимо напрягся, ожидая, как решится его участь: все же Серафим бывал иногда излишне суров.

– Правду ты говоришь или нет, мне придется тебе поверить, – в конце концов подытожил Себастьян, направляясь в свою комнату с глупой мыслью все-таки уснуть сегодня. – В любом случае я не убийца. Я не готов убивать человека, которого считаю другом, даже если он меня предал. Я не готов убивать в храме, в который этот человек пришел за помощью. Лучше совершить смертельную ошибку, чем святотатство.

Стефан с облегчением вытер пот со лба и тоже поспешил исчезнуть в полумраке.

Глава 15,

в которой сон не отличить от яви, туманное прошлое становится ясным, настоящее – запутанным, а будущее – смертельно опасным

Снова кошмар.

Себастьян почти не удивился, увидев до боли знакомые покатые стены драконьей пещеры, поросшие окаменелым от времени синим мхом… нет, вовсе не синим. Убаюканный старой привычкой, ювелир не сразу обратил внимание, что сегодняшний сон разительно отличается от предыдущих, многолетних одинаковых снов.

Он был черно-белым.

С изумлением разглядывал Себастьян мрачный, лишенный цветов мир вокруг себя. Как ни странно, тот казался даже более ярким, более реалистичным и четким, чем привычная пестрая действительность. Без компромиссных полутонов реальность обрела глубину, выразительность и какой-то постановочный драматизм. Оборотной стороной же стала строгая графичность пространства: она угнетала разум и быстро вызывала усталость глаз.

Вспомнив, что это всего лишь очередной сон, Себастьян вдруг обрел заветную свободу действий и неуверенно замер, не в силах принять решение. Как поступить на этот раз?

Сон меж тем стремительно развивался по своим законам, замыкаясь в заколдованный порочный круг. Угадывая до боли знакомый отдаленный шум погони, в ужасе и отчаянии ювелир зажал уши руками, только чтобы не слышать стражей, не слышать ничего вокруг, но все было напрасно. Звуки рождались прямо у него в голове.

И вот, продираясь сквозь жестокое эхо, Себастьян побежал куда-то вперед, нелепо, размашистыми зигзагами, будто слепой. Снова Моник умрет, а он ничего не сможет поделать. Выбор лишь в том, увидит ли он ее смерть или в который уже раз постыдно скроется. Как это больно!

Тем не менее, если говорить откровенно, Себастьян никогда не пытался избавиться от мучивших его кошмаров. Ну, может, первое время, когда душевная рана была особенно свежа, надевал на ночь кровавые гиацинты. Эти камни печали питались тяжелыми эмоциями: смягчали меланхолию, забирали нездоровую тоску и отчаяние, жадно впитывали скорбь. Одновременно с этим гиацинты избавляли владельца от любых сновидений, галлюцинаций и навязчивых страхов. Платой за мощное исцеляющее действие минералов было одиночество, которое те приносили вместе с покоем.

Одиночество, которое нельзя преодолеть.

В принципе, для Себастьяна подобное условие не играло особой роли, но все же от регулярного ношения он отказался. Во-первых, покой, который давали гиацинты, подозрительно напоминали вечный. Да, он желал покоя, но не до такой степени. Под действием минералов ювелир жил словно в полусне, в непрекращающемся приступе лунатизма, вообще не ощущая себя живым: все чувства подчистую съедали ненасытные камни. Во-вторых, Себастьян решил, что ограждать себя от страданий неправильно – он должен выпить причитавшуюся ему чашу до дна, должен честно заплатить за содеянное.

Поэтому, когда пришли сны, он был даже рад, считая их заслуженной расплатой за совершенный когда-то неисправимый грех. Моник ушла, и ее не вернуть. Моник умерла, и Себастьян духовно умер вместе с нею, добровольно и без колебаний поставив крест на собственной жизни. Иное поведение выглядело в его глазах недопустимым и недостойным: любую судьбу надлежит принимать спокойно, даже если это судьба одинокого изгнанника.

Терзаемый чувством вины, ювелир сам назначил себе наказание, и это немного помогло пережить и смириться. Он запретил себе любые чувства, любые радости, само понятие счастья. И после каждого кошмара просыпался с ожившей глухой болью в сердце, к которой одновременно примешивалось чувство болезненного удовлетворения, знакомое всем, кто занимался самобичеванием. И только эта боль помогала чувствовать себя живым.

В те дни Себастьян дал себе слово, что Моник будет жить всегда – в его снах, в его памяти, в его чувствах. Это все, что он может сделать для нее. Это все, что он может дать любимой в посмертии.

Но все это было давно. Сейчас же он внезапно подумал, что, когда умрет он сам, в целом мире не заплачет ни одна живая душа. Даже единокровная сестра, жизнь которой полностью зависела от него с самого детства, вряд ли огорчится. Уже больше десятка лет Альма провела в одном маленьком монастыре в Аманите, куда он с большим трудом ее устроил. Когда Себастьян навещал сестру, привозя нужные лекарства и средства на содержание, она даже не всегда замечала, что брат рядом, скользя взглядом как будто сквозь. Себастьяну трудно было признать, но этот темный зеленый взгляд становился все более неприятен ему и временами даже пугал.

Прежде Себастьян искренне любил и жалел сестру. Именно ради нее когда-то давно он отважился кардинально изменить жизнь. Условия в общине стали невыносимы, и Себастьян решил бежать в ближайший полис, чтобы там попытать счастья, найти себе применение и заработать хоть немного денег. К его радости, способности сильфа, превосходящие человеческие, упорство и ум легко позволили стать вором, а позднее – профессиональным высокооплачиваемым элитным вором. Ювелиром.

Но ради жизни Альмы, напоминавшей бессмысленное растение, за долгие годы им были убиты десятки людей, его собственная жизнь превратилась в кровавый кошмар. Конечно, Себастьян не имел морального права обвинять в этом сестру и возлагать ответственность на неразумное, по сути, существо. За все в ответе только он. За эту мрачную сказку, у которой не будет счастливого конца.

Иногда ювелиру казалось, будто он чудовищно лжет самому себе. Бережно хранит в сердце образ Моник, желая убедить самого себя, что не такой уж он подлец. Заботится об Альме, пытаясь найти оправдание той жизни, которую сам – добровольно! – выбрал. Где правда, где ложь? Как различить их в собственном сердце, особенно когда в нем царит кромешная темнота?

Самое контрастное из всех возможных, сочетание черного и белого производило удивительный эффект динамики: так чередуются в извечном круговороте ночи и дни, тьма и свет, смерть и жизнь. Лишенный красок мир казался таинственным и притягательным, хоть и немного жутким.

В сильном раздражении Себастьян стукнул кулаком по стене, стремясь избавиться от некстати нахлынувших воспоминаний. К его удивлению, камень под рукой подался, что-то со вздохом просыпалось между пальцев, оставив на стене небольшое углубление. Хм, это нечто новое…

Приглядевшись внимательнее, ювелир обнаружил, что мир окончательно утратил сходство с действительностью, напоминая театр абсурда. Мир был игрушечным! Сплетенным из черного и белого бисера. Убеждаясь в шокирующей догадке, Себастьян еще раз ударил. Нити реальности разорвались, гладкие бусинки бытия одна за другой заскользили под ногами, зашуршали, как внезапный ночной дождь. Он обрел власть над сном!

Войдя во вкус, Себастьян со всех ног побежал по коридору, стремясь увидеть, что ждет его дальше. Знакомые стражи на прежнем месте… Удар, второй. Кукольные тела упали, рассыпались блестящими алыми бусинами. Фонтаны бусин! Неистовое буйство цвета на строгом черно-белом фоне смотрелось дико. В тишине, почти первозданной, Себастьян оглушительно громко расхохотался нелепому контрасту, подспудно надеясь, что в конце концов не сошел с ума.

Это было бы совсем некстати.

Стены продолжали осыпаться, ходили ходуном, содрогаясь волнами. Шелестящие бусины уже заполонили весь коридор, доходя до колена. Идти дальше нельзя – впереди нет ничего, решительно ничего. Там пустота. Сон сохранился только вокруг, в непосредственной близости от ювелира, но даже здесь продолжал исчезать на глазах.

И почему он никак не просыпается?

– Постой! – раздался в сознании знакомый встревоженный голос. – Не разрушай сон! Не беги снова. Ты должен посмотреть в лицо прошлому. Ты должен без страха встретиться с ним.

Вот это было неожиданно – и неприятно.

– София?

Себастьян почувствовал внезапное раздражение, как если бы кто-то заглянул в его собственную душу. Весьма гаденькое ощущение. Было бы неплохо, чтобы сокровенные мысли и переживания всегда оставались при тебе. Как хорошо, что это только глупый сон. Не правда ли?

– Ты долгие годы хотел увидеть, что стало с Моник, чтобы никогда больше не возвращаться к этому, – терпеливо продолжил голос. – Ты сможешь. Поверь, сегодня ты сможешь сделать это.

Ювелир насторожился. Никогда прежде во снах не было последовательной логичной связи. Робкая догадка кольнула сердце, но разум по-прежнему отказывался верить. Проклятье, это попросту невозможно! Ведь так?

– Ты ведь не плод моего воображения? – тяжело произнес Себастьян, даже не надеясь на иной ответ. Определенно, то был риторический вопрос. – Ты здесь, в моем сне, черт тебя побери.

Голос непозволительно долго молчал. Шелест бусин прекратился. Приглядевшись, ювелир заметил, что они застыли там, где их застало это страшное мгновенье: в полете или в падении – тут уж как посмотреть. Время будто остановилось… нет, оно на самом деле замерло. Как это обычно называют – момент истины? Кажется, именно так.

– Ты ведь давно это понял, Серафим, – наконец виновато отозвалась София, поняв, что отпираться бессмысленно. – По крайней мере, твое подсознание. Посмотри, что оно сотворило с тканью сна, пытаясь выдворить чужака. Это просто невероятно… впервые вижу подобную ментальную силу.

– Так вот, значит, каковы твои таланты, Искаженная, – только и прошептал Себастьян, непроизвольно сжимая пальцы в кулаки. – Да как только ты посмела?

– Именно так, Себастьян, – со вздохом призналась София, неожиданно мягко произнося его имя. – Таковы таланты, данные мне от рождения. Я могу проникнуть в разум любого человека в то время, пока он спит. Я могу сделать его свободным в сновидениях или же направлять их в нужное русло. Я могу мешать сны и явь, путать или подбрасывать мысли, могу вывести душу на свет – или бросить в темных лабиринтах бессознательного. Простые люди не замечают ничего необычного, никакого стороннего влияния… но только не ты. Ты не такой, как все. Видимо, природа сильфа сделала тебя более чутким и внимательным. Хорошо понимаю твой гнев, но я всего лишь хотела помочь. Прости.

– Кажется, я упустил момент, когда просил тебя о помощи, – сухо заметил Себастьян, изо всех сил пытаясь взять себя в руки и успокоиться. Хваленое самообладание упрямо отказывалось возвращаться: метущиеся чувства гудели и рвались наружу, как пчелы из потревоженного улья.

– Ты не просил, – быстро согласилась София. – Но ты не из тех, кто просит. Я вижу, ты крепко застрял в прошлом: сон без конца повторяется и говорит о запертых в душе чувствах, которым ты не даешь выхода. Послушай, ты ведь не сможешь прятаться в былом вечно. Разве это правильно? Разве не следует наконец простить себя, подарить себе шанс на новую жизнь, без суда над самим собой? Ты ведь это заслужил, Серафим. Разве есть люди, чье прошлое безупречно? Разве есть кто-то святой в этом несправедливом мире?

– Я оставляю за собой право решать, что правильно, а что нет, – жестко возразил Себастьян, чувствуя, как гнев опаляет его изнутри, точно лесной пожар – стволы вековых деревьев. – Это не твое дело. Прошлое – единственное, что у меня осталось. В настоящем для меня нет места.

Нет, ну это уже чересчур. Даже не верится, что все происходит на самом деле.

И почему он не может проснуться? Должно быть, София как-то удерживает его сознание в плену иллюзии. Удивительная способность, подаренная Изначальным.

– Не тревожь память Моник, Серафим. Не держи возлюбленную здесь, на границе между мирами, позволь ей спокойно уйти. Ты питаешь своими воспоминаниями туманную плоть призраков, ты не даешь им сна. Мертвые должны жить в прошлом, но не живые. Это жестоко. Ради вашей прежней любви оставь же ее в покое! Дай себе шанс на настоящее… – Она вновь надолго замолчала, черпая уверенность для следующей непростой фразы. – Дай нам шанс.

– О чем ты говоришь, София? – искренне удивился Себастьян, не веря своим ушам.

Имя девушки, как дорогой кофе, обожгло горло, приятным огнем разойдясь по венам. Сознание наотрез отказывалось вникать в смысл только что услышанных слов. Некоторое время ювелир молчал, тщательно перекатывая на языке долгое карамельное послевкусие. Звуки этого имени были осязаемыми, бархатистыми и мягкими. Однако, если развивать первые ассоциации с кофе, Себастьяну все же недоставало легкой шоколадной горчинки и пряностей. Сладко.

Слишком сладко.

– Ты знаешь, о чем я говорю, Серафим! – остро чувствуя его отторжение, почти закричала Искаженная. – Не делай вид, что ничего не понимаешь. Ты не глупец. Я не посмела бы лезть в твою жизнь, в твои сны, в самое твое сердце, если бы ты был мне безразличен. Но ты особенный человек, и ты стал мне дорог за то недолгое время, что мы рядом. Рядом, но не вместе. И невозможность, и близость желанного каждый день сводит меня с ума… поэтому я решилась помочь…

– Довольно! – зло рявкнул Себастьян, и сон молниеносно рассыпался.

Пробуждение было подобно тяжелому удару по голове, когда в первый миг не соображаешь, кто ты, где и зачем. Наконец из оглушающей пустоты черной кляксой проступила знакомая скромная келья. София была здесь. Молча сидела на краешке кровати, съежившись, нахохлившись, как крохотный воробей, в ожидании неизбежного тяжелого разговора. Узкие плечики подрагивали, будто от едва сдерживаемых слез.

– Почему ты пришла? – хмуро спросил Себастьян, демонстративно повернувшись к ней спиной. Меньшее зло. В эту минуту разумнее было преступить границы вежливости, чем совершить необдуманные и непоправимые поступки. А ювелир ясно понимал, что не вполне контролирует себя. – Тебе необходимо быть так близко, чтобы вторгаться в реальность чужих снов?

– Нет, – София смущенно потупилась, – быть настолько близко вовсе не обязательно. Но мне хотелось… Хотелось быть близко.

– Что?! – Себастьян задохнулся от переполнявшего его возмущения. Какие кощунственные мысли! – Здесь – в святом месте?

В один-единственный миг ювелир отдалился, сделался совсем чужим. София с ужасом посмотрела на него. На секунду показалось: девушка боится, что ее ударят. Вскочив на ноги, София застыла, словно хотела убежать прочь, и одновременно – остаться с ним рядом.

Себастьян решил за нее.

– Оставь меня, Искаженная, – голос Себастьяна зазвучал холодно и опасно, как звучит в бою металл широких клинков. Но в следующий миг он взял себя в руки и, овладев эмоциями, продолжил уже спокойнее: – Ты многого не знаешь обо мне… Точнее, совсем ничего не знаешь. Я не тот, кого ты себе выдумала, совсем не тот, пойми это. То, чего ты хочешь, никогда не произойдет. А теперь мне нужно хорошенько обдумать все, что произошло, и принять решение. И я не обещаю, что тебе понравится.

– Забери меня с собой, – тихо попросила София, прежде чем уйти. – Я должна быть рядом. Это многое для меня значит. Клянусь, Серафим, если ты возьмешь меня, я никогда больше не буду нарушать границ твоих снов.

* * *

– Себастьян, сын мой? Разрешишь мне войти?

Ювелир словно очнулся от сна наяву, услышав этот кроткий, но твердый голос. Медленно встал и, отняв руки от висков, направился к двери, даже не пытаясь придать своему лицу доброжелательное или хотя бы нейтральное выражение.

– Конечно, отче. Я счастлив, что вы вспомнили обо мне.

Святой отец вошел и, будто не замечая взвинченного состояния Себастьяна, спокойно уселся за стол.

– Как же иначе? Ты не вышел к завтраку и к обеду, сын мой, – участливо начал он, сцепив руки в замок. – Друзья твои мрачны и молчаливы, и каждый не находит себе места от беспокойства, хотя и не показывает этого. Воздержание в пище похвально, но только в том случае, если одновременно с физическим происходит очищение духовное. Если же мысли черны, как полночь, голодание может принести только вред – слабость вместо силы.

– А всегда ли так хороша сила? – Себастьян не имел намерения, чтобы ответ его прозвучал как протест, однако не смог удержать недопустимых при разговоре со священником резких ноток. – Не попадаем ли мы все в ловушку, погнавшись за иллюзорными ценностями, отче? Не ограничиваем ли самих себя условностями, которые ничего не могут нам дать?

– Все именно так, как ты говоришь, сын мой, – с обезоруживающей улыбкой подтвердил святой отец. – Все именно так. Сомнения никогда не появляются на пустом месте. И если ты чувствуешь, что неправ, значит, так оно и есть.

– Так что же делать тогда? – На сей раз в голосе ювелира прозвучала только растерянная, тоскливая усталость. – Зачем обретать силу, которую неминуемо используешь во зло? Зачем создавать безупречный клинок, зная, что он годен только для одной цели – убивать снова и снова?

– В этом его предназначение, – ответил святой отец, глядя прямо в глаза Себастьяну. – Иначе он не был бы оружием. И не был бы самим собой.

Себастьян отвернулся и какое-то время молча смотрел в стену. Необработанный грубый камень странным образом успокаивал и придавал некоторую уверенность, как символ непреходящего могущества природы в противовес временному, весьма краткому владычеству человека на земле.

– Иные люди подобны клинкам. Как жить с этим, отче?

– С любовью и благодарностью Изначальному, Себастьян. Мы не можем постичь всех Его замыслов. Но мы можем принять их. Все, что есть в мире, имеет право быть, потому что существует – действительно существует – одна только любовь. Все остальное – лишь иллюзии. Приняв эту истину, ты найдешь ответы на свои вопросы… если они еще останутся.

– Очевидно, я ничтожно мало разбираюсь в религиозных догматах, отче. – Ювелир удрученно покачал головой. – Мне трудно осознать смысл ваших слов.

– Не в этом дело, Себастьян, – чуть слышно вздохнул святой отец. – Тебя мало заботит смерть, и это мудро, но и жизнь ты любишь мало. Увы, я вижу шаткость твоей веры. Попробуй идти не от сухого рассудка, а от подлинных чувств, которые заложены в тебя Творцом. Познай безграничную любовь Изначального, и ты увидишь ее проявления во всем. Уподобь свой разум сосуду и исполнись Истиной, как водой. Тогда ты услышишь извечный ритм, пронизывающий все сущее, пульс мироздания, гармонию в диссонансе. Но помни: любви сложно войти в сердце, пока там живет страх. Не нужно бояться собственной силы, сын мой. Не нужно отвергать ее и не нужно предавать себя. Мы не хороши и не дурны, мы такие, какие есть, и в этом высшее предназначение, дарованное нам Творцом. Не извращай предначертанный путь, сын мой. Страх ослепил тебя и сделал уязвимым. А ведь чем значительнее сила, тем больше возможностей и соблазнов применить ее неразумно. И тем страшнее последствия для нас самих и для мира вокруг.

– И тем большую ответственность придется нести, – заключил Себастьян, не ощущая, однако, привычной тревоги по этому поводу. Он с удивлением обнаружил, что причины для радости или страданий зачастую одни и те же, разница лишь в точке зрения.

– Правильно смотреть на вещи очень важно, – словно читая его мысли, мягко подтвердил святой отец. – Важно видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким он кажется или каким нам хотелось бы его видеть. Глубоко поразмысли над этим, Себастьян, и имей смелость на прямой, честный взгляд. Пока, к сожалению, глаза твои слепы. Ты серьезно заблуждаешься насчет многих вещей… и людей. Почти всегда такие ошибки приводят к непоправимым последствиям. Будь готов к ним, сын мой, и иди по своему пути.

– Вот как? – задумчиво проговорил ювелир, слыша, как за его спиной священник поднимается и молча направляется к выходу. – Я обещаю подумать над вашими словами, святой отец. Благодарю за поддержку.

От этого разговора по душам стало намного легче. Несмотря на то что количество вопросов, казалось, только увеличилось.

Себастьян чувствовал себя потерянным, по-настоящему потерянным. Но визит святого отца отогнал наваждение, и ювелир смог снова увидеть свой путь. Мгла сомнений понемногу рассеивалась, открывая внутреннему взору узкую, ненадежную дорогу – скорее тропу. Между высоким огнем и большой водой, по взвеси тумана – куда вела она? Себастьян не знал ответа.

Ступая на призрачные мостки реальности, Серафим и сам не понимал, что ждет его впереди.

Глава 16,

в которой случается рискованный выход в свет

Конечно, София не смогла просто так сидеть и безропотно ожидать, когда решится ее участь. Это было бы совсем не в активном и деятельном характере Искаженной. Угнетало уже само то, что судьба ее зависит от одного чужого слова.

Всю первую половину дня ее колотила крупная дрожь. София не находила себе места в тесной комнатушке, неприятно напоминавшей птичью клетку. Воистину невыносимо. Если придется задержаться здесь надолго, она точно свихнется!

В полном отчаянии София металась из угла в угол и даже хотела взяться за единственную книгу в помещении, но тяжеловесная мудрость прошедших веков никак не ложилась на ум. Текст писали на древнем, давно уже вышедшем из употребления языке церковников, в изящной старинной манере: одна строка – слева направо, другая – справа налево. София во время обучения немного знакомилась и с самим мертвым языком, и с таким способом письма, но читать все равно было непривычно и трудно. Она бессмысленно скользила взглядом по путанице строчек, практически не вникая в суть, с одной-единственной целью – отвлечься от тягостного ожидания, на которое бессовестно обрек ее Себастьян.

Отвлекаться решительно не получалось.

Именно неизвестность раздражала и пугала больше всего. Лучше б была какая-то ясность, какой-то ответ, пусть даже и неприятный. Его по крайней мере можно обсудить. Или даже найти компромисс.

Должно быть, Себастьян уже возненавидел ее из-за случившегося… и почти наверняка прогонит прочь. Что же делать, как убедить его не горячиться, не делать скоропалительных выводов?

Черт! И как только люди умудряются находить утешение в этих сухих истинах? София со стуком захлопнула и отодвинула подальше бесполезную книгу. От волнения она не помнила ни строчки из прочитанного, а тонкие пальцы дрожали, как у последнего пьяницы.

Вдруг услышав звук шагов, почти оглушительный в звенящей тишине, София слегка оживилась и украдкой выглянула из-за двери. Так и есть! Святой отец пришел поговорить с Себастьяном, скорее всего, исповедовать. Наверное, он сможет успокоить и оказать поддержку. Священник выглядит дружелюбным и, похоже, всерьез обеспокоен душевным состоянием гостя. Возможно, этих двоих связывает не только вера, но и давняя дружба.

Спустя непродолжительное время святой отец прошествовал обратно по коридору и спустился по лестнице. Выждав для верности пару минут, София выскользнула из комнаты. С понурым видом, помявшись немного в нерешительности, робко постучала, практически поскреблась в незапертую дверь.

Когда Себастьян наконец открыл, оба молча застыли на пороге, с недоверчивой осторожностью глядя друг на друга. София тяжело задумалась. Как же сложно понять этого человека! Упрямый, несговорчивый, сдержанный в проявлении чувств, он тем не менее спас жизнь незнакомке и не уклонился от дальнейшей ответственности и заботы. Хотя мог бы. А значит, сердце у него пусть и суровое, но доброе.

И все-таки полностью разгадать Себастьяна София не могла. Однажды он оставил близкого человека умирать, а значит, способен и на трусость, и на подлость. Должно быть, обладатель крови сильфов способен меняться так же легко, как и его глаза, неверный цвет которых казался то голубым – при свете луны, то благородно-серым – при искусственном освещении. И очень редко они были по-настоящему зелеными – например, сейчас.

Безмолвный поединок взглядами, особенно когда Себастьян стоял так близко, сложно было выиграть. Душа трепетала, как лист на ветру, но София только упрямо вздернула подбородок, пообещав себе во что бы то ни стало не отводить взор. Искаженные обладали особой чуткостью и, даже просто глядя в глаза, могли понять многое о собеседнике.

Несмотря на интенсивный, сочный цвет, глаза сильфа не рождали ассоциаций ни с легкомысленным буйством весенней зелени, ни с сонным, благостным покоем цветущего летнего луга.

Это были совершенно осенние глаза.

Пронзительно-холодная, тягучая вода лесного озера с острыми вкраплениями льдинок и опрокинутым замерзшим небом.

Не успевшая увянуть листва цвета зеленой охры, замороженная, схваченная нежданной ночной стужей.

Хрупкие ветвящиеся стебли вереска, отчаянно застывающие на пороге большой зимы.

Ноябрьская земля, из которой неостановимо уходит жизнь, – сизая, подернутая дымкой первого ледка.

Образы эти оказались так ярки, так сильны, что София вздрогнула, задыхаясь от болезненной, неправильной красоты всеобщего увядания и смерти.

Это было невыносимо… нет, почти невыносимо. Как если бы клинок, лишая жизни, одновременно дарил наслаждение. Как если бы жертва, влюбившись в глаза своего палача, замерла в предвкушении их единственной невероятной встречи.

Но, обычно неумолимый, палач почему-то медлил привести приговор в исполнение. Опасно отточенный меч бездействовал в его руках.

– Только не молчи, Серафим, – не выдержала наконец София. – Скажи хоть что-нибудь. И примем решение.

– Ты до сих пор не собралась? – немного грустно улыбнулся ювелир, критически оглядывая ее, растрепанную и бледную. – На подготовку осталось не так много времени.

* * *

Пробраться в «Шелковую змею» не представлялось трудным. Скорее, практически неосуществимым: по слухам, знаменитый клуб удовольствий охраняли даже тщательнее, чем дворец правителя. Здесь развлекались хозяева жизни, и, помимо прочих услуг, они хотели заслуженного комфорта, безопасности и полной приватности.

Потому-то, хорошенько поразмыслив, Себастьян отбросил идею проникнуть внутрь тайком. Туда, где лазейки и черные ходы отсутствуют или бдительно охраняются, проще всего открыто и нагло войти через парадные двери.

Конечно, пришлось немного поколдовать над внешностью: рыжие волосы могли послужить надежным пропуском разве что на инквизиторский костер. Однако, хвала Изначальному, в высшем свете по-прежнему частенько использовались парики, призванные даровать заветный цвет волос тем несчастливым аристократам, чей природный тон хоть немного отличался от идеала. Себастьян выбрал себе густо-черный, с отливом в синеву, которым мог бы похвастать только аристократ с безупречной чистотой крови. Одежду подобрали соответствующую, в элитных ателье готового платья, благо выданного аванса пока с лихвой хватало на расходы.

Когда надлежащий костюм наконец составили и подогнали по фигуре, Себастьяна уже немного тошнило от широчайшего ассортимента тканей всевозможной цветовой гаммы и фактуры, от всех этих объемных декоративных рюшей, богемных кружев, тончайшего гипюра и ажурной вышивки ручной работы. Даже для знаменитого ювелира одеваться подобным образом в повседневной жизни было, мягко говоря, дороговато. Если так пойдет и дальше, как бы не пришлось работать в убыток. Тем более пока неясно, получит ли он вообще оставшуюся часть гонорара. Как бы и это возвращать не пришлось: дело глухо.

Софию маскировать не стали. Себастьян резонно решил: чем более ошеломительным в своей дерзости будет план вторжения, тем лучше. Как известно, ложь только тогда правдоподобна, когда она чудовищна. А потому для усиления эффекта он решил нацепить на девушку особую ленту кричащего ярко-желтого цвета – отличительный знак, который придумали для Искаженных инквизиторы. Именно по этой причине к желтому цвету в обществе относились крайне негативно, стараясь избегать в одежде, чтобы, упаси Изначальный, не поняли неверно.

Итак, оставалось надеяться, что намеренный эпатаж поможет выглядеть естественно и не привлекать излишнего внимания. Парадоксально, но так оно обычно и бывает. Себастьян покачал головой, готовясь к бессонной и почти наверняка полной событий ночи.

На улицах Ледума царила тишина. Очередной день покончил с собой, залив полотно небосклона ржавой кровью. Крыши и стены зданий окрасились в мрачные тона, багрово-черными привидениями выступая из наползающего липкого тумана. Такой привычный городской пейзаж.

Покидая свое убежище, единственную уцелевшую в Ледуме церковь, Себастьян думал о том, что он так же далек от разгадки, как и в самом начале расследования. Седьмой лунный день был на исходе, сапфир и гелиотроп входили в апогей активности. Еще немного, и энергетический баланс сил сместится – особое могущество получат минералы восьмого лунного дня: морион, хризолит и красный гранат.

Наполняясь золотыми соками жизни, молодой месяц вызревал и входил в силу, а срок контракта меж тем медленно, но неумолимо истекал. Казалось бы, впереди еще целых двадцать дней, но время обладает коварным свойством ускоряться или замедляться в обратной зависимости от того, чего от него ждать. А это значит, уже совсем скоро начнется новый цикл, и над городом, превратившимся в рассадник порока, взойдет темная луна.

При мысли о том, что в эту минуту они направляются в самое злачное место города грехов, ювелиру на мгновение стало не по себе.

Но других вариантов не было.

* * *

Удивительно, как ночное небо Ледума слепило глаза, заставляя щуриться даже привычных старожилов. Это была какая-то противоестественная темнота. Ближе к одиннадцати вечера вновь начался дождь, и вдобавок пришлось раскошелиться на дорогой, солидно выглядящий зонт-трость с фигурной рукоятью. Крохотное расстояние от экипажа до дверей заведения следовало пройти с достоинством: нет нужды с самого начала вызывать подозрения.

Небо Ледума подрагивало над головой, заливая город токсичным дождем, остро пахнущим химическими веществами. Иногда Себастьяну казалось, что воды его обладают наркотическим, вызывающим привыкание действием. Даже у него, обладавшего восприимчивостью сильфов, притуплялась острота чувств, когда случалось попасть под дождь и неизменный плащ промокал насквозь.

Охрана на входе смерила их флегматичными, довольно равнодушными взглядами, видимо, сочтя вид посетителей вполне подходящим для «Шелковой змеи».

Оставив в гардеробе верхнюю одежду и зонт, Себастьян взял спутницу под локоть и неторопливо прошествовал внутрь, отчетливо слыша, как колотится ее сердце. Однако София держалась молодцом: ей удалось напустить на себя вид расслабленной и даже развязной веселости. Очко в пользу Искаженных. Все же они здорово научились подстраиваться под враждебный окружающий мир.

Себастьяну никогда прежде не доводилось бывать в «Шелковой змее», однако из достоверных источников он примерно знал, что там увидит. Клуб развлечений оправдывал свое название буквально: подобно гигантской змее спиралевидно уходя под землю, он делился на множество изолированных ярусов – для гостей с разным социальным уровнем. Чем выше статус, тем ниже предназначенный для него ярус, а в центре всей этой фантастической архитектурной конструкции курсировало несколько просторных лифтов, приводимых в движение прогрессивной силой электричества. Современные подъемные механизмы позволяли посетителям перемещаться между этажами согласно предпочтениям и возможностям.

Себастьян имел все основания предполагать, что им нужен самый нижний уровень. Вряд ли личности, непосредственно связанные с покушением на правителя, прозябали на ярусах попроще. Однако соваться туда было рано: одним самоуверенным выражением лица обойтись не получится. Тем не менее Себастьян не сомневался, что затруднений возникнуть не должно: не однажды проверенный способ сработает и на сей раз.

По понятным причинам в «Шелковой змее» всегда царила ночь, и без настенных часов быстро терялся счет времени. Заведение работало круглосуточно, днем обслуживая клиентов, занятых лишь прожиганием жизни и родительских денег, которые обильным потоком текли из их карманов.

Затерявшись у лифтов в пестрой толпе уезжающих и вновь прибывающих посетителей, Себастьян дождался наконец того, кто был ему нужен. Туфли и карманные часы всегда честно рассказывают о своем хозяине и уровне его благосостояния. Молодой, явно хорошо отдохнувший аристократ вышел – а точнее сказать, вывалился – из крайнего лифта. Плавающей походкой бравого моряка прошел мимо Себастьяна, едва не рухнув на того. Ювелир вежливо поддержал юношу, учтиво раскланялся и, не мешкая, сел в подошедший лифт. Не отстававшая ни на шаг София молча проследовала за ним.

Как выяснилось тут же, подземных этажей в «Шелковой змее» было тринадцать, и шли их номера в обратном порядке. Поражало воображение мастерство архитекторов и строителей, создавших такую уникальную по сложности и размерам конструкцию. Впрочем, в Ледуме всегда строили с размахом.

Когда лифт остановился на тринадцатом, последнем этаже, кроме них с Софией внутри никого не осталось. Себастьян ободряюще кивнул и мягким движением вывел ее из лифта. Двери зловеще лязгнули и закрылись за спиной, отрезая возможные пути отступления.

– Ваша клубная карта, сэр, – с дежурной приклеенной улыбочкой потребовал встретивший их охранник.

Себастьян небрежно махнул перед самым лицом сотрудника только что ловко добытой золотой картой, не давая времени особенно вчитываться в благородное имя обладателя.

– Прошу вас, сэр. – На вцепившуюся ему в руку Софию охранник даже не обратил внимания, словно это была просто вещь, которую разрешалось пронести с собой, вроде трости или перчаток. – Проходите.

Пара стражников на входе услужливо открыли двери, и Себастьян с затаившей дыхание спутницей оказались в самом сердце «Шелковой змеи» – месте, где отдыхали господа.

Себастьян чуть снисходительно улыбнулся. Все оказалось проще, чем он думал: в воображении опасность рисовалась куда больше.

А вот разглядеть что-либо в зале, аккурат в центре которого они оказались, было непросто. Терпкие нотки благовоний причудливо смешивались с богатой палитрой алкогольных паров, в них вливался горьковатый дым дорогих сигар, приторно-сладкие ароматы курившихся повсюду наркотических веществ, разнообразие изысканных духов…

Чуткое обоняние Себастьяна на пару минут отказало, перегруженное обрушившейся на него информацией. Смесь запахов, казалось, прочно въевшихся в стены, создавала невероятный, неповторимый коктейль, один глоток которого туманил рассудок. Это был дурман! Настоящее зелье, вынуждающее забыть о внешнем мире и свете белого дня. Густой аромат «Шелковой змеи» пьянил, зачаровывал и манил, толкая прямиком в объятия порока.

Себастьян с облегчением ощутил прохладу предусмотрительно надетого под одежду красно-фиолетового аметиста, очень рассчитывая на его помощь. Эти удивительные минералы, прозрачные разновидности кварца, не имели себе равных в сохранении ясности рассудка.

Образец, принадлежащий Себастьяну, был столь ценен, что для раскрытия магических свойств даже не нуждался в огранке или дополнительной обработке. Аметист представлял собой естественный сросток двух правильных кристаллов, образованных плоскостями призмы и ромбоэдра. В полностью натуральном виде он был вставлен в специально изготовленный медальон, подобный которому имел каждый маг. Украшенный рельефной сканью, медальон при необходимости вмещал пять небольших минералов – максимальное количество разносортных драгоценных камней, которые могли работать вместе без конфликтов, усиливая свойства друг друга. Заклинатель высокого уровня мог настроить и более сложную систему, но в этом случае она постоянно нуждалась в проверке и наладке, что, понятное дело, не годилось в условиях боя.

Аметисты не следовало носить слишком долго: камни действовали как фильтр и постепенно становились токсичными. По мере поглощения ядовитых веществ они засорялись и теряли стеклянный блеск, приобретая едва заметный глазу пепельно-серый оттенок, похожий на налет плесени. Накопивший достаточно грязи минерал действовал прямо противоположно, отравляя и опьяняя владельца. А потому надо бы уйти отсюда до начала обратного действия.

Стоящая рядом София ощутимо расслабилась и, развязно засмеявшись, дернула Себастьяна за рукав. Тот с сожалением посмотрел на Искаженную, которой камни помочь не могли. Глаза ее заблестели, а губы, словно лепестки роз, приоткрылись в волнении. Игриво распустив надушенный веер, София улыбнулась. Себастьян испытал смешанные эмоции: с одной стороны, в привлекательности и обаянии юной фее было не отказать, с другой – недоставало чувства стиля. О Изначальный, с каких это пор он стал зацикливаться на идеале? Разве цветущая молодость во все времена не искупала любые шероховатости поведения?

Привыкнув к запахам и немного адаптировавшись, Себастьян заметил, что в зале играет музыка – ненавязчивая, негромкая и ритмичная. В такт ей на сцене двигались пары и группки людей, облаченные в фееричные костюмы из блестящих цветных лент, перьев и золота. Ювелир заинтересованно задержал взгляд на происходящем: движения танцовщиков посреди богатых декораций, имитировавших пейзажи океанского дна, впечатляли. Это было полноценное театральное представление, в котором сцена представляла собой приподнятую на высоту человеческого роста причудливую конструкцию, ажурной лентой опоясывающую зал. Она была полна романтичной морской атрибутики: ярких рыб, блестящих раковин, витых гирлянд водорослей – и, скорее всего, держалась в воздухе с помощью магии. Во всяком случае, никаких дополнительных механических приспособлений Себастьян не увидел.

Ювелир нахмурился и осуждающе покачал головой: расходовать мощь драгоценных камней на такую ерунду, зная, к каким разрушительным последствиям приводит каждое искусственное изменение энергетических полей… Хотя нельзя не признать: смотрелось очень оригинально и эффектно. Даже иллюзию текущей воды искусно создали на парящей сцене.

В некоторых из танцовщиков, как это ни поразительно, определенно текла кровь оборотней – уж слишком грациозными, пластичными и быстрыми показались их движения. Пока это были только танцы, откровенные, но танцы. Однако Себастьян предполагал, что действо на сцене постепенно перейдет в нечто большее и к вакханалии смогут присоединиться все желающие в зале.

Вспомнив, что над ними еще двенадцать этажей содрогающихся в наркотическом или алкогольном экстазе тел, ювелир испытал настоящее омерзение.

Но кто из живущих без греха? Не время и не место предаваться морализму. Нужно попытаться выяснить, кто отправил к Стефану ночных гостей, если, конечно, все это не плод воспаленной фантазии несчастного.

Присев за свободный столик, Себастьян заказал пару бокалов белого вина и принялся с любопытством разглядывать помещение. Многие из присутствующих оказались ему знакомы, что было вполне предсказуемо, ведь это его основные клиенты. В свое время он навещал почти каждого из сильных магов Ледума, предварительно выяснив привычки, мельчайшие детали распорядка дня и, конечно же, узнав в лицо.

Помимо обычных столиков в зале были индивидуальные ложи, расположенные по периметру внешней стены. От остальных гостей их отделяли лишь тончайшие голубовато-белые тюлевые занавески. Похожие на лоскуты облаков, они трепетали от малейшего движения воздуха.

Себастьян напряг зрение, пытаясь различить хоть что-то за ними. Для простого смертного это было бы невозможно, но сильфу удалось не обращать внимание на дрожащую эфемерную преграду, смотря словно сквозь нее.

Результат не заставил себя ждать. Уже в первой ложе Себастьян с удивлением обнаружил своего нанимателя. Глава службы ювелиров собственной персоной вальяжно откинулся в кресле и, полузакрыв глаза, сосредоточенно курил кальян. Судя по очень маленькой курительной чашке и большому количеству льда, Кристофер, по своему обыкновению, не ограничивался табаком, отдавая предпочтение смеси гашиша, меда и патоки. На столике рядом стояло большое блюдо с крупными темно-алыми вишнями, сам цвет которых был каким-то лоснящимся и порочным. Кристофер не обращал внимания на сцену: перед ним и только для него танцевали личные танцовщики.

Но удивило Себастьяна даже не это: слабость Кристофера к ночной жизни была известна. Поражало нечто другое – приметная декоративная лента во всегда продуманном до мелочей наряде. Глубокий черный цвет притягивал взгляд, как маятник в руке гипнотизера. Это была не просто деталь одежды. Особым образом завязанная вокруг горла, наподобие шелкового шарфа, черная лента сообщала окружающим о поистине уникальном статусе своего обладателя.

Перед ними был премьер.

Глава 17,

в которой продолжается разговор о некоторых традициях Ледума

Не было более высокого положения в Ледуме, чем положение премьера.

Не существовало способа добиться большего расположения и доверия лорда-защитника. Как в былые времена священнослужители представляли самого Творца, подобным же образом воля премьера считалась выражением воли правителя, и ее надлежало выполнять неукоснительно.

Себастьян знал о двух временных супругах, которым лорд Эдвард присваивал статус прим, потому что те ждали от правителя детей, которым он пожелал передать преимущественное право на престол. Для ребенка, получавшего официальный титул наследника, предпочтительно было иметь как можно более высокое происхождение, которое никто из незаконнорожденных отпрысков не смог бы оспорить. Таким образом, статус примы давал скорее формальную, чем реальную власть.

Несмотря на это, последняя прима Ледума, госпожа Лидия, смогла с умом воспользоваться открывшимися перед ней возможностями. Женщина обладала сильным характером и рассудительностью, вместе с тем благоразумно не вмешивалась в щекотливые вопросы политики. В противоположность этому она активно занялась общественной и научной жизнью и поспособствовала небывалому расцвету наук и искусств в Ледуме. Огромную поддержку получил от нее Магистериум. Сама Лидия много лет занималась исследованиями в области химии и даже получила ученую степень.

Госпожа Лидия сохраняла за собой статус примы в течение семнадцати лет, родив лорду-защитнику троих детей, младший из которых, Эдмунд, сейчас был инфантом. Однако ей, как и многим выдающимся людям Ледума, не удалось спокойно состариться и умереть естественной смертью. Вскоре после несчастного случая, унесшего жизни старших ее детей, близнецов Эммы и Эрика, Лидию арестовали и некоторое время содержали в Рициануме, после чего прилюдно казнили по обвинению в измене.

Об этой истории в северном городе предпочитали не вспоминать. Госпожа Лидия пользовалась подлинной любовью и уважением как среди аристократов, так и в народе, и смерть ее стала утратой для многих.

Как известно, в Ледуме официально отсутствовал институт брака и семьи: любовников не сковывали порой непосильные понятия верности или долга. Из этого правила было только одно исключение: как священник возлагает жизнь на алтарь своей веры, отрекаясь от всего земного, так человек, носящий черную ленту, утрачивает право распоряжаться собой. У него появляются строгие обязательства перед лордом, нарушение которых карается самой высокой мерой наказания.

Однако… премьер! Это что-то новое. Себастьян хмыкнул, предугадывая, какой широкий резонанс вызовет в обществе столь громкое событие. На ближайшие месяц-два, и это как минимум, жители второй столицы обеспечены обширной темой для разговоров и пересудов, которая по популярности, несомненно, обойдет и кончину младшего сына правителя, и продолжающие ухудшаться отношения с Аманитой – темы не в пример более мрачные и действительно значимые.

Ловкий ход, и возразить нечего. Занять пытливые умы подданных, чтобы те немедленно принялись смаковать новость, рассуждать о мотивах и последствиях столь исключительного назначения. Отвлечь, увести в сторону от тревожных слухов о возможной войне, которые расхолаживают общество и совсем ни к чему разумному правителю. Лорд-защитник Ледума чутко следил за настроениями в городе, не допуская до сознания народа ни малейших сомнений или черных мыслей, действуя с циничностью, свойственной блестящим политикам. И это назначение также было виртуозным, насквозь политическим ходом.

Несмотря на очевидность подобных выводов, о взаимоотношениях между правителем и премьером наверняка поползут сплетни и домыслы. Как раз сейчас в Ледуме распространилась новоиспеченная модная теория, призывающая любить себе подобных. И куда только катится этот город? Кажется, нравы тут вконец развращены. Себастьян вздохнул. Церковь всегда запрещала подобные союзы, и для него тут вопросов не было.

Конечно, ни о каких чувствах между этими двумя, если им вообще знакомы чувства, и речи не могло идти. Должно быть, решили подразнить бесстыдным намеком напускных святош из Аманиты. А заодно подчеркнуть современность взглядов и без того склонного к эпатажу правителя.

Премьер был обязан носить ленту постоянно, дабы его положение ни для кого не осталось секретом и окружающие могли обходиться с ним должным образом, демонстрируя глубочайшее уважение и почитание. Высокий статус предполагал неприкосновенность – как юридическую, так и физическую.

Потому-то развлекающие Кристофера танцовщики так и вились у его ног и даже целовали туфли с легкомысленно смотрящими в одну сторону серебряными пряжками, но никто из них не осмеливался и мимоходом коснуться руки или хотя бы кончиков его волос, убранных драгоценными заколками. В глазах танцовщиков читался плохо скрываемый страх перед таким опасным и неудобным клиентом.

Да, статус премьера многое менял в жизни человека. В Ледуме, где уже почти обожествили своего бессмертного лорда, его считали крайне почетным, однако Себастьяну со стороны все виделось немного иначе. Знаменитая черная лента из какой-то особой ткани, мягкой и гладкой, как шелк, и при этом не знающей износа, рождала четкую ассоциацию с ошейником.

Иными словами, премьер представлялся Себастьяну личной вещью правителя. Любимой, ценной, но все-таки вещью, до которой не имел права дотронуться никто, кроме хозяина. Было в этом что-то от пережитков рабовладения.

С другой стороны, жители Ледума и без того официально принадлежали лорду-защитнику, хотя и считались номинально свободными. Юристы и общественные демагоги тактично называли это «добровольной платой за защиту»: в любой момент правитель мог сделать с любым жителем города что заблагорассудится, независимо от факта, преступил тот в чем-то закон или нет. Правосудие – отдельно, воля правителя – отдельно, и она превалировала над силой закона.

Но люди в Ледуме не были равны даже в этом. Полноправные и неполноправные граждане принадлежали лорду-защитнику безраздельно, даже находясь в других городах. Лица без гражданства, бродяги вроде Себастьяна, не имели вообще никаких прав и принадлежали ровно до тех пор, пока находились здесь. Лица, имеющие гражданства других городов, но проживающие в Ледуме, могли рассчитывать на покровительство своих лордов. На практике же за своих жителей вступались только дипломаты Аманиты, да и то если случай был действительно важный и позволял рискнуть и без того непрочными связями со второй столицей.

Такая же система действовала во всех городах Бреонии. Конечно, принадлежность правителю можно было назвать условной, но тем не менее ее закрепили в юридическом праве довольно давно. В последнее время лорды-защитники крайне редко пользовались абсолютной властью, охотно поддерживая идеи общественного развития, просвещения и социального гуманизма – пусть больше на словах, чем в реальных действиях.

Единственным исключением были адепты святой службы. Эти религиозные фанатики добровольно отказывались от большинства прав и свобод светского общества: не владели землею и собственностью, не имели дома, не проживали длительное время в одном полисе, меняя место пребывания по приказу вышестоящих братьев, и не претендовали на протекцию лорда-защитника. Жизнь, свобода и все, что было у инквизитора, принадлежало святой общине.

Каждый из них, будучи рожденным на территории города, мог претендовать на получение неполноправного гражданства, но Инквизиция предпочитала стоять особняком, живя по собственным законам.

Когда-то, пару поколений назад, общими усилиями власти многих городов попытались урезонить носящих серебряные фибулы и взять их под контроль. Замысел-то был богатый, но исполнение подкачало: реализация его привела к масштабным стычкам с отрядами инквизиторов из Пустошей, вовремя подоспевшими на выручку.

Инквизиторы, постоянно живущие в Пустошах, – не чета городским. Жизнь за стенами тяжела и сурова, и истреблять приходится не беспомощных Искаженных, а хитрых и опасных нелюдей. После долгих кровопролитных боев, изрядно недосчитавшись солдат и средств, правители вынуждены были отступиться. Приструнить Инквизицию не удалось: как спрут, организация опутала своими щупальцами всю Бреонию. Постепенно люди привыкли к самопровозглашенным хранителям чистоты человеческой расы, да и лорды, убедившись, что деятельность святой службы не несет опасности для их режимов, оставили ее в покое. Противостояние закончилось, сменившись холодным, настороженным нейтралитетом.

И все же черная лента выделяла ее носителя из прочих людей. Она была словно угрожающая, зловещая метка, знак принадлежности высшему существу. В представлении свободолюбивого Себастьяна это казалось до крайности унизительным, хотя еще более жалкими в его глазах выглядели люди, шарахающиеся от премьера, боясь вызвать высочайшее недовольство.

Кристофер отдыхал не без охраны. Не сразу ювелир увидел в зале посторонних: крепкие вооруженные люди откровенно изучали гостей. Их повадки и движения выдавали охотников – уж этого брата Себастьян за свой век навидался. Присмотревшись внимательнее, он приметил и других из числа пришедших сюда не развлекаться. Эти были практически незаметны: размытые силуэты почти сливались со стенами и тенями от колонн, лиц не разглядеть. А сами пристально следят за происходящим. Оружия при них Себастьян не заметил, но мог поклясться, что оно было: от наблюдателей тянуло опасностью так ощутимо, как тянет холодом из щелей в окнах. Кто бы это мог быть? Агенты особой службы? Но почему так много?

Такое ощущение, что обычных гостей тут и нет.

Охотники и агенты тем временем усиленно делали вид, что не замечают друг друга, а на их лицах и в движениях читалась странная враждебность.

Шестое чувство настойчиво зашептало, что задерживаться здесь не стоит. Себастьян нахмурился. Неужели затевается какая-то операция? Вот невезение: заявиться в «Шелковую змею», когда она битком набита врагами! Шансы выбраться живыми, и без того довольно призрачные, стремительно таяли. Ничего не замечавшая София меж тем восторженно, во все глаза, наблюдала за представлением. Украдкой бросив взгляд на ювелира, она быстро допила бокал с вином и незаметно поменяла его на нетронутый бокал спутника.

Надо сказать, в «Шелковой змее» как в заведении самого высокого класса для каждого сорта и типа спиртного предназначались специальные бокалы. Как известно, без достойной посуды напиток теряет прелесть и гармонию, искажается его благородный аромат и вкус. Заказанное Себастьяном после аперитива выдержанное красное сухое подали в пузатом винном графине – декантере, предназначенном для того, чтобы освободить вино от осадка и обеспечить предварительное соприкосновение с воздухом. Только затем привередливый напиток разливали по бокалам. В классических больших емкостях легко помещалось содержимое целой бутылки, однако, согласно правилам винного этикета, наполняли их ровно на одну треть. Изящные фужеры на удлиненной ножке были изготовлены из стекла с добавлением платины, что делало их значительно прозрачнее и прочнее дешевых. Округлые формы графина напоминали нежный бутон тюльпана: широкая чаша чуть сужалась кверху, не давая улетучиться тонкому аромату.

Себастьян мимоходом глянул на поверхность напитка, окрашенного в рыжеватые полутона цвета глиняной черепицы, гранатовыми переливами мерцающего в руках у Софии. Должно быть, она впервые наслаждалась столь дорогостоящим старым вином, с его немного выцветшей палитрой, но обогащенным, терпким вкусом.

Ну что ж, хоть кто-то доволен.

В этот самый момент в ложу Кристофера, откинув резко взвившийся полог, вошел человек. Себастьян как-то упустил его появление, увлекшись созерцанием необычной аудитории и изрядно разомлевшей спутницы. Мужчина возник неожиданно, словно материализовавшись ниоткуда уже у самой ложи. Никогда прежде ювелир не видел его.

Погрузившись еще больше в сосредоточенность, Серафим постарался отсечь лишние, посторонние звуки зала, чтобы слышать только разговор этих двоих.

* * *

– Не ожидал увидеть премьера Ледума в подобном сомнительном заведении, – вместо приветствия произнес преувеличенно строгий голос. Таким голосом требовательные, не знающие поблажек воспитатели разговаривают с капризными детьми.

Кристофер медленно открыл глаза, в густом дыму разглядывая гостя.

– Встретить здесь главу особой службы не менее неожиданно. – Вальяжным движением он отложил в сторону курительную трубку и промокнул рот салфеткой.

– Надлежит обращаться ко мне по чину или же должности, господин премьер, – тоном, не терпящим возражений, напомнил Винсент, неодобрительно качая головой.

Кристофер побледнел, борясь с неподобающим раздражением: игнорируя правила этикета, острый, как ланцет, взгляд вперился прямо ему в лицо.

В личном общении глава особой службы был совершенно невыносим: он будто совершенно точно знал, куда ударить, чтобы вывести оппонента, балансирующего, как на канате, из хрупкого равновесия. Пожалуй, с эксцентричного Винсента станется и самого лорда-защитника отчитать – если таковая мысль взбредет в его невероятно умную голову.

– Прошу прощения, господин канцлер. – Кристофер с изящной легкостью выпрямился в кресле, делая знак танцовщикам покинуть ложу. Те немедленно растворились в полумраке зала, оставляя высоких гостей наедине.

Кристофер эффектно щелкнул пальцами, выходя из наркотического опьянения, во время которого зрачки всегда неестественно расширены и неподвижны и совершенно не реагируют на свет. Под воздействием отрезвляющей силы аметиста, возвратившей аристократа с небес на землю, они стремительно сузились. Радужки вновь блеснули холодной синевой, взгляд приобрел осмысленность и ясность, а улыбка – должную предупредительность. Витавшая вокруг ароматная дымка в мгновение ока распалась на клочья и исчезла.

На самом деле все магические преобразования с помощью драгоценных минералов совершаются простыми мысленными командами. Никаких дополнительных действий вроде взмахов и более сложных пассов не требовалось. Тем не менее многие заклинатели, даже самые опытные, для большего удобства пользовались этими нехитрыми приемами, дабы с точностью отделять моменты начала и окончания активности камней и для лучшей концентрации.

– Так вы позволите? – Винсент приблизился к свободному креслу и встал рядом, выжидающе глядя на него.

– Разумеется, господин канцлер. – Под жестким взглядом Винсента Кристофер чувствовал себя более чем неуютно, однако бессменный глава особой службы Ледума был не тем человеком, которому можно отказывать в разговоре, даже принимая в расчет собственное привилегированное положение. – Что привело вас сюда в столь поздний час?

Кристофер поинтересовался подчеркнуто вежливо, всей душой надеясь, что Винсент не сочтет невинный интерес нарушением приличий, хотя, вообще-то, подобные вопросы считались признаком дурного тона как слишком личные. Ну ни на одну секунду он не мог предположить, что Винсент заглянул в «Шелковую змею» просто приятно скоротать вечерок. Глава особой службы никогда ничего не делал просто так. Слава человека, равнодушного к любым развлечениям и удовольствиям, шла впереди него.

– Я здесь по служебным делам, господин премьер, – Винсент привычно ушел от ответа. Точнее, ответил быстро, корректно и четко, при этом не открыв ровным счетом никаких сведений. Что вполне понятно: его работой было добывать информацию, а не выдавать ее. – А вы?

Кристофера передернуло. Этот ужасный человек, ночной кошмар всего Ледума, здорово действовал на нервы. Да какое там «человек» – бесстрастный механизм для анализа, напрочь лишенный эмоций и привязанностей! Должно быть, он даже спит в своем неизменном форменном костюме – безликом, безвкусном сером сюртуке безо всяких украшений, знаков отличия и нашивок.

Если вообще спит.

Однако с Винсентом волей-неволей приходилось считаться. За годы кропотливого труда он ни разу не ошибся, приобретя заслуженное расположение и доверие лорда Эдварда. Правитель прислушивался к мнению Винсента настолько, что даже позволил тому досрочно прервать изоляцию Эдмунда и приступить к дознанию, как только канцлер сочтет нужным. До такой степени влияния на лорда Эдварда Кристоферу, да и кому бы то ни было в Ледуме, было очень далеко.

– Милорд, как вы, конечно же, прекрасно знаете, покинул дворец с инспекционной поездкой, – тошнотворно любезно сообщил Кристофер. – Надеюсь, появившимся личным временем я могу распоряжаться по своему усмотрению.

Магическая защита Ледума по праву считалась уникальной. На пограничной линии, на равном расстоянии друг от друга и от центра города возвышались восемь мощных сторожевых башен. Главная, «нулевая», находилась во дворце и служила фокусом.

Сообщающиеся установки минералов, которыми были оборудованы башни, работали как рассеивающие или собирающие линзы: дробили или, наоборот, концентрировали магическое воздействие в одной точке – центральной «нулевой» башне. Установки преломляли колебания, вызванные излучениями драгоценных камней, и тем самым меняли форму энергетического волнового фронта. При перекосе на одном из направлений система давала возможность сбалансировать потоки или усилить активность отдельных башен.

К каждой из хорошо укрепленных башен приставлялись военный гарнизон и штатные маги, круглосуточно обслуживающие установку.

От работоспособности системы защиты зависела безопасность всего города. Поэтому лорд Эдвард лично проверял состояние установок и никогда не предупреждал заранее о дате и продолжительности визитов. Такое положение дел мотивировало магов идеально исполнять обязанности, чтобы в любой момент достойно принять лорда-защитника.

Вот и сегодня правитель Ледума неожиданно исчез, никому не сообщив о цели своего отъезда и времени возвращения. Предположив, что до утра его можно не ждать, Кристофер решил покинуть ненадолго рабочее место и наведаться в любимый клуб, дабы оставить там непрекращающееся напряжение последних дней. Внезапно присвоенный статус премьера стал полной неожиданностью, скорее пугающей, нежели приятной. Кто бы мог подумать, что все так обернется…

Однако официально присланная черная лента – все лучше, чем черный шелковый шнур, провозглашавший крайнюю степень немилости. На последнем пришлось бы тут же церемониально удавиться в присутствии посланников лорда, готовых в случае несознательности попавшего в опалу оказать содействие и помощь. Надо сказать, шнур посылали значительно чаще ленты. Потому-то, несмотря на всю свою верноподданническую выучку и самообладание, при виде правомочной делегации Кристофер слегка поменялся в лице и мысленно приготовился к худшему.

Черный подходил к одежде любых цветов. Сегодня Кристофер предпочел сшитый в талию черный бархатный камзол длиной до колен, обильно украшенный серебряной вышивкой. Новая деталь смотрелась как нельзя кстати, органично завершая строгий ансамбль. И все же новоявленный премьер чувствовал себя некомфортно: окаянная лента давила, душила, и, сам не сознавая того, он поминутно касался ее, незначительно ослабляя узел на горле.

Пугающий эффект ошейника был сильнее доводов рассудка. Кристофер и не предполагал, что окажется так угнетен. Разумеется, любое назначение, в особенности столь высокое, налагает на человека особые обязательства, предписывает определенные нормы поведения. Как аристократ Кристофер прекрасно знал это. Тем более новый статус, по существу, лишь закрепил реальное положение дел: уже много лет глава службы ювелиров принимал участие в самых разных государственных и общественных делах и исполнял при дворе обязанности, далеко выходящие за пределы компетенции его должности. К примеру, курировал дипломатическую переписку и законотворческий процесс.

Теперь же, по сути, он легитимно стал вторым человеком в Ледуме, соправителем лорда-защитника. Кристофер не сомневался: Алмазный лорд воспользуется этим обстоятельством и заставит его не только подготовить, но и поставить личную подпись и печать под всеми щекотливыми официальными нотами, которые, несомненно, последуют в ближайшие дни. Таким образом, в случае неудачи Ледум получит возможности для маневра и возобновления переговоров, а также виновника возникшего между столицами «недопонимания», «исказившего» истинные намерения правителя.

С точки зрения политики, да и простой логики, все было верно. В конце концов, благополучие целого города важнее благополучия одного человека, и не повиноваться Кристофер не мог. Однако умственное напряжение копилось, и снимать его без наркотических средств уже практически не удавалось. Это был тревожный сигнал, звоночек, над которым стоило всерьез задуматься. Но сегодня Кристофер позволил себе отдохнуть, предчувствуя, что следующая возможность может выпасть не скоро.

И что же? Едва высококачественный гашиш помог немного отвлечься от мрачных предчувствий, едва начал налаживаться приятный вечер, как объявился дражайший вездесущий канцлер и все испортил! И до чего же въедливый тип… Пусть оставит обвиняющую манеру речи для своей допросной! Он не совершил ничего предосудительного, придя в «Шелковую змею». И Винсент, когда будет докладывать лорду Эдварду, обязан будет так и сказать.

Зная патологическую честность главы особой службы, наговора можно не опасаться.

Однако, учитывая вспыльчивость и дурной нрав правителя, все же лучше первым успеть с покаянием.

– Скажите, Кристофер, почему престолонаследник настаивал на разговоре с вами, когда мы обнаружили в его апартаментах спрятанную копию похищенного камня? – едко поинтересовался Винсент, не отрывая от собеседника цепких глаз. – Надеюсь, это не слишком приватный вопрос, господин премьер? Если так, вы вправе не отвечать. Вы ведь теперь не под властью закона.

Глава 18,

в которой частная беседа подозрительно напоминает допрос

Под пристальным взглядом канцлера, фиксирующим мельчайшее движение, Кристофер нервничал все сильнее.

Стекло монокля холодно поблескивало в полумраке, как линза устрашающего механизма. Неудивительно, что при одном появлении Винсента у его подопечных случаются тихие истерики: он давал множество поводов волноваться в своем присутствии. А у самого-то, должно быть, нервы железные: несмотря на возраст и отличительный характер работы, глава особой службы выглядел моложаво, а в стали волос до сих пор не затесалось ни единой серебряной нити седины.

– Желаете допросить меня, господин канцлер? – вежливо отозвался Кристофер, внутренне холодея при мысли о гостеприимно распахнутых воротах Рицианума. – Уверяю вас, я с готовностью отвечу на любой вопрос и буду рад помочь следствию. Я говорил с Эдмундом по распоряжению милорда. Я не имел понятия, что тот сам просил об этой встрече. К сожалению, причины таких действий престолонаследника мне неизвестны.

Винсент кивнул, продолжая внимательно разглядывать его.

В обществе к премьеру, – конечно, негласно – предъявляли повышенные эстетические требования. Кристофер и прежде был безукоризнен во внешнем виде и манерах, но сегодня превзошел самого себя. Футлярный каркасный камзол значительно отличался от одежды прочих гостей «Шелковой змеи» – легкомысленной, словно специально созданной для праздности, – и подчеркивал недоступность и недосягаемость. Стоячий веероподобный воротник жестко сковывал поворот головы, заставляя держаться прямо, что придавало изгибу шеи царственность, а всему облику – величественность и некоторую надменность. Белоснежная сорочка была практически не видна из-под наглухо закрытого камзола, только высокие манжеты из батиста, отделанные тонким кружевом, почти полностью скрывали кисти рук. Узкие, облегающие ногу штаны довершали безупречную элегантность силуэта.

Кристофер был достоин нового назначения. Несомненно, жители Ледума обратят на него пристальные взгляды, но никто не сумеет найти изъяна в выборе правителя. Такого человека на высоком посту люди примут без вопросов.

– Ни в коем случае, господин премьер, – впервые слегка улыбнулся Винсент, но улыбка эта вышла недоброй. Намереваясь уточнить время, он извлек из нагрудного кармана увесистый брегет и вновь уставился на Кристофера немигающим птичьим взглядом. – Имеет место частная беседа, а вовсе не допрос. Службы должны работать согласованно и владеть всей полнотой информации, раз уж волею судеб мы занимаемся одним делом. Думаю, вы со мной согласны.

Кристофер промолчал, а Винсент дотошно продолжил:

– Известно ли вам, что сразу после вашего визита к Стефану этот нелегальный ювелир исчез из поля зрения особой службы? Между тем у меня есть веские основания полагать, что именно он изготовил обнаруженную моими людьми подделку «Глаза Дракона». Его коллега Себастьян, более известный как Серафим, также скрывает свое местонахождение, хотя и к нему у меня имеются вопросы. Какие объяснения можете вы мне дать?

– Прошу прощения, господин канцлер, но какое я имею отношение ко всему этому? – с легким недоумением растерянно вопросил Кристофер. Он наконец оставил в покое черную ленту и взамен принялся нервно теребить и разглаживать ажурные манжеты.

Щелчок. Резко распахнулась гравированная крышка брегета, обнажив золотой циферблат и хищно заостренные стрелки «с яблоками», показывавшие тридцать восемь минут после полуночи. Кристофер вздрогнул от неожиданно громкого звука, Винсенту же, напротив, тот только ласкал слух.

Глава особой службы питал известное пристрастие к часовым механизмам. Те позволяли упорядочить и получить контроль над самой таинственной и неуловимой субстанцией, которую до сих пор тщетно пытались расшифровать ученые, – временем. Правда, несмотря на все изыски мастеров, время так и не удавалось посадить на цепь – пока только на ненадежную цепочку карманных часов…

Эту модель Винсенту сделали на заказ, исполнив все многочисленные, до тошноты подробные указания по декорированию и обработке деталей. Прозрачное стекло под задней крышкой позволяло любоваться изящной, строгой красотой рабочего механизма, позолотой, воронением и гравировкой. Тщательная полировка деталей – и видимых, и скрытых – была «черной», дающей глубокую блестящую отделку. Заводные и ангренажные колеса имели муаровую поверхность со скошенными зубьями, а сектор подзавода и мосты гильошированы узором «солнце и зерно».

С чувством глубокого удовлетворения Винсент надавил на бигель, кольцо для крепления цепочки, приводя в действие механизм. Брегет немедленно отозвался мелодичным боем, по первому требованию сообщая владельцу точное время. Низким тоном репетир неторопливо отбил двенадцать ударов, сдвоенным – два, количество полных четвертей, а затем высоким тоном – восемь, количество минут.

Тревожный голос репетира погрузил Кристофера в почти гипнотическое состояние. Слушая бой часов, эту музыку вечности, он непроизвольно откинулся в кресле и замер, разом прекратив суетливое шевеление. Звуки рождали ассоциацию со звоном погребальных колоколов, и после них наступила такая же пронзительная тишина, прервать которую долго никто не решался.

Винсент укоризненно разглядывал тревожащую Кристофера деталь одежды, должно быть, отмечая про себя белизну и изнеженность пальцев, не приученных к рукояти не только меча, но и револьвера. Это была рука подлинного аристократа, удлиненная, грациозная и деликатная, с заостренными кончиками пальцев, с блестящими ногтевыми пластинками. Один взгляд на такую руку давал понять каждому, какое высокое положение занимает в обществе ее владелец.

– Тоже находите, что накрахмалены недостаточно хорошо? – доверительно шепнул Винсент, кивая на злополучные кружева и неотрывно глядя на Кристофера. В серьезных и честных глазах определенно было что-то от застывшего взгляда коршуна. – Учитывая ваш нынешний статус, слуги рискуют головой, а это, хм, довольно-таки ценный элемент костюма… Подумайте об этом на досуге, господин премьер. Хорошенько подумайте.

Кристофер вновь побелел, на сей раз от страха, с трудом подавляя инстинктивное желание отодвинуться подальше. Поступать так совершенно не подобало. Впрочем, в компании этого человека, привыкшего с легкостью распоряжаться чужими жизнями, многие чувствовали себя беспомощно. И в данную минуту, как ни абсурдно, невероятно звучала сама эта мысль, Кристоферу показалось, что ему… угрожают? Нейтральные слова и участливый тон Винсента вступали в странный диссонанс с выразительным взглядом, не сулившим ничего хорошего. Это было дико и… страшно.

– Все верно, – смирившись, уступил нажиму Кристофер, не имея никаких сил противиться несанкционированному допросу, – несколько дней назад я разговаривал с обоими по приказу лорда Эдварда. Но я руковожу фамильной службой ювелиров, а не стражей. У меня нет полномочий никого задерживать, тем более указания правителя на сей счет были недвусмысленны. Оба ювелира категорически отрицают причастность к похищению «Глаза Дракона». Мне показалось, они были искренни…

– Ясно, – Винсент уже перешел на сухой и деловой тон, которым обычно разговаривал с подчиненными. Когда собеседник морально сломлен и готов давать правдивые показания, нет больше нужды упражняться в психологических техниках допроса. Многолетний опыт помогает безошибочно угадать такой момент. – Вам показалось. Что ж, я поговорю с ними сам, как только мои люди найдут их, тогда и проверим вашу интуицию. А что вам поведал престолонаследник? Как я слышал, также отрицал свою причастность?

– Да, господин канцлер.

– Выходит, со мной он был более откровенен, хоть и играл поначалу в молчанку. – Винсент негромко постукивал по столику своей неизменной тростью, выбивая одному ему ведомый ритм. Лицо его, словно высеченное из камня, поражало бесстрастием. Многие в Ледуме были уверены, что этот расчетливый, ледяной человек вообще не способен на проявление чувств. – Только представьте, Кристофер, ведь он хотел убить своего брата.

– Что-о?.. – не сразу сумел произнести тот, от изумления потеряв дар речи.

Кто бы мог подумать, что нерешительный инфант отважится на попытку убийства!

Неужели неприязненные отношения между братьями, вызванные соперничеством за расположение отца, зашли столь далеко? Логично было бы, если бы младший брат желал устранить наследника, но чтобы наоборот? Безумие какое-то.

– Именно так, – спокойно подтвердил Винсент. – Я выяснил причины, по которым престолонаследник находился в хранилище, и полностью восстановил порядок событий. Если говорить кратко, ранним утром светлейший инфант нанес на внутренний обод кольца Эдгара яд, который должен был убить того почти мгновенно. Позднее Эдмунд вторично явился в хранилище, чтобы проверить, надел ли брат кольцо. Обнаружив, что план не удался и Эдгар взял шерл отца, инфант схватил подделку и поспешил к брату, чтобы исправить чудовищную ошибку. Но он опоздал. Кажется, у бедного Эдгара совсем не было шансов пережить тот злополучный день. Какая ирония злой судьбы.

– Невероятно. – Кристофер только покачал головой, удивленно приподняв брови. – Как вообще можно было додуматься использовать шерл для убийства? Разве не ясно, что защитные минералы отводят беды от владельцев? В тот роковой миг Эдгар не случайно перепутал перстни… «Глаз Дракона» воздействовал на него так. Камень привлек его, предчувствуя серьезную угрозу для своего хозяина, милорда. «Глаз Дракона» выполнил миссию безопасности: он спас жизнь владельца. И в то же время спас Эдгара от немедленной неминуемой смерти.

– Не исключено, – не стал спорить Винсент: его познания в области магии минералов были довольно ограничены. – Как бы то ни было, это означает, что к моменту первого посещения хранилища, то есть около семи часов утра, камень Эдгара уже подменили. Что интересно, в промежуток с одиннадцати часов вечера накануне, когда Эдгар сдал свой перстень, до семи утра, когда Эдмунд осуществил свой преступный замысел, по свидетельству охраны, в хранилище никто не проходил.

– Что же тут удивительного? – Кристофер равнодушно пожал плечами. – Если мы имеем дело с профессионалом, то очевидно, что он не оставил следов.

– То есть вы полагаете, объект охраняется из рук вон плохо? – бесстрастно уточнил глава особой службы. – Настолько плохо, что вор может проникнуть внутрь, не привлекая никакого внимания? Возможно, службе ювелиров следует лучше исполнять свои обязанности?

– Я подразумевал иное, – вздохнув, пустился в объяснения Кристофер. – Но, коль уж вы спросили, во дворце не одно хранилище драгоценных камней. В то, о котором идет речь, доступ разрешен не только сыновьям милорда, но и практически всем придворным магам и ювелирам. Другими словами, это хранилище общего пользования, и содержит оно далеко не самые ценные и редкие образцы. Скорее, наоборот. Если уж быть откровенным до конца, «Глаза Дракона» были там единственными стоящими минералами, и то, как и все турмалины, они специализировались на сугубо защитных функциях. Сами понимаете, господин канцлер, для мастера своего дела проникнуть в подобное хранилище незамеченным будет сложно, но, в принципе, возможно.

– И много вы знаете таких мастеров?

– Не очень много, и почти все они служат под моим началом. – Кристофер развел руками. – Такие имена содержатся в секрете. Но у каждого лорда Бреонии найдется хотя бы один настоящий профессионал… Из тех, кто вне закона и не имеет хозяина, – конечно же, Серафим. Это легенда криминального мира. Одиночка, противопоставляющий себя системе.

– Ясно. Какое заключение вы можете дать копии? – Винсент неожиданно сменил тему.

– Свежая, возраст не более двадцати дней, внешних отличий от оригинала никаких. Мои ювелиры проанализировали исполнение и предположили, что, несмотря на профессионализм, работа была выполнена без специальной оснастки, то есть в подпольных условиях. Таким образом, скорее всего, мы имеем дело с нелегалом, или же подобной реализацией нас нарочно пытаются запутать… Обо всем этом я имел честь подробно доложить милорду, – сдержанно добавил Кристофер, отметив про себя, что и о сегодняшнем неправомерно затребованном у него отчете стоит не менее детально известить правителя.

Разве Винсент не ведет себя подозрительно, оказывая давление и бесцеремонно вмешиваясь во внутренние дела службы ювелиров, которые вовсе его не касаются? В обязанности главного следователя входит поиск и арест организатора преступления, а исполнитель не столь важен. В конце концов, он мог и не знать имени нанимателя и финальной цели его действий.

Так же как и изготовитель поддельного «Глаза Дракона», который отчего-то так занимает канцлера.

* * *

Карл беспокойно ерзал на жестком и неудобном ложе, тщетно пытаясь успокоиться.

Подстегнутое выбросом адреналина, сердце билось быстрее обычного, дыхание сделалось поверхностным и учащенным. Рядом были другие оборотни – сильные, матерые, скорее всего, вожаки. Карл чуял их присутствие ясно, как хищник чует густо разлитый в воздухе терпкий запах крови: его звериная сущность остро реагировала на такую опасную близость.

Конечно, умом Карл понимал, что недосягаем для них, но чрезвычайно развитые у всех старших рас инстинкты не давали расслабиться. Общество оборотней было построено по принципу стаи, где сила безоговорочно определяла статус. Свое положение требовалось постоянно подтверждать. Малейшее проявление слабости, нерешительности, медлительности, мягкости – и вот твое место уже занял более сильный или умелый.

Присутствие чужаков, потенциальных соперников, запускало в крови безотказный первобытный механизм: борись или беги. Усидеть на месте было невозможно, а потому Карл вскочил на ноги и тщательно прислушался к внутреннему голосу.

За долгое время своего заключения не однажды ощущал он появляющихся в его узилище собратьев, но примириться с этим никак не мог. Лорд Эдвард нарушал все мыслимые человеческие законы, тайно встречаясь с оборотнями! Да еще и на территории своего города, который обязан был защищать… пусть даже и на самой границе. Лорд-защитник не имел права допускать их сюда. Это именно то, о чем говорил его титул.

В Бреонии официально не признавали право нелюдей на жизнь и призывали к их поголовному истреблению. Это положение было категорично и непреложно и не знало исключений, как и то, что оборотни рассматривали человека лишь в качестве пропитания. Между двумя этими расами никогда не было и не могло быть мира.

И как только правителю Ледума удалось вступить в преступный сговор с хищниками, извечными врагами людей? А самое главное – зачем? Это просто не укладывалось в границы сознания.

Карл прекрасно сознавал всю иронию ситуации: уж от него-то, добровольно пополнившего ряды оборотней, странно слышать слова осуждения. Но противоречия здесь не было. Он не предавал своей расы, им двигали чистый естественнонаучный интерес и желание выяснить истину. Кроме того, в результате эксперимента Карл надеялся приобрести преимущества оборотней, а вовсе не их недостатки. Он мечтал расширить возможности человеческого рода, не владевшего магией крови, и никогда не хотел становиться зверем и в этом обличье истреблять людей.

А вот какие цели были у правителя Ледума, Карл не понимал. Этот человек совершенно не внушал доверия: с давних пор одержимый властолюбием, ради удовлетворения своих желаний лорд Эдвард мог пойти на многое. Даже, пожалуй, на все, если Карл узнал его достаточно хорошо за минувшие годы.

За эти бесконечные годы так истово мечтал он выбраться наружу. Но тюрьма была слишком прочна, а тюремщик искусен, так что со временем желание бегства притупилось и стало казаться неосуществимым. Даже сны о свободе совсем перестали сниться.

Обыкновенно лорд Эдвард встречался здесь только с одним оборотнем. Сегодня же пожаловали сразу несколько: трое, а то и четверо. Они не могли почуять Карла, оглушенные множеством драгоценных камней и сбитые с толку раздражающим инстинкты присутствием друг друга. Но Карл мог поклясться, что там, наверху, затевается нечто очень серьезное.

Почти наверняка тайная встреча правителя Ледума с вожаками кланов будет иметь непредсказуемые, далеко идущие последствия.

Оставалось только надеяться, что сам лорд эти последствия хорошо себе представляет.

* * *

Себастьян неожиданно задохнулся, как если бы вместо воды залпом опрокинул кружку обжигающего вина со специями. Сердце неприятно заныло, а в глазах потемнело, как случается перед обмороком… или когда безмятежная мелодия вдруг завершается в нестерпимо горьком миноре, в пронзительном, трагичном си-бемоль.

Но ведь этого просто не может быть.

Показалось?

Не веря себе, ювелир отвлекся от незаконченного разговора и быстро перевел взгляд на сцену, отыскивая танцовщиков, в которых разгадал оборотней. Мгновенная перемена в их лицах, глазах, движениях, прошедший волной кратковременный сбой в ритме и рисунке танца развеяли последние отчаянные сомнения. Ошибки тут не было, инстинкты не подвели.

– Пора уходить, – вполголоса обратился Себастьян к Софии. – Немедленно.

– Почему? – Едва взглянув в изменившееся лицо Серафима, София осеклась и вмиг протрезвела. – Что случилось?

– Катастрофа. – Прозрачные глаза сильфа застыли, заледенели, словно промерзшие до самого дна озера. – Нет времени объяснять, живо уходим!

– О чем это ты, ведь мы еще ничего не выяснили! – София казалась разочарованной. – Столько усилий, и все напрасно? Другого шанса может и не представиться…

– Все вопросы после. – Себастьян взял себя в руки и с трудом выдавил следующую фразу, прозвучавшую как-то растерянно: – Здесь дракон.

– Дракон?! – Искаженная оторопело обвела взглядом помещение, но так и не обнаружила огромного крылатого ящера, притаившегося где-то под одним из столиков или прикинувшегося органичной деталью интерьера. – Ты, верно, шутишь… это же невозможно… Прости, а ты много вина успел выпить?

– Он здесь, говорю тебе. – Себастьян поморщился, ощущая, как кончики пальцев начинают дрожать. Драгоценные секунды утекали, а глупая девчонка затевала какие-то бессмысленные препирательства, которые могли обойтись очень дорого. Но привлекать внимание было нельзя: зал и без того доверху нашпигован охотниками и агентами, готовыми кинуться на любое, даже самое безобидное движение, как рыба на блеск приманки в мутной воде. Не стоило их провоцировать. – Я его чувствую.

Да. После стольких лет, как и в тот роковой день, он снова чувствует присутствие представителя древнейшей расы. И он снова чертовски напуган.

– А я вот совершенно ничего необычного не чувствую, – бойко запротестовала противная девица, решительно не желая никуда уходить. Наверное, подумала, что он совсем помешался на драконах: и во сне их видит, и наяву. – А уж Искаженным стоит довериться в вопросах интуиции, поверь мне.

– При чем тут чертова интуиция! – озлился Себастьян, незаметно хватая ее за плечо и рывком вытаскивая из-за стола. Ну почему от нее никогда никакой помощи, только вред? Промедление может погубить их обоих. – Это другое… недоступное людям… Ваша раса слишком молода, чтобы слышать голоса крови. Проклятье! Уходим отсюда, сию же секунду!

Но было, как водится, поздно.

Глава 19,

в которой ведется речь о нравах и обычаях оборотней

Большая топографическая карта Бреонии безмятежно отдыхала на ровной поверхности стола, и не подозревая, что над ней вот-вот будут вершиться судьбы.

Лорд Эдвард резкими движениями расправил смявшуюся бумагу, еще раз окидывая взором плоскую и уменьшенную копию страны. Такие карты были засекречены во избежание утечки сведений, которые могут использоваться в военных целях. Люди только и норовят, что затеять войну.

Достаточно крупный масштаб во всех подробностях позволял рассмотреть рельеф, гидрографию, растительно-почвенный покров, населенные пункты, границы и коммуникации.

Однако в данный момент правителя Ледума интересовали тридцать девять городов-государств конфедерации, напоминавших узелки наброшенной на землю плетеной рыбацкой сети.

Тридцать девять человеческих полисов. Тридцать девять очагов цивилизации, с боем вырвавших у великой Пустоши право на жизнь.

Ледум располагался на самой границе занятой людьми территории. Это была мощная крепость, прекрасно укрепленный аванпост, который издавна сдерживал любые посягательства извне.

Аманита же, напротив, занимала теплое местечко в самом сердце Бреонии, являясь не только историческим и культурным, но и географическим центром страны. Изначально такое расположение казалось очень даже удобным и безопасным, суля многие выгоды. Однако в настоящий момент картинка вырисовывалась куда более неоднозначная: зона влияния Аманиты простиралась в основном на близлежащие города, приграничные же территории все без исключения были лояльны Ледуму. Таким образом, в случае войны столица окажется во враждебном кольце и преимущества неминуемо превратятся в недостатки.

Ах, как же изменчива политика. Этой ветреной дамочке никогда нельзя доверять.

Ладонями упершись в стол, лорд Эдвард мысленно разлиновал карту, деля на своих и чужих. В широкой полосе, находящейся под его контролем, совершенно выбивался из общего дружного строя город Ламиум, престарелый правитель которого цеплялся за прошлое с завидным упорством маразматика.

Несколько лет назад, после долгих консультаций с финансистами и дипломатами, лорд Эдвард установил для Ламиума режим полной экономической блокады, характерный больше для военного, нежели для мирного времени. Прекращение торговли и официальное эмбарго на все виды денежных операций должны были принудить упорствующий полис к изменению негибкой внешней политики.

Однако, несмотря на столь жесткие меры, Ламиум не желал налаживать связи с Ледумом по навязываемой модели «вассал – сюзерен», рассчитывая на поддержку полисов-союзников. В итоге промышленные и продовольственные товары переправляли дирижаблями из самой Аманиты, и стоили они запредельно дорого. Казна нищала, население начинало роптать. Тем не менее стихийно сформировавшаяся и негласно поддержанная Ледумом оппозиция так и не сумела сама перевернуть строй изнутри, хоть и была настроена весьма решительно.

С этим вялотекущим противостоянием срочно следовало что-то сделать.

Правитель не торопился начинать разговор и только нетерпеливо постукивал кончиками пальцев по темной массивной столешнице. На груди его, поверх простого мундира без знаков различия, красовался узкий боевой лорум, закрепленный крест-накрест. Такой титульный шарф из твердой парчовой ткани имел каждый лорд-защитник Бреонии: с древних времен он считался главным символом власти и обязательной принадлежностью торжественных одеяний правителя. Лорум, украшенный чеканными платиновыми пластинами и прихотливо ограненными алмазами, от обилия драгоценностей был столь тяжел, что лорд Эдвард надевал его только в исключительных случаях. Алмазы сверкали ярче любых других камней, угрожающе переливаясь на острых гранях холодным белым цветом.

Трое из четверых приглашенных были на месте, последний безнадежно опаздывал.

Как это дурно со стороны четвертого явиться всех позже!

Будь это кто угодно другой, лорд Эдвард давно бы уже дал выход раздражению, но старый волк Арх Рист, вожак самого многочисленного и влиятельного клана оборотней, был слишком давно знаком ему. Проверенный союзник никогда прежде не подводил и не позволял себе неуважения. Значит, случилось что-то действительно важное.

Лорд Эдвард ждал.

Две тени за его спиной, казалось, даже не дышали. Заметить их было непросто: совершенно недвижные фигуры скрывал полумрак, царящий в небольшом зале и особенно сгустившийся в углах. Единственным источником света служили два низких кованых подсвечника, украшавших стол правителя. Их черные и красные стеклянные цветы окрашивали пламя свечей в зловещие тона и скорее скрадывали нюансы обстановки, чем давали разглядеть что-то.

Однако оборотни прекрасно знали, кто перед ними, и зрение, превосходящее человеческое, уж конечно позволяло разглядеть рукояти чуть изогнутых парных клинков, видневшиеся над надплечьями стражей. Разумеется, боевой маг в полном облачении и сам в состоянии гарантировать собственную безопасность, но, как говаривали во времена его юности, береженого Изначальный бережет. С нелюдями лучше быть начеку: звериные души – потемки для человеческого разума. Никому из них доверять нельзя.

Если для правителя Ледума вообще приемлемо само понятие доверия.

Три фигуры, полностью задрапированные в плащи, так же недвижимо стояли напротив: две совсем близко друг к другу и одна, повыше и массивнее, особняком. Можно было с уверенностью сказать, что часы, бесстрастный ход которых нарушал тишину, завладели всеобщим вниманием.

Лорд Эдвард категорически не любил ждать, однако годы единоличного управления городом научили боевого мага выдержке и внешнему спокойствию, несвойственному для его характера. Потому-то, когда камни предупредили о приближающемся госте из обратного мира, правитель заставил себя остаться на месте и даже не расцепить пальцы. Оборотни же, напротив, ощутимо напряглись: они чувствовали такие вещи кожей, кровью, нюхом… или черт их там знает чем еще.

Правителю ничего не нужно было делать: минералы в башне специализировались как раз на защите от примитивной магии этой старшей расы. Неужели чего-то другого стоило ожидать от постоянного места встреч с оборотнями, где, к тому же, один из них вот уже долгие годы успешно содержится в заточении? Глупо.

Очень глупо.

Ночную тишину прорезал леденящий кровь вой, свидетельствующий о том, что гость снова с ними, по одну сторону границы, и уже познакомился с изощренным гостеприимством хозяина. Голос оборотня был яростным и сильным, но лорд Эдвард с мрачным удовлетворением отметил в нем глубокую, проникновенную ноту боли. Несладко, наверное, когда что-то грубо выдергивает тебя из обратного мира, пережевывает по пути и, наконец, выплевывает в мир бренный, материальный. Незабываемые ощущения гарантированы. Но ничего, пусть учится заходить через дверь, как все.

Еще до того, как вновь прибывший присоединился к ним, лорд Эдвард с сожалением констатировал, что старый волк больше не придет. Время его прошло… Богатый опыт общения с нелюдями помогал разбираться в вещах, темных для простого смертного: раздавшийся вой не был безликим голосом рядового оборотня – то был голос заявлявшего о себе нового вожака.

Стражам не нужны были слова, они, подобно драгоценным камням, повиновались малейшему движению мысли. Невероятно удобно. Не потребовалось ни единого звука или жеста, чтобы бесшумно метнувшиеся тени оказались у дверей как раз в момент, когда те распахнулись перед долгожданным гостем.

Реакции стражей и без того примерно соответствуют реакциям оборотней, а уж ускоренные посредством минералов в несколько раз… Вошедший даже не успел различить их движения, как уже распростерся на полу с грамотно скрученными за спиной руками: одно движение – и последует хруст ломающихся костей и сухие, оскорбляющие слух эстета щелчки выворачиваемых суставов.

Хвала Изначальному, лорд Эдвард не причислял себя к богемной эстетской братии, а потому не имел ничего против. Кажется, оборотень быстро понял это и предусмотрительно не оказывал сопротивления, пока его грубо волокли к ногам правителя. Похвальная сообразительность.

Лорд Эдвард вышел из-за стола и подошел почти вплотную, дабы иметь возможность внимательнее разглядеть новоиспеченного вожака, с которым теперь предстояло налаживать контакт и продолжать сотрудничество. И то, что он увидел, совсем ему не понравилось.

Цвет волос оборотня выдавал наиредчайший, почти не встречающийся теперь окрас. Он отличался от безукоризненного, идеально белого цвета волос самого правителя, холодным оттенком уходя в перламутр и серебро. Бледно-голубой, прозрачный цвет глаз также подтверждал чистоту породы. Перед ними был чистокровный белый волк, и лорд Эдвард мог поклясться, что, обернувшись, тот предстанет сильным и быстрым зверем без единого пятнышка на шкуре.

Хм. А неплохо бы смотрелась такая шкура где-нибудь в Северном крыле дворца… Какое искушение.

Пленник с трудом поднял голову, сопротивляясь жесткому давлению клинка на основание шеи. Длинное изогнутое острие, блестевшее у самого лица, похоже, оказывало какое-то гипнотическое воздействие, ибо взгляд оборотня не отрывался от него. Не лишенное смысла внимание: когда для того, чтобы оборвать твою жизнь, достаточно единственного незначительного движения, волей-неволей становишься сосредоточен. Смерть приблизилась. Смерть расположилась на самом кончике меча.

А посмотреть на этот меч и вправду стоило: боковая поверхность лезвия, готового в любую секунду развернуться и с завораживающим изяществом отделить седьмой шейный позвонок от остальных, была безоговорочно прекрасна. Если приглядеться, на отполированном металле можно было обнаружить туманно-белую дымку линии закаливания, самую примечательную часть клинка. Сложный волнистый узор искусно перемежал рисунки «двойного цветка клевера» и «вздымающихся волн».

Впрочем, кто разбирался теперь в подобных тонкостях непростого процесса изготовления, закалки, заточки и полировки оружия? Кто мог различить эти признаки, приметные лишь глазу специалиста? Рафинированную сталь, имеющую семь слоев, дававшую клинку чрезвычайно высокую твердость с одновременной гибкостью и вязкостью удара? Высокую разделительную линию лезвия? Изысканно-узкую верхнюю часть боковой поверхности, низкий скос тыльной стороны? Исключительную остроту режущей кромки, идеальный угол и стабильность заточки? Двойной прерывистый желобок, сходящийся на конце? Да мало ли что еще – вес, центр тяжести, внутреннюю и внешнюю конструкцию, форму искривления…

А ведь все это прямо-таки кричало о великолепном качестве и совершенной геометрии клинка, не говоря уж о ценности гарды, рукояти и «белых» ножен без декоративной обработки. Подобные боевые мечи просто не имели цены.

Лорд Эдвард трепетно любил холодное оружие, хотя сам уже очень давно не использовал его по прямому назначению. Однако, бывая здесь, правитель неизменно заставлял стражей вступать в единоборство, любуясь зрелищными и динамичными поединками, стремительными и смертоносными скользящими атаками. Мастеров такого уровня, увы, больше не встречалось в их времени. Да и стражам знание досталось от гораздо более древнего источника, чем вымирающее племя нынешних учителей фехтования, превративших бой в декоративный танец.

Как ни странно, изобретение и развитие смертоносного огнестрельного оружия спровоцировало увядание боевых искусств. Мир стал более миролюбив и безопасен. Люди изменились.

Те, кто прежде совершал убийства при помощи клинка, могли убить и без него. Физическая подготовка, приемы, защитное снаряжение и вооружение – все это играло второстепенную роль, на первом же месте стоял тот самый подлинный воинский дух, о котором нынешние солдаты не имеют и понятия. Стрелять с безопасного расстояния, не видя и не осознавая последствий нажатия на спусковой крючок, – вот их основная задача. Убить человека, глядя ему в глаза и одновременно вспарывая живот, а затем, развернувшись, вступить в новую схватку, снова и снова, сохраняя при этом полную внутреннюю тишину и безмятежность… Разве это одно и то же?

Что ни говори, а смерть лишилась красоты и поэтики. И настоящих убийц, подлинных мастеров своего страшного искусства, тоже почти не осталось.

Конечно, магов это вполне устраивало. В случае опасности вывести из строя механизмы вроде тех же револьверов не составляло для них труда. Совсем иное дело – разрушить сталь. Ее и остановить в танце было непросто. Считалось, что хорошие клинки имели душу, которая не может умереть.

Нечисти также стало легче дышать. Небольшие повреждения от пуль доставляли мало беспокойства, и у современного человека совсем не осталось шансов победить в схватке с нелюдем один на один. Именно поэтому в своих уединенных, отгороженных от мира монастырях инквизиторы пытались остановить маховик прогресса, сохраняя приверженность проверенному веками образу жизни, одежде, оружию.

Несомненно, цивилизация в целом поднялась выше, однако уровень каждого отдельного представителя упал. Как правителя это не могло не радовать лорда Эдварда, ведь управлять мягкотелыми и слабыми людьми не в пример проще. И все-таки как человеку порой ему было невыразимо скучно.

Тем временем оборотень наконец оторвался от созерцания редкостного предмета искусства (или убийства, уж кому как больше нравится) и перевел взгляд на лорда Эдварда. Тот почувствовал себя странно и неуютно, как если бы грудной клетки, проникая до самого сердца, коснулся смертоносный холод клинка. Глаза волка были как сталь, а взгляд подобен удару – прямому, твердому и решительному. Не каждый умеет так смотреть – особенно в лицо лорду Ледума.

Правитель с досадой прислушался к себе: что-то не то стало с обычно уверенным сердечным ритмом. Увы, он слишком хорошо знал это горячее, накрывающее с головой чувство, частенько толкающее к неоправданному риску и заставляющее ввязываться даже в безнадежную партию.

Азарт.

Захотелось ударить в самоуверенное, необоснованно наглое лицо оборотня острым носком сапога. Опрометчивое желание, учитывая все обстоятельства. Оборотни, крайне примитивные в плане чувств твари, не умели прощать: любая нанесенная обида смывалась лишь кровью. И новоиспеченный молодой вожак тоже наверняка захочет мстить, терзаясь манящей недоступностью обидчика и истекая в полнолуние ядовитой слюной.

Смертельно опасная, но такая увлекательная игра – в противовес сытой, но пресной обыденности. Лорд Эдвард без колебаний сделал выбор, привычно не ограничивая себя в желаниях.

В стальных глазах отразилось удивление, даже оторопь, из уголка губ потекла узкая струйка крови.

Правитель удовлетворенно ухмыльнулся и, отвернувшись, направился было назад к столу. Однако присвист с вызовом сплевываемой на пол крови и приглушенное рычание за спиной заставили его резко остановиться и стереть с лица довольную гримасу.

Вот, значит, как? Лорд замер на месте, вслушиваясь в переливы этого низкого, утробного звука. Неплохо, конечно, но все же недостаточно убедительно. И не настолько он впечатлителен, чтобы упасть с сердечным приступом от подобных ребяческих угроз.

Придется поучить молодое поколение манерам и уважению к старшим.

За годы власти правитель Ледума привык к преклонению и вполне насытился им, однако это не означало, что возможно давать послабления. Каждый должен знать свое место и действовать сообразно полномочиям, не больше – но и не меньше. Подчинение же лорду обязано быть безоговорочным.

Ну что ж… Поиграем?

Тело оборотня выгнулось дугой, когда лорд Эдвард ударил снова. На сей раз с разворота, вложив в ребро стопы значительную силу, достаточную, чтобы вышибить дух из простого смертного. Удар точно в солнечное сплетение пришелся хорошо, с оттяжкой: стражи с трудом удержали повисшего на их руках волка. Если бы не они, удар отшвырнул бы пленника на несколько метров и впечатал в стену.

На миг оборотень потерял сознание, глаза его померкли и закатились, став стеклянными. По мысленному приказу стражи выпустили обмякшее, согнувшееся пополам тело, и оно со стуком шлепнулось на пол, застыв в неестественном положении.

Чем крепче боль, тем лучше усваиваются уроки. Это верно не только для звериной расы, но и для людей. Оборотни же и вовсе понимают только силу. Да и что ему сделается, белому-то волку? Вон, уже начинает приходить в себя, трясет головой, пытается хватать ртом воздух. Пара сломанных ребер для них пустяк, совсем другое дело – пережитое на глазах других вожаков унижение. Уж это он не скоро позабудет.

Лорд Эдвард с удовольствием чувствовал его ненависть, горячую, сладкую, слепую. Это сильное чувство связывало двоих подчас теснее и крепче, чем любовь.

– Кто ты такой? – нарушил порядком затянувшееся молчание правитель Ледума.

– Арх Юст, – хрипло выплюнул в ответ оборотень, оскалив клыки. – Вожак волков.

– Полагаю, твой предшественник посвятил тебя в условия нашего альянса, раз ты здесь, – нежно оскалился в ответ лорд Эдвард. По правде говоря, не совсем корректно называть их сговор альянсом, на союзнические отношения это походило мало. Ледуму вообще не нужны были союзники – только вассалы. – Ты готов от имени своего народа подтвердить взятые им обязательства?

– Готов.

Ну еще бы он был не готов. Несмотря на всю свою наглость, Арх Юст, похоже, не полностью выжил из ума. Однако тон вновь недвусмысленно обозначил его истинную позицию. Таким тоном обычно произносят «Будь ты проклят», а менее воспитанные прибавляют и кое-что покрепче. Но сегодня человек показал ему свою силу, открыто выступить против которой он не мог, тем более находясь на чужой территории.

– Тогда довольно терять время. Перейдем к сути.

Молча ожидавшие приглашения оборотни оживились, быстрыми тенями скользнув к столу. В неярком освещении проступили их лица.

Одной из теней оказалась женщина. Она первой откинула капюшон, и по плечам рассыпались тяжелые, выбившиеся из сложной плетеной прически волосы: темно-красные с отливом в медь, оттенка яркого осеннего клена. Осенними казались и коньячно-карие глаза, и светящаяся золотистая кожа, и алый рот, цветом напоминавший яркие ягоды брусники.

Возраст женщины трудно было определить. Несмотря на внешнюю молодость, в повадках ее совершенно отсутствовали свойственные юным созданиям легкомысленные порывы, которые со временем вытесняет небрежная уверенность опытной, знающей себе цену дамы.

Внешность гостьи была примечательна: удлиненные глаза, заостренные скулы, нос и подбородок. Распахнувшийся плащ открывал взгляду и фигуру: острые плечи, тонкие руки и лодыжки, узкие цепкие пальцы. Худоба женщины была так выразительна, что ее можно было назвать костлявой. Однако она не выглядела хрупкой, истощенной или болезненной, напротив, тело представлялось сотканным из стальных волокон мышц, из ломаных линий и острых углов. В каждом движении сквозили сила, и четкость, и какая-то нечеловеческая грация. Хищные когти, длиной превышающие фалангу пальца, казались металлическими и холодно поблескивали в полумраке.

Перед ними была Саранде – легендарная королева лис, в борьбе за власть перервавшая глотки матери и двум старшим сестрам.

Рядом с лисицей стоял ее брат Менея, обликом очень походивший на сестру, однако не столь впечатляющий. Лисами традиционно руководили два вожака – мужчина и женщина, которые официально имели равные права и совместно принимали решения. Однако на деле испокон веков в клане царил матриархат, и голос вожака-мужчины всегда был совещательным, а женщины – решающим.

Менея весьма достойно справлялся с непростой второй ролью, подходя к исполнению воли Саранде ответственно и педантично. Сейчас на лице его было написано спокойное, внимательное ожидание.

Чуть поодаль от них хмурил брови светловолосый и светлоглазый Хольг – суровый вожак вепрей. Судя по всему, происходящее мало нравилось прямодушному оборотню, но пока он держал язык за зубами.

Поднявшийся с пола Арх Юст угрюмо косился на правителя Ледума, но тоже помалкивал. Должно быть, решил приберечь свою злость на более подходящее время и место. Инстинктивно прижимая руку к грудной клетке, он словно защищался от удара.

Все они приготовились слушать слова лорда.

Глава 20,

в которой происходит знакомство с представителем старшей расы и раскрываются военные планы

О драконах, как и о представителях любой из старших рас, в Бреонии ходили весьма противоречивые легенды, слухи и даже страшные сказки, которые для остроты ощущений любили рассказывать на ночь.

Общий смысл преданий сводился к тому, что твари это невероятно хитрые, могущественные и вдобавок обладающие заветной мечтой человечества – бессмертием. Достоверных подробностей не было. Если про прочих нелюдей все же имелась какая-никакая информация, доподлинно известная узким специалистам, то раса драконов по-прежнему оставалась окутана соблазнительным флером тайны.

Что тут вымысел, а что правда, не разобрать: немногие люди имели счастье лицезреть дракона и уцелеть. Точнее, лицезреть в истинном виде. В обычной-то жизни наверняка было больше шансов встретить дракона случайно, даже не догадываясь об этом, ибо молва приписывала загадочным ящерам умение принимать абсолютно любой облик, в том числе человеческий.

И надо сказать, приписывала не зря, ибо стоящий перед Себастьяном представитель древнейшей расы в эту самую минуту внешне ничем не отличался от простого смертного.

Хм… разумеется, если не брать в расчет глаз.

Глаза ящера были необыкновенными. Хотя бы потому, что имели разный цвет, как у иных котов. Один оттенком напоминал редкий вид оникса, прозрачно-коричневый, с характерными для этого камня узорами, а другой – расплавленное золото вперемешку с каплями солнечного янтаря. И все бы ничего, да только радужку золотого глаза прорезали сразу три, а карего – целых четыре черных трещинки, сходящиеся к центру.

И это вместо привычно круглого или, на худой конец, вытянутого зрачка!

Смотреть в глаза дракону было странно, по ощущениям сходно с внезапным падением в бездонный колодец: дух захватывало. Эти древние глаза были старше самого старого знания, какое только уцелело в безжалостных жерновах времени, стирающих в пыль все сущее. Старше настолько, что даже самого понятия времени в них еще не существовало.

Воздействие было мягким, подобным тому, какое оказывают зеркала цветных калейдоскопов. Словно в ярком детском сне, непрерывно изменялись причудливые узоры, складывались мозаики, которым не дано повториться, а сочетания красок и вовсе не встречались в реальности. Все это невинное волшебство приводило мозг в состояние легкого шока, после которого рассудочная деятельность постепенно замедлялась и развивался эффект эйфории. Изысканная игра цвета и бликов уводила за собой, незаметно утягивая в неведомый, нереальный мир чудес…

Дракон укоризненно качнул головой, выводя Себастьяна из состояния экстатического транса.

– Судя по всему, один только ты во всей Бреонии ни сном ни духом не ведаешь, что не стоит смотреть в глаза дракону, – громким шепотом доверительно сообщил представитель старейшей расы. – Не слыхал расхожей фразы, предостерегающей делать это, а?

Себастьян вздрогнул, очнувшись, и попытался собраться с мыслями. Надо заметить, сделать это оказалось нелегко: мысли растекались, как клейстер. Таким же текучим, вязким был и голос ящера. В остальном он представлялся вполне обычным, за исключением одного: голос этот заполнял сознание полностью, до самых краев.

– Думаю, в данных обстоятельствах это сродни совету сберечь волосы, когда голова уже лежит на плахе, – не сразу отозвался Себастьян, тем не менее не преминув отвести взгляд от многоцветья проницательных глаз.

Обрадованная вниманием окружающая действительность, о которой совсем позабыли в свете внезапного появления дракона, до крайности изумила ювелира. Она походила на наркотический бред, в котором неизвестный злой волшебник, дурачась, остановил время!

Конечно, в заведениях, подобных «Шелковой змее», традиционно не было часов, но Себастьян не сомневался, что стрелки на них застыли бы так же, как и люди вокруг: те напоминали манекенов, оставленных в разнообразных затейливых позах. Глаза Софии, устремленные прямо на него, казались пустыми стеклянными пуговицами. Сам воздух прекратил движение: клубы дыма замерли, точно нарисованные, и даже музыкальные аккорды повисли в пространстве.

И все-таки это было слишком невероятно. Ну не могут живые существа обладать таким могуществом! Они не боги, чтобы забавляться с тонкой, непостижимой материей времени… Это чересчур. Должно быть, дракон попросту зачаровал его, загипнотизировал и внушил нужные образы. А может, на самом деле их общение длится сотые доли секунды, просто разум цепляется за привычное восприятие времени? Или же…

– А ты необычайно любознателен для того, кому осталось жить считаные минуты, – благожелательно заметил дракон, присаживаясь на свободный стул.

Себастьян ошарашенно покрутил головой. Что за черт! Опять кто-то беспардонно лезет в его мысли как ни в чем не бывало, будто на лбу у него написано «Добро пожаловать!». Начинает складываться какая-то малоприятная закономерность.

Что ж, это говорит только об одном: старейшая раса действительно обладает способностями к телепатии, причем высшего порядка. Невозможно даже отследить присутствие дракона в сознании.

Еще одна легенда полностью подтвердилась.

– Может, еще и пальцы загибать начнешь? – насмешливо предложил ящер, разглядывая Себастьяна с заметным интересом, как диковинную зверушку. Хотя можно поспорить, кто из них двоих тут диковинная зверушка. – Рассчитываешь прославиться монографией «Быт и нравы драконов»? Думаю, она вызовет нешуточный спрос. Есть шанс озолотиться, а ты ведь как раз неровно дышишь к золоту.

Себастьян продолжал растерянно смотреть перед собой и только моргал, не в состоянии парировать уколы. Происходящее казалось невозможным – он разговаривает с драконом! Наяву. В самом сердце крупного человеческого города! Значит, и вправду падки они до развлечений далеко за пределами своих пещер. Себастьян был уверен: это не погубивший Моник дракон, хотя что-то схожее в его ауре, несомненно, проскальзывало. Должно быть, общее для всего драконьего рода… но это только предположение.

Ну и как говорить с тем, кто и без того знает все, что ты собираешься сказать? Да и есть ли смысл озвучивать мысли, которые у древнего ящера как на ладони?

– Нет-нет, – горячо воспротивился этой идее дракон, для убедительности активно замахав руками. – Я предпочитаю вербальное общение. Лучше все-таки произносить вслух, хоть какие-нибудь внятные слова, предложения. Мысли смертных так суетливы… бывает нелегко выделить из общего беспорядочного смешения ту глупость, на которой они, то есть вы, остановились.

Мысли смертных? Себастьян задумался. А интересно, себе подобных драконы тоже «читают»? Бедняги, если так. Никакой тебе личной жизни!

Дракон снисходительно улыбнулся, но на этот раз промолчал, ободряюще глядя на ювелира. Дескать, давай, скажи свои последние слова, приятель, не теряйся.

– Я предлагаю начать Игру, – неожиданно для самого себя произнес Себастьян, решившись проверить еще один расхожий слух.

От этих слов не дрогнул ни единый мускул, но что-то в светлом лике дракона неуловимо изменилось. Словно на солнце набежала тень от крохотного облачка.

– Да ты сегодня в ударе, наемник. Есть ограничения по условиям?

– Нет.

Если честно, Себастьян сам едва ли понимал, во что ввязывается, каковы условия и точные правила знаменитой драконьей Игры, похожей на своеобразный обмен желаниями. Он рискнул играть вслепую: терять все равно было нечего, а если верить тем же легендам, драконы никогда не убивают игроков.

Драконы уважают Игру.

– Принято. Тогда приступим: чего ты хочешь?

– Я ищу одну вещицу… Драгоценный минерал, называемый «Глаз Дракона». Скажи мне, где он.

Себастьяном двигало не только желание выйти сухим из воды, но и банальное любопытство: насколько далеко простирается всеведение таинственных существ? Сможет ли он получить ответ на вопрос, занимающий сейчас добрую половину Ледума?

Дракон улыбнулся, как показалось, с некоторым облегчением и полуприкрыл свои удивительные глаза.

Себастьян боялся пошевелиться, внимательно наблюдая за происходящим. На лице представителя старейшей расы застыло отстраненное выражение, как если бы тот покинул человеческое тело, а сквозь узкие щелочки сомкнутых век разливалось многоцветное переливающееся свечение. Вся кожа светилась в полумраке, будто посеребренная. Словно сочился сквозь нее свет из иного мира, где материя и энергия находятся в другом состоянии.

Мира, где существует только информация.

Это продолжалось какие-то секунды или минуты, которые очень сложно было отследить в царящей вокруг атмосфере безвременья. Себастьяну становилось немного не по себе в безмолвном обществе кукол, когда дракон наконец вернулся из путешествия в неведомые сферы. Глаза его открылись и, ожив, осветились лукавством.

Только сейчас Серафим понял то ощущение, которое не покидало его все это время. Дракон словно существовал одновременно в каких-то дополнительных незримых измерениях и выглядел полнее, полноценнее всего вокруг. Так выглядят живые люди на фоне нарисованных.

Дракон был велик.

– Ситуация складывается довольно-таки противоестественная, смертный, – спокойно заметил он. – Имея возможность потребовать все что угодно и получить это, ты задал вопрос, ответ на который тебе известен. Но сделка есть сделка, и ничто в мире не отменит ее. Возможно, тебя утешит то, что лично я высоко ценю подобную оригинальность. Тебе удалось немного меня позабавить.

Себастьян, весьма озадаченный таким заявлением, хотел было возразить. Но ящер сделал предостерегающий жест рукой и самым серьезным тоном продолжил:

– Великолепный черный турмалин, оправленный в серебро и именуемый «Глазом Дракона», известный защитный оберег, в настоящий момент находится у тебя.

Вот это новость! Никогда еще ювелир не чувствовал себя таким глупцом. Ну почему, почему у него не хватило ума уточнить, который именно «Глаз Дракона» из пары камней-близнецов ему нужен?! Ответ был абсолютно точен, правдив и, хуже всего, совершенно бесполезен. От досады Себастьян только прикусил язык, стараясь ненароком не высказать вслух все, что на нем вертелось. Утешало одно: проклятый ящер слышит его малоприятные мысли. Но теперь ничего не поделаешь, как говорится, сам дурак.

В свое оправдание Себастьян мог сказать, что не каждый день приходится играть с драконом, чтобы быть полностью готовым и не совершать ошибок.

– Теперь твой черед выполнять обязательства, – усмехнулся дракон, ясно видя его разочарование. – Как заведено, я дам задание, соразмерное сложности твоей собственной просьбы. Слушай внимательно, повторения и объяснений не последует. Ступай в девятую сторожевую башню. Забери то, что принадлежит тебе, – и верни то, что тебе не принадлежит. Когда управишься, наша Игра будет завершена.

– Что? – бестолково переспросил Себастьян, даже не задумываясь над смыслом загадочного второго предложения, так как уже первое погружало в оцепенение. – Всем известно, что в защитной системе Ледума только восемь сторожевых башен.

– То, что известно всем, не всегда является правдой. – Дракон сощурил глаза, как сытый кот, греющийся на полуденном солнышке. – Обратись к своему сознанию – и поймешь, что делать.

– Да, но…

– Не медли, наемник, – откровенно заскучав, оборвал ящер. – Или не знаешь, чем грозит нарушение договора? К тому же здесь становится небезопасно…

Себастьян даже не успел ничего понять. В какой-то момент он вдруг осознал, что время снова течет своим чередом, зал наполнен звуками прежней музыки, движений и голосов, а дракона, так некстати скомкавшего их беседу, больше нет за столиком. Как будто никогда и не бывало.

Однако чувство тревоги не пропало, а наоборот, значительно усилилось.

Ювелир настороженно оглядел помещение и обмер. Все – абсолютно все! – взгляды устремились на него, будто он был центром мироздания. Это длилось один невообразимо жуткий миг, а потом люди вновь обратились к своим делам.

Однако многие, в основном охотники и агенты, явно заинтересовались его скромной персоной. Сами до конца не понимая, что вызвало этот внезапный интерес, наблюдатели начали перемещаться – осторожно, не вызывая лишнего ажиотажа, но в то же время скоро, с каждым мигом подбираясь ближе. Профессионализм их нельзя было не отметить: кольцо вокруг Себастьяна неуклонно сужалось. Обе службы демонстрировали завидную слаженность в действиях, будто направляемые единой волей.

Все еще не придя в себя после разговора с драконом, Себастьян наклонился к спутнице.

– Выбирайся сама, София, – быстро шепнул он. – Обстоятельства изменились. Не бойся, я найду тебя позже и все объясню.

Растерявшаяся девушка и глазом не успела моргнуть, как Себастьян затерялся среди сновавших вокруг слуг и величаво передвигавшихся посетителей «Шелковой змеи». Маневр его не укрылся от пристального внимания агентов: те заметно оживились и ускорились, неминуемо вызвав суету в зале. Себастьян ловко лавировал между столиками, пытаясь найти слабое место или даже брешь в кольце врагов и вырваться из окружения.

Сделать этого не удавалось, однако преследователи также не преуспели: завязнув в рядах обеспокоенных гостей, они привлекали теперь уже всеобщее внимание и вызывали недовольство высокой публики, не привыкшей к тому, чтобы ее тревожили во время отдыха.

А Себастьян петлял по залу, как заяц по зимнему лесу, с легкостью путая след. Предсказать траекторию его движения было практически невозможно, и преследователям все не получалось перехватить ювелира, виртуозно избегавшего столкновений. Многие из охотников уже вытянули из кобуры револьверы, и возмущенный гул в заведении усилился. К происходящему немедленно подключилась охрана клуба, и последняя видимость порядка с грохотом разлетелась на осколки.

Внезапно дорогу Себастьяну преградила незнакомая женщина. Она возникла прямо перед ним, словно вынырнула из-под земли или волшебным образом материализовалась из круговерти встревоженной «Шелковой змеи». Себастьян едва не налетел на нее – хрупкую, затянутую в жесткое корсетное платье с пышной юбкой и глубоким декольте. Вырез был кокетливо задрапирован белоснежным фишю – квадратным шейным платком из тончайшего полупрозрачного батиста, который скорее подчеркивал и привлекал внимание, нежели скрывал что-либо.

После пары секунд вполне объяснимого промедления взгляд Себастьяна скользнул выше и выхватил из полумрака красивое женское лицо. Дымные глаза, темные драматичные губы, скульптурная точность бровей, высокая сложная прическа – все в том лице было эффектно, все почти совершенно. И в то же время проскальзывала в нем какая-то едва уловимая неправильность, что делало женщину еще более загадочной и притягательной.

И как только он ее не заметил?

Ювелир снова замешкался, и явившаяся ниоткуда незнакомка, воспользовавшись заминкой, решительно привлекла его к себе. Себастьян и опомниться не успел, как оказался в соблазнительно-пряном шлейфе духов, а в следующий миг ему подарили поцелуй – чувственный и страстный, отдававший чуть заметной горчинкой от злоупотребления курением.

Вот так развитие событий!

Ошеломленный, Себастьян попытался было отстраниться, но объятья оказались на удивление крепки, а над самым ухом, укрывая от посторонних взглядов, угрожающе щелкнул спицами распахнувшийся веер. Услышав этот звук, Себастьян невольно вздрогнул. Незнакомка изящно держала в руке не декоративный, но тяжелый боевой веер! Его прохладные лезвия касались самого горла, удерживая от необдуманных выходок. Любопытно, а поцелуй-то с привкусом стали.

Вот уж непростая ситуация… весь этот вечер, похоже, собран из таких.

Прежде чем Себастьян решил, как действовать дальше, совсем неподалеку раздались два приглушенных хлопка, будто от удара о землю, и незнакомка исчезла так же внезапно, как появилась, не проронив ни слова.

Смекнув, к чему идет дело, ювелир крепко зажмурил глаза и закрыл уши. В следующую секунду грохот и яркие вспышки оглушили и ослепили присутствующих. Помещение заволокло удушливым темным дымом – разглядеть что-либо даже в полушаге от себя стало невозможно. Из разных концов зала раздавались вопли испуга и гнева и крики, призывающие к спокойствию, но общая неразбериха только усиливалась, как и едкий запах аммиачной селитры.

Все это позволило Себастьяну, обманув преследователей, без особого труда пробраться к лифтам, в одиночку подняться наверх и без сожалений покинуть негостеприимное заведение. Спокойной, чинной походкой, но без излишней медлительности прошествовал он мимо охранников и оказался за воротами.

Наконец-то свобода!

Оставшееся позади казалось сумрачным сном. После дыма и шума «Шелковой змеи» ювелир с наслаждением окунулся в тишину и свежесть ночного города. С наслаждением вдыхал он холодный воздух, прежде казавшийся ядовитым коктейлем из копоти, пыли, смога и химических испарений, а теперь наполнявший легкие живительной силой.

Воистину все познается в сравнении.

На улицах было совершенно безлюдно, словно они остались с притихшим городом наедине. Себастьян с удивлением поймал себя на мысли, что это свидание ему по душе. Ночь густо закрасила Ледум серо-черной тушью: та медленно стекала с островерхих крыш, с глянцевой глазурованной черепицы, тягуче капала с ажурных лепестков фонарей. Мистические узоры мостовых мерцали и беспрерывно двигались, путаясь с каждым новым шагом. Город представлялся другим, неожиданно открывал настоящее лицо.

Ненавистный Серафиму Ледум в эти минуты казался прекрасным… таким, что в него можно было влюбиться. А на пересохших губах стыл горчайший, шоколадно-кофейный поцелуй незнакомки.

* * *

Лорд Эдвард медленно обвел взглядом приглашенных.

В этот час здесь собрались представители трех самых старших и сильных родов оборотней. Лисы – расчетливые, дьявольски хитрые создания, не знающие равных в изобретательности и коварстве. Вепри – прославленные звериной жестокостью, уверенно держащие первое место по выносливости и силе. И самые опасные – волки, сочетающие в себе и хитрость, и силу, а еще – безрассудную храбрость. Их презрение к смерти было таково, что волки нередко нападали на гораздо более мощного противника и обращали того в бегство.

– Сегодня я собрал вас, чтобы сделать исключительно щедрое предложение, – прямо обратился правитель Ледума, мимоходом отмечая настороженность, мелькнувшую в глазах лис при этих словах. – Не буду томить и сразу перейду к сути. Уже очень давно представители старших рас вынуждены скрываться в Лесах Виросы и Пустошах, истребляя друг друга и утративших человеческий облик созданий, все еще пытающихся там выжить. Я же дам вам возможность добраться до людей, обитающих в укрепленных городах Бреонии. Я хочу, чтобы они вспомнили свой первобытный страх и научились ценить комфорт, который предоставляют лорды-защитники. Чтобы проявили немного благодарности. Нехорошо, когда безопасность и уверенность в завтрашнем дне принимается как должное… За все нужно платить, не так ли?

То был риторический вопрос. Лорд Эдвард сделал небольшую паузу, давая время поразмыслить над выдвинутыми тезисами. И уж конечно он не ждал ответа.

– Скорее человеческий облик потеряли те, кто живет за городскими стенами, – презрительно усмехнувшись, неожиданно возразил Арх Юст. – Лесные люди могут хоть как-то постоять за себя и потому заслуживают уважения. Горожане же – только пища, не умеющая мыслить и оказывать сопротивления. Какой платы можно требовать от этих жалких созданий? Они не способны заплатить больше, чем уже отдали правителям.

Правитель Ледума давно отвык от живого диалога, но Арх Юст был мало знаком с привычками лорда-защитника. Впрочем, это не означало, что тот собирался их менять: причина была слишком незначительна. Лорд Эдвард продолжил, будто бы не услышав обращенных к нему слов. Хоть и больших усилий стоило сдержать ругательства и говорить как ни в чем не бывало.

– Я позволю вам спокойно пройти мимо границ Ледума и дальше, до самого Ламиума. – Палец правителя быстро скользил по карте, указывая нужный маршрут. – Полис станет конечной целью вашей вылазки. Штурм должен начаться через два дня. Время начала операции вы знаете лучше меня – час крысы, полночь.

Час крысы был мистическим временем, единым для обоих миров – реального и обратного. В этот момент стрелки, спешащие вперед в нашем мире, и стрелки, возвращающиеся к началу начал в обратном, совмещались, и оборотни могли войти в другую реальность и выйти ровно в то же самое время. Только в другом месте.

Не все, конечно, только самые опытные и сильные. Но прочим тоже найдется занятие: скучать в ночь штурма уж точно не придется.

– Но ведь, – с сомнением протянул Хольг, – на этом пути нам встретятся Маяки.

Правитель Ледума скривился, как если бы раздавил на языке ягоду, а та оказалась непростительно кислой.

– Только не говори, что отважные вепри тоже боятся Маяков, – сухо отрезал он. – Это просто смешно. В крайнем случае вы сможете пройти мимо них до захода солнца.

Непохоже было, что ответ полностью удовлетворил Хольга, однако тот промолчал, не желая подвергать дальнейшим сомнениям храбрость своего великого рода. Не хватало еще прослыть трусами перед остальными.

– А как же защитники города? – Арх Юста между тем интересовали более осязаемые опасности.

Лорд Эдвард успокаивающе поднял руку.

– О магической защите можете не беспокоиться: внутри Ламиума у нас есть сторонники. За минуту до полуночи они выведут из строя защитную систему города. Времени будет недостаточно, чтобы ее восстановить. Что касается солдат и стражи – это уже ваша забота. Но не думаю, что возникнут трудности. Какой человеческий полис устоит перед объединенной атакой трех древнейших родов оборотней?

Последние слова содержали скрытый вызов, не принять который означало уронить честь. Если, конечно, оборотням вообще знакомо возвышенное понятие чести.

– А если изменникам не удастся отключить защиту вовремя? – не унимался Арх Юст. – Или в самый последний момент они испугаются и откажутся от мятежа?

– Это будет прискорбно, – нахмурился лорд Эдвард. – Но вам все равно придется напасть. Силы Ледума поддержат вас в этом случае.

– Что это значит, лорд? – встревожилась Саранде, впервые подав голос. Он оказался подобен ртути – мягкий, как кошачья лапка, и одновременно будто металлический. Тонкой и незаметной струйкой он тек прямо в душу. – Неужели войска Ледума также примут участие в операции?

– Не совсем, – неохотно пояснил лорд Эдвард. – В общих чертах, ситуация будет развиваться так: группа патрулирующих местность боевых дирижаблей Ледума по счастливой случайности окажется рядом с Ламиумом во время нападения. Конечно, они без промедления кинутся на помощь погибающему городу и вырвут его из лап нелюдей. По этой причине все вы должны убраться из Ламиума до наступления часа дракона. Кто этого не сделает, будет уничтожен.

Правитель вновь выдержал паузу, на сей раз ожидая вопросов, возражений или сомнений. Для них было самое время, однако оборотни хранили сосредоточенное молчание, и одному Изначальному было ведомо, что у них на уме.

– Я отдаю вам целый город вместе с жителями, зданиями и ценностями на восемь часов, – с нажимом повторил лорд Эдвард, на случай если вожаки сомневаются в том, что верно уловили смысл его слов. Все же предложение звучало необычно, и было над чем поразмыслить. – Это большой срок. Делайте с ним что хотите, что только сможет измыслить ваше звериное сознание. Можете грабить, ломать, жечь. Можете уничтожать все живое. Но после часа дракона Ламиум будет принадлежать мне.

– То есть ты хочешь чужими руками прибрать еще один город, лорд? – подвел итог Арх Юст, сощурив светлые глаза. – При этом вся ярость конфедерации обрушится на оборотней, а правитель Ледума предстанет перед народом в благоприятном, даже героическом свете?

Лорд Эдвард мысленно улыбнулся. Уже скоро расколотой на два лагеря Бреонии будет не до вражды с оборотнями. А новоявленному верховному лорду пойдет только на пользу на фоне внутреннего конфликта задуматься о внешних агрессорах, готовых разорвать страну при малейших признаках слабости.

– Я должен понимать это как отказ? – вслух холодно вопросил правитель, в упор глядя на белого волка, который, кажется, взял на себя смелость говорить с ним от имени всех трех родов.

– Лисы и лояльные нам меньшие кланы поддержат тебя, лорд, – предотвращая возможный острый ответ, вовремя вмешалась Саранде, прежде чем молодой Арх Юст успел раскрыть рот. – Все будет исполнено в точном соответствии с твоим хитроумным замыслом.

– Клан вепрей и все, кто зависит от нас, через два дня также будут у стен Ламиума. – Голос Хольга вторил вкрадчивому голосу лисы. – Клянусь, мы разрушим этот город!

Лорд Эдвард кивнул, и все взгляды невольно обратились на новоявленного вожака волков, который выглядел крайне мрачным и задумчивым.

– Волки придут, – тяжело, сквозь зубы вымолвил Арх Юст, не решившись эскалировать конфликт. – И приведут с собой тех, кто пожелает откликнуться на призыв верховного клана.

Глава 21,

в которой начинается драконья Игра

Странный, сумасшедший день подходил к концу, разбиваясь стеклянной россыпью.

И не остановишь, не удержишь в руках ускользающий хрупкий миг: изрежут пальцы осколки реальности, с шелестом осыпающиеся в небытие. Жизнь не прочнее облака, которое без труда развеет даже легкий весенний ветерок.

Душа Себастьяна наполнилась печалью. Чуткость, свойственная сильфам, способствовала несколько иному восприятию мира, отличному от восприятия людей. Многие события и воспоминания имели особенную окраску.

До сих пор четко помнил он давние поцелуи Моник – прохладно-белые, свежие, похожие на лепестки серебряных лилий. Они были прозрачные и чистые, как колодезная вода, и вымывали из него гнев и страх – вымывали все лишнее.

Поцелуи Софии были иными – алые, горячие, присущие юности, только вступившей в свои права. Такие поцелуи будоражили, рождали в сердце бурный водоворот желаний. При одном воспоминании о них трепет сладостного притяжения охватывал душу, как лесной пожар.

Но сегодняшний поцелуй незнакомки отличался от всех, когда-либо испытанных прежде. Себастьян впервые затруднялся в определении цвета: тот казался совершенно особым, трудно уловимым. Одно можно было сказать однозначно: энергетика женщины была далека от мягкости, она напоминала простой и честный клинок, спрятанный в нарочито пышно украшенных ножнах. Этот клинок умел лишь брать, и поцелуй тоже был взят силой. Если говорить откровенно, с Себастьяном впервые случилось такое: ощущения подкупали новизной и остротой.

Когда же прощальное очарование поцелуя развеялось, остался резкий, щелочной привкус. Словно металла… или крови.

Себастьян нахмурился и с усилием попытался восстановить в памяти лицо незнакомки.

На нем было много косметики, и ювелир мысленно отсек все производимые ею эффекты, постепенно выстраивая модель с истинными, дарованными природой чертами. Они оказались достаточно острыми и не совсем пропорциональными. Незнакомка по-прежнему оставалась загадочной, но назвать ее в классическом представлении прекрасной было уже затруднительно. Губы в естественном состоянии сделались тоньше, а взгляд без длинных накладных ресниц – суше и жестче. Прическа слишком идеальна, чтобы быть натуральной, – почти наверняка парик…

Себастьян сам вздрогнул от ужаса своей догадки, но ошибки быть не могло: Маршал.

Несомненно, это была она, и она же спасла его от неминуемого ареста. Но для чего? И почему вообще оказалась в «Шелковой змее» одновременно с ним? Плохо дело. Слишком много совпадений, обещающих одни проблемы.

Себастьян едва не застонал от досады. От всех этих женщин, будто сговорившихся против него, голова шла кругом.

София казалась невинным, неиспорченным ребенком, совсем наивной девочкой. Она привлекала беззащитностью и возможностью оказывать ей покровительство – а значит, говоря начистоту, чувствовать себя сильным мужчиной. Без него Искаженная попросту не выживет в этом враждебном мире.

Моник была другой: не легкомысленная фея, скорее – строгий совершенный ангел, не нуждающийся ни в чьей заботе или опеке. Ангел Изначального, не имеющий недостатков и, как и все ангелы, растворившийся в вечности. Теперь с ней никто не мог соперничать.

Маршал… Ее вообще сложно расценивать как женщину. Поистине, она уникальна – странное бесполое существо из другого мира, с несформированным телом подростка, вызывавшим, подобно незрелому плоду, оскомину на зубах, и душою демона. От нее неудержимо хотелось бежать прочь. И что-то ненавязчиво подсказывало, что это очень даже разумное желание.

Себастьян сердито тряхнул головой и, прогоняя посторонние мысли, постарался сосредоточиться на неотложных задачах.

Итак, первое, что нуждается в упоминании и осмыслении: он последний болван, упустивший невероятную возможность разрешить дело с шерлом легко и просто, одним-единственным правильным словом.

Второе: он ввязался в неведомую, но, судя по всему, опасную Игру, и теперь нужно срочно выполнить свою часть. Осталось только понять, что именно требуется сделать.

Себастьян задумался. Задание выглядело какой-то глупой шарадой, бессвязным набором слов. Ювелир тяжело вздохнул: в его-то положении только загадки и разгадывать. Но ничего не поделаешь, придется немного поломать голову. Ответ должен быть так же прост, как и данный драконом, не так ли? Лежать на поверхности.

Итак, девятая сторожевая башня – что бы это могло значить? Для чего она правителю Ледума, если восемь основных башен замыкаются в неразрывное энергетическое кольцо, надежным полем опоясывающее город? Возможно, где-то существует некая древняя башня, не имеющая отношения к нынешней системе защиты? Или дракон подразумевал сам дворец лорда-защитника, центр системы башен? Или…

Стоп. Что там говорил этот хитроумный ящер? Нечто странное, но все же… Из его слов можно заключить, что Себастьяну уже известно местоположение злосчастной девятой башни. Должно быть, когда-то прежде он случайно натыкался на нее, только не понял истинного назначения постройки. Нужно попытаться вспомнить…

Себастьян мысленно погрузился в прошлое. Память сильфов была идеальна – она вбирала в себя все, что когда-либо встречалось на жизненном пути. Но как выявить среди плеяды воспоминаний то, которое нужно? Как отличить истину? Совсем непростая задачка.

Себастьян уже отчаялся, когда в памяти наконец всплыл один любопытный эпизод, приключившийся несколько лет назад. Тогда ему пришлось спешно бежать из Ледума в Пустоши, спасаясь от охотников. Те шли по пятам, и воспользоваться воздушным транспортом он не мог. Вместо этого ювелир решил покинуть полис наземным путем, пробираясь невероятными трущобами и районами, в которых, кажется, отродясь не бывало стражей порядка.

Там-то, на самой окраине города, Себастьяну и попалось на глаза странное сооружение. Увлеченный исключительно насущными заботами вроде спасения собственной скромной жизни, ювелир не обратил на него должного внимания, но теперь подозрительный объект вызвал живейший интерес.

Себастьян был почти уверен, что это и есть девятая сторожевая башня, существование которой столь тщательно скрывалось от общества.

И что-то подсказывало ему: там не ждут непрошеных гостей.

* * *

– Что это за клоун, Саранде? – раздраженно бросил правитель Ледума, когда, спустя некоторое время после ухода оборотней, королева лис вернулась к нему одна. – Почему мне не донесли о смене власти в клане волков?

– Мы узнали об этом одновременно с тобой, лорд. – Саранде опустилась у его ног, обняв высокие, с фестонами под коленом, сапоги. Чуть улыбаясь, она начала игриво покусывать обращенные вниз узоры орнаментальной полосы. – Очевидно, это произошло только что. Возможно, вождь принял титул всего пару часов назад, прямо перед нашей встречей.

– Но он же не мог появиться ниоткуда, не правда ли?

– Конечно же нет, лорд, – послушно согласилась Саранде. – Арх Юст довольно значительная фигура, несмотря на неопытность. Все белые волки – прирожденные вожаки. Едва войдя в силу, он стал открыто критиковать власть Арх Риста… Должно быть, сегодня он вызвал его на бой. И победил.

Лорд Эдвард усмехнулся, заметив выражение, мелькнувшее на лице Саранде, когда та произносила имена вожаков, прежнего и нынешнего. Лисицы, вторые по могуществу среди оборотней, весьма неоднозначно относились к номену «Арх» перед именами правителей волков, официально указывающему на главенствующее положение клана.

По легенде, в незапамятные времена один из первых вожаков волков предложил дракону Игру и потребовал ни много ни мало: имя этого дракона для себя и всякого, кто после займет его место. Дракон не мог отступить от сделки и даровал смельчаку древнее родовое имя, принадлежащее каждому представителю старейшей расы. Легенда утверждала, что имя это обладает магической силой и оберегает владельца, принося удачу.

Вскоре волки достигли доминирующего положения, и прочие нелюди безоговорочно признали их клан верховным. Драконье имя передавалось из поколения в поколение и стало частью составных имен вожаков.

Однако, по иронии судьбы, имя отважного волка, добившегося для клана самого высокого статуса, история не сохранила. Дракон пожелал его в обмен на свое, обрекая талантливого и умного правителя на полное забвение, которое настигло того еще при жизни. Ни почета, ни уважения не досталось безвестному герою, однако имя дракона с тех пор надежно хранит его род.

Полный титул нового вожака в устах Саранде свидетельствовал о лояльности верховному клану. Если однажды она решится опустить важный префикс, это будет означать открытую претензию лис на доминирование среди оборотней.

И, как следствие, войну.

– Это очень странно, – с сомнением процедил лорд Эдвард. – Рист был сильным и опытным оборотнем: ему не было равных. К тому же его уважали сородичи. Как удалось новичку добиться большей поддержки в клане?

Саранде тихонько захихикала, обнажив острые, обманчиво мелкие зубки. В неверном свете они блеснули влажным алым блеском.

Действительно, смешно. Уважение оборотней длится только до тех пор, пока подкреплено силой.

– Молодость, мой лорд, молодость, – промурлыкала Саранде, прильнув к ногам, как безобидная пушистая кошечка. Продолжая ласково улыбаться, она прижалась щекой к мягкой белой коже сапога. – Молодость очень многое значит, ведь за ней будущее. Тебе ли этого не знать? Мне хорошо известно, ты любил старого вожака, за долгие годы не раз доказавшего свою преданность. Но не волнуйся, Арх Юст также не станет противиться твоей воле. Он дерзок и горяч, но не посмеет выступить против всех. Через два дня оборотни нападут на город Ламиум, и ты будешь доволен, лорд.

* * *

Определившись с маршрутом, Себастьян тем не менее не торопился отправляться в путь. Дракон велел действовать без промедления, но ювелир обязан был удостовериться, что с Софией, которую он потерял из вида в суматохе бегства, все в порядке. Тем более план по-прежнему оставался неясен.

Минуты текли одна за другой, темное небо постепенно светлело, обещая скорый восход, однако София не спешила из «Шелковой змеи» наружу. Строго говоря, Себастьян был последним, кто покинул заведение за последний час, а то и полтора. Вероятно, в связи с произошедшими беспорядками служба безопасности приостановила свободный выход до выяснения обстоятельств. Тем не менее, несмотря на оперативность действий, они опоздали – ведь ювелир уже был снаружи.

Беспокоиться за судьбу Маршала, которая со своими миниатюрными дымовыми бомбами и послужила истинной причиной переполоха, было просто смехотворно. Она совершенно точно сумеет за себя постоять. Да и София вряд ли привлечет внимание агентов: столь миловидная, характерная для ночных тружениц внешность почти наверняка не вызовет подозрений.

Однако дождаться ее появления все же стоило. Себастьян поймал себя на мысли, что если с девушкой что-то случится, он больше никогда не сможет спать спокойно. Если кошмары, и без того мучавшие его регулярно, вообще считаются за спокойный сон.

При воспоминаниях о Софии Себастьян ощутимо заволновался. Стоило признаться: его влечет к этой юной фее, хотя подчас она ведет себя невыносимо.

Наконец гости вновь стали появляться из ворот «Шелковой змеи», группками и по одному расходясь по личным каретам и кэбам. Среди прочих Себастьян с облегчением заметил и свою спутницу, сопровождавшую некоего веселого господина. Тот увлеченно рассказывал что-то приятелям и обращал мало внимания на Софию, как ни в чем не бывало поддерживающую его милой улыбкой. Наконец молодые люди уселись в экипаж и оставили девушку, которую очевидно приняли за сотрудницу заведения, одну на улице.

Не растерявшись, София тут же шмыгнула в один из свободных кэбов, и тот поплелся прочь по дороге. Себастьян улыбнулся этому незавуалированному приглашению. На ходу запрыгнув на подножку, ювелир открыл дверцу и забрался внутрь. Действия его были так стремительны и бесшумны, что даже кэбмен ничего не заметил.

София тихо охнула и отшатнулась, но, признав Себастьяна, незамедлительно накинулась на него с расспросами.

– Что все это значит? – жарко допытывалась она, говоря нетерпеливо, но не слишком громко, чтобы посторонние уши не расслышали. София казалась совершенно трезвой, несмотря на недавнее удручающее состояние. Должно быть, смертельно опасная ситуация в клубе спровоцировала выброс адреналина и ускоренный распад алкоголя в крови. – Почему ты вдруг исчез? Зачем нужно было устраивать столько шуму?! Охрана навела порядок, а потом стала выяснять личности гостей в зале. Я так перепугалась! Как ты мог бросить меня одну? О чем только ты думал!

– Извини, – быстро сказал Себастьян, также не повышая голоса и мимоходом проверяя – нет ли на пальце обручального кольца. Тон вредной девицы живо напомнил ему повелительный тон супруги после десяти лет совместной жизни. – Но не я виновник того, что произошло. Я рад, что все обошлось, но сейчас мне нужно уходить.

– Что? – Кукольное лицо Софии вытянулось от обиды, но уже в следующий миг она мужественно взяла себя в руки, не желая терять контроль над ситуацией. – Мы пойдем вместе. Я буду следовать за тобой, куда бы ни завела тебя судьба наемника.

– Нет. – Себастьян уже начинал терять терпение от ее неразумной настойчивости. Желая как можно яснее донести свою мысль, он придал голосу достаточно резкости. – Ты немедленно возвратишься в дом святого отца. Там, в безопасности, ты дождешься моего возвращения.

– Ну хорошо, – неохотно сдалась София, узнав спокойный, но в то же время не терпящий возражений тон. Она уже успела с ним познакомиться. – Может, хотя бы расскажешь, что произошло?

– Не думаю, что это необходимо, – осторожно заметил Себастьян, покачав головой. – По моему опыту, лишние знания укорачивают жизнь. Поверь, не стоит рисковать понапрасну.

– Так ты действительно видел дракона, Серафим? – недоверчиво предположила Искаженная и по изменившемуся лицу его, видимо, поняла, что попала в точку. В этом-то и крылась причина, по которой Себастьян желал сейчас же удрать в неизвестном направлении! Любая женщина на подсознательном уровне стремится пресечь такие попытки в зародыше. – Ну и что же? Куда ты собрался идти? Даже если ты прав, и тот, кого ты подозреваешь, в самом деле дракон, что это меняет?

– Я не ошибся, София. – Себастьян чуть скривился, не понимая, почему должен оправдываться и что-то доказывать. – Я действительно видел дракона и говорил с ним. Сомнений тут быть не может.

– Ты говорил с драконом? – На лице Софии отразилось замешательство, мгновенно сменившееся жгучим, пытливым любопытством. – Ничего себе! И о чем же?

– Я задал вопрос, касающийся моего текущего заказа, – уклончиво ответил ювелир, незаметно отодвигаясь к выходу. По правде говоря, он не очень-то хотел затрагивать эту щекотливую тему.

– А он?

– А он ответил.

С удивлением Себастьян обнаружил, что София сделалась необыкновенно, неприятно навязчива. Ее детское любопытство, прежде казавшееся милым и непосредственным, начало раздражать. Почему вдруг такие перемены? Может, просто кажется? Или после головокружительного поцелуя убийцы София выглядит слишком простой, даже обыкновенной? Или же, наоборот, случай в «Шелковой змее» заставляет испытывать неловкость рядом с той, к которой начали зарождаться какие-то чувства? Да уж, в скверное положение он сам себя поставил…

Как бы то ни было, в обществе Софии стало неуютно. Требовалось какое-то время побыть в одиночестве.

Себастьян почувствовал угрызения совести от подобных некрасивых мыслей и одновременно с ними – страстное желание сбежать прямо сейчас, отложив на потом все размышления, объяснения возможных мотивов и причин своих противоречивых поступков.

Тем более причины на самом деле имелись, и достаточно веские: нужно искать шерл, а еще прежде – срочно разрешить заданную драконом дурацкую загадку. Вот выполнит он все обязательства, тогда и появится время разобраться с запутанным, двойственным внутренним состоянием… А пока этого времени просто нет.

Придя к такому выводу, Себастьян почувствовал некоторое облегчение.

– Так значит, теперь ты с легкостью сможешь выполнить свой заказ? – не унималась София, придвинувшись к нему почти вплотную. – Ведь драконы, по слухам, знают все на свете?

– Не думаю, что это так, – задумчиво пробормотал Себастьян, во время ожидания как раз размышлявший над тем же интересным вопросом. Поэтому и ответ, казавшийся вполне правдоподобным, у него уже был. – Больше похоже, что они имеют доступ к некому информационному хранилищу, когда получают надлежащим образом оформленный запрос. Драконы могут извлечь абсолютно любую информацию, но для этого надо выполнить определенный набор условий.

– Как сложно, – с некоторым разочарованием протянула София. По заскучавшему лицу ее отношение было легко понять. – Но все же этот дракон помог тебе?

– Сложно сказать, – честно признал Себастьян. – Я получил ответ на свой вопрос… но он едва ли прояснил что-то… Сейчас я не вполне готов обсуждать это – необходимо еще немного поразмыслить над тем, что я услышал. Слова дракона сложны, они напоминают кусочки мозаики, сложить которую должен только ты сам… Ответ, если он и содержится в них, лежит не на поверхности.

Чуть приоткрыв занавеску и бросив беглый взгляд наружу, ювелир неожиданно сменил тему:

– Выйти лучше всего на главной площади, там ты сможешь легко затеряться среди толпы горожан, спешащих по утренним делам. Оттуда пешком возвращайся в наше убежище. И постарайся быть как можно незаметнее. Это важно! Помни: от соблюдения предосторожностей зависит твоя жизнь.

С этими словами он скользнул в приоткрытую дверцу и, не дожидаясь ответа, исчез в прозрачном предрассветном сумраке.

* * *

Небо Ледума, в этот час похожее на черное лакированное дерево, треснуло с восточного края, и в разломы густо потекло утро. Золотистое сияние постепенно разливалось по улицам, освещая неохотно просыпающийся город. Мрачная, ненастная ночь распустилась удивительно светлым цветком рассвета.

Себастьян задумчиво разглядывал возвышающееся неподалеку строение – заброшенную ветряную мельницу.

В последние годы, в связи с широким развитием пищевых лабораторий, необходимость в подобных сооружениях понемногу отпадала. Из-за нестабильности и непредсказуемости погоды климат в Ледуме и других крупных городах непрерывно ухудшался и в конце концов стал совершенно непригоден для традиционного земледелия.

Агрессивные ветры, дожди и засухи раз за разом губили урожаи, и без того скудные от нещадной эксплуатации земель. Смертность среди голодающих жителей увеличивалась, обрекая город на неизбежное вымирание и запустение. Наконец проблема встала так остро, что решать ее пришлось незамедлительно, собрав под одной крышей ученых, магов и крупных землевладельцев, прежде обеспечивавших продуктами не только Ледум, но и его окрестности, а ныне терпящих небывалые убытки.

В итоге построили сеть крытых и подземных лабораторий, в которых установки минералов днем и ночью поддерживали нужную температуру, влажность и освещенность. Чтобы закрыть вопрос с почвой, удобрениями и драгоценной влагой, разработали универсальное питательное вещество, но его действие также зависело от энергии драгоценных камней.

Такая система оказалась невероятно эффективна, давая максимальный результат при минимуме затрат, и острый, стратегически важный вопрос продовольствия был разрешен. Пищевые лаборатории работали бесперебойно, обеспечивая город несколькими урожаями в год, а персонал – двенадцатичасовым рабочим днем в две смены и поистине щедрой возможностью не умереть с голода.

Правда, злые языки болтали, что искусственные, выращенные под излучениями камней продукты вредны для здоровья и не так вкусны, как прежние, вбиравшие в себя силу земли, солнца, воды и воздуха. Но иных путей не было, и недовольных объявили цеплявшимися за прошлое ретроградами.

В Ледуме, на знаменах которого красовались яркие идеи прогресса, цепляться за прошлое было страшным обвинением.

Однако традиционное сельское хозяйство все же удалось сохранить, хоть объем его сильно сократился, и позволить себе дорогостоящую продукцию могли только знатные и состоятельные господа.

Традиционной конструкции мельницу построили на совесть: невысокая башенка без окон с ровной конической крышей упорно сопротивлялась разрушительной силе времени, но мало-помалу сдавала позиции. Удлиненные четырехугольные крылья уже не поворачивались навстречу ветру. На деревянный каркас был натянут холст, кое-где прогнивший от времени, непогоды и влаги. У самого входа росло раскидистое сливовое дерево, по всей видимости, посаженное еще тогда, когда старая мельница работала. Древесная кора сильно потрескалась от прошедших лет, ствол причудливо искривился.

Себастьян задержался на минуту, залюбовавшись пейзажем, который нечасто теперь встретишь в городах. Цветы сливы, первые цветы, появляющиеся накануне весны, густо усыпали черные морщинистые ветви. Нежные бело-розовые звездочки… Такой трогательный контраст! Особенно радовали краски после долгой бесцветной зимы. Воздух полнился тонким, едва уловимым ароматом удивительного растения, такого хрупкого, деликатного – и одновременно стойкого к самым сильным морозам.

Слива цвела уже почти неделю и отходила: большая часть лепестков успела осыпаться. Ступени, ведущие к двери, укрылись яркой и чистой ажурной накидкой, не примятой ничьими шагами. Однако на ветках все еще красовались и тугие завязи, и нежные бутоны, плотно сомкнутые и трогательно полураскрытые, и пышные цветы в пору полного цветения, и, наконец, увядающие, которые готовились к своему первому и одновременно последнему полету.

Все стадии жизни соседствовали здесь, напоминая про ее быстротечность. Но это был не конец – совсем скоро на месте цветов, напоминая людям о надежде, появятся крохотные зеленые плоды. Смерть лишь запускала новый цикл.

На верхних ветвях дерева таились маленькие птицы, радостным щебетанием приветствовавшие день. Их крылья будто были вышиты разноцветными шелковыми нитями, а мелодичные голоса встревожили и взволновали Себастьяна, напоминая о чем-то волшебном, несбыточном. Какое приятное место. Дерево с птицами представлялось солнечным пятном на черно-сером фоне города.

В последний раз вдохнув благоухающий воздух, Себастьян поднялся по ступеням и осторожно толкнул входную дверь. Как и ожидалось, она была не заперта.

Мельница казалась необитаемой. Себастьян был полон светлых переживаний и не ощущал никакого дурного предчувствия. Слух, намного превосходящий человеческий, уверенно говорил, что здесь нет ни единой живой души.

Внутри царил прохладный сумрак и тишина. Глаза быстро перестроились и оглядели совершенно пустую комнату, в которой прежде, должно быть, хранили мешки с мукой, а может, использовали ее для иных хозяйственных нужд.

Нет, в этой мельнице не было ровным счетом ничего подозрительного.

Должно быть, он ошибся, приняв ее за таинственную девятую башню, о которой говорил дракон. Надежда стремительно таяла, уступив место скептицизму. Что может он взять и что оставить, если здесь совершенно ничего нет?

Впрочем, помимо этой комнаты в мельнице было помещение под крышей, которое тоже не помешает проверить – хотя бы для очистки совести. Наверх вела узкая винтовая лестница. Ступив на нее, Себастьян быстро оказался на втором этаже и безо всякой задней мысли преспокойно открыл дверь.

Внутри его ждали.

Глава 22,

в которой продолжается череда невероятных встреч

Себастьян и опомниться не успел, как время предпринять что-то было безвозвратно упущено.

Никогда прежде не ощущал он подобной беспомощности. Ювелир совершенно отчетливо отделил момент, когда утратил контроль и полностью перестал принадлежать себе. Произошло это в тот самый миг, как рука его неосмотрительно распахнула дверь, – в один-единственный миг!

Воздействие походило на ментальное соитие, произошедшее быстро, грубо и против воли.

Черт побери, как это было неприятно.

Себастьян не знал, сколько времени прошло с момента ментального удара до минуты, когда он начал вновь осознавать себя. Первое, что он увидел, была поверхность темного дерева, совсем близко. На этой самой поверхности, холодной и твердой, он и лежал, касаясь пола лбом, а из приоткрытого уголка губ стекала горькая, больная слюна.

Несмотря на всю остроту ситуации, профессиональная сущность ювелира взяла верх, и Себастьян мысленно пустился в детальный анализ происшествия. Оценив свое состояние и легкость, с которой оно наступило, Себастьян пришел к неутешительному выводу: прямое ментальное воздействие, столь мощное и молниеносное, способны были осуществить только алмазы.

Прозрачные камни славились дурным влиянием на психику, а потому Себастьян внутренне возрадовался мастерству и опыту заклинателя, выдержавшего тончайшую грань между абсолютным оглушением рассудка и его необратимым повреждением. Еще чуть-чуть, малую толику сильнее, и так и остался бы лежать на полу жизнерадостным слюнявым идиотом.

Если честно, ощущения после ментального контакта с алмазами оказались необыкновенны: он стал будто чистый лист, а жизнь вдруг заиграла новыми красками. Себастьян словно родился заново, открывая для себя радость дыхания, зрения, слуха и прочих простых, но таких чудесных процессов, которые упускаешь из виду и совсем забываешь ценить в ежедневном круговороте обыденности.

Даже сами ощущения тела от контакта с полом были просто волшебны, напоминая о том, что хрупкая плоть продолжает существовать в бренном и греховном мире. И, как ни странно, желает существовать и дальше, а потому Себастьян не торопился начинать разговор или как-то иначе действовать, предоставив право хода оппоненту, который сейчас был безоговорочным хозяином положения.

Повторения совсем не хотелось.

Постепенно восстанавливалась и память: Себастьян вдруг понял, что на единственный миг успел бросить взгляд на стоящего перед ним человека. Никогда прежде они не встречались лично, но тем не менее ювелир сразу узнал его.

Да и мудрено было не узнать – чеканный лик правителя Ледума красовался на аверсе каждой монеты, которую выпускал городской монетный двор: золотой, серебряной или даже медной. Специфика профессии обязывала Себастьяна знать в лицо всех правящих лиц Бреонии, обладавших монетной регалией, а также гербы и девизы городов, неизменно помещавшиеся на реверсах. Помимо них ювелир мог легко перечислить эмблемы всех тридцати девяти монетных дворов, официально используемые ими виды гурта, гуртовые надписи, оттиски и прочие обязательные признаки, удостоверяющие подлинность денежных знаков.

И если монеты других городов периодически меняли внешний вид – в связи со сменой портрета, – то монеты Ледума в этом плане отличались завидным постоянством. Они имели широкое хождение за границами городских стен, став неким символом стабильности и надежности в переменчивом мире. Монеты Ледума все чаще использовались для нужд межгосударственной торговли, потеснив на этом поле золото Аманиты, которое прежде господствовало безраздельно и официально обладало статусом основного резервного и платежного средства Бреонии.

Вспомнив проигранный им поединок в скорости реакции и своего противника, предсказуемо одержавшего верх, Себастьян задумался. Лорд Эдвард обожествлял красоту и сам мог считаться красивым мужчиной, но почему-то назвать его таковым у Себастьяна не повернулся бы язык.

Несмотря на идеальную правильность черт лица, походившего на слепок из охлажденного воска, несмотря на совершенство линий высокой, статной фигуры, находиться рядом с правителем было не по себе.

Красота должна быть приятна глазу и естественным образом внушать расположение. Внешняя безупречность лорда Эдварда скорее пугала.

Себастьяну впервые довелось встретить на своем пути человека столь высокого статуса. От правителя Ледума веяло силой, в которой крылось что-то противоестественное, нечеловеческое. Одним своим присутствием он устрашал. Чертовщина какая-то. Влияние энергетики алмазов? Врожденная авторитетность? Сложно сказать.

Сила таилась в самой его спокойной, расслабленной позе, в каждом движении пальцев, в легком наклоне головы. В молодости, которая длилась, кажется, целую вечность. Сейчас не самый подходящий момент, чтобы хорошенько поразмыслить над этой загадкой, но нечто в этом человеке было не так. Нечто очень важное.

И самое главное – глаза. Глаза человека не современного мира, человека, видевшего многое из того, что существует ныне, и многое, успевшее кануть в небытие. Себастьян был не робкого десятка, но и он невольно вздрогнул, когда случайно заглянул в них, открыв дверь. Холодные и темные, полные ворвавшегося в ночь ветра, они зримо напоминали долгую зимнюю полночь и заставляли застывать.

В них была только беспросветная льдистая тьма.

Так жутко, наверно, смотрели самые первые ведьмаки, только познавшие сладкий вкус могущества. В те далекие времена древняя Бреония считалась единым теократическим государством: власть полностью принадлежала высшим церковным деятелям, а Инквизиция не имела самостоятельности и была только частью Церкви, ее вооруженной силой.

Манипуляции с минералами считались тогда общением с нечистой силой, именовались «богомерзким ведьмовством» и были строго-настрого запрещены. Людей, посмевших заняться им, проклинали и отлучали от Церкви. А потому инквизиторы с той же фанатичной ненавистью, что и сегодня Искаженных, преследовали и сжигали на кострах заклинателей, которые только-только начали открывать новые возможности…

С тех пор многое изменилось.

Годы шли, и ведьмакам удалось отстоять свое право на жизнь – и даже больше. Церковь постепенно утрачивала безграничное влияние на политику. Наконец, произошла Великая Схизма, и Церковь впервые раскололась сама в себе. Малая часть священнослужителей сохранила верность прежним убеждениям, большая же часть, уступив жесткому давлению ситуации, вынужденно приняла сторону врагов. Первых объявили еретиками, и совместные преследования Церкви и магов обратились уже против них.

Произошла Ночь Явления Истины, и белые одежды священников в одночасье сделались алыми. С тех пор никогда больше уцелевшие служители Церкви не надевали этот чистый цвет. Оскверненный и запятнанный кровью, он стал символом власти новоявленных лордов-защитников.

Вот и сегодня лорд Ледума был в традиционном белом.

Вскоре после тех злосчастных событий произошел вторичный раскол: объявив действия высших церковников братоубийством и отступничеством, от Церкви окончательно откололась Инквизиция, оставив священников без вооруженной защиты, в полной зависимости от ведьмаков.

Так центры силы поменялись местами. Мир стал иным, и вектор его развития непоправимо сместился.

Эти давние, кажущиеся сегодня нереальными события совсем уже стерлись из людской памяти, и лишь редкие сохранившие верность старой Церкви фанатики помнили о них.

Впрочем, немногим более реальными казались Себастьяну события текущие. Встретить самого лорда-защитника на каких-то забытых Изначальным городских задворках, да еще и в полном одиночестве? Уж скорее можно повстречать прохаживающегося в центре Ледума дракона… хотя это, наверное, не совсем удачный пример.

Будет ли конец злым шуткам судьбы?

– Вероятно, ты мучаешься вопросом, почему до сих пор жив? – снисходительно усмехнулся лорд Эдвард, заметив, что Себастьян пришел в себя. – Напрасное беспокойство: ты получишь по заслугам, как только объяснишь, как нашел это место и зачем явился сюда. Правдиво ответишь на все вопросы, а затем умрешь.

Вот и конец. Себастьян ни на секунду не усомнился, что именно так и будет. Голос лорда звучал столь веско, что сказанное им просто обязано немедленно облекаться в реальность. Слова его были почти осязаемы – и тяжелы как камни.

– Можешь начинать, – холодно и властно поторопил черноглазый ведьмак, ненавязчиво намекая на занятость правителя, не имеющего ни времени, ни желания для пустых разговоров.

И Себастьян начал. Сам поражаясь своему спокойствию, он поведал историю о расследовании – которое проводит, между прочим, по поручению самого лорда Эдварда – и о том, куда оно завело.

История получалась запутанной и какой-то неправдоподобно приключенческой, будто из классического детективного романа. Догадываясь, что все это не внушает доверия, Себастьян говорил кратко и емко, остановившись подробно лишь на причине злополучного появления на мельнице, которое случилось отнюдь не по его воле, что, несомненно, тоже следовало принимать в расчет.

Как ни странно, внимательно слушавший его рассказ лорд Эдвард вовсе не счел встречу с драконом фантастической.

– Как он выглядел? – уточнил он только, да и то – вполне себе будничным тоном.

– У дракона были разные глаза. – Себастьян не стал вдаваться в детали и красочные художественные подробности, резонно решив, что это и есть главный отличительный признак, особая примета, которой от него и добиваются.

Примечательно, что правитель Ледума проявляет такой специфично направленный интерес. И, наоборот, совсем не удивлен известию, что по его городу совершенно свободно разгуливают нелюди. Все это не могло не настораживать.

Но кто он такой, в конце концов, чтобы вмешиваться во внутренние дела Ледума? Этот город никогда не внушал доверия.

– Ты выполнил свою часть сделки? – прямо спросил лорд Эдвард, и что-то в его голосе заставляло занервничать.

Зачем правителю знать об этом? Какого ответа он ждет?

– Не уверен… – немного растерялся Себастьян, призадумавшись. – Если говорить откровенно, я не вполне разобрался… похоже, это действительно та самая девятая башня, но…

– Значит, нет, – резко прервал правитель и разочарованно махнул рукой, давая команду стражам. – Что ж за день-то сегодня такой…

Две тени беззвучно отлипли от стены и грубо вздернули незваного гостя вверх. Себастьян, от греха подальше не рисковавший и пальцем пошевелить во время разговора, задохнулся и чуть не прикусил язык от внезапного подъема.

Едва подняв голову, ювелир оцепенел под немигающим взглядом: лорд Эдвард смотрел насквозь, как если бы тело его было совершенно прозрачным, сделанным из стекла или льда. И что-то такое видел, явно видел своими страшными глазами.

Излучения алмазов создавали информационное искажение пространства и энергетического фона. Смотреть на лорда прямо было нелегко: того окутывало непрерывное мельтешение, какое бывает после чрезмерного напряжения и утомления глаз. Острота углов ауры причиняла физическую боль, терпимую, но навязчивую, временно снижая зрение, вызывая тяжесть в голове и периодические спазмы дыхания.

Однако Себастьян все же не мог отвести глаза и оторваться от удивительных и могущественных минералов: не каждый день выпадает возможность полюбоваться алмазами, отнесенными к категории эталонных. Поистине, такие камни заслуживают пристального внимания любого специалиста!

Один взгляд на руки правителя заставил Себастьяна ощутить холодок между лопаток. За годы, что ювелир вращался в опасном мире минералов, он достаточно поднаторел в этом деле, чтобы уметь различать магов и даже примерно оценивать степень их мастерства. Так же легко, как Искаженных и нелюдей, Себастьян вычислял среди простых смертных тех, кто обладал могуществом драгоценных камней, и никакие ухищрения не могли обмануть его.

Главный признак, который сложно было скрыть, – руки. Работа с тонкими материями придавала им особую изящную форму, делала пальцы чуткими и привычными к нехарактерным для большинства специфичным движениям, неким условным знакам, с помощью которых происходили контроль и корректировка отданных ментальных команд.

Магические пассы.

Движения мага, оперирующего одновременно многими драгоценными камнями, напоминали движения музыканта-виртуоза. Или, скорее, дирижера, который управляет сложным процессом работы оркестра, создавая выразительность, согласованность и стройность исполнения, происходящего в точном соответствии с его волей.

Зауженные от локтя шнурованные рукава лорда Эдварда с головой выдавали руки опытного боевого мага. Пожалуй, самого опытного и умелого из всех, кого доводилось встречать Себастьяну. Впрочем, личных знакомств с магами он старался избегать.

Лорд Эдвард был облачен не в торжественные одежды, а в обычные, однако ювелирам приказали надеть на него лорум, а это значит, встреча, которая состоится – или уже состоялась – здесь, совсем небезопасна. Себастьяну было сложновато представить, кто мог угрожать правителю в его собственном городе, но тем не менее драгоценности тот надел явно не для церемоний.

Лорум правителя Ледума украшали классические бриллианты, ограненные пятидесятисемигранной круглой огранкой. Себастьян высоко оценил профессионализм фамильных ювелиров лорда, совершенно точно рассчитавших пропорции, плоскости и углы. В их опытных руках камни приобрели максимально возможную степень внешнего и внутреннего сверкания, оптическую гармонию и, безусловно, наибольшую красоту. Свет, падающий сквозь верхнюю площадку бриллиантов, преломлялся, отражался от нижних граней и превращался в радугу, после чего беспрепятственно возвращался наружу. Столь превосходная огранка обеспечивала полное раскрытие магических свойств камня: ничто не осталось неиспользованным.

Каково же было изумление Себастьяна, когда, помимо классических бриллиантов на лоруме, он различил на пальцах правителя перстни с так называемыми фантазийными алмазами. Камни эти встречались столь редко, что считались в широких кругах обывателей не более чем выдумкой богатого воображения ювелиров: на десять тысяч бесцветных экземпляров приходился один, имеющий окраску – желтую, оранжевую, зеленую, красную или синюю.

Для цветных алмазов не работали законы ювелирики: такие камни рождались абсолютно любого цвета и оттенка, их гранили по другим правилам, оценивали по иным системам, ухаживали с помощью особых манипуляций. Каждый был уникален, единственен в своем роде и потому не имел цены.

Способности алмазов, обладающих яркой природной окраской, были специфичны и в разы превосходили способности прозрачных разновидностей. А вставленные в редкий сплав черного золота они получали, как считалось, лучшую оправу для выявления магических свойств.

На пальцах правителя сияли минералы густо-золотого, карминного и коньячного оттенка, ограненные причудливым и смелым образом. Похоже, ювелирам удалось достигнуть невозможного, а именно – смешать разные типы гранения. Какой профессионализм и какая смелость! Удачно объединив преимущества классической и фантазийной огранок, они избегли недостатков и той, и другой: бриллиантовая обеспечивала все необходимые оптические свойства короны, а ступенчатая крестовая, которую имели павильоны, позволила сохранить исходный вес уникальных алмазов практически без потерь.

И – о ужас! – редчайшие среди редких, никогда не виденные прежде, оба запястья правителя украшали минералы высшей цветовой группы – карбонадо, черные алмазы.

По сравнению с ними даже алые алмазы не считались настоящей редкостью. По легендам, эти минералы, короли среди драгоценных камней, имели внеземное происхождение и практически не поддавались гранению. Работать с карбонадо мог только специалист высочайшего класса, знакомый с особой технологией треугольной огранки «триллиант» с двадцатью пятью гранями короны.

Воистину, у фамильной службы ювелиров лорда Ледума много работы – содержать в идеальном порядке такие сложные драгоценности!

Черные камни обладали необыкновенной твердостью, превосходящей твердость неокрашенных или цветных минералов, и при этом не имели традиционных свойств алмазов – они были непрозрачны и не сверкали. Однако поверхность их хоть и слабо, но отражала свет, мерцая тяжелым антрацитовым блеском, походившим на блеск отполированной вороненой стали.

Среди ювелиров существовало поверье, что черные алмазы – единственное, что вечно в тленном мире. Они были всегда и будут существовать еще неограниченно долго.

Обладание ими якобы даровало бессмертие. Поэтому, дабы уберечь человечество от столь великого соблазна, все найденные в мире карбонадо когда-то собрал неизвестный великий мастер и вставил в браслеты, считавшиеся непревзойденной вершиной ювелирного искусства.

Прежде Себастьян не сомневался, что это всего лишь красивая сказка, но теперь… Невероятно, но вот они – легендарные «Когти Ворона». Он видит их собственными глазами! Драгоценные камни были сравнительно невелики, не более трех каратов каждый, однако количество их внушало уважение: на глаз, не менее четырех с половиной десятков.

Но для чего правитель надел древние «Когти Ворона» для визита в девятую башню, да еще так демонстративно? Как только можно открыто носить такие драгоценности – они должны храниться в великой тайне, за десятью замками… откуда вообще они взялись у лорда Ледума? Вопросы, на которые Себастьян не знал ответа.

Но одно он мог сказать совершенно точно: по сравнению с могуществом этих камней магия абсолютного большинства заклинателей Бреонии – не более чем ярмарочные фокусы.

По достоинству оценил Себастьян и великолепный клинок: легендарный меч-призрак! Ювелир мог видеть сейчас только его рукоять и ножны, но и они говорили о многом.

– Когда окажешься свободен, ты сразу поймешь это, – равнодушно разъяснил правитель, наконец сочтя нужным что-то сказать. – До тех пор, пока Игра ведется и обязательства не погашены, ты принадлежишь дракону.

* * *

Непрошеный гость был, мягко сказать, мало обрадован такими новостями. Он ничего не сказал, но на лице промелькнуло столь красноречивое выражение, что лорд Эдвард помимо воли рассмеялся.

Взгляд правителя немного смягчился. Как ни странно, пленник вызывал интерес и даже некоторую симпатию, хотя непредвиденный приход его сулил одни только неприятности.

Глаза ювелира были зелены и опасны. Настолько опасны, что тот сам едва ли подозревал об этом. Почти наверняка он не осознавал до конца, кем рожден, но наметанный взгляд лорда Эдварда немедленно оценил возможный потенциал полукровки.

Да что там говорить, если, предупрежденный минералами об очередном нежданном визитере и готовый к его появлению, лорд Эдвард лишь на какую-то долю секунды сумел опередить его! Конечно, ювелир тоже был настороже, но все же… Он успел вскинуть левую руку с револьвером, точно прицелиться, большим пальцем взвести курок и почти до конца нажать на спусковой крючок… на котором и застыл указательный палец, парализованный отсутствием сигналов мозга.

Он успел слишком многое, прежде чем сработали алмазы! А меж тем, это самые совершенные и наиболее быстро откликающиеся драгоценные камни.

Хорошо еще, что револьвер был не самовзводный – эти хоть и проигрывают моделям одиночного действия в точности стрельбы, зато позволяют сэкономить пресловутые доли секунды, которые иногда так важны.

Несомненно, грубой физической силы в ювелире было не очень-то много, зато реакции оказались выше всяких похвал: ловкости, скорости хватало с лихвой, хоть отбавляй. Они достались в наследство от таинственной и малочисленной расы сильфов, так же, как и способности к ускоренному самовосстановлению. Сгенерированный алмазами разряд прошел сквозь мозг, вызвав кратковременный паралич тканей и органов, а ювелир будто и не заметил. Непродолжительный обморок – вот и все, чего удалось добиться.

А ведь простой человек после воздействия такой силы приходил бы в себя не меньше недели. Взрослый и совершенно здоровый человек, конечно же.

Когда Кристофер предложил привлечь для поиска пропавшего «Глаза Дракона» знаменитого Серафима, правитель, если говорить откровенно, отнесся к идее скептически, хотя и дал разрешение претворить ее в жизнь. Теперь же он ясно видел, на что способен Себастьян. Кристофер не подвел его и не ошибся в выборе. Теперь и сам лорд был бы не прочь иметь в распоряжении такого человека.

Однако заполучить его будет непросто.

Правитель хорошо изучил подобных Себастьяну: такие не согласны так просто расстаться со своей эфемерной свободой. Люди никогда не будут равны, что бы там ни болтали философы. Лорд Эдвард хорошо усвоил эту простую истину, но некоторые упорно закрывали на нее глаза, отказываясь признать: они лишь исполнители, люди второго сорта. Эдаких идеалистов не принудить силой, они слишком прямолинейны и упрямы, чтобы покориться. Сломаются, но не согнутся.

Здесь нужно действовать хитрее. Не стоит открыто покушаться на высшую ценность бунтарского духа – независимость. В обмен на верную службу правитель готов был позволить строптивцу тешить себя любыми иллюзиями, какие только взбредут в голову.

Но не сейчас. Лорд Эдвард взял на заметку это желание, чтобы вернуться к нему позднее.

Ирония судьбы: многие мечтают о его покровительстве, но мало среди них по-настоящему достойных и полезных. Таких приходится добывать, иногда с трудом. В будущем, когда освободится достаточно времени, он сможет поразмыслить над наилучшим и скорейшим осуществлением своего плана. И сперва запросит подробнейшую информацию о Серафиме у Винсента и у Кристофера.

Самое скверное то, что заинтересовавшего его сильфа-полукровку ненароком втянули в опасные Игры бессмертных, а в намерениях правителя не значилось переходить дорогу старейшей расе. Можно было только ждать исхода Игры.

– Не думай, что ты первый смертный, попавший в эту ловушку, – мягко произнес лорд Эдвард, хотя слова его были сомнительным утешением. – Помимо воли ты вовлечен в Игру, но в ней ты всего лишь пешка. Смирись со своей судьбой. В твою ауру вплетена золотая драконья нить, и с каждым вдохом она врастает все крепче, образуя энергетическую связь. Сколько времени дал ящер, прежде чем ты полностью окажешься в его власти? Я вижу, как оно истекает. Ты уловлен в сети. Совсем скоро дух твой не сможет разорвать эти путы, даже после смерти. Убивать или удерживать отмеченного драконом я не стану. Сознательное вмешательство в Игры бессмертных чревато несчастливым сплетением нитей времени и судьбы. Я отпущу тебя, не причинив никакого вреда, не нарушив причинно-следственных связей реальности. Как если бы ты пришел чуть позже и не застал меня.

* * *

Себастьян с удивлением слушал речь правителя, который неожиданно сменил резкий тон на благожелательный. Надо же – высокорожденный аристократ снизошел до разговора с низшим. В этом кроется какой-то подвох.

– Благодарю, лорд-защитник. Но ведь я еще могу успеть разгадать чертову загадку? – осторожно уточнил Себастьян.

– Попробуй, – пожал плечами лорд Эдвард, с сомнением оглядывая пленника. – Но это мало кому удается. Будь готов к тому, что потерпишь поражение. Бороться с древними ящерами тяжело: они хитры, могущественны и безжалостны. Они не упускают добычу. Не знаю, что имел в виду твой дракон, но лучше поищи это в другом месте, пока есть время. Поверь, здесь нет ничего твоего, что ты хотел бы вернуть.

Себастьян и сам так думал. В старой мельнице не оказалось ничего примечательного, кроме лорда, с которым дракон, вероятно, нарочно стравил его.

– Если все же вздумаешь вернуться, умрешь. Стражам приказано убивать всякого, кто, независимо от мотивов, проникнет внутрь. Им драконьи Игры уже не страшны… полагаю, сам знаешь почему.

С этими словами энергетическое поле правителя свернулось блестящими змеиными кольцами и вновь разгладилось, оставив после себя лишь расходящееся голубоватое мерцание. Подобно кругам на воде, оно быстро пропало, не сохранив следов и какого-либо напоминания о только что стоявшем здесь человеке.

Лорд Эдвард вошел в созданный «Когтями Ворона» пространственный коридор и покинул девятую сторожевую башню, оставив решение на совести Себастьяна.

Ювелиру было предоставлено право выбора, и он еще не догадывался, насколько этот выбор страшен.

Глава 23,

в которой неожиданности не желают заканчиваться, а концентрация крови в одном квадратном сантиметре текста явно превышает допустимые нормы

Последние слова лорда Эдварда заставили Себастьяна нахмуриться и немедленно уделить внимание прочим персонам на мельнице. Прежде было как-то не до них…

Но как там сказал правитель – «стражи»?

Может ли это быть тем, о чем он думает? Те самые стражи, что стерегут полные сокровищ пещеры драконов, прислуживают правителю Ледума? Нет, совершенно невозможно! Должно быть, лорд все же имел в виду нормальных, человеческих охранников.

Единственный взгляд дал ответ на все эти вопросы – но породил одновременно с тем великое множество новых, ужасных, которые просто не укладывались в голове.

Первое время Себастьян наотрез отказывался верить своим глазам. Но мгновения струились как вода, а гнусный морок все не желал рассеиваться.

Ошибки быть не может: это она.

Ювелир смотрел в лицо своему многолетнему кошмару. И, как оказалось, был к этому совсем не готов. Полоса несчастий, начавшаяся, когда он взялся за проклятущий заказ, не собиралась прекращаться.

Но… как?

– Моник?.. – Себастьян с трудом выдавил заветное имя, все еще не понимая до конца, что происходит. – Моник! Ты ли это, ответь?

Оба стража никак не отреагировали на его слова. Один из них был хорошо сложенным мужчиной неопределенного возраста, с темными глазами и начинающими седеть волосами. Впрочем, судя по всему, поседеть до конца у него уже вряд ли получится.

Вторая – молодая женщина. Строгие черты лица давали представление о внутренней силе и спокойствии. Волосы оттенка яркой меди тяжелой лентой опускались до пояса, собранные высоко на затылке и схваченные в нескольких местах плетеными кожаными шнурами. Она абсолютно не изменилась за прошедшие десять лет! Только глаза были чужие – пустые, равнодушные, каких не бывает у живых людей.

И самый главный отличительный признак, который давно уже приметил Себастьян: в глазах стражей отсутствовали зрачки. Это полностью лишало взгляд выражения и мешало проследить за его направлением. Похожие на жутких кукол, стражи словно все время бессмысленно таращились перед собой, хотя на самом деле пустой взор их охватывал многое.

Говорят, глаза – это зеркало души. Определенно, у стражей ее не осталось.

– Это ведь ты… Моник.

С великой болью и отвращением смотрел Себастьян в безучастное лицо женщины, погибшей по его вине, в холодную, мертвую зелень глаз, прежде бывших такими родными. В душе царило смятение. Могла ли такая ужасная судьба постигнуть его и Моник? Неужели мало того, что их любовь оказалась разрушена? Почему он вынужден заново переживать эту страшную потерю?

Столько лет Себастьян безутешно оплакивал ее, Моник, своего убитого ангела… а она оказалась жива. Вернее, заживо погребена в теле стража! Разве заслуживает хоть кто-то такой участи?

Какая несправедливость! Какие жестокие испытания выпали на их долю! Так значит, дракон не убил тогда возлюбленную, а обратил в стража… точнее, убил и обратил? Подробности не имели значения. Как бы то ни было, его Моник больше не существовало.

Когда-то ювелир познал любовь и печаль, а теперь познал и отчаяние.

Стоящая перед ним женщина не узнавала его. Она подчинялась дракону и не имела воли. Она – страж. Несомненно, она обнажит против него меч и хладнокровно лишит жизни, если он сию же минуту не уберется прочь.

Чувствуя небывалую горечь, Себастьян развернулся и без лишних слов поплелся к выходу. Что мог он поделать? Помочь Моник невозможно, ничто нельзя изменить. Ноги едва слушались, когда он ступил на порог.

Стражи молчаливо, но неотступно следовали за ним.

В дверях Себастьян надолго застыл, разглядывая сияющие в рассветных лучах цветы сливы. Они были все так же прекрасны, так же свежи, будто ничего и не произошло. Цветущее дерево казалось воплощением умиротворения и красоты, в противовес царящему в душе хаосу.

Единственным желанием сейчас было сесть на засыпанных цветами ступенях и спокойно наблюдать парящие, плывущие в воздухе невесомые лепестки, похожие на белый дым. Наполняться гармонией и блаженной пустотой, когда созерцающий и созерцаемое сливаются и становятся единым. Когда посторонние, тревожащие мысли остаются где-то за пределами разума и тела.

Себастьян поддался душевному порыву и некоторое время молча любовался открывшимся видом. Стражи безмолвно стояли за спиной, в некотором отдалении, но все же смертельно близко. Ювелир отлично знал: они не тронут его, просиди он здесь хоть до следующего появления лорда.

Стражи не могли нарушить приказ, а данный им приказ был таков, что в мельницу нельзя возвращаться. Если развернуться и попытаться пойти назад, они кинутся на него и почти наверняка убьют на месте. А значит, нужно всего лишь покинуть злосчастное место, неважно, с какой скоростью. Тогда он останется жив и здоров. Все просто.

Просто – да не просто.

Что-то мешало Себастьяну уйти, будто держало на привязи. Он честно попытался удалиться, но незримый поводок натянулся, и дальше пути не было. Слова дракона саркастически звучали в голове, и вот уже на первую часть загадки нашелся ответ. Забери то, что принадлежит тебе, – речь несомненно про Моник.

Душа возлюбленной, похищенная драконом, после десяти лет плена должна наконец обрести свободу!

– Прости меня, Моник, – очень тихо произнес Себастьян, не оборачиваясь. Глаза ее были слишком страшны, чтобы смотреть в них, – бессмысленные, чужие и мертвые. – Я сделаю то, что должен. Я знаю, тебе уже не будет больно. Никогда.

Наверняка он будет сожалеть об этом позднее. Но в эту секунду он сделал выбор, продиктованный строгими представлениями о долге. Сомнения, раскаяние… острое, жестокое чувство вины… горькие вопросы и ненависть к самому себе – все это придет, конечно, придет, но после. Сейчас же душа не запятнана и не отравлена никакими разрушительными эмоциями, а значит, пришло время действовать.

Глубоко вздохнув, Себастьян открыл заветный кофр и окинул взглядом аккуратные ряды ячеек. Его богатой коллекции позавидовал бы и опытный боевой маг. Собранные драгоценные камни были столь хороши, что даже в пассивном состоянии приносили множество преимуществ, хотя и не раскрывали в полной мере магических свойств.

Себастьян извлек пять небольших минералов и один за другим вставил их в медальон.

Первым встал на место гелиотроп – отменный образец звездчатого агата блеклого лукового цвета с расплывчатыми красноватыми пятнами. За ним последовал бесцветный ахроит – лишенная окраски разновидность турмалина, встречающаяся чрезвычайно редко.

Ювелир не торопился, тщательно закрепляя минералы и убеждаясь, что те немедленно включаются в работу. И вот уже сияет в своей ячейке чистый пурпурно-красный гранат, по твердости сопоставимый с благородным рубином, – альмандин. Себастьян флегматично потянулся за следующим камнем, хорошенько промасленным темно-зеленым изумрудом, который при повороте менял оттенок от желтоватого до синего. И наконец, последний – великолепный золотисто-оливковый хризоберилл с эффектом кошачьего глаза – сильно заметной полоской света вдоль длинной оси. Переливы камня напоминали радужку кошачьего глаза, а полоса света – вытянутый зрачок… Готово.

Себастьян со щелчком закрыл крышку.

Именно такое сочетание минералов давало все необходимое во время боя: быстроту, скрытность передвижений, силу и выносливость. Помимо этого, камни охлаждали рассудок, улучшали зрение, замедляли действие ядов, а также даровали терпимость к боли и повышенную свертываемость крови на случай ранений.

Оставаясь на месте, Себастьян вытащил шпагу с даго и аккуратно, выверенно принял боевую стойку. Пламеневидный клинок опасно сверкнул на солнце, а в кинжальных ножнах привычно остались ждать своего часа четыре метательных ножа.

Ювелир был готов к бою, если не морально, то физически.

Цветы сливы продолжали осыпаться.

Лицо Себастьяна осталось невозмутимым, когда, совершив обманный маневр, он напал на стоящего за спиной по левую сторону стража-мужчину. Похоже, подсознательно Себастьян все же избегал встречи с Моник, по крайней мере, пока был выбор. Конечно, второй страж также заслуживал сожаления, поскольку и его жизнь оборвалась трагически, и не по своей воле он находился здесь… Но, если не отгородиться сейчас от чувств, боя могло и не получиться.

Себастьян двигался с головокружительной ловкостью и стремительностью – но этого оказалось недостаточно, чтобы вывести из строя хотя бы одного противника: стражу удалось частично парировать удар, и тот пришелся вскользь.

Ювелир неприятно удивился: так дело не пойдет. Поединки с существами, не испытывающими усталости, боли или нерешительности, должны быть скоротечны. Затягивать их нет смысла, ведь поднятые драконами мертвецы черпают энергию из каких-то неведомых смертным источников. При необходимости они могут даже не дышать. Их невозможно измотать или принудить совершить ошибку – и через час движения стражей будут так же быстры и точны, как в самую первую минуту боя.

Моник и при жизни была хорошим бойцом – именно она когда-то начала обучать Себастьяна профессиональному владению оружием. Но теперь от ее уникального стиля не осталось и следа. Все стражи дрались одинаково: без индивидуальности, расчетливо и бесстрастно.

По мнению Себастьяна, так, с холодной головой, должны были владеть оружием математики, когда каждый удар – взвешенный выбор оптимального варианта из возможных. Это успешная, хотя и довольно предсказуемая техника, и Себастьяну в ней отчаянно не хватало полета. Душа его искала в клинке нечто большее, чем средство умерщвления плоти.

Царящая вокруг тишина наполнилась непрерывным пением металла. Казалось, клинки непрестанно сталкиваются друг с другом, рождая чистый протяжный звон. Если бы случайный человек увидел это невероятное сражение, он и задним числом не сумел бы восстановить цепочку событий. Танцующие смертельный танец фигуры расплывались перед глазами, а движения клинков выглядели длинными серебряными линиями, сверкающими в воздухе, стальными нитями, сплетающимися в острый клубок. Лишь изредка в сияющее чудо втекала алая струйка крови, увлекаемая инерцией движущегося меча.

Себастьян очевидно проигрывал в сегодняшней непростой схватке, все глубже отступая внутрь комнаты. Враги имели численное преимущество, и моральное состояние ювелира также играло им на руку. Стражи теснили Себастьяна в угол, грамотно отрезая пути к бегству и ограничивая возможности для маневра. Держать их на одной линии и сражаться только с одним противником не удавалось, как и пробиться к более выгодной позиции – лестнице.

Себастьян чертыхнулся, постепенно начиная выходить из себя. Все же нельзя вступать в бой с подобным никудышным настроем. Он прямо-таки чувствует собственную неуверенность! Она так осязаема и зрима, что ее можно резать ножом. Это плачевно. Как можно победить, сомневаясь в самой возможности победы?

Вопрос риторический, ибо ответ очевиден.

Меж тем, никогда прежде его не подводил клинок. Пластичная, текущая манера ведения боя Себастьяна погубила не одного хорошего бойца, включая стражей. В отличие от многих профессионалов, предпочитающих использовать излюбленные стили, ювелир смело комбинировал различные изученные им техники, приемы и двигательные принципы. Не останавливаясь на достигнутом, он неустанно совершенствовался каждый день, с удовольствием оттачивая мастерство.

Неуемная натура Себастьяна требовала зрелищности и артистизма, а потому в проводимых им схватках было много акробатики и оригинальных трюков, неизменно застающих противников врасплох. И если стражи всегда двигались по классическим треугольным траекториям, то Себастьян выбирал необычные тактики, используя специфичную систему скоростных передвижений.

Все это делало манеру боя гибкой и непредсказуемой, обеспечивая успех.

Однако сегодня, похоже, не его день. Уже не однажды Себастьян неудачно сближался со стражами, получив незначительные порезы предплечий, и каждый раз те опережали на контратаках. Пламенеющая шпага обагрилась кровью, но нанесенные противникам повреждения хотя и были, благодаря особенностям его клинка, довольно обширны, в случае схватки со стражами не стояли упоминания.

Ведь убить их можно было, только обезглавив.

Кроме того, подлые стражи легко обучались – они впитывали лучшее из того, что демонстрировал Себастьян, и бесстыдно копировали, используя против ювелира его же приемы. Вскоре в запасе не осталось почти ничего, что могло застать их врасплох и переломить ход схватки. Казалось, он сражается с зеркалами.

Все трое проявляли высочайшие грани фехтовального искусства, чудесным образом зависая в воздухе, подобно хищным совам, или обрушиваясь вниз с быстротой пикирующего сапсана, хватающего жертв на лету. Все трое двигались со сверхъестественной скоростью.

Долго так продолжаться не может. Сколько еще сумеет он выдерживать мощный шквал атак? Минуту, две? Хорошо, если так.

Итак, технику его срочно… нет, незамедлительно требовалось улучшить.

Однако сделать это в короткий срок физически невозможно: натренированное тело и так действует на пределе возможностей. Это означало только одно: нужно освободить дух. Нужно отрешиться от мыслей о том, что один из противников – его прекрасная Моник. Нет, не так.

Нужно отрешиться от мыслей.

Себастьян глубоко вдохнул и медленно закрыл глаза, положившись на внутреннее зрение, оставив сражение на власть инстинктов. Предоставив действовать своей второй ипостаси. Чувства обострялись с каждым движением, ударом, прыжком.

…Итак, выдох…

Удар, вдох, пауза.

Удар, блок, выдох, пауза.

Удар, блок, подсечка, удар, обманный прыжок, вдох, пауза.

Удар, угроза, удар, блок, укол, отступление, серия слитных ударов, прыжок, контратака, снова прыжок с перекатом, удар, удар, удар…

Снова выдох и – пауза. Пауза! Как если бы маятник прекратил движение в наивысшей точке. Сердце окончательно замерло. Дыхание остановилось. Кислород насыщал кровь, свободно проникая сквозь каждую пору, сквозь каждую клетку плоти.

В какой-то миг они стали равны со стражами, которые также не тратили силы и время на дыхание.

Но он пошел дальше.

Он больше не нуждался ни в технике, ни в приемах, ни в трюках: он поднялся много выше. Он ощущал пространство вокруг себя как частицу собственного тела. Он стал этим пространством. Он стал воздухом и землей, водой и огнем, светом и тьмою. Он стал сталью и кровью. Он стал всем, что есть, всем, что когда-либо было или будет.

Тысячелетия текли сквозь сознание, как вода.

Тысячелетия не существовали.

Начальная и конечная точки бытия слились воедино, и сущность его затопила сияющая пустота. Пустота родилась, и проступила изнутри, и разлилась по лицу, как река в половодье, разглаживая случайные морщинки.

Человек стал вселенной, а у вселенной не могло быть границ, не могло быть врагов, не могло быть ничего вне. Теперь это не бой – и даже не танец, как обычно. На ином, более глубоком слое восприятия это – рисунок: размашистые, легкие движения кисти оставляют размытый, будто плачущий след на влажной ткани реальности, рождая силуэты, добавляя блики, тут и там нанося нужные тени.

Это было творчество в чистом виде, в высшей его форме, не имеющее примесей чужеродных чувств – только бескорыстное желание самовыражения. В этот миг просветления человек становился чуть больше, нежели человек, – он становился творцом.

И, подобно Творцу Изначальному, он был безупречен и непобедим.

В какой-то особенно сладкий миг Серафим даже ощутил себя самой кистью в священной руке Создателя. Религиозный экстаз заполнил все глубины существа, и к царящему на лице выражению неземного спокойствия прибавилось блаженство.

Когда рисунок стал обильно, страшно кровоточить, Себастьян наконец опомнился и остановился. Густая алая тушь не высыхала на полотне, и других цветов совсем не осталось. Пугающе растекались пятна, похожие на вереницу лепестков красной сливы на белом снегу.

Ювелир открыл глаза, огляделся вокруг и ужаснулся.

Старая мельница живо напоминала помещение для забоя скота: кровь стекала со стен, потолка, косыми мазками продолжая в пространстве вычурные траектории движения мечей. Запятнанный омерзительной слизью пол стал липким и скользким, так что на него противно было наступать.

Оба стража в причудливых позах лежали на этом страшном полу. Оба стража были мертвы.

Вне всяких сомнений мертвы. Тела их были не просто обезглавлены, но и сильно изуродованы волнистым лезвием, наносящим неровные широкие раны: кисти обеих рук отсечены, сведенные предсмертной судорогой пальцы продолжают сжимать испачканные по самые рукояти клинки. Под трупами скопились целые лужи крови, темной и густой, похожей на клюквенный сироп. Кровь продолжала вытекать из крупных сосудов, рассеченных блистательными, точными ударами. Мокро поблескивали бесстыдно обнаженные седьмые шейные позвонки. Кошмарное зрелище, что тут добавить.

Но неужели все это устроил он, он один?

Неужели благородная шпага его рисовала кровью?

Неужели он был не художником, а мясником?

Найдя взглядом отделенные головы, далеко откатившиеся в разные стороны, Себастьян едва удержался от приступа дурноты.

Глаза Моник были раскрыты: из них медленно, оставляя на белом лице потеки, ползли кровавые слезы. Лицо убитой выглядело так же безжизненно, как и до начала боя, только черты заострились еще больше, обозначая сокровенное присутствие смерти.

Взор Себастьяна затуманился печалью. Некоторое время он бессмысленно глядел в это лицо. Затем, вздохнув, достал из потайного кармана револьвер и как-то неуверенно, растерянно приставил дуло к виску. Что дальше?

Навязчивая мечта исполнилась: он вернулся и узнал, что стало с Моник и как она умерла. Возможно, теперь возлюбленная перестанет являться ему во снах. Все закончилось.

Но мог ли представить Себастьян, что кровь ее окажется на его собственных руках? Нет, с этим невозможно смириться… слишком далеко зашел он на пути греха. Даже святой отец не сможет помочь.

Он ведь так любил ее… и что, о Изначальный, что он с нею сделал?!

Как хрупка и эфемерна жизнь, как легко она обрывается. Как могло молодое гибкое тело превратиться в эти бледные останки, смотреть на которые просто отвратительно? Разве было оно создано для этого – гниения, разложения? Разве было оно создано для того, чтобы пойти на корм червям и исчезнуть бесследно?

В душе Себастьяна полыхал пожар. Горела крепость прежней жизни, светлый город из снов и воспоминаний, и без того едва не разрушенный Софией. Он был обречен. Это конец.

Пламя вымывало цвета, плавило контуры, искажало и обессмысливало все, любые отзвуки прошлого. Любые чувства. От него не было спасения даже в самых сырых закоулках памяти: высокие стены оседали, обваливались в пропасть без дна, не в силах защитить его сокровища. Опоры, каркасы разоренных зданий, словно белые кости скелетов, что были когда-то людьми, – ничто не напоминало прежние сияющие замки. Это и правильно: хватит рыться в обрывках воспоминаний, истрепанных ветром прошедших лет. От них больше нет проку. Но вырастет ли когда-нибудь новый город на этих осиротевших, обглоданных временем камнях, в которые превратилось его сердце?

И правильно ли, когда из сердца вырастают стены?

Себастьян мысленно выругался, не произнеся вслух слишком грубые, слишком неправильные для места смерти Моник слов. Смерть не выход. Возможно, выхода и вовсе нет. С бессильной злостью Себастьян зашвырнул револьвер подальше и, задыхаясь от переутомления, упал на густо пропитанный кровью пол. Нужно перевести дух и хоть немного восстановиться, прежде чем идти … но куда?

Раздавшиеся негромкие щелчки застали ювелира врасплох: два выстрела, почти одновременные, окончательно ошеломили и обескуражили его. Вот теперь это точно конец.

Короткие, тяжелые плевки револьвера.

Глава 24,

в которой встречают старых друзей и изучаются секретные досье

Прицел был взят удачно: пули уверенно пробили плоть, прошили насквозь волокна мышц, сплетение связок и сухожилий и раздробили костную ткань.

Звуки выстрелов почти полностью отсутствовали, несмотря на царящую в мельнице гробовую тишину и тот факт, что из револьвера практически невозможно выстрелить скрытно. Особенности конструкции делали новомодные глушители бесполезными: при движении пули из барабана в ствол все равно был слышен довольно-таки громкий хлопок, вызванный утечкой пороховых газов.

Но на сей раз глушитель сработал эффективно, так что модель револьвера, вероятно, была серьезно модифицирована, либо это результат применения специальных патронов. В любом случае, Себастьян еще не встречался с таким совершенным оружием.

– На колени! – без выражения приказал знакомый голос за его спиной. – Руки за голову, и не вздумай двигаться.

Первую часть приказа Себастьян выполнил непроизвольно – при нападении ювелир инстинктивно вскочил, пытаясь скрыться, но от болевого шока ноги сами собой подогнулись. Со второй дела обстояли хуже – правую руку он худо-бедно поднял, а вот левая, наиболее важная, так и осталась болтаться безжизненной плетью.

Похоже, плечевой сустав был серьезно поврежден, что совершенно не утешало. Неизвестно, восстановится ли он вообще. И хотя Себастьян одинаково хорошо научился владеть обеими руками, в качестве ведущей все же предпочитал использовать именно левую. Это давало весомое, порой решающее преимущество в схватках с не слишком опытными противниками.

– Здравствуй, Маршал, – с усилием переведя дух, тихо произнес Себастьян. – Почему не в голову?

Убийца рассмеялась в ответ – резко и как-то неприятно.

– Вот мы и свиделись снова, Серафим. И кажется, в этот раз ты не очень-то рад встрече! А ведь я предупреждала. Однако ты обижаешь меня вопросом: как можно убить старого доброго друга, не дав тому перед смертью облегчить душу молитвой? Всем ведь известны твои странности.

– Что ж, спасибо за заботу, – вполне искренне поблагодарил Себастьян, от боли закусив губу. И тело, и душа его были изранены, придя в болезненное согласие. Но ювелир действительно был рад, что сможет помолиться и успокоиться. Гораздо хуже было бы умереть, даже не осознавая момент ухода, не успев приготовить свой дух. – Могу я приступать?

Маршал не ответила. Она неслышно обошла вокруг и встала напротив, продолжая удерживать Себастьяна на прицеле.

Вид ее был примечателен: невысокая фигурка, с головы до ног облаченная в черное, без рисунков, одеяние с капюшоном. Узкая полоска в области глаз оставалась открытой, и были заметны небольшие, плотно прилегающие к лицу вытянутые очки с желтыми линзами. Себастьян знал, что такие используют для увеличения резкости: объекты выглядят четче, что немаловажно для прицельной стрельбы. Мягкая обувь из тончайшей кожи помогала двигаться бесшумно и так быстро, как только способен двигаться человек. Удобный костюм совершенно не стеснял движений. По всей вероятности, его легко сложить в небольшой узел, перенести в нужное место и скоро надеть. Для ремесла убийцы все это имело значение.

Нельзя не признать, маскировка оказалась по-настоящему хороша. Столь хороша, что даже острое зрение сильфа едва различало Маршала в полумраке помещения: переходя с места на место, она не привлекала внимания и казалась органичной деталью окружающего интерьера.

Экипировка также вызывала уважение: два компактных револьвера Маршал держала в руках, в кобурах на поясе и на бедрах хранились еще четыре. Оружие высочайшего качества, удобное для скрытого ношения и молниеносного извлечения. Стрельба велась поочередно из четырех стволов.

Несмотря на любовь Маршала к огнестрельному оружию, за поясом пряталась длинная цепь с серпом на конце, а на перевязи за спиной висел прямой меч. Не обычный клинок – примерно на четверть более короткий, чем привычный одноручный, он был гораздо удобнее на ограниченных пространствах: лестницах, замковых переходах, да и вообще в любых тесных помещениях. Толщина примерно вдвое превосходила стандартную и, делая клинок более прочным, давала возможность действовать им как рычагом при взломе дверей и тайников. Небольшую квадратную гарду при необходимости использовали как ступеньку, а в свободной нише ножен скрывалась полость для ослепляющего порошка, яда или взрывчатки, которые могли пригодиться в такой непредсказуемой профессии. Иными словами, практически универсальное оружие.

Мягко облегающий костюм не содержал никаких приметных или блестящих деталей… за исключением одной. С левого плеча стекал нарочито неаккуратно нашитый золотой маршальский эполет с подбоем! Себастьян с удивлением воззрился на этот знак различия, явно украшавший прежде чей-то мундир, – единственный элемент, который мешал убийце быть полностью незаметной.

Себастьян не особенно разбирался в подобных вещах, однако, судя по внешнему виду эполета, когда-то он принадлежал маршалу Аманиты, причем официальной, а не частной армии. В столице любили пышность и роскошь, и эта любовь находила отражение во всех областях жизни, в том числе и военной.

Военные Ледума выглядели намного скромнее – их всегда можно было узнать по черному полю эполет с золотыми для высшего состава или строгими серебряными окантовками.

Эполет же Маршала был донельзя пафосным, он весь словно состоял из чистого золота. Поле из золототканного галуна фасонного переплетения украшала гербовая вышивка. Бахрому составляли свитые в два слоя жгутики глянцевой и матовой золотой волоки. Край эполета окантован золотом из граненой канители. Золотые шнурки и шлевка, которые обычно крепили эполет к мундиру, без дела болтались рядом, придавая костюму вид легкой небрежности.

Кто бы мог подумать, что Маршал склонна к такому откровенному позерству. Однако, увидев настолько вызывающую, дерзкую уверенность в собственных силах, Себастьян невольно похолодел. Человек, так легко относящийся к смерти, более того, считавший ее чем-то забавным, инстинктивно внушал страх.

Конечно, и Себастьян был способен на убийство. Но он всегда убивал в измененном состоянии сознания и только в самом крайнем случае, когда другого выхода не оставалось. Для Маршала же смерть была неотъемлемой частью жизни, столь же естественной, как и сама жизнь. Может, даже более естественной… Себастьяну это казалось непонятным и чуждым.

Он вдруг вспомнил о древней секте, в былые времена достигшей небывалых высот в шпионаже и тайных убийствах. Из-за малочисленности и режима жесткой секретности искусство, ревностно хранимое адептами, как утверждали, было навеки потеряно. Однако в этот миг ювелир осознал: Маршал – не просто убийца, отнимающая жизни ради того, чтобы заработать на кусок хлеба. В мировоззрении ее было нечто большее, имеющее философскую подоплеку.

Обрученная со смертью, она шла Путем Безмолвия.

Размышляя об увиденном, Себастьян не сразу обратил внимание, что конечности онемели и потеряли чувствительность. Холодная волна продолжала распространяться по телу. Ювелир немедленно сообразил, что парализовало его вовсе не от ужаса. Причиной внезапного ступора наверняка было действие минералов, истолченных в порошок и смешанных с порохом.

Найдя взглядом упавшие неподалеку удлиненные пули, Себастьян убедился в своей догадке. Ранение позволило ввести порошки прямо в кровь, которая уже разносит их по организму. Похоже, Маршал основательно подготовилась к встрече с ним: простое пулевое ранение не могло столь серьезно вывести из строя сильфа. А вот смесь вишнево-красного гематита, голубого жемчуга и густо-синего с золотыми точками лазурита, напоминавшего звезды на ярком небе, могла. Вполне.

Смешанные в особой пропорции, они приостанавливали процессы жизнедеятельности, приводили к замедлению движения крови и, в больших дозах, к летаргическому сну. Обычный человек уже валялся бы здесь без сознания, холодный, как труп. Да и его самого это ждет с минуты на минуту.

Хотя лицо Маршала было надежно скрыто темной материей, а ледяные глаза взирали привычно бесстрастно, Себастьян готов был поспорить, что его персональный демон улыбается.

– Потрясающий бой, Серафим, – скупо похвалила Маршал, однако из ее уст это значило много. – Да, да, по-настоящему красивый. Я многое видела в жизни, но твое мастерство поражает до глубины души: ты великолепен. Возможно, ты лучший, но, увы, таким, как ты, здесь и не место, и не время. Ты болен принципами и, что еще хуже, идеалами. В Ледуме это заболевание смертельно.

– Возможно. Но, кажется, вдобавок оно еще и заразно, – невесело усмехнулся Себастьян. – Иначе почему ты до сих медлишь вместо того, чтобы покончить со мной?

– Вовсе не поэтому. – Маршал отрицательно качнула головой. – Я люблю убивать, это правда. Но я чувствую, что твоя смерть не принесет мне ни удовольствия, ни удовлетворения. Возможно, это эгоистично, но я ставлю собственные желания выше интересов клиентов, если они пересекаются. В чем-то мы схожи с тобой, Серафим, мы сражаемся на одной стороне баррикад, которые негласно делят наш мир. Я не хочу, чтобы имеющие власть заставляли таких, как мы, убивать друг друга. Если это случится, бунтари и несчастные свободолюбивые бродяги обречены. Без них будет очень печально.

Себастьян молчал. Действительно, позиции их были довольно близки. Он также видел, что во всех городах Бреонии власть стремится подавить всякую оппозицию и обезличить подданных, принуждая к добровольному подчинению и покорности, заставляя верить в очевидный обман.

Эти игры были настолько тонки и продуманы, что большинство даже не осознавало их. Всех, кто мешал режимам, объявляли вне закона: им приходилось скрываться, жить в страхе, подвергаясь постоянным манипуляциям и притеснению со стороны государства. Всех, кто потенциально представлял угрозу, разделяли целенаправленно, лишая возможности объединиться с себе подобными и составить силу, с которой пришлось бы считаться, – не говоря уже о том, чтобы отстаивать свое право на жизнь.

Такое положение вещей серьезно угнетало Себастьяна.

– Тем не менее, – спокойно продолжала Маршал, – я доведу дело до конца, если ты готов умереть. Я видела, ты хотел свести счеты с жизнью, но, полагаю, тебе не хватило решимости. Если это так, завершай свою молитву и сам не заметишь, как окажешься в лучшем из миров. Если же ты передумал, я дам тебе шанс помучиться в здешнем, греховном, еще немного.

– Ты действительно сделаешь это? – удивился Себастьян. – Ты не выполнишь заказ?

– Я могу пойти на это. – Маршал пожала плечами. – Но прежде выслушай несколько условий. Первое: как известно, я не замечена в бескорыстии, поэтому твое чудесное спасение я запишу на твой счет. Деньги мне не нужны, да и у тебя наверняка нет при себе подходящей суммы. Поэтому долг до поры повиснет в воздухе. Когда-нибудь я надеюсь получить от тебя услугу, которая мне понадобится. Я уточняю: любую услугу. Второе: я дорожу своей репутацией. Я слишком долго и трудно зарабатывала ее, чтобы из-за тебя в один день все пошло насмарку. Авторитет мой настолько велик, что заказчики не требуют даже головы жертвы в доказательство: достаточно одного моего слова. Маршал не может провалить работу, поэтому я, разумеется, сообщу заказчику об успехе. Но Серафим должен исчезнуть из Ледума. Смени имя, внешность, профессию… мне все равно, прояви изобретательность. Не сомневаюсь, ты уже заработал достаточно, чтобы отойти от дел и не нуждаться. Наниматель будет убежден в твоей смерти. Для всех остальных ты просто бесследно исчезнешь. Итак, каково твое решение? Поторопись – самое большее через пару минут ты потеряешь сознание.

– Душа моя в беспокойстве, – немного помолчав, ответил наконец Себастьян, – ее слишком тревожит мирское. То, что больше не должно иметь значения. Сожалею, но сегодня я не готов к смерти. Я принимаю твои условия, Маршал. Я выбираю жизнь.

– Я тебя поняла. – Она сухо кивнула. – Сделка есть сделка. Я верю, что ты не желаешь обмануть меня, однако не могу полагаться на слово. Чтобы не возникало лишних соблазнов, придется принять некоторые меры предосторожности. Когда ты отключишься, я срежу прядь твоих волос и вымочу их в твоей крови. Думаю, не стоит объяснять, что этого более чем достаточно для самого изощренного проклятия. А я всегда найду нужного мага…

Последние слова Себастьян уже едва разбирал, но догадывался, что там снова угрозы, угрозы и угрозы. Что ж, ему не привыкать. Старая мельница вдруг опрокинулась, отдалилась, и глаза заволокла влажная предобморочная темнота.

Восьмой лунный день традиционно выдался несчастливым.

* * *

Специфически пахло свежей тушью.

Закончив свои упражнения в логике, Винсент вернулся за письменный стол и отложил кисть. Монотонно-серые стены украшали одному канцлеру ведомые схемы, условные знаки и длинные последовательности цифр, связанных между собой некими трудно определимыми законами.

Размышляя над очередным делом, Винсент неизменно превращал рабочий кабинет в Рициануме в исчерканный черновик, используя чистое пространство стен как банальную бумагу для записей. Когда свободного места не оставалось, помещение в очередной раз перекрашивали в нейтральный, не отвлекающий от расчетов свинцовый цвет, и все начиналось заново.

Несмотря на скрупулезность главы особой службы, записи эти были пугающе хаотичны, а сам кабинет атмосферой неуловимо напоминал жилище безумца. Поскольку большей частью Рицианум размещался под землей, кабинет Винсента, как и прочие, освещал искусственный свет минералов, что придавало ему вид холодный и нежилой. Из мебели – лишь скромный стол да пара жестких казенных стульев. Канцлер был аскетичен.

Стена напротив стола, свободная от потеков туши, отводилась под часы. Экстравагантный вид их привел бы в замешательство случайного посетителя, но, увы, к Винсенту отчего-то никогда не приходили гости. Тех же, кто являлся не по своей воле, он предпочитал радовать общением в допросных.

Циферблат у часов отсутствовал: внушительных размеров стрелки крепились прямо к стене. Время можно было определить по их положению, припомнив заурядные часы. В замкнутом небольшом помещении это позволяло не утратить чувство времени и связи с реальностью.

Обыкновенно стол Винсента занимали лишь принадлежности для письма да расставленные на шахматном поле фигуры, ожидавшие нового боя. Но сегодня глава особой службы решил углубиться в чтение – прямо перед ним лежали грузные папки, полные связок каких-то бюрократических тетрадей, сшитых специальной нитью объемных отчетов, донесений, писем с аккуратно пронумерованными листами.

Винсента заинтересовали личные дела ювелиров.

Досье на Стефана оказалось более чем скромным. В этом нелегале не было ровным счетом ничего примечательного: никаких выдающихся способностей, никаких громких краж, никаких связей в криминальном мире, никаких особых примет.

Правда, упоминалось о нескольких проваленных не особо существенных операциях, после которых Стефан зарекся браться хоть за сколько-нибудь серьезное задание, даже если кто-то и решился бы нанять бедолагу. Стефан представлялся настолько незначительным и ничтожным, что его словно вообще не существовало. Скудное резюме гласило: рядовой асоциальный элемент, опасности не представляет.

В противоположность ему, досье на Серафима было пухлым и набитым подробностями. Глава особой службы настолько увлекся, что несколько часов сосредоточенного чтения пролетели как один миг.

Винсент словно бы знакомился не с сухими фактами реальной биографии, а с сомнительным творением низкопробной художественной литературы, наводнившей в последнее время прилавки книжных магазинов. Серафим казался классическим героем романа, этаким трагическим персонажем, каковым положено иметь точеные черты лица и гордо растворяться в закатах.

Губы канцлера невольно искривились в усмешке, а брови недоверчиво поползли вверх. Судя по накопившемуся обширному материалу, Серафим совершил едва ли не половину всех краж драгоценностей в Бреонии за последние десять лет. Особенно умиляла беспомощная формулировка «совершил предположительно» – поскольку никаких реальных доказательств его причастности к преступлениям у особой службы не имелось.

Наконец закончив читать, Винсент неодобрительно покачал головой. Ну да, ну кто же еще, как не наш знаменитый Серафим? И специалист-то он уникальный, и боец непревзойденный, а в стрельбе и в тайном проникновении в охраняемые помещения ему вообще равных нет! Просто какой-то неуловимый фантом. Вдобавок связан с церковниками и одновременно имеет большой авторитет среди криминальных элементов, у которых святость уж точно не в почете.

Характеристика объекта содержала более пятидесяти пунктов, отчаянно противоречащих друг другу. И резюме прелюбопытное: особо опасен, своеволен, но при необходимости может быть использован в интересах города.

Решительно, Винсент все сильнее утверждался в желании увидеться с этим удивительным человеком с примесью крови древних обитателей Виросы.

Продолжая размышлять, канцлер достал из нагрудного кармана личный подарок правителя Ледума – алмазный секундомер. Стрелки не двигались, замерев на отметке семи минут, что не могло не радовать. Хитрый механизм обратного отсчета запускался сам собой в единственном случае: если хозяину вещицы грозила смертельная опасность. Потому-то Винсент никогда не расставался с ценным подарком, уже не единожды выручившим в сложных ситуациях.

Как только стрелки начинали двигаться, Винсент понимал, что жить ему оставалось ровно семь минут, и мог предпринять что-то, дабы изменить негативный сценарий. После вмешательства в естественный ход событий стрелки словно сходили с ума: они перепрыгивали деления, ускорялись или замедлялись, вращались назад, замирали и наконец останавливались. Когда же опасность полностью исчезала, стрелки вновь возвращались на свой рубеж.

Таким образом глава особой службы был единственным человеком, кто мог не опасаться умереть внезапно: он знал, что будет заранее оповещен о приходе смерти.

Если же однажды Винсенту не удастся перехитрить судьбу, то стрелки зафиксируют точное время смерти, а алмазное поле запечатлеет оттиск энергетики убийцы. Конечно, для самого Винсента это будет иметь малое значение, но факт, что преступника, скорее всего, найдут и накажут, несказанно грел душу.

Однако некоторым сведениям из досье Серафима стоило все же поверить. Сильфу-полукровке удалось незаметно проникнуть в закрытое заведение для элиты, «Шелковую змею», и столь же незаметно покинуть его, хоть и наделав много шума.

Несомненно, то был сильный ход, содержащий в себе угрозы. Пешка не в состоянии совершить такого – это прерогатива фигуры… сильной, возможно, ключевой фигуры. Кроме того, комбинация довольно сложная, а значит, Серафим действовал не один.

Досье Стефана содержало слишком мало сведений для анализа и выводов, преступно мало. Такое положение дел рождало вопросы и закономерные подозрения, так же, как и внезапное исчезновение фигуранта. Однако Винсент не собирался рассматривать эту версию в качестве основной: поведение Стефана чересчур нарочито обличало его, чтобы принимать всерьез. Чрезмерно очевидно, на взгляд канцлера.

Хотя не на это ли был расчет?

В любом случае, подобного рода досье – просто насмешка над всеми принципами ведения сыска. Как можно пользоваться столь некачественными первоисточниками? Винсент открыл последнюю страницу и аккуратно переписал имена недобросовестных агентов, работавших над личным делом Стефана. Всех их в самом ближайшем будущем ждали поучительные беседы и тщательные проверки.

Оба нелегальных ювелира, несомненно, должны были отвлечь внимание особой службы от подлинного автора покушения, волшебным образом не оставившего улик. После неудачи противник затаился, залег на дно и не совершил решительно никаких действий, которые могли бы его обнаружить. Бессмысленно ждать ошибок – такой враг не выдаст себя.

Значит, теперь ход за Винсентом, и он делал свою ставку на Серафима. Именно эта загадочная фигура должна привести его на вражескую сторону поля.

Однако в деле по-прежнему было слишком много обстоятельств, смысл и значение которых пока не раскрылись ему. Слишком много неизвестных в уравнении. Слишком много версий для проверки. И слишком мало времени – ресурса, которого всегда не хватает.

Осторожный стук в дверь заставил удивленно поднять голову и бросить взгляд на часы. Что могло заставить подчиненных прервать его уединение настолько рано? До наступления утра еще пара часов. Но, очевидно, дело не могло подождать.

Увидев в руках помощника свиток, перевязанный алой шелковой лентой, Винсент немедленно разгадал причину небывалой срочности. Личное послание правителя Ледума! Лорд Эдвард вернулся из инспекционной поездки.

Сломав хорошо знакомую гербовую печать с меченосной лилией, Винсент прочел бегло начертанные рукою правителя строки, сосредоточенно анализируя вновь поступившие данные. О, они были более чем занимательны.

Лорд Эдвард требовал личное дело Серафима.

Глава 25,

в которой готовятся нанести первый удар и предоставляются удивительные шансы

– Милорд?

Глава воздушного флота Ледума был удивлен и донельзя встревожен неожиданным прибытием столь высокого гостя. Нечасто доводилось ему лицезреть правителя на личных аудиенциях, а уж тем более иметь честь принимать в собственном доме… если вдаваться в скучные подробности, то последнее – вообще ни разу за одиннадцать полных лет образцовой службы на флоте.

– Прошу простить за неподобающе скромный прием, – адмирал немедленно вскочил из-за массивного стола и по военному обычаю преклонил колено, – и за доставленные затруднения, милорд.

Особенно беспокоил тот факт, что правитель прибыл инкогнито, да еще и ровно посреди ночи – до полуночи оставалось не более пятнадцати минут. Адмирал уже заканчивал сегодняшние рутинные дела и намеревался вскорости отойти ко сну, но не тут-то было.

Столь необычное посещение совсем не походило на официальные визиты, пышные, торжественные и по большей части устраиваемые для забавы публики, обожающей такие события. Но если правителю захотелось побеседовать с глазу на глаз, почему бы просто не вызвать адмирала во дворец? К чему подобная таинственность?

То, что это не официальный визит, говорило и одеяние лорда Эдварда – не титульного белого цвета, а темно-серое, с серебряным шитьем. Наброшенная поверх мантия с капюшоном была вызывающе проста – безо всяких гербов, геральдических фигур и узоров, носить которые мог только лорд-защитник Ледума. В таком виде правителя невозможно опознать, если только он не открывал лица, как сейчас.

Однако строгая военная дисциплина и выучка помогли скрыть эмоции. Глава воздушного флота был молод и недавно принял пост, но уже многое понимал. Если правитель поступил так, как поступил, значит, для предосторожностей имелись причины. А потому, жестом получив позволение, адмирал встал по стойке смирно и молча приготовился выслушать приказы.

В том, что они последуют, сомневаться не приходилось. Вряд ли лорд-защитник явился ночью ради светской болтовни или партии в вист.

– Бенедикт, хорошо ли ты помнишь нашу недавнюю беседу? – без излишних прелюдий начал правитель. – Несколько дней назад я велел ввести на территории Ледума военное положение и держать флот в состоянии постоянной боевой готовности.

– Так точно, милорд! – Бенедикт с особым усердием вытянул руки по швам. – Все было исполнено неукоснительно. Воздушные силы мобилизованы. Достаточно одного вашего слова, чтобы весь флот Ледума немедленно поднялся в воздух.

– Одного моего слова? – криво усмехнулся в ответ лорд Эдвард, внимательно наблюдая за реакцией. – Что ж, считай, оно у тебя есть.

Бенедикт вновь мастерски справился с удивлением, но горячая кровь помешала ему сохранить молчание и терпеливо дождаться дальнейших распоряжений.

– Корабли должны быть готовы к вылету… немедленно? – спросил он. – Этой ночью?

– Блестящая проницательность, – сухо похвалил лорд Эдвард. – Еще вопросы подобного рода?

– Виноват, милорд. – Адмирал мысленно укорил себя за излишнюю торопливость. – Думаю, вы сообщите то, что сочтете нужным.

– Слушай внимательно, Бенедикт. – Правитель властно кивнул. – Прежде всего, разумеется, о нашем разговоре никто не должен узнать. Тебе нужно сейчас же отправиться в штаб и сформировать маневренный, но боеспособный отряд дирижаблей, по численности примерно треть городского флота. Никакого шума, никакой боевой тревоги. Известить лишь тех, кто примет непосредственное участие в операции. Легенда такова: очередные ежемесячные учения.

– Слушаюсь, милорд.

– А теперь подробности задания, только для тебя, – продолжил лорд Эдвард, – покинув воздушное пространство Ледума, вы форсированным ходом направитесь в направлении Ламиума, аккуратно прокладывая курс над нейтральными территориями. Постарайтесь остаться незамеченными. Флот должен достигнуть границ города не позднее чем за тридцать пять минут до часа дракона. Как только этот час пробьет, корабли обязаны пересечь границы и… очистить Ламиум от вторгшихся в него оборотней из Пустоши. Все понятно, адмирал? Ты лично возглавишь эту операцию и дашь мне отчет.

Да, Бенедикту все было понятно. Более чем понятно.

Это значит – война. Война не объявлена официально, но уже ведется. Одним внезапным ударом правитель рассчитывает сегодня ночью захватить враждебно настроенный город, расположенный не так далеко от Ледума.

Но… что за странные детали про нападение нелюдей? Неужели лорд Эдвард желает подобным образом удержаться в хрупких границах мира? Слишком невероятное оправдание для нарушения границ и вторжения, ведь уже много лет оборотни не предпринимают серьезных попыток уничтожить человеческие города, как бывало раньше. Да и откуда бы лорду Эдварду вдруг стало известно об этом?

К тому же флоту Ледума все равно придется вступить в бой с защитниками Ламиума, что причинит городу значительные разрушения: их будет невозможно скрыть или приписать нелюдям.

Несомненно, все города Бреонии однозначно признают такие действия агрессией и примут соответствующие санкции.

Флот Ламиума невелик, но неразумно полагать, что какая-то третья часть дирижаблей Ледума быстро и без потерь расправится с ним. На стороне защитников будут стены, магическое поле и городские маги, включая лорда-защитника, а оборону всегда проще удержать, нежели прорвать. Из преимуществ на их стороне только неожиданность.

Тем не менее Бенедикт не стал высказывать крамольные мысли вслух, полностью доверяясь опыту и мудрости правителя. Очевидно, тот просто не посвятил его во все нюансы замысла. Перспектива, что правитель Ледума решил пожертвовать третьей частью своих воздушных сил, явно выставив себя агрессором и не приобретя ровным счетом никаких выгод, казалась слишком маловероятной.

А даже если и так… Бенедикт – солдат, долг которого – выполнить приказ, а не разбираться в тонкостях и хитросплетениях внешнеполитических интриг. И более того, он хороший солдат, чья верность и храбрость не может подвергаться сомнениям. Бенедикт готов погибнуть в сражении, если такова воля его лорда. Это будет достойная и славная смерть воина, которой нечего бояться или стыдиться.

Но, несмотря на эту решимость, Бенедикт постарался максимально прояснить ситуацию.

– Верно ли я понимаю, милорд, что мне стоит сформировать ударные группы из бойцов категории «Волкодав»?

Учитывая официально поставленную задачу, «волкодавы», специально подготовленные истребители оборотней, были бы как нельзя более кстати.

– Не думаю, Бенедикт, – невероятно мягко произнес лорд Эдвард, – я рекомендовал бы включить в состав групп опытных боевых магов и «серпов».

Адмирал щелкнул каблуками и поклонился, подтверждая полное понимание задачи. Бойцы высшей категории «Серп», элита вооруженных сил, ценились на вес золота: их обучение и тренировки требовали огромных затрат времени и средств.

Но результат того стоил.

«Серпы» работали малыми группами, действия их были согласованными и отработанными до мелочей. Обученные борьбе против магов, они выводили их из строя прежде, чем те успевали использовать свои сверхспособности, – так быстро и четко, как серп срезает головку колоса. Конечно, это не всегда удавалось осуществить беспрепятственно, но все же подразделения «серпов» представляли значительную угрозу для заклинателей.

Итак, становилось совершенно ясно, кто главная цель дерзкой ночной вылазки.

* * *

Впервые за долгие годы тягостного заточения Карл поднялся на самый верх по тем самым ступеням, по которым обычно спускался его тюремщик.

Грудь его высоко вздымалась от крайнего волнения, а волевые черты лица исказились палитрой противоречивых чувств.

Последние сутки наверху творилось нечто невообразимое! Сначала тайная встреча лорда Эдварда с вожаками старейших кланов, окончившаяся серьезной ссорой: Карл живо чуял животные эманации ненависти и гнева, исходящие от одного из сильнейших оборотней Виросы. Запах его эмоций заставлял кровь почти закипать в жилах, подобно красному вину, разогретому с ароматными специями.

Ранним утром, после ухода всех нелюдей, Карл вновь уловил агрессивные вибрации минералов. В тюрьму пожаловал некий незваный гость, тоже не совсем человек, который длительно беседовал с правителем. Дальше началось самое интересное: с беспредельной жестокостью незнакомец расправился с обоими стражами, войдя в состояние, близкое к трансу. Затем – приглушенные щелчки, в которых оборотень угадал звуки точных выстрелов, и новый персонаж ступил на сцену.

Карл был безгранично изумлен таким количеством посетителей, ни с того ни с сего наводнивших обычно безлюдную девятую башню. Заведенный годами порядок вещей нарушился, сломался, предвещая скорые изменения и в его собственной судьбе. Место уединенного заключения перестало быть тайным.

Однако никто до сих пор не нашел его, не обнаружил спрятанное минералами подвальное помещение, двойное дно башни. Выстроенная лордом система была незрима и столь совершенна, что мало кто сумел бы раскрыть ее секреты.

Карл жадно прильнул к надежно запертой двери, обитой железом, и, кажется, вообще перестал дышать. В мутном отражении металла растекались желтовато-зеленые огоньки – приметные радужки оборотня светились в полумраке. Уже второй рассвет встречал он, не сомкнув глаз, трепетно ожидая чего-то. И вот свершилось!

Внутрь башни вошел человек, способный рассекретить его укрытие. Маг, и весьма сильный.

Карл осторожно втянул носом воздух, черпая информацию прямо из окружающего пространства. Пришелец тщательно проинспектировал строение, от фундамента до крыши оплетенное паутиной магии, пронизывающей дерево и камень, но, кажется, тоже не заметил подземелье.

Карл невесело усмехнулся. Еще бы! Отыскать скрытые взаимосвязи в этой информационной мешанине было практически невозможно – в особенности когда не знаешь, чего искать. Забредший сюда маг, по всей вероятности, слишком молод и малоопытен, чтобы тягаться с такой хитроумной гадюкой, как лорд Эдвард. Хотя… это не показатель. Во всей Бреонии трудно сыскать ведьмака опытнее и старше правителя Ледума.

Как и следовало ожидать, посетитель также высоко оценил весь масштаб и сложность магической конструкции башни. Мысль его любознательно потянулась внутрь чужого полотна, пытаясь проникнуть в самую суть, сердцевину, растягивая в стороны нити холста реальности.

Карл вздрогнул. Неизвестный маг действовал нагло и умело, филигранно обходя некоторые заложенные ловушки и уверенно блокируя другие. Очень скоро он распотрошил, растащил по лоскутам идеально сотканную ткань чародейства и оставил девятую башню без защиты… однако так и не обнаружил подземное помещение.

Когда активность драгоценных камней спала, Карлу удалось лучше почувствовать пришельца, и оборотень похолодел от внезапно открывшегося откровения. Чуткие ноздри трепетали, вдыхая тонкий аромат смутно знакомой ауры, ледяной и одновременно обжигающе пряный. Это же он! Злоумышленник, о котором спрашивал накануне лорд Эдвард. Неизвестный, посмевший посягнуть на жизнь правителя и погубивший его сына!

Он был здесь, в Ледуме. И неудача не заставила его отказаться от задуманного.

Но, во имя всего святого, почему? Почему он вдруг здесь? Вряд ли это случайность. Неужели его приход как-то связан с предыдущими событиями в башне?

Стараясь оставить свое пребывание незамеченным или просто желая попрактиковаться, маг принялся заново составлять только что разрушенную им композицию. Карл не мог не признать, что действия его были весьма грамотными. Но все же маг не до конца уловил все нюансы первоначальной структуры, чтобы настроить драгоценные камни должным образом.

В конце концов, если оторвать человеку голову, а потом аккуратно пришить обратно, это же будет не совсем то же самое, что первоначально, не так ли? Уж кому, как не оборотню, знать об этом?

Кратковременная вспышка разорвала связи пространства и времени. Незнакомец исчез в портале, и девятая сторожевая башня наконец-то опустела. Система защиты внешне осталась неизменной, но была значительно повреждена изнутри. Колебания минералов раскачивали ее все сильнее, и система, лишившись равновесия и целостности, уже не выполняла в полной мере своих функций.

Очень скоро излучения неверно активированных камней придут в критическое несогласие, и защита окончательно обрушится.

Карл провел рукой по лбу, с облегчением переводя дух. Опасность разоблачения и возможной смерти, кажется, миновала. Теперь положение его изменилось и даже получило кое-какие преимущества. Защита камеры оставалась исправной, некоторое время она будет работать автономно. Но рано или поздно установки, данные минералам, ослабнут. Это неминуемо. Вопрос только в том, когда это произойдет.

Конечно, из-за проклятых браслетов он все равно не сможет использовать магию драгоценных камней, но, по крайней мере, минералы перестанут контролировать вторую ипостась и возможность уйти в обратный мир. С бессилием его будет покончено!

Вот он, шанс, который нельзя упускать.

В предвкушении долгожданного побега из своей темницы Карл хищно облизал сухие губы, упругими шагами меряя ненавистную комнатку. В тени совершенно волчьих глаз скрывалось угрожающе мрачное торжество.

Час его пробил. Час, которого пленник терпеливо ожидал столь невыразимо, мучительно долго.

Скоро, очень скоро он окажется на свободе.

* * *

Лорд Эдвард был великолепен в полном боевом снаряжении.

С помощью такого количества первоклассных драгоценных камней он мог в одиночку стереть с лица земли целый город. При условии, разумеется, что другой заклинатель не стал бы чинить ему препятствий.

На запястьях правителя холодно посверкивали «Когти Ворона», на челе гордо сиял «Властелин», ночной кошмар всех врагов Ледума. Холодный северный ветер, дующий с гор, быстро приводил белые волосы в беспорядок, делая их похожими на хлопья свежевыпавшего снега, переливающегося в струях тумана. Раздраженным жестом лорд Эдвард смахнул пряди со лба и нетерпеливо всмотрелся в ночь.

Лорд так не любил ждать.

Сегодня он выглядел необычно: на лицо особым образом были нанесены символические краски.

В прежние времена, с легкой руки служителей Церкви, сила магов считалась демонической. Драгоценные камни, единственный источник этой силы, добывались глубоко под землей, где, согласно некоторым представлениям, располагался подземный мир, называемый адом.

Проведя напрашивающиеся нехитрые параллели, к заклинателям стали относиться как к прислужникам темных сущностей, которым те даровали нечеловеческое могущество. Разумеется, в обмен на верную службу, обещание неустанно сеять на земле зло, разрушения и производить тому подобные беспокойства. Ну и в придачу, как водится, демонам требовалось отдать душу.

То были сумрачные времена. Религиозный фанатизм процветал, как ни странно, даже среди самих магов. А потому, стремясь обезопасить себя от злобных сущностей, явившихся за вознаграждением, они придумали весьма хитроумное средство. Совершая волшбу, в особенности темную и жестокую, маги наносили на лица грим, который должен был полностью изменить внешность и впоследствии помешать демонам узнать их в обычной жизни – и стребовать плату.

Такие действия еще больше утвердили простых смертных в дурном мнении насчет колдунов и постепенно стали традицией. Сейчас об истоках ее мало кто помнил, но всякий знал: если однажды доведется встретить того, чье лицо похоже на маску разъяренного демона, пощады не жди. Это будет последним, что увидишь в своей жизни, ведь маг, скрывающий лицо, приходит только за одним – убивать.

На бескровный лик правителя, напоминавший белую рисовую бумагу, наилучшим образом ложились цвета. Тем не менее, согласно древним обычаям, кожа была выбелена еще больше, до такой степени, что черты сделались неразличимы и неузнаваемы. Поверх были искусно начерчены черные дуги бровей, изогнутых надменно и недовольно. Глаза также сильно зачернили. Это углубляло и заостряло и без того резкий взгляд, а уголки алого, будто омоченного в крови, рта нарочито угрожающе загибались вниз.

Такая ритуальная маска несла в себе заряд сильнейших эмоций – ожесточения, безжалостности и гнева, придавая правителю Ледума вид устрашающий и грозный. Величественная фигура лорда мало походила на человеческую: он казался воплощением демона смерти, явившегося за душами грешников. Одежда цветов преисподней – рдяный и угольно-черный в противовес традиционному белому – как нельзя кстати подчеркивала и усиливала выбранный образ.

Конечно, если бы кто-то мог видеть его сейчас.

Одинокий силуэт правителя, недвижно застывшего на высоком обрыве, едва ли угадывался на фоне леса. За спиной его чуть заметно покачивались от ветра непроглядные волны зеленых ветвей, словно кончики пальцев тянувшихся к людям длинных рук Виросы. Колоссальный опыт и чуткость к малейшим колебаниям энергии помогали лорду Эдварду слышать размеренное дыхание древних корней в земле, напоминавшее глубокое и спокойное дыхание спящего, ощущать движение жизненных соков в многолетних могучих стволах и недавно родившихся листьях, различать множество голосов трав.

Выносливость и жизнестойкость растений не имела себе равных.

В них таилась огромная мощь, позволяющая крохотному семени преодолеть гравитацию и превратиться в крепкое дерево, цветущее и плодоносящее сотни лет. Это было непостижимо: сила, не поддающаяся контролю и, судя по всему, неисчерпаемая, выходила за пределы понимания лорда Эдварда. Корни пронизали почву, уходя на многие и многие метры вглубь. Очевидно, источник их дикой силы крылся там же, где и источник энергии драгоценных камней, – в потаенных недрах земли.

Да, происхождение этих сил имело одну природу, и все же они радикально отличались друг от друга. Манипуляции с минералами напоминали работу точных механизмов, тогда как энергия, питавшая растения, была гораздо тоньше и не откликалась на прямое воздействие. Они как будто обладали своей волей и не желали подчиняться чужой.

Кроме того – и самое главное для заклинателей, – если камни естественным образом отдавали энергию, то деревья, напротив, отнимали, вытягивали ее из живых существ. Лес не любил чужаков. Даже кратковременное пребывание там приводило к слабости, головокружению и обморокам, а тех, кто имел неосторожность задержаться дольше, ждал сон, из которого не вернуться.

Потому-то обитающие в городах, да и в Пустошах, только диву давались, как Лес до сих пор не истребил внутри себя всю жизнь. Ведь существуют в нем как-то оборотни и сильфы, звери и птицы, первобытные лесные люди… да и черт знает кто еще. Своих секретов они не раскрывали, но со стороны выглядело так, будто у Виросы была с ними какая-то негласная договоренность.

Лорд Эдвард шевельнул кончиками пальцев и медленно воспарил ввысь, легко, словно бесплотный призрак. Отчего-то стоять на сырой земле было неприятно. Она слишком отличалась от привычных и удобных поверхностей паркетных полов… эта грязная, нагая, не прикрытая стыдливо брусчаткой или мрамором почва, сквозь которую упрямо пробивалась жизнь. Хищная, первобытная, дикая жизнь, в полноте своей не знающая ограничений и правил.

Земля подспудно казалась ему живой, несмотря на то что забирала мертвецов. Правитель принес этой жадной земле много жертв, отдал стольких своих детей, что больше не желал иметь с ней никаких дел.

Когда-то он отдал ей самое дорогое – женщину, которую любил.

Но не время предаваться воспоминаниям о прошлых неудачах. Лорд Эдвард пристально вгляделся в небо. Полосы влажного белесого тумана, наползающего из Виросы, делали ночь тусклой и невыразительной. Практически полный лик луны, что неспешно восходила над Ламиумом, казался блеклым пятном масла, разлитого нерадивой хозяйкой. Если приглядеться, размытые очертания его отливали кровью, что считалось самым зловещим предзнаменованием. Однако правитель Ледума увидел в этом добрый знак.

Для дела, что должно было совершиться, сегодняшняя ночь подходила идеально.

Полночь кружилась над ничего не подозревающим городом, спускаясь все ниже, как выпустивший когти ястреб, готовый схватить добычу. Приближение ее было неотвратимо. В назначенный час все решится: у заговорщиков будет ровно шестьдесят секунд, чтобы впустить внутрь врага.

Всего шестьдесят мгновений, которые обеспечат безусловный успех операции – или же ее абсолютный провал.

Глава 26,

в которой снова случается кровопролитие

Тонкие ноздри лорда затрепетали в предвкушении, а чувства обострились до предела.

Грядущие события приятно волновали сердце, будоражили кровь в жилах, прогоняя скуку затянувшейся мирной жизни. Бесспорно, предстоящий захват города был очень важен, стратегически необходим. Однако едва ли не больше результата правителя Ледума увлекал сам процесс: опасный, рискованный замысел его должен так или иначе воплотиться в жизнь, принеся победу и сладкое чувство удовлетворения.

И вот первая часть сложного плана уже исполнилась: оборотни были здесь.

Лорд Эдвард чувствовал их темное присутствие в холодных волнах тумана. Численность нелюдей потрясала воображение, превосходя самые смелые предположения. Выходит, старшие расы не так уж бедствуют и вымирают, как это принято считать…

Конечно, если бы не давление правителя Ледума, ничто не заставило бы кланы, многие из которых испокон веку открыто враждуют друг с другом, объединиться и выступить единым фронтом против какого-то одного города. Однако это случилось, и такое событие создавало опасный прецедент, который в будущем мог грозить осложнениями всей Бреонии.

Разумеется, если среди нелюдей сыщется достаточно харизматичный лидер, которому удастся умерить амбиции прочих вожаков.

Справится ли с этой ролью Арх Юст? Этого не следовало непредусмотрительно исключать. У белого волка душа бунтаря, которая, несомненно, не даст сидеть на месте, смирившись с незавидным будущим своей древней, но утратившей превосходство расы. Должно быть, Арх Юст попытается вернуть оборотням былое величие, чего ни в коем случае нельзя допускать. Впрочем, лорд Эдвард не слишком тревожился заранее: как бы то ни было, от действий Арх Юста жизнь в Бреонии станет только увлекательнее.

Оборотни тем временем скапливались у южных рубежей города.

Ламиум любопытно расположился в маленькой долине, со всех сторон окруженной невысокими зелеными холмами, дремучими чащами Виросы. Долина естественным образом ограничивала рост города, стены которого сейчас почти вплотную прилегали к дикой местности. Ламиум напоминал чашу, которую вот-вот затопит колыхающееся вокруг белое море тумана.

Лорд Эдвард находился на самой границе леса. Поросший колючим кустарником склон, избранный в качестве наблюдательного пункта, оканчивался крутым обрывом: весь небольшой город был как на ладони. Туман и ночь поспособствовали тому, что оборотни незаметно подобрались практически к самым стенам, терпеливо ожидая наступления часа крысы.

Тем временем до него оставалось уже не более минуты.

Лорд Эдвард глубоко вдохнул, в последний раз взглянув вниз на такой спокойный, такой безмятежный пейзаж. Ламиум был красивым, со своим особым очарованием, немного старомодным, но уютным. До этого страшного часа жизнь в нем текла своим чередом, тихо, размеренно, безопасно, и один день был похож на другой как две капли воды. Теперь всему этому придет конец. Получится ли у предателей вывести из строя магическую защиту или нет, оборотни все равно нападут и – с поддержкой воздушных сил Ледума – разрушат этот сонный, немного заплесневелый мирок.

Так или иначе, Ламиум падет сегодня. Разница лишь в том, потеряет ли лорд Эдвард от этого свое лицо перед общественностью конфедерации… или же, хвала Изначальному, нет.

Наконец стрелки часов на циферблатах сошлись. Полночь!

Энергетическое поле города, объект пристального внимания боевого мага, осталось неизменным.

Секунда, другая, третья… Время продолжало стремительно утекать, однако по-прежнему решительно ничего не происходило. Когда прошла почти половина срока, лорд Эдвард с особенной остротой почувствовал, что бесплодное ожидание приводит его в бешенство. Пальцы подрагивали, непроизвольно пытаясь собраться в кулаки.

Неужели так трудно должным образом подготовить диверсию?!

Тем более самое сложное и важное совершили заранее: предатели выкрали и передали в Ледум подробные схемы и чертежи защитной системы Ламиума, весьма несовершенной, на искушенный взгляд правителя. Лорд Эдвард лично изучил их и вычленил краеугольные камни, уничтожение которых немедленно обрушит всю систему. Сделать это было довольно легко, в особенности если действовать изнутри. Так чего же они медлят?

Истаивали последние мгновения, и лорд Эдвард непроизвольно задержал дыхание. Губы его сжались в тонкую линию.

Вдруг, мигнув несколько раз от перебоев энергии, защитное поле исчезло, оставив город совершенно нагим перед лицом смертельной опасности.

Путь был открыт!

Правитель ощутил покалывание в самых кончиках пальцев: алмазы передавали ему сведения о перемещающихся в Ламиум высших оборотнях. Десятки, сотни, тысячи нелюдей практически одновременно вошли в обратный мир и беспрепятственно вышли по ту сторону городских стен.

Вышли из зеркал, связывавших оба мира.

Пульс лорда Эдварда участился. Изменники все-таки сумели… они решились на это. Вероятно, градус отчаяния среди недовольных достиг критической отметки. Но что за доверчивый народ! Как можно поверить слову правителя Ледума, того, кто держит их город в клещах экономической блокады?

Лорд Эдвард усмехнулся. А он-то думал, его имя, стараниями пропагандистов Аманиты, давно уже стало синонимом вероломства. Не тут-то было – глупость человеческая безгранична. Ну что ж… Правитель Ледума обещал помощь в свержении режима, и он честно сдержит слово. Но разве он обещал что-то помимо, конкретизировал, какого рода будет эта помощь? И разве он уточнял, в каком состоянии останется после нее город?

Наивно было бы полагать, что лорд-защитник отправит в поддержку переворота своих солдат и боевых магов, незаконно вмешавшись таким образом во внутреннюю политику чужого города и ослабив собственную армию. Если заговорщики желали сделать всю грязную работу чужими руками, придется спуститься с небес на грешную землю. Революций без жертв не бывает. За все приходится платить. За свободу… и за глупость тоже.

Правитель внимательно наблюдал за стремительно разворачивающимися на его глазах событиями. Серая волна хищных тел легко перетекала через стены и заполняла город, как заполняет вода пустой сосуд. Оборотни действовали согласованно и быстро, с нечеловеческой ловкостью вскарабкиваясь на самый верх по гладким отвесным поверхностям.

Их грациозные движения завораживали и восхищали. Когти легко рвали плоть, а крепкие зубы перемалывали человеческие кости в пыль. Немногочисленные защитники стен, стоящие на постах, умерли первыми, бесконечно изумленные тем, что магия защитного поля не останавливает нелюдей.

Свершилось. Твари были внутри, дальнейшее перестало иметь значение. Солдаты, городская стража, маги – ничто теперь не сможет остановить лавину. Люди слишком привыкли к комфорту. Сытая жизнь в защищенности и праздности лишила их силы, которую можно противопоставить ярости дикого, жаждущего крови зверя.

Окончательное падение Ламиума – лишь вопрос времени.

Правитель удовлетворенно улыбнулся и смирил пьянящее волнение. Все шло по плану. Город погибал, захлебываясь собственной кровью, раздираемый безжалостными когтями лесных пришельцев. Тут и там маги Ламиума хаотично сражались между собой: сторонники и противники режима самозабвенно выясняли отношения, будто и не замечая, что творится на городских улицах.

Это была жестокая, лютая битва, жертвами которой падут слишком многие. Сегодняшней ночью, добиваясь своих целей, лорд Эдвард единолично превратил Ламиум в кровавый ад, в пример того, что ждет осмелившихся не подчиниться воле Ледума.

Но оставалось сделать еще кое-что очень важное, и боевой маг напряженно ждал, подобный охотнику, замершему с острогой в руке.

Лорд Эдвард всей душой ненавидел ожидание, но иногда, чтобы победить, нужно уметь ждать – так долго, как потребуется.

И вот наконец наступил час тигра – с момента нападения прошло более четырех часов ожесточенных боев, и сопротивление защитников было почти сломлено. Множество солдат, магов и невинных жителей погибло. Несли потери и оборотни, но они не шли ни в какое сравнение с потерями людей, которых застали врасплох.

Лорд-защитник Ламиума, Доминик, верно оценил всю тяжесть положения и сделал единственный разумный выбор: он решился бежать, бросив город. Хитрого старика не интересовало, кому в итоге достанется Ламиум, оборотням или организаторам заговора, он заботился только о спасении собственной жизни.

Лорд Эдвард предвидел такое развитие событий, и именно поэтому он был здесь. Доминик не должен ускользнуть из города. Покуда жив нынешний лорд-защитник, никто другой не получит законных прав на престол: узурпатора не признают остальные тридцать восемь городов. А вопрос о смене правителя в Ламиуме, кажется, назрел.

В конце концов, кто, как не Доминик, проклятый упрямец, повинен в сегодняшнем ужасающем кровопролитии? Он сам погубил свой город, не пожелав признать могущество и авторитет Ледума, не пожелав покориться достойному сюзерену.

Лорд Эдвард прикрыл глаза, прислушиваясь к слабым, почти неразличимым сигналам минералов, пытаясь унять биение охотничьего азарта в висках. Приближающийся миг был очень важен: нельзя опоздать, нельзя допустить ошибку. Лорд Доминик обладал достаточной силой, знаниями и опытом, чтобы телепортироваться в ближайший дружественный город. Рядовому магу, даже очень умелому, с этим не справиться. Если, конечно, тот не владел легендарными «Когтями Ворона», достаточно могущественными для перемещений на большие расстояния.

В основном только лорды-защитники имели в распоряжении необходимое количество мощных драгоценных камней, единовременное использование которых позволяло реализовать энергозатратное чародейство.

Момент этот практически невозможно отследить, но правитель Ледума не знал слова «невозможно». Трудно, очень трудно, но осуществимо.

Наконец лорд Эдвард уловил нужный импульс и снисходительно ухмыльнулся. Вот ведь старый лис! Даже сейчас, в момент смертельной опасности, Доминик не позабыл об осторожности. Как и многие лорды, он выстраивал сразу несколько пространственно-временных коридоров, сбивая с толку возможных преследователей, но пользовался, разумеется, только одним.

У лорда Эдварда не было времени гадать или высчитывать степени вероятности. К счастью, он мог решить задачу проще: подобно далеким звездам, алмазы опасно вспыхнули белым, и ледяной пламень выжег все невидимые коридоры от точек входа до точек выхода.

Какой бы путь ни предпочел Доминик, он был уже мертв.

Резко похолодало и остро запахло озоном. Это был специфический, характерный запах магии. Влажный весенний воздух, пронизанный электричеством, вдруг стал суше раскаленного песка в пустыне, раздражая гортань на вдохе. Лорд Эдвард закашлялся и твердо сжал в кулаке расползающиеся, расходящиеся от него во все стороны вибрирующие нити энергии, стремясь удержать в повиновении переполняющую тело невероятную силу.

Но тщетно. Воздействия такого уровня не проходят бесследно, а последствия почти не поддаются контролю.

Мощные излучения алмазов под началом «Властелина» сетью накрыли город, вызвав припадки у Искаженных и приступы почти священного ужаса у заклинателей. Даже оборотни отвлеклись от своих жертв, прекратив рвать сладкую человеческую плоть.

Небесный свод располовинила первая ветвистая молния.

Отливающая призрачным льдистым светом, насыщенная ужасной силой, она с треском вошла в землю, вихрем разметав булыжники мостовой. Это была не обычная молния, а колоссальный заряд энергии, которая неизбежно высвобождается в результате манипуляций с камнями высшего порядка, провоцирующих искривления и разрывы информационных полей.

Грома и дождя не последовало: небо хранило молчание.

Молнии гроздьями посыпались на улицы, неся мгновенную и случайную смерть. Их изломанные линии сплетались в клубки, которые существовали краткий миг и вновь распадались, напоминая гигантские ассиметричные паутины.

Лорд Эдвард задумчиво смотрел на побочный эффект чародейства. Бесившиеся в небесах жуткие безмолвные молнии то и дело срывались на несчастливый город, производя еще большие разрушения и вызывая всеобщий переполох. Может, стоило сразу запустить огромный фейерверк, который сложился бы в направленный на него мерцающий указатель размером в полнеба? И чтобы имя правителя Ледума переливалось на нем сияющими разноцветными буквами… Хотя нет, пожалуй, даже в этом случае не удалось бы столь эффектно и очевидно обнаружить себя.

Шум битвы утих на минуту. Город замер, парализованный грандиозным зрелищем. Взгляды всех, кто мог видеть иное, помимо воли обратились к возвышению, которое смутно вырисовывалось на пределе видимого пространства, у самого горизонта. До рези в глазах пытаясь высмотреть в ночи виновника, они натыкались лишь на следы его колдовства – плывущие в воздухе колючие осколки энергии. Тишину прорезали несколько тоскливых волчьих голосов, но вой быстро оборвался, захлебнувшись в ледяном алмазном крошеве.

Среди свиты своих приближенных, задыхающихся и хрипло кашляющих кровью, Арх Юст молча поднял голову, пытаясь сохранить достойный вид. Дышать было тяжело, но терпимо. Арх Юст равнодушно перешагнул труп забившегося в пароксизмах человека, упавшего как подкошенный, едва первые волны остаточной энергии докатились до Ламиума. Многие из таких, которых люди зовут Искаженными, умерли в тот момент, не в состоянии выдержать столь мощных излучений драгоценных минералов, в особенности алмазов, известных колоссальными побочными эффектами. Да что там Искаженные, обычным людям тоже пришлось несладко, как если бы они пропустили крепкий удар по голове.

Арх Юст оскалил зубы, признавая силу ненавистного ведьмака. Говоря откровенно, белый волк не ожидал, что тот посмеет самолично, не скрываясь, явиться на кровавое пиршество старшей расы.

Однако же он был здесь. Человек, завернутый в пурпур тяжелого плаща, в чьих волосах запутались холодные северные звезды.

Лорд, коронованный бледными молниями.

* * *

Не сдержавшись, Кристофер устало выругался вслух, испортив очередной лист, который, скомканный, тут же полетел на пол к своим предшественникам.

Выражение не отличалось обычным изяществом, но сил владеть собой больше не было. Острые кончики сдвоенного пера рвали плотную гербовую бумагу, руки дрожали, выводя неровные, нехарактерные для каллиграфического почерка знаки.

Кристофер оторвал глаза от записей и тяжело вздохнул. Половина пятого ночи… или уже утра? Иными словами, час тигра в самом разгаре, и ему срочно требуется перерыв… хотя бы несколько часов здорового, полноценного сна.

Не то чтобы премьеру очень хотелось спать, скорее наоборот – заснуть в состоянии крайнего утомления вряд ли удастся. Но и продолжать работать он уже не мог. Что бы там ни болтали на улицах, а спорить с физиологией сложно даже магам. Да, они не были неуязвимы. Иногда получалось, искусственным образом обеспечив организм энергией, не есть и не спать несколько дней кряду, ни на секунду не прекращая активной деятельности. Но после всех великих подвигов неизбежно наваливается истощение, требующее немало времени, чтобы восстановиться. И похоже, такой момент расплаты для него настал.

О, как хотел бы он оторваться от проклятого письменного стола, от этих бесконечных бумаг, покрытых, как плесенью, яркими узорами чернил!

Однако ситуация сложилась критическая. По приказанию правителя Кристофер спешно составил и разослал дипломатические ноты лордам-защитникам лояльных Ледуму городов, в которых аккуратно, но в то же время жестко излагал образовавшиеся в Бреонии непростые политические обстоятельства и от имени лорда Эдварда призывал дать отпор всевластным притязаниям Аманиты.

Как и следовало ожидать, на столь важные послания лорды отреагировали незамедлительно. Теперь перед премьером лежали девятнадцать длинных витиеватых писем, на каждом из которых рукой лорда Эдварда значилось «Совершенно секретно» и «Особо срочно».

Обе пометы недвусмысленно давали понять, что праздность в ближайшее время Кристоферу не грозит. Девятнадцать неоднозначных писем от августейших особ ожидали тщательного анализа и скорейших выверенных до запятой ответов. Такое дело, от которого, без преувеличения, зависела судьба Бреонии, определенно не стоило затягивать. И самое неприятное, неоткуда ждать помощи: переписка была слишком конфиденциальна и существенна, чтобы передавать ее в руки дипломатов, среди которых могли затесаться шпионы, изменники или просто жадные до вознаграждения люди.

Справедливости ради, учитывая показательную работу особой службы, вероятность этого была крайне мала. Выражаясь любимым Винсентом языком математики, она стремилась к нулю. Но лорд Эдвард отличался практически параноидальной подозрительностью.

Кристофер с тревогой обратил внимание на охватившее его ощущение холода. Озноб постепенно сотрясал тело, перекинувшись с кистей на предплечья и плечи. Он все усиливался. Лоб же, наоборот, горел, как при лихорадке, а горло сильно пересохло. Премьер наполнил бокал чистой свежей водой и выпил, прекрасно зная: не поможет.

Вода не уймет этой острой противоестественной жажды – жажды опиума.

Кристофер с трудом соединил дрожащие пальцы вместе, мысленно потянувшись к сапфиру. Камень снимет неприятный синдром и погрузит его в состояние трех… нет, лучше четырехчасового сна. Организму действительно нужен отдых.

Однако уже в следующую секунду Кристофер вскрикнул и схватился за голову. Манипуляции с драгоценными минералами стали слишком болезненны: судя по всему, он исчерпал свой ментальный лимит.

Проклятье! Он сам загнал себя в угол. Беспрерывное использование сапфира для поддержания работоспособности со временем привело, как и полагается, к неприятию, отторжению чуждой энергии. Однако как восстановить силы, если тело ломает от невыносимой жажды, а разум слишком истощен, чтобы справиться с этим при помощи магии? Замкнутый круг.

Ответ был бы прост, найдись у него хоть какое-нибудь наркотическое вещество. Но, увы, за последние несколько дней совсем ничего не осталось. Кристофер почти не покидал апартаментов, вплотную занятый государственными делами, и не мог пополнить свои запасы.

Разумеется, он мог бы отправить с маленьким поручением слугу, но не решался. Лорд Эдвард, за все это время явившийся к Кристоферу единственный раз, как назло, застал его за курением. Раздав указания, правитель сухо порекомендовал задуматься над возможными последствиями порочной привязанности, поскольку, по мнению некоторых ученых, та приводит к психическим расстройствам.

Услышав такие слова, Кристофер похолодел. Его влиятельный когда-то отец как раз коротал свои дни в одной из закрытых лечебниц Ледума, а может, давно уже умер от болезни или какого-нибудь экспериментального препарата – поддерживать связь с пациентами было запрещено.

Про эти заведения мало что знали достоверно. Зато страшных слухов ходило множество: шептались, будто сумасшествие нередко было лишь предлогом, чтобы избавиться от неугодных, а заодно посодействовать науке с подопытными.

В любом случае, Кристофер не видел отца более пятнадцати лет. Он не испытывал к родителю особенно нежных чувств: об их существовании многие дети Ледума даже и не подозревали. Однако повторения злосчастной судьбы вовсе не хотелось.

Да уж, в бледном свете предстанет он перед своим господином, если в пять часов утра погонит сонного слугу за опиумом! А ведь лорду, несомненно, доложат… Этим он только подтвердит, что невинное светское развлечение превратилось в зависимость.

Семью Кристофера с давних пор будто преследовал неизвестный злой рок. Каждый отпрыск древнего рода отличался выдающимися государственными способностями: цепким аналитическим умом и гибким характером дипломата, что быстро приводило к высоким должностям и почетным санам. И все бы ничего, но в самый апогей славы всех их ожидало громкое падение – ни одному до сих пор не удалось кончить хорошо. Кто-то лишился жизни на плахе, кто-то зачах под домашним арестом, кто-то бежал из города и был убит за его пределами, кого-то поджидал несчастный случай, а кто-то просто неудачно подавился и умер прямо во время обеда.

До сих пор Кристофер уверенно шел по стопам предков, и мысль о продолжении этого пути сильно беспокоила его.

Глава 27,

в которой в Ламиуме наука и магия действуют заодно, но вовсе не во благо, а в Ледуме страдают от болезненных зависимостей и одиночества

Прошло еще около трех часов битвы и варварского разграбления города, когда горизонт за спиной лорда Эдварда заалел, словно свежий шрам, налившийся темной кровью, и из-за него показались передовые дирижабли Ледума.

Рассвет был не за горами: первые отблески его уже покрыли волосы правителя блестящей рубиновой краской. Чудом выжившие, до смерти перепуганные мирные жители Ламиума попрятались в домах и подвалах, а уцелевшие защитники с трудом удерживали последние не взятые рубежи.

Лавина оборотней прокатилась по городу, сметая все на своем пути, оставляя кровавые потеки на карте. Противостоять такой массе и ярости врагов было сложно. Лорд Эдвард с жадным интересом наблюдал за передвижениями объединенной армии нелюдей, изучая их общую стратегию и тактику, непритязательные, но весьма эффективные.

Особо укрепленные районы еще держались. Значительная часть магов и солдат сконцентрировалась в окрестностях центра города, где было множество оборонительных сооружений, где незыблемым символом старого режима возвышался последний оплот обреченных – дворец лорда Доминика.

Правитель окинул взглядом стремительно приближавшуюся процессию кораблей. Полотнища знамен горделиво развевались на быстром ходу, на черной огнеупорной парусине клеймом серебрились и пламенели легко узнаваемые геральдические лилии Ледума о трех лепестках.

В постепенно светлеющем небе хищные очертания дирижаблей казались тенями огромных птиц, предвестников беды. Лорд Эдвард невольно залюбовался их грацией и мощью. Итак, Бенедикт отлично справился с первой частью задания: боевой отряд возглавлял его личный «Демон», самый современный и хорошо оснащенный, самый лучший корабль флота.

Особым взглядом правитель определил скорость движения объекта и все нужные для перемещения координаты. Алмазы помогали видеть корабль насквозь и одновременно в различных проекциях. Конечно, «Демон», как и прочие дирижабли Ледума, обладал абсолютной магической герметичностью и был защищен от вторжения. Однако лорд Эдвард прекрасно знал созданную им самим защиту, а потому без труда преодолел ее.

Он вошел, как если бы открыл запертую дверь своим ключом, хотя мог, при необходимости, и выбить ее ногой.

Стоявший на командном пункте Бенедикт воззрился на него с изумлением. Неудивительно: в театрализованном одеянии и плотном гриме правитель мало походил на себя, в тому же его окутывало призрачное голубоватое сияние – остывающий след телепортации.

Однако легендарный алмаз «Властелин», хищно сверкающий в платиновом венце, быстро помог Бенедикту узнать своего господина даже под маской белого демона, как его именовали в Аманите.

– Правитель Ледума на борту! – выкрикнул он строго установленную фразу, означавшую, что управление кораблем, равно как и всей эскадрой, переходило к стоящему выше по иерархии. Помощники Бенедикта низко склонились и громким эхом повторили слова командира.

Судя по тому, как быстро Бенедикт взял себя в руки, подспудно он предполагал такое развитие событий. И в самом деле, вероятность того, что лорд Эдвард отпустит столь важную ситуацию на самотек и не пожелает лично проконтролировать выполнение приказов, была крайне мала. Несмотря на то, что представить оставившего свой город лорда-защитника, было практически невозможно.

Тем временем правитель перевел взор на объемное изображение Ламиума, слабо мерцающее в воздухе. Его создавали излучения драгоценных камней, густо усеивавших окружность специального наглядного стола, который для удобства был разделен на условные квадраты. Несколько магов высокого уровня, обеспечивающих корректное отображение действительности, находились поблизости.

Картинка казалась столь реалистичной, как если бы просто смотреть на город с высоты птичьего полета, при этом каждый фрагмент можно было в любой момент приблизить и увеличить – хоть до такой степени, чтобы разглядеть веснушки на лице случайного человека или пересчитать все до одной ресницы.

Разумеется, если бы кому-то пришло в голову тратить ресурсы, чтобы заниматься подобной ерундой.

– Разрешите доложить обстановку, милорд, – по форме обратился Бенедикт. – Никаких особых происшествий за время отбытия из Ледума не произошло. Эскадра полностью укомплектована и готова вступить в боевые действия. Расчетное время пересечения воздушных границ Ламиума – три минуты.

Правитель мельком глянул на старинный механический календарь, показывающий фазу и возраст луны, а также некоторые другие специфические параметры, необходимые магам. Данные о состоянии ночного светила были чрезвычайно важны, ведь именно магнитные колебания, исходящие от луны, заставляли минералы, как и все в мире, вибрировать особым образом.

Конечно, за столько лет активной практики лорд Эдвард и сам научился чувствовать положение луны, но механические календари позволяли определить его любому человеку, притом абсолютно точно.

До наступления условленного часа дракона оставалась ровно двадцать одна минута.

– Экспериментальные образцы бомбы «Камелия» на борту? – Уже первые слова, едва пророненные лордом, давали понять, что тот настроен решительно.

Можно подумать, их могло не оказаться. Бенедикт на мгновенье запнулся, и лорд Эдвард вдруг живо представил, как он отвечает нечто вроде: «Э‐эм-м… Бомбы? А мы забыли их в Ледуме». Правитель усмехнулся и, отогнав глупые мысли, вопросительно глянул на адмирала.

– Так точно, милорд, – с готовностью отрапортовал Бенедикт. – Опытная партия насчитывает девятнадцать экземпляров. Профессор Мелтон дал подробные рекомендации по методике бомбометания и оптимальным метеорологическим условиям, которые вкупе позволят значительно увеличить эффективность новых боеприпасов. Все факторы на данный момент не выходят за пределы допустимых: давление, влажность и температура воздуха в норме, показатели ветра наилучшие.

– Тогда не будем медлить.

Упомянутые бомбы «Камелия» были недавним, совсем свежим изобретением профессора Мелтона. Гениальный ученый разработал усовершенствованное взрывчатое вещество, которое требовалось испытать, прежде чем запускать в массовое производство.

Лорду Эдварду не терпелось увидеть новинку в действии, и вот подходящий случай представился. Точнее, был тщательно организован, ведь победа любит подготовку.

До часа дракона еще оставалось время, и большинство оборотней не успели покинуть город, хотя отток их с улиц уже начался. Едва завидев черные корабли Ледума, многие нелюди как будто почувствовали опасность и поспешили прекратить бой, чтобы убраться, не искушая напрасно судьбу.

Так разве обязательно теперь соблюдать эту утомительную точность? Всем ведь известно, лорд Эдвард не любит ждать.

Разросшаяся популяция нелюдей нуждается в регуляции. Кроме того, для пущего правдоподобия серьезные потери должны быть среди всех участников противостояния.

Между тем Бенедикт уже отдал необходимые распоряжения, и спустя какую-то минуту изображение на наглядном столе изменилось. На северной границе Ламиума быстро распускался огромный цветок взрыва, накрывая часть города непроницаемым свинцово-серым облаком.

Раздался оглушительный грохот, и дирижабль слегка тряхнуло.

– Квадраты четыре и пять, – отрывисто приказал лорд Эдвард, упершись руками в стол. – Увеличьте масштаб в десять раз!

Маги немедленно исполнили волю правителя, но это не помогло разглядеть хоть что-то: в воздухе покрывалом висела плотная пелена.

А рассветное небо было полно огня!

Когда пламя и дым наконец рассеялись, лорд Эдвард и остальные с удивлением обнаружили, что никаких видимых разрушений нет. Однако участок города, подвергшийся атаке, выглядел неживым, будто замер в неостановимом течении времени. Казалось, жители покинули его, уйдя по каким-то срочным делам: на улицах не было ни одного живого существа.

Безлюдно, тихо и чисто. Ни следа грязи и крови, ни единого тела оборотня или человека – все они будто исчезли.

Правитель был впечатлен и даже слегка обескуражен. Что же это получается: новые бомбы Мелтона, разрываясь, дают мощный объемный взрыв и, судя по всему, продуцируют некие волны, которые испаряют живую материю. Приятно удивило то, что здания и сооружения при этом остаются в сохранности. Помимо высокой боевой эффективности таких боеприпасов, они очень выгодны экономически, ведь после войны не придется тратить дополнительные средства на реконструкцию.

– Невероятно! – Лорд Эдвард не скрывал восхищения. – Это подлинное оружие будущего. Мелтон поднял науку на уровень магии!

Говоря это, правитель был не вполне честен и даже немного лукавил. На самом деле, человеческая магия всегда неотступно следовала за наукой, копируя ее передовые достижения при помощи энергии минералов. Маги не создавали ничего принципиально нового – лишь воссоздавали уже существующее. Возможно, в более грандиозном масштабе или усовершенствованном варианте, но только копировали.

Вот и теперь, когда профессор Мелтон изобрел новое оружие, избирательно поражающее органику, лорд Эдвард получил возможность сделать то же самое, используя законы и принципы, обнаруженные гениальным ученым.

Однако в кажущемся простым вопросе были свои сложности. Моделирование реальности в условиях когнитивного мира требовало абсолютного понимания процесса. Только тогда им могли управлять, воссоздавать с высоким, математическим уровнем точности.

Правда, существовали минералы, которые работали с более тонкими материями. Они давали некий вероятностный, непредсказуемый результат, произвольно комбинируя последовательности случайностей. К примеру, с их помощью увеличивались общие шансы победить в войне или прожить долгую счастливую жизнь – шансы, соотношение которых невозможно просчитать, ибо речь идет о весьма условных, субъективных понятиях.

К сожалению, по какому-то не изученному до конца закону такие минералы влияли абсолютно на все области жизни, включая и те, которые, на первый взгляд, никак не связаны с чародейством. Это опасные камни, менявшие судьбы людей одним им ведомым образом. Приверженцы таких были весьма немногочисленны, а консервативные заклинатели относились к ним настороженно, называя отступниками.

Однако лорд Эдвард не сумел сразу ухватить суть процесса, а потому дал знак продолжать. Бомбы разрывались одна за другой, испаряя всякую плоть в радиусе примерно двухсот метров от эпицентра взрыва. Солнце величаво восходило над горизонтом. Подобно призракам смерти, черные дирижабли Ледума медленно проплывали над городом, оставляя за собой чистое пространство – ни живых, ни мертвых не оставалось на нем.

Наконец бомбы кончились. Механизм взрыва, всегда более или менее одинаковый, был для правителя предельно ясен: аэрозольные смеси различных газообразных и жидких веществ, а также порошковые взвеси воспламенялись с помощью детонаторов. В зоне поражения молниеносно поднималась температура и возникало чудовищное давление, несовместимое с органической жизнью.

Но что происходит дальше? Почему поражающее воздействие ударной волны распространяется только на живую силу? И куда испаряется материя? Возможно ли, что взрыв приводит к образованию локальных очагов вакуума – пространства, свободного от вещества, без материи и энергии, не содержащего реальных частиц и полей?

Но это же невозможно. Невозможно вот так заменить энергию пустотой, а пустоту – энергией. Таков закон. Пространство вакуума всегда должно быть равно нулю, иначе сами принципы мироздания пошатнутся, и извечное равновесие сил нарушится.

Лорд Эдвард покачал головой и приказал держать курс на дворец правителя. Сегодня Мелтон превзошел самого себя. Кто знает, может, его сомнительные эксперименты с управлением временем также окончатся успешно? А пока… Устройство новых бомб оказалось слишком сложным, чтобы разобраться с ним самостоятельно. Придется все же навестить молчаливого затворника Магистериума и добиться внятных разъяснений и практических советов.

Когда дирижабли достигли дворца и зависли над ним, изображение над наглядным столом зарябило, прерываемое помехами, и в конце концов пропало. Лорд Эдвард криво усмехнулся, следя за потугами высших военных магов восстановить картинку. Тщетно. Было бы даже удивительно, если бы дворец не был оборудован дополнительной системой информационной защиты. И сейчас она находилась в руках грамотных и умелых.

Можно, конечно, лично вступить в утомительную магическую дуэль и в конце концов взять систему под контроль, но такие манипуляции отнимут много времени и сил. Пусть штатные заклинатели тренируются, подавляя активность противника, им лишний опыт будет только полезен.

Тем более особой необходимости в магическом слежении больше нет, ведь все прекрасно видно и так.

Лорд Эдвард вышел на палубу. Порыв ветра вновь всколыхнул его волосы, и те, подобно серебру, в беспорядке рассыпались по плечам. Адмирал Бенедикт и помощники неотступно следовали за ним.

– Дайте команду готовиться к штурму, – бесстрастно приказал лорд Эдвард, невооруженным взглядом осматривая раскинувшийся под ним дворец и весь беззащитный город.

Город, который почти принадлежал ему.

* * *

Кристофер наконец поднялся из-за письменного стола и прошел из рабочего кабинета во внутренние покои.

Одна из жилых комнат, отведенная для размышлений, была оформлена в сдержанных прозрачно-синих тонах на общем бежевом фоне. Царящая тут атмосфера покоя способствовала плавному течению мыслей.

Окон в комнате не было, а две смежных стены представляли собой особо прочное стекло, за которым колыхалась окрашенная в серебряный цвет вода. Вода казалась густой, похожей на прохладную ртуть. В ней парила взвесь светящихся частиц и флегматично передвигали плавниками тщательно подобранные по цвету рыбы – темно-синие, почти черные, оттенком напоминавшие излюбленные Кристофером сапфиры. Изысканно-узкие треугольные тела их медлительно и грациозно скользили в воде.

Наблюдать за хаотическими перемещениями рыб было интересно, вода же всегда действовала успокаивающе. Источники влаги в Бреонии имели в основном подземное происхождение, а потому аквариумы были настоящей редкостью и предметом роскоши. Крупных декоративных рыб, лениво плававших здесь, вывели искусственно, специально чтобы радовать глаз обеспеченным аристократам.

Две другие стены комнаты занимали зеркала, сейчас закрытые плотной материей.

Кристофер чуть потянул ближайший витой шнур, и занавеси плавно разошлись, открыв взгляду высокое, от пола до потолка, зеркало. Границы немедленно раздвинулись, и комната превратилась в огромное пространство, заполненное бесчисленными рыбами.

Надо сказать, зеркала были исключительным явлением как во дворце, так и во всех государственных учреждениях Ледума: лорд Эдвард отчего-то недолюбливал их.

А вот Кристофер, наоборот, любил.

Он придирчиво всмотрелся в свое отражение, изучив тон кожи, разрез губ и глаз, прихотливо уложенные извивы волос. Он был по-настоящему, идеально красив, и знал это. Более того, Кристофер считал, что никто в целом мире не сумеет соперничать с ним, а потому неизбежно был влюблен лишь в самого себя.

Эгоистичная любовь эта сопровождала аристократа с детских лет, возможно, с момента самоосознания, и с каждым годом только росла и крепла, по мере того как к щедрому дару природы, красоте, прибавлялись разнообразные таланты, а также формировался гибкий, неординарный ум эстета.

Каково же было изумление Кристофера, когда в один из дней он вдруг обнаружил, что ошибался насчет своих убеждений. Сердце, подобное прозрачному льду, оказалось бессильно перед твердостью алмаза – тот безжалостно раскрошил его, не посмотрев на красоту, наполнив холодную душу непокоем.

Правителю Ледума и без того принадлежали многие сердца, теперь же он с легкостью, сам не подозревая о том, овладел всеми мыслями и желаниями Кристофера. Чувство это представлялось сродни истинно религиозному фанатизму, обожанию преданного раба, боготворящего возлюбленного господина. Это была смесь восхищения и преклонения.

Одержимость, которую следовало побороть.

Никогда не надеялся Кристофер на что-то иное, кроме как шанса в полной мере проявить свои способности, служа на благо родного города и своего лорда. Таланты его раскрылись во всей красе, и вскоре он получил высокий пост главы службы ювелиров.

Идеал же, который избрал и принял Кристофер, обязан был быть недостижимо высоким и первое время действительно казался таковым.

Ни в коем случае не проявляя даже тени эмоций, Кристофер быстро приобрел расположение правителя, которого откровенно тошнило от угодливости и раболепия окружающих. Несмотря на склонность к деспотизму и желание все контролировать, лорд Эдвард довольно высоко ценил в людях чувство собственного достоинства, а потому приблизил Кристофера к себе.

Но желанная близость правителя вместо удовлетворения принесла неожиданные страдания. Теперь, когда идол был совсем рядом, с него слетела позолота, и осколки разбитого сердца тяжело заворочались в груди, настойчиво требуя большего.

Сокровище, казавшееся прежде недоступным, теперь находилось на расстоянии вытянутой руки.

Однако Алмазный лорд оказался жесток. Терпеть его придирки и постоянные перепады настроения давалось непросто человеку, столь высоко ценящего себя. Возможно, Кристофер не сумел бы переломить свою гордость, если бы правитель не казался столь неоднозначным и сложным для понимания. Грубость его порой была куртуазна до изыска, а издевательства столь изощренны, что доставляли болезненное, ненормальное удовлетворение.

Поняв, что намеренно или нет, а лорд постепенно сводит его с ума, Кристофер испугался. От опасных запретных чувств решил сбежать он в мир ночных увеселений и наркотических снов, однако те не смогли разорвать многолетний плен.

Заменить один наркотик другими не удалось, сделалось только хуже.

Вечен ли этот тягостный плен?

Иногда Кристоферу казалось, что правителю известна его тщательно скрываемая тайна, так явно тот порой вызывал его на откровенность, забавляясь и играя, как кошка с мышью. Конечно, лорд Эдвард не мог воспринимать его всерьез.

Но Кристофер не поддавался на провокации, зная, что занимавшие высокие государственные посты не могли преступать определенных границ, а те, кто все же имел кратковременные интрижки с лордом, немедленно переходили в разряд людей для удовольствий и быстро катились по наклонной до самого дна. Можно было любить кого угодно в этом грешном городе, но только не лорда Эдварда. Это было подобно социальному самоубийству. Кристофер знал: в случае ошибки правитель погубит его.

Так и случилось.

Даже его яркая, сияющая красота не смогла ослепить лорда! С момента дарования ленты премьера правитель откровенно пренебрегал им, даже не считая нужным смягчать свою немилость. На Кристофера обрушилась целая лавина новых обязанностей, заставляя с утра до поздней ночи сидеть над важными государственными бумагами, не поднимая головы. А лорд лишь присылал краткие записки с указаниями и требовал подробных отчетов в письменной форме!

Кристофер допускал, что обдумывание политической ситуации и подготовка к войне отнимает много времени и сил. Однако лорду по-прежнему хватало с лихвой на таинственные ночные отлучки из дворца и на развлечения.

Чего только стоит последняя протеже правителя при дворе, очаровательная Севилла, дочь семьи одновременно и богатой, и знатной. Одно только горе: невозможно глупа. Но ей и не приходится, верно, вести ученых бесед: лорд Ледума брал с каждого по способностям.

В глубине души Кристофер терпеть не мог несносную девчонку, но терпеть все же приходилось.

Премьер страдальчески скривился, одновременно упиваясь благородным выражением трагизма, исказившим тонкие черты лица. Не выжил ли он из ума? Горькое, больное чувство – ревность. Как долго сможет он еще скрывать его? Как долго сможет просто выносить боль, разрушающую, ранящую изнутри? Кажется, это был предел. Должно забыть все и ожесточить сердце, пока оно окончательно не разбито.

О Изначальный, да что с ним не так? Как смертный дошел до того, что посмел предъявлять права на божество? Как решился на столь дерзкий мятеж?

Кристофер нахмурил брови. Здесь нет его вины: лорд Эдвард сам вынудил его. Слишком долгое время он развлекался, вытягивая по одной все жилы. Правитель оказался несправедлив к своему верному поклоннику: приблизил и оттолкнул самого преданного своего слугу.

Вот и сейчас, нацепив на Кристофера черную ленту, правитель буквально узурпировал свои права на него, лишив возможности снять напряжение всем известным способом. Отныне никто во всей Бреонии не посмеет даже прикоснуться к нему! Чтобы забыться, Кристоферу оставались только наркотики и крепкий алкоголь, других вариантов не было. Однако плоть, привычная к тому, чтобы ей дарили блаженство, бунтовала, протестовала против ограничений. Плоть не желала убивать себя токсичными веществами – она жаждала таинств, горячих прикосновений и неги…

Двойник смотрел на Кристофера синими глазами, полными слез, полными укора разбитой неразделенной любви.

Двойник был прекрасен.

Поддавшись минутному порыву, Кристофер приблизил бледное лицо к стеклу, и зеркало затуманилось от тепла его неровного дыхания. Эти губы были совершенны, их благородные линии напоминали чувственные лепестки цветов, изломанных порывом холодного ветра. Конечно, двойник не заслуживал этих мук. Прежде лишь он царил безраздельно в ныне истерзанном, томящемся сердце. Почему же все изменилось? Как дошел он до такого отчаяния? Непостижимо.

Кристофер вдруг коснулся губами отражения, желая утешить и его, и себя, безнадежно желая вернуться в прошлое. Но чуда не произошло: он дернулся назад, будто обжегшись о твердую поверхность стекла. Грубая материя оскорбила мучительно тонкие чувства.

На миг Кристоферу показалось, что двойник с мстительным удовлетворением следит за его страданиями, считая их заслуженной карой за предательство самого себя. Кажется, он на пороге нервного срыва.

Раздраженно задернув занавеси, Кристофер отвернулся от зеркала и устало побрел прочь.

По щекам его текли слезы, вызванные болью этого холодного, одинокого поцелуя.

Глава 28,

в которой обнаруживаются некоторые тайные связи

– По вашему приказанию подразделения особой группы «Серп» готовы к штурму, милорд, – осторожно сообщил Бенедикт. – Осмелюсь также обратить высочайшее внимание правителя на то обстоятельство, что осажденные подняли белый флаг.

В раздражении правитель плотно сжал губы. Да ну? Похоже, будто он не заметил трепыхающегося на ветру полотнища, спешно поднятого над дворцом вместо травянисто-зеленого знамени Ламиума? Ему что, нужно повторяться? Неужели Бенедикт полагает, что лорд Ледума дважды произносит распоряжения или, черт его побери, дает подчиненным подробные разъяснения?

На пороге грядущей войны с Аманитой бойцы должны получить необходимую тренировку в условиях, максимально приближенных к боевым. Кроме того, требовалось срочно испытать еще одно изобретение профессора Мелтона.

Однако заклинатель постарался взять себя в руки и не выплеснуть раздражение на талантливого и верного главу воздушного флота. Тот обладал большим потенциалом, и лорд Эдвард намеревался использовать его на службе еще много лет, если ничего непредвиденного не случится.

Конечно, правителю было не по нраву излишнее свободомыслие подданных. Но, с другой стороны, на войне как раз-таки умение самостоятельно принимать решения – первостепенное качество командующего. Если постоянно закрывать ему рот и вселять страх наказания, весьма скоро ценный навык атрофируется. Бенедикт попросту разучится думать и объективно оценивать ситуацию, привыкнет к положению, что всегда есть тот, кто решит за него. Тот, чьи приказы не обсуждаются и не подвергаются никакому анализу, а значит, выполняются бездумно.

Когда-нибудь, в самый неподходящий момент, это может сыграть злую шутку.

А потому Бенедикт должен знать: не возбраняется иногда обсуждать приказы. Это допустимо, но только затем, чтобы вернее уяснить волю правителя и исполнить ее наилучшим образом.

Лорд Эдвард обернулся к нему и прямо посмотрел в глаза.

– Хорошо, что взял на себя смелость заострить внимание, адмирал, и на всякий случай уточнить мои слова. – Правитель спокойно кивнул. – В штурме есть смысл. Я желаю увидеть «серпов» в действии.

Бенедикт все понял без излишних речей и сделал помощникам разрешающий знак рукой. По этому знаку операцию по захвату дворца лорда Доминика начали в тот же миг.

Последующие события развивались стремительно. Наблюдать за ними было одно удовольствие: с кораблей, как частый дождь, посыпались бомбы, и обширную территорию дворца заволокло едким фиолетово-красным дымом, напоминавшим горящий кровавый туман.

Эти снаряды не поражали огнем или ударной волной. Они содержали сильнейшие галлюциногенные токсины, вдыхая которые, маги утрачивали связь с реальностью и были не в состоянии не то что изменять, а даже адекватно воспринимать происходящее.

Таким образом подготовили приход «серпов» – и они тотчас явились на поле боя, снабженные специальной защитой органов дыхания и зрения. Часть их телепортировали военные маги, часть высадилась прямо с дирижаблей при помощи специальных строп или с парашютами.

Командиры подразделений без промедления повели отряды к заранее определенным целям. Действия их были хорошо отработанными, уверенными и слаженными, – лорд Эдвард откровенно наслаждался жутковатым, поставленным специально для него спектаклем.

Уже вскоре штурм завершился. Дым постепенно растворялся, и бойцы выводили из помещений на яркий солнечный свет мало что соображающих магов, связанных и совершенно безопасных без своих драгоценностей.

Однако не все прошло гладко.

По царящей внизу легкой нервозности лорд Эдвард догадался, что возникли проблемы. Получивший оперативное донесение Бенедикт мог лишь подтвердить его опасения.

– Милорд, к сожалению, нам не удалось вывести из строя всех дворцовых заклинателей, – коротко поклонившись, доложил тот. – Достаточно большая часть их сумела нейтрализовать токсичное загрязнение и сохранить магические способности. Осажденные надежно закрепились в тронном зале. Попытка захвата не удалась: мы понесли потери и временно приостановили действия. Каковы будут дальнейшие распоряжения?

Лорд Эдвард снисходительно улыбнулся. Странно было бы требовать от «серпов», чтобы те запросто расправились с таким количеством искусных и сведущих заклинателей, собранных в одном месте, да к тому же понимающих, что им больше нечего терять: смертельная ловушка захлопнулась. Обреченные, они дорого продадут свои жизни.

Тут «серпам» ничего не добиться. И без того они потрудились на славу: получили боевой опыт и показали высокую эффективность.

Правитель Ледума задумчиво посмотрел на все еще развевающийся над дворцом белый флаг, который они нарочно проигнорировали совсем недавно.

– Что ж, предложите им сдаться.

– На каких условиях?

Лорд Эдвард только покачал головой. Сегодня Бенедикт не уставал досаждать ему своей непонятливостью. Но делать нечего, нужно было потихоньку растить грамотного и преданного командующего.

– На милость победителя. Не думаю, что в их положении уместно диктовать условия. Никаких договоренностей. Никаких гарантий. И десять минут на раздумья.

С этими словами лорд Эдвард растворился в уже знакомом голубоватом сиянии.

Уцелевшие боевые маги решились принять безусловно заманчивое предложение. Их оставалось не более двух с половиной десятков, но это были лучшие из лучших. Возглавляла процессию Луцилла, единственная женщина среди осажденных во дворце.

Она же по совместительству была тем самым предводителем заговорщиков Ламиума, за спиной своего лорда вступивших в сговор в Ледумом.

Маги вышли по доброй воле, способные оказать сопротивление. Одним предупреждающим жестом Луцилла остановила метнувшихся к ним бойцов, не давая тем скрутить своих товарищей. «Серпы» попадали с ног, будто наткнувшись на невидимую стену, но оставались живы.

Взгляд Луциллы быстро нашел собственной персоной явившегося правителя Ледума, ступившего на чужую землю. Тот стоял неподалеку, в нежной тени цветущих деревьев, и с неподдельным интересом наблюдал за происходящим. Луцилла совершила несколько медленных шагов в его направлении, всем своим видом демонстрируя намерение вступить в переговоры.

Лорд Эдвард жестом позволил ей подойти ближе. Посмотрим, что там. Если снова скучные мольбы о помиловании или однообразные проклятья и обвинения, он будет очень разочарован.

Луцилла приблизилась еще немного и, оставаясь на почтительном расстоянии, грациозно опустилась на колени. В руках она держала усыпанный драгоценностями футляр с символическими золотыми ключами от города, подобный которому имелся у каждого правителя Бреонии. Этот футляр Луцилла протянула лорду и возложила к его ногам, а сама ритуально простерлась ниц, лбом касаясь земли, на которую сегодня пролилось так много крови.

– Приветствую тебя, августейший повелитель Ледума, – невозмутимо произнесла она, будто говоря о каких-то рядовых, само собой разумеющихся вещах. – Город Ламиум пал и принадлежит тебе.

Правитель с любопытством посмотрел на женщину. Неброская одежда негеральдических цветов делала ее похожей на прислугу, и только серьги из розового золота с крупными эвклазами с лихвой опровергали ошибочное первое впечатление. В высшей степени редкие минералы чистого нежно-голубого цвета горделиво сверкали в ушах, завораживая совершенным стеклянным блеском.

Они же говорили лорду Эдварду еще о двух немаловажных деталях: Луцилла была малоопытным, но от рождения очень сильным магом.

Вывод сделать было несложно. В Бреонии как таковые отсутствовали официальные учреждения, дающие высокую магическую грамотность. Более того, распространение знаний сами заклинатели стремились, насколько возможно, ограничить. Магия – это власть, а власть всегда была уделом малочисленной касты избранных, и расширять ее без надобности никто не желал.

Сведения о минералах считались тайными, а потому в большинстве случаев заклинатели продвигались по извилистому пути познания самостоятельно, практически вслепую, полагаясь лишь на интуицию и данные, полученные собственным опытным путем.

Исключение составляли рядовые военные маги, которых специально обучали стандартным боевым техникам и приемам в обмен на бессрочную службу. Им даже выдавали унифицированные драгоценные камни, как выдают мечи солдатам. В каждом полисе такой набор для военных магов определял лично лорд-защитник.

Обычно на такую службу призывались люди неблагородных сословий с небольшими дарованиями, но тем не менее это было намного почетнее большинства доступных им работ и оплачивалось также очень неплохо. Недостатка в желающих никогда не было, скорее наоборот.

И если военные сделали магию ремеслом, то были и те, кто сделал ее высоким искусством.

Избравшие путь высшей магии знали, что он, как и путь меча, требует постоянного самосовершенствования и практики.

Ценный опыт чрезвычайно редко передавался напрямую от учителя ученику, так происходило только в известных фамильных кланах, таких, как клан Севиров, где великие способности наследовались вместе с кровью. Чаще же опыт со временем перекочевывал на страницы особых книг, которые старательно береглись. Такие исключительные книги, личные гримуары заклинателей, существовали в единственном экземпляре и ценились на вес золота… да что там, гораздо выше.

За ними велась постоянная, непрекращающаяся охота ювелиров.

Но, так или иначе, каждый искатель знаний довольно скоро обнаруживал в практике определенные закономерности и пользовался ими, подводя теоретическую базу или нет.

К примеру, заклинатели знали, что человеческое тело пронизывают многочисленные энергетические каналы, которые находят выход в кончиках пальцев рук. По этой причине наиболее рационально было надевать кольца: с ними работалось легче и действеннее всего. Почти столь же эффективно показали себя браслеты и наручи. Сразу после рук шли макушка и центр груди – средоточие ментальной и сердечной энергий. Именно по этой причине большой популярностью среди магов пользовались разнообразные диадемы и медальоны.

Как видно, уши в перечисленные удобные зоны не входили, а потому манипулировать драгоценностями в них было довольно затруднительно. В прежние времена лорд Эдвард экспериментировал с серьгами, но быстро отказался от этой затеи: минералы зарекомендовали себя плохо, поддаваясь управлению почти так же, как если бы вообще не имели контакта с энергетическим полем человека.

Когда такое происходило, более сильный маг мог попытаться подчинить минералы себе, перехватив инициативу. Это было опасно. Если два заклинателя одновременно хотели использовать драгоценный камень, находящийся за пределами прямой досягаемости, им приходилось бороться за его внимание.

Все это говорило о том, что Луцилла имеет весьма скромный опыт в теории и практике, раз не пришла до сих пор к таким основополагающим выводам. В то же время она очевидно не испытывала дискомфорта в управлении столь неудачно расположенными на теле камнями, а значит, природная сила ее велика.

Луцилла была внучатой племянницей лорда Доминика, и о чистоте ее крови говорил глубокий черный цвет волос. Но, к сожалению, на этом достоинства заканчивались: внешности недоставало контрастов, которые считались обязательным признаком аристократической красоты. Пронзительные ведьминские глаза также были черными, и сам тон кожи казался несколько темнее, чем полагалось. Тяжелые линии нижней челюсти и чересчур массивный подбородок окончательно хоронили девичьи мечты о хрупкости и элегантности.

Хотя Луцилла и имела благородное происхождение, лицо ее было слишком невыразительным для такого высокого статуса, к тому же лишенным должного ухода и макияжа, который мог бы смягчить недостатки.

Единственным элементом ритуального раскраса была густо-алая вертикальная полоса, пересекавшая лоб от линии роста волос до переносицы, – смелый символ отступничества.

Мятеж был ей к лицу.

По правде сказать, лорд Ледума еще не определился, как поступить с лидером повстанцев, намереваясь принять решение на месте, в зависимости от обстоятельств.

Несмотря на внешнюю простоту, Луцилла показалась ему особенной. Коротко остриженные волосы были растрепаны и, по-видимому, никогда не знали сложных церемониальных причесок, которые полагались ей по статусу. Луцилла напоминала галчонка – маленького, взъерошенного, но чертовски упрямого. Перед лицом человека, от прихоти которого зависела судьба, ей удалось сохранить спокойное достоинство, лишенное страха или высокомерия.

Только один взгляд бросила она на правителя, но его было достаточно, чтобы прочесть, что в ее глазах нет ненависти и жажды мести. То, что лорд Эдвард различил в них, вполне подходило для будущей правительницы, которую он хотел бы видеть в Ламиуме – острый ум и готовность подчиниться могуществу Ледума.

Похоже, Луцилла с самого начала предполагала подобное развитие событий, но для достижения амбициозных целей была готова пойти на риск и неминуемо высокие жертвы. Лорд Эдвард высоко ценил таких вассалов – способных, самостоятельных и, что немаловажно, знающих свое место. Ламиуму все равно требовался новый лорд-защитник, и лучшей кандидатуры, по-видимому, не сыскать. Луцилла молода, сильна, хорошо осведомлена о положении дел в городе и к тому же находится в кровном родстве с трагически погибшим лордом Домиником… что дает все основания законно претендовать на трон.

– Ледум официально выражает глубочайшие соболезнования в связи с несчастьем, обрушившимся на Ламиум, – торжественно провозгласил лорд Эдвард. – Увы, роковое стечение обстоятельств привело сегодня к гибели многих невинных. К счастью, помощь подоспела прежде, чем город оказался окончательно разрушен: удалось вмешаться раньше, чем мирных жителей полностью истребили безжалостные обитатели Пустошей. Чтобы обеспечить безопасность уцелевших, маги Ледума под моим контролем быстро восстановят неисправную защиту и выставят более совершенные и надежные коды. Уверяю, отныне Ламиум может рассчитывать на всяческую поддержку с нашей стороны, миледи.

Услышав последние веские слова, Луцилла молча поднялась на ноги. Спокойно кивнула, выражая понимание возложенной на нее задачи и готовность не мешкая приступить к действию.

Впереди новоявленную правительницу ждала долгая и кропотливая работа по восстановлению и переустройству города, по взятию кардинально нового политического курса. Как капитан корабля, попавшего в бурю, Луцилла должна была удержать в руках рвущийся штурвал, принуждая почти погибшее судно совершить внезапный резкий разворот и двигаться в обратном направлении.

Рука ее была достаточно тверда для этого.

* * *

Едва вернувшись во дворец в Ледуме, лорд Эдвард почувствовал присутствие чужака.

Минувшая трудная ночь, за которую так и не довелось сомкнуть глаз, изрядно утомила правителя. Энергозатратные телепортации на значительные расстояния, серьезное расходование ресурса на ликвидацию лорда Доминика, нервотрепка с участием заклятых союзников оборотней – все это давало о себе знать. Тем не менее результат был хорош. Удалось успешно испытать бомбы, взять ситуацию в Ламиуме под контроль, быстро восстановить и стабилизировать магическое поле. К тому же новая леди Луцилла подтвердила сюзеренитет Ледума.

Все ожидания правителя оправдались наилучшим образом, и в эту минуту он хотел только одного – отдыха, чтобы восстановить силы. Однако посторонний в Северной опочивальне, предназначенной специально и исключительно для покойного сна, сильно осложнял воплощение планов в жизнь.

– Видят боги, ничего не меняется в Ледуме, – чуть укоризненно раздалось в тишине спальной комнаты, едва лорд Эдвард переступил порог. – Этот город будто застрял вне времени. Те же долгие дожди, те же сырые холодные ветры… И ты развлекаешься все так же гнусно и кроваво, Эдвард.

Голос звучал словно бы отовсюду, так что источник сложно было определить сразу. Голос поглощал тишину, накрывал с головою, как большая волна накрывает пловца – и тянет на дно обмякшее тяжелое тело.

– Неужели никто до сих пор не обеспокоен твоими, мягко выражаясь, бесчеловечными забавами? – Чистый голос с легкостью мог принадлежать ребенку, но в то же время слова и манера речи были чересчур церемонны даже для взрослого. Но это был знакомый, слишком знакомый голос, чтобы теряться в догадках. – Или человечность не к лицу августейшему правителю Ледума, который перестал относить себя к смертным? Люди, ох, люди… Достаточно какой-то пары-тройки сотен лет жизни, как вас уже поражает гордыня… впрочем, должен заметить, в твоем случае она поразила плод еще в утробе матери.

Лорд Эдвард молчал, устало прислонившись к двери, которую только что плотно прикрыл за собой, и голос, не дождавшись ответа, продолжил:

– Однако твой азарт завораживает меня, как и прежде. Так движения умелого факира завораживают кобру. С какой беспечной легкостью лорд-защитник покидает город почти на десять часов! Дерзкий план, но вполне в твоем духе. Совершенно безрассудно – и бесподобно. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет игристое.

– Какого черта тебе нужно?

Правитель сделал пару шагов внутрь, с растущим раздражением оглядывая комнату. Интерьер спальни, как и всего Северного крыла, был решен с использованием разнообразных оттенков фамильных цветов лорда Ледума – белого с небольшими вкраплениями голубого и серого.

Более изысканного сочетания, подчеркивающего благородство, утонченность и высокое положение владельца, просто не существовало. Идеально-белое пространство играло и переливалось нюансами: от натурального хлопка и снега до слоновой кости и сливок. Редкие цветные детали резко выделялись на общем нейтральном фоне, и особенное значение приобретала игра света, в зависимости от которого интерьер становился теплым или холодным.

Комната казалась пустой. Не сразу лорд Эдвард перевел взгляд на расположенное в уютном углублении алькова ложе. От посторонних глаз его укрывала ширма, сотканная словно бы из тонкого ломкого льда.

За ширмой смеялись. Смех напоминал прозрачный звон колокольцев, плывущий в раскаленном полуденном небе. Прохладный, завораживающий смех.

– Выражаться так надменно, так грубо способен только истинный аристократ, – неторопливо отозвался голос, перекатывая слова на языке, словно те были сварены из карамели – тягучей, густой и приторной. – Но не лучше ли тщательнее подбирать обороты, чтобы случайно не оказаться понятым неверно? Разве подобные нападки рассчитывал услышать я, лишенный радости видеть тебя почти двадцать лет? Должно быть, это недоразумение, и лорд Ледума не желал огорчать меня понапрасну. Или ты и в самом деле расстроен моим визитом?

– Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. – Лорд Эдвард несколько сбавил тон, угадав в последних словах гостя укор, мягкий, как прикосновение кошачьей лапки. Обманчиво мягкий. – Мне жаль, что тебе пришлось ждать десять часов. Что касается моего отсутствия, я счел вероятность нападения извне или же каких-то опасных событий внутри города ничтожно малой, чтобы принимать ее в расчет… Так зачем ты здесь?

– Ответ и на этот вопрос известен нам обоим, – остро парировал гость, продолжая улыбаться – так ласково, так сахарно, как если бы только что перерезал кому-то горло. И получил от этого удовольствие. – Поверишь ли, я сам иногда пугаюсь нашему с тобой всезнанию, Эдвард. Не следует ли иногда нарочно забыть о нем, оставить себе возможность удивляться? Блаженное чувство новизны, когда все бывает впервые… недоступное более.

Он негромко вздохнул, но лорд Эдвард вновь никак не отреагировал.

– Но нет – ты слишком прямолинеен, чтобы притворяться, не так ли? – насмешливо звенел голос. – И слишком азартен. Скажи мне, мой проницательный лорд, как высоко оценил бы Доминик вероятность умереть этой ночью? Думаю, так же, как и ты – «ничтожно малой». Меж тем он мертв, а город его омыт кровью и едва не уничтожен. Почему так происходит? Уверен, ты понимаешь, так же, как и я: потому что зачастую для всестороннего анализа и правильных выводов не хватает данных. Что-то остается сокрытым даже от самого пристального взгляда, и даже мудрейшие не в состоянии предвосхитить все. Мы ошибаемся, Эдвард. Возможно, в этом и заключается наивная прелесть жизни.

– Не равняй меня с Домиником, старым самодовольным глупцом, – не выдержав, сухо отрезал правитель. – Он проморгал заговор у себя под носом. Я же сам создал Ледум, в том виде, в каком он существует теперь. Я вылепил его из глины безвременья и придал чеканные формы будущего. Каждый вдох, каждый выдох этого города происходит с моего ведома и дозволения. Ничто здесь не может остаться сокрытым от меня. Ничто!

– Вот как? Удивительно. Значит, это с твоего высочайшего разрешения был убит твой сын? – Снова оскорбительный, невыносимый смех, впивающийся в разум сотнями раскаленных добела иголочек, сотнями сияющих осколков горного хрусталя, который приносит безумие, если его разбить. – Или думаешь, раз ты обеспечил тотальное слежение за подданными, те в благодарность не захотят тебя предать?

– Ни то ни другое, – угрюмо процедил лорд. – Ты снова прав, Альварх.

Он хотел было сказать что-то еще, но удержался и только скривил губы, демонстративно отворачиваясь от гостя к окну, как если бы тот мог видеть его нарочитые гримасы.

– Ну хорошо, хорошо, Эдвард, – примиряюще протянул Альварх. – Не сердись. Понимаю, ты утомлен своими приключениями и не настроен на светскую беседу. Я сам виноват – выбрал не лучшее время для визита. Сейчас действительно нужно отдохнуть как следует, набраться сил перед новым днем. Я вижу, он будет нелегким и столь же темным, как ночь… мы даже не заметим его прихода. Нити судьбы сплетаются в причудливые и страшные узоры.

– Не нужно играть словами и пугать меня туманными пророчествами. – Правитель с досадой поморщился. – Тебе известно, что я готов выполнять обязательства, но избавь меня от нелепых игр. Должно быть, ты скучаешь, очнувшись ото сна. Если пожелаешь, я…

– Нет, – коротко оборвал гость, и лорд Эдвард осекся на полуслове, едва не прикусив язык. – Не стоит. Поверь, я найду чем заняться, дитя, все в порядке. Но запомни: Игра будет продолжаться, пока существует этот смешной мир.

Альварх соскользнул с высокой кровати правителя и, сложив руки за спиной, наконец-то вышел из-за ширмы. На вид ему казалось не более четырнадцати-пятнадцати лет: кожа нежна, как бархат, а губы свежи, как лепестки утренних роз.

Особо чувствительные особы при виде этакой неземной чистоты и совершенства непременно прослезились бы от умиления. Мальчик был красив, белокур и очарователен, словно дивный ангел.

И только в темном меде холодных глаз зловеще шевелились сразу три зернышка зрачков.

Глава 29,

в которой бросают взгляд с другой стороны баррикад

Если в Ледуме давно уже не осталось табуированных тем, а традиции и церемониальный этикет сохранились лишь в среде аристократов, да и то в значительно облегченном варианте, то в Аманите, напротив, каждое событие в жизни человека, от момента рождения и до самой смерти, строжайшим образом контролировалось различными нормами, правилами и предписаниями.

По большей части их диктовала Святая Церковь, а также устанавливали законы светской общественной морали. Регламентировалось все: поведение в социуме и в семье, допустимые жизненные сценарии, внешний вид, даже цвета одежды, ношение которых дозволялось в зависимости от статуса и нюансов положения.

Нарушение формальностей неминуемо каралось. В зависимости от тяжести проступка наказание могло быть разным – от всеобщего порицания или даже изгнания до публичных пыток и смертной казни.

Лорд Октавиан Второй Севир был молод, и косность старых правил в значительной степени удручала его.

Однако в то же самое время правитель понимал, что соблюдение их держит общество в порядке, делает его более управляемым и стабильным, хотя и медлительным. И уж конечно открыто выступать против древних, устоявшихся веками законов не стоило, по крайней мере, сейчас, когда власть его так непродолжительна.

Всякое действие рождает противодействие: люди обязательно будут сопротивляться новшествам, даже если те в конечном счете облегчают и упрощают жизнь.

Увы, один человек не может сломать систему, будь он даже правителем города, самим лордом-защитником белой столицы Бреонии. Окружение делало лорда: свита влиятельных советников и сановников, с которыми волей-неволей приходилось считаться. Испокон веку власть правителя Аманиты зиждется на поддержке могущественной родовой знати, и не ему менять заведенный устав.

А потому лорд Октавиан еще несколько положенных по этикету минут любовался своим сверкающим на солнце серебряным городом с высоты окон августейшей резиденции, прежде чем соблаговолил неторопливо пройти в малый зал для личных аудиенций.

Отблески солнца от белых стен слепили глаза, и некоторое время пришлось привыкать к комфортному освещению. Подобным же образом слепило гостей пышное великолепие столицы.

Во всей Бреонии не нашлось бы полиса, способного соперничать с Аманитой в размерах: ни один житель, даже родившийся, проживший жизнь и умерший здесь, в границах городских стен, не мог похвалиться, что знает белую столицу достаточно хорошо. Город был огромен и обильно населен. Для удобства им управляли сразу четыре младших соправителя – тетрархи, каждый из которых имел отдельную резиденцию в подвластном ему районе.

Соправители происходили из четырех влиятельных древних родов, каждый из которых традиционно имел частную армию и воздушный флот, обеспечиваемые из собственных средств. Дом Аманидов же как правящий дом, помимо личной преторианской гвардии и флота, распоряжался также городскими вооруженными силами и стражей, содержа их за счет немалых налоговых поступлений.

Номинально всей полнотой законодательной власти в Аманите обладал городской Сенат, а судебной – городской Суд. Однако советники и судьи высших рангов по удивительному стечению обстоятельств происходили из Первого дома, а потому политика их была неизменно согласованной и лояльной своему главе. Дом Аманидов уверенно царствовал вот уже почти четыре сотни лет, утвердив в столице устойчивую власть, и ничто не предвещало конца его спокойного правления. Именно Аманиды первыми достигли такого безоговорочного могущества, что титул лорда-защитника города, прежде назначаемого Сенатом в зависимости от реальных заслуг и доблестей, стал наследственным и теперь официально принадлежал их дому.

Чиновники и бюрократы Первого дома безоговорочно управляли Аманитой.

Терпеливо ожидающий высочайшего внимания человек низко поклонился и замер, также выдерживая необходимую паузу. Оба аристократа прекрасно знали регламент аудиенции. Лорд Октавиан Севир чинно опустился в кресло, с особой тщательностью поправил рукава торжественных церемониальных одежд цветов глицинии, которые носил как глава Первого дома, бросил краткий взгляд на темно-красные геральдические розы в пышном золоте мантии, которые носил как лорд-защитник Аманиты, и, не поворачивая головы, сухо произнес:

– Правитель имеет некоторое время, чтобы выслушать вас, советник Лукреций Севир.

Перед ним стоял не кто иной, как родной брат, к тому же старший, унаследовавший имя правящего отца. По всем действующим законам именно он должен был унаследовать престол. Однако, едва вступив в совершеннолетие, Лукреций совершил поступок, который шокировал и на долгие годы взбаламутил подобное топкому болоту общество Аманиты. Некоторые находили его проявлением необыкновенной мудрости и дальновидности, большинство же – явным признаком слабохарактерности или даже потери рассудка.

Приобретя возможность распоряжаться своим словом, Лукреций по собственной воле отказался от любых прав на престол – для себя и потомков, – чем вызвал сильнейшее недовольство и разочарование старого лорда Лукреция. До конца жизни отец так и не простил этого вероломного отречения и даже на смертном одре не проронил ни слова, унеся глубокую обиду в иной мир.

По праву рождения Лукреций занимал положение советника первого, самого высокого ранга, но, будучи по долгу службы в курсе всех событий, обычно не принимал активного участия в политической жизни столицы. Бывший инфант теперь жил уединенно в своем небольшом домене и крайне редко появлялся при дворе. А потому его внезапный визит и просьба об аудиенции стали для лорда Октавиана полной неожиданностью.

Но все же он не отказал.

– Если мой лорд окажет такую великую милость, – почтительно начал Лукреций, – я надеялся обсудить приближающуюся официальную церемонию вступления в права верховного лорда Бреонии, которая не проводилась по всем правилам уже целое столетие, а также дипломатическую переписку с Ледумом по этому вопросу, грозящую Аманите определенными сложностями. Позволено ли мне продолжить?

– Продолжайте.

Лорд Октавиан помрачнел и сдвинул брови, припомнив последнее послание из Ледума, которое он в припадке буйной ярости собственноручно разорвал на мелкие кусочки, а потом сжег. Магическое боевое пламя, знаменитое пламя красных корундов «голубиной крови», было визитной карточкой фамильной магии Севиров.

Да разве возможно стерпеть такое? Правитель Ледума попросту издевается над ним, смеется над всеми ими, дипломатами, политиками, аристократами. Он игнорирует правила и нормы приличия. Лорд Эдвард даже не снизошел до того, чтобы подписать письмо: официальный документ скрепляли витиеватая подпись, вензель и сургучная печать недавно назначенного премьера. И это вместо дорогостоящей металлической печати самого правителя… Какая неприкрытая насмешка! Лорд Октавиан задохнулся от гнева, припомнив изысканный аромат, который сохранила гербовая бумага, – аромат писавшей его лощеной, надушенной мускусом и лимонной вербеной руки.

Нет никаких сомнений: лорд Эдвард намеренно желает раззадорить их и привести в бешенство – и, надо сказать, он весьма преуспел. Поведение правителя Ледума вот уже многие годы до крайности раздражало многих. Царящий в его владениях разврат и невозможное падение нравов не укладывались ни в какие рамки! Само существование греховного города ставило черное пятно на всю цивилизованную Бреонию.

Решительно, рано или поздно этому нужно положить конец.

Сам лорд Октавиан, как и полагалось человеку его положения, являл собою безукоризненный идеал семьянина, пример для подражания каждого подданного. Он был помолвлен со своей дражайшей супругой практически с самого момента ее появления на свет, а восемь лет назад они заключили официальный союз, самый громкий и пышный брак последнего десятилетия.

Это был традиционный для дома Аманидов династический альянс. Когда пришло время выбирать спутницу жизни для будущего лорда, собрался полный совет, включавший старейших и влиятельнейших представителей старших семей Первого дома. Множество родственников не один день ломали голову над судьбой правителя и, как следствие, всей Бреонии, определяя наиболее достойную кандидатуру. Наконец по благородству происхождения и чистоте крови они выбрали его собственную племянницу, новорожденную Альбию Лукрецию Севиру, которая была младше на пятнадцать лет.

Ох, брак этот не был для лорда Октавиана легким, но в Аманите лорды не обладали привилегией самостоятельно решать столь важные для города вопросы. К счастью, совсем недавно он узнал, что юная супруга ожидает дитя – долгожданного благословенного первенца, который станет официальным инфантом. Хвала Изначальному! Лорд Октавиан перевел дух, с облегчением думая о том, что долг выполнен сполна и он может с чистым сердцем позабыть дорогу в спальню своей малолетней леди. По крайней мере, до рождения ребенка, а если родится желаемый мальчик, то, возможно, и навсегда.

Советники наконец-то закрыли щекотливую тему и перестали постоянно давить на него. Все они терпеливо ожидали дня родов и надеялись на лучшее.

– Милорд, – почтительно и очень аккуратно начал Лукреций, – тот факт, что правитель Ледума в категоричной форме отказывается присутствовать на церемонии, ссылаясь на невозможность оставить свой город даже на краткий срок, сильно тревожит тетрархов и многих влиятельных представителей Сената. Да и лорды других городов Бреонии обеспокоены не меньше нашего. Всех волнует немаловажный вопрос, как поведет себя сиятельный лорд Аманиты в этом случае?

– Церемония будет проведена. – Октавиан жестко стиснул унизанные рубиновыми перстнями пальцы, словно намереваясь стукнуть кулаком по подлокотнику кресла. Но вместо этого взял себя в руки и вернулся в подобающее правителю состояние величественного спокойствия. – Вне зависимости от состава участников. Те, кто решится манкировать приглашением верховного лорда… понесут наказание по всей строгости такого проступка.

Октавиан был не первым носителем своего имени в истории ветвистой династии Аманидов – полностью он звался верховный лорд Бреонии Октавиан Второй Севир. Обыкновенно, помимо личного и родового имен, в титулах правителей Аманиты присутствовали прославляющие их громкие прозвища, но только вступивший на престол молодой правитель деяниями своими пока не успел снискать такового. Само по себе имя его уже было знаменито и несло заряд и одновременно тяжесть некой миссии, посланной свыше. Октавиан Первый, отдаленный предок, по существу, и стал тем, кто положил начало долгому периоду правления Севиров, длящемуся по сей день.

Он был основателем рода.

В те неспокойные годы царствующий лорд лишился на склоне лет обоих наследников мужского пола, а потому принял решение усыновить выходца одной из меньших семей – активного и амбициозного юношу. Так в расцвете сил Октавий стал инфантом правителя Аманиты, в честь чего сменил полученное при рождении имя на «Октавиан». В правящий род влилась свежая, но не менее достойная кровь.

Годы прошли под знаменем яростной войны с нечистью и борьбы людей за положение доминирующей расы. Октавиан Первый был человек суровый, даже жестокосердый, и вошел в летописи с прозвищем Победоносный, так как именно при нем Бреония одержала решающую победу над оборотнями, после чего тех изгнали в Пустоши и Лес, откуда они не осмеливались серьезно тревожить человеческие города.

Ну, до недавних громких событий, разумеется.

– Милорд, последние события в Ламиуме вызвали волнения во всех городах Бреонии, – вполголоса заметил Лукреций, озвучивая витавшие в воздухе панические настроения, которые, однако, до сих пор никто не осмеливался произносить вслух. – Объединенное нападение трех кланов оборотней взбудоражило и повергло страну в ужас. Гнев и недоверие нарастают по всей Бреонии. Это время, когда зарабатываются легкие политические дивиденды – и так же легко и быстро теряются репутации.

– К чему вы клоните, Лукреций? – прохладным тоном проронил Октавиан.

– Авторитет правителя Ледума, спасшего Ламиум от полного уничтожения, значительно вырос, – вежливо пояснил тот. – Я бы сказал, что ситуация критическая. Ламиум уже потерян для нас, и это только начало. Чаши весов опасно колеблются, и малейшая ошибка может стать непоправимой. Действия лорда Эдварда, не желающего подвергать свой город опасности следующего нападения, выглядят в глазах общественности предусмотрительными и более чем оправданными. Опрометчиво в таких условиях совершать нападки на национального героя, проявившего себя подлинным защитником, и призывать пожертвовать безопасностью ради формальной церемонии. Следует поступить осмотрительнее, дабы сохранить одновременно одобрение и поддержку знати и простого народа Аманиты, а также верность союзников, которые ныне колеблются.

Октавиан покачал головой – так плавно, что совершенно прямые гладкие волосы, доходящие до самых плеч, даже не шевельнулись. Венец правителя, стягивающий их золотым обручем, украшали сразу три ярко-красных корунда – именитые «Сердца Бездны». Рубиновые камни переливались зловеще и мрачно, как сгустки тяжелого пламени. По легендам, возраст «Сердец» превышал тысячу лет, и они даровали владельцу мудрость и силу дракона, а в час опасности предупреждали радикальным изменением цвета.

Стоит заметить, что собственные волосы правителя были острижены коротко и имели благородный черный цвет. Поверх них, по установленному в Аманите закону, он носил белоснежный парик, той формы, которая дозволялась только лорду. Такой же аллонжевый парик, только с другой прической, носил и Лукреций, и вся высшая аристократия столицы, что отличало их от аристократии других городов.

Моду на знаменитые белые парики ввел как раз Октавиан Первый Севир, еще четыреста лет назад, и до сих пор эта традиция строго соблюдалась. Победоносный лорд был столь честолюбив, что не удовлетворился даже редким черным цветом волос. В тщеславии своем он возжелал стать избранным Изначальным «белым волком», из тех, кто рождается на тысячу самых чистокровных аристократов. Высшая аристократия немедленно переняла эту прихоть, хотя подлинных беловолосых, конечно, не было среди них. За последние четыре сотни лет в мир пришел один-единственный беловолосый – лорд Эдвард.

С тех пор большинство жителей Аманиты, помимо разграничивающих цветов и фасонов одежды, были обречены в обязательном порядке носить парики, цвет и форма которых также говорили о сословии и положении в обществе.

Воистину, бегло взглянув на человека, живущего в столице, можно было сказать о нем почти все по одному только внешнему виду.

– Я отказываюсь верить в сомнительную историю с бескорыстной и такой своевременной помощью. – Выражение лица лорда Октавиана стало суровым. – Конечно, сама мысль о том, что Ледум каким-то невероятным образом поспособствовал нападению оборотней, кощунственна. Даже худшие из людей не смогут сговориться с нелюдями: те попросту не вступают в переговоры и не заключают союзов. Тем не менее я глубоко убежден, что лорд Эдвард заранее знал о готовящемся штурме. Он намеренно отправил боевые корабли в Ламиум, стремясь захватить верный нам город и одновременно выставить себя в столь выгодном свете!

– Возможно, – не стал спорить Лукреций. – Но позволю себе добавить, что ни единого доказательства этому нет. Официально обвинять правителя Ледума мы не смеем: этому будут серьезные последствия. А наша разведка меж тем не располагает достоверными сведениями о какой-либо подготовке к такой непростой операции, если она действительно имела место быть.

– Наша разведка никогда не располагает достоверными сведениями, – раздраженно бросил лорд Октавиан, скрестив руки и нетерпеливо постукивая пальцами. – Да и недостоверными тоже. От них никакого прока! Мы напрасно тратим деньги на содержание совершенно бесполезной службы.

Правитель был весьма недоволен, услышав возражения, хотя и высказанные предельно деликатно. Но, если говорить откровенно, в словах Лукреция крылось зерно истины, и, наверное, именно это обстоятельство злило больше всего.

– Вам не хуже моего известно, милорд, какие затруднения испытывает внешняя разведка в Ледуме, – только и вздохнул Лукреций. – Несмотря на показную открытость, город заперт на замок, опутан сетями органов тайного сыска. Особая служба Ледума делает работу разведчиков других полисов практически бесполезной и заранее обреченной на провал. По сути, они занимаются лишь тем, что пытаются спасти от полиции собственные шкуры, не говоря уж о том, чтобы успешно внедрить оперативную сеть агентов.

– Вот как? – Лорд Октавиан чуть заметно приподнял бровь. – И кто в этом виноват? Вот ведь какие злодеи, не дают без усилий за собой шпионить. Нужно направить им ноту протеста.

Настроение правителя с каждым словом только ухудшалось.

– Вы правы, милорд, это исключительно наша вина. – Лукреций виновато развел руками. – Наши разведчики недостаточно подготовлены для условий Ледума. Винсент, действительный тайный советник первого ранга, вот уже много лет стоит во главе особой службы. Этот человек и в самом деле легенда. Мозг его обладает невероятными способностями: говорят, он успешно решает любые задачи, мгновенно анализирует большие объемы информации и принимает абсолютно верные решения. При этом совершенная эмоциональная сухость Винсента ужасает окружающих. Говорят, он сущий демон, а не человек.

– Разумеется, это не так. – Лорд Октавиан поморщился. – Он самый обычный человек, притом не маг, даже не потомственный аристократ. И как человек Винсент, конечно же, смертен. Не стоит окутывать его образ флером неуместной таинственности. Имейте смелость брать на себя ответственность за провалы.

– Осмелюсь заметить, милорд, что все покушения на Винсента за те годы, что он руководит особой службой, организованные нами или службами других городов, до сих пор оканчивались неудачно, – неожиданно не согласился Лукреций. – Сама судьба благоволит ему, судьба хранит вторую столицу. Повторюсь: сейчас не лучшее время наказывать за своенравие Ледум, и без того чрезмерно романтизированный и снискавший громкую славу города всех свобод.

Брови лорда Октавиана гневно изогнулись и медленно поползли вверх. Он наконец повернул голову и с пристальным вниманием обратил взгляд на Лукреция, впервые за долгое время разговора посмотрев брату прямо в лицо. Тот почтительно склонился.

– Должно быть, вы хотели сказать – города всех пороков? – недоуменно уточнил лорд Октавиан, будто не веря услышанному. – Не так ли, советник?

Лукреций Севир бледно, словно извиняясь, улыбнулся.

– Да, именно так… так называет его наша пропаганда, – тихо отозвался он, отступив на шаг. – Но множеству простых людей Ледум видится иначе. В их мечтах, безусловно, наивных, далеких от реальности, этот город похож на сказочный сон. Место блаженства, где люди равны, где все позволено. Где не нужно носить одежду одного цвета всю жизнь. Где провозглашено свободомыслие… тогда как у нас инакомыслящий немедленно объявляется врагом и идет на казнь. Эта мечта живет, потому что в ней есть потребность, потому что народ устал. Такой город нужно было придумать, даже если его нет, придумать, чтобы манить и давать надежду, чтобы овладеть многими сердцами. И лорд Эдвард придумал Ледум. Неважно, каково истинное лицо Ледума, без прикрас, но люди мечтают о нем. Да что скрывать, некоторые высокопоставленные господа, в том числе из правящих кругов Аманиты, инкогнито приезжают туда по несколько раз в год, чтобы отдохнуть и приятно провести время…

– Мне думалось, любезный мой Лукреций, – сердито оборвал лорд Октавиан, так и не дождавшись, когда же тот наконец спохватится и сам испуганно умолкнет, – вы должны понимать, что существуют вещи, которых не принято касаться даже вскользь, а тем более предавать продолжительному обсуждению, если не желаете отправиться на ту самую казнь, о которой вы тут так жарко рассуждаете. В особенности если ведете разговор с вашим лордом. С верховным лордом Бреонии.

Невозможно представить, чтобы его ушей вообще коснулась подобная крамольная речь! Лорд Октавиан был столь потрясен, что дал брату возможность раскаяться и незамедлительно исправиться, прежде чем он позовет стражу.

– Разумеется, милорд. – Лукреций кивнул, низко опустив голову. – Я все понимаю. Но именно об этих вещах я и явился побеседовать.

Глава 30,

в которой беседуют об инакомыслии и оживают призраки прошлого

– Сохраняйте спокойствие, сэр, и не делайте глупостей. Я не желаю вам неприятностей. Поверьте, я пришел с миром.

– Я так и понял, – с готовностью согласился хорошо одетый мужчина в возрасте. Мимоходом едва глянув в темное дуло револьвера, ненавязчиво направленного ему в лицо, он быстро перевел внимательный взор на незнакомца. Тот появился в доме столь неожиданно и бесшумно, словно возник прямо из-под земли, как призрак. – Совершенно ясно, что вы человек мирный. Итак, чего вам угодно?

– Беседы, и как можно более откровенной. Надеюсь, вы не откажете гостю в столь скромной просьбе.

– Ну что вы, что вы. – Человек замахал руками и учтиво поклонился. Присаживаясь на самый краешек стула, всем своим видом он давал понять, что не возражает против светского диалога, а оружия будто и не замечает. – Напротив, буду только рад выслушать вас, сэр, и с большой охотой отвечу на все вопросы.

– Тогда приступим. Извините, я не буду юлить и сразу перейду к сути. Как мне известно, вы – Альбер, глава «Нового мира».

– Прошу прощения?.. – растерянно переспросил тот, чуть приподняв брови. – «Новый мир»… что это? Впервые слышу о такой организации. Должно быть, при всем желании я не сумею помочь вам, дорогой незнакомец. Как жаль.

Себастьян немного смутился, глядя в удивленные, кристально честные глаза собеседника, которые казались немного близорукими и почти ощупывали его взглядом. Альбер был не молод, но и не стар, хотя светлые волосы уже успели поседеть на висках. Субтильное телосложение и длинные нервные пальцы выдавали натуру чувствительную и эмоциональную.

В противоположность этому, спокойствие и самообладание, которое тот проявлял сейчас, будучи совершенно беззащитным перед ворвавшимся в его дом вооруженным наемником, обескуражило и вызвало заслуженное уважение.

Помимо воли Себастьян начал сомневаться, что обратился по адресу. А что, если информаторы ошиблись? Или ошибся он сам? Вдруг он принял за таинственного Альбера вовсе не того человека? Ни в чем не повинного, случайного человека?

Мужчина деликатно улыбался, терпеливо ожидая продолжения разговора, и с каждым мигом приветливая улыбка его казалась все более обезоруживающей и обаятельной. Улыбка расцветала. Спустя какую-то минуту Себастьян уже чувствовал такое расположение к Альберу, словно дружба с ним продолжалась всю жизнь. Мужчина казался до боли знакомым, даже родным. Смотреть в его светлое, открытое лицо было тепло и уютно, будто в лицо матери. Широкой рекой разливалось, проникало глубоко в сердце согревающее умиротворение. Что-то легко коснулось самого сокровенного в душе, что-то мягкое и пушистое, как мех.

Не желая без надобности держать такого приятного человека на прицеле, Себастьян вознамерился было убрать оружие, но внутри слабо зашевелились неприятные червячки сомнений.

Стоп.

Что-то подобное уже было в его жизни, и совсем недавно: странная необъяснимая симпатия к незнакомцам, внезапное чувство доверия к человеку, которого видел впервые… совершенно необоснованного, несвойственного в такой ситуации. Похоже, с таким трудом добытой информации все-таки можно было доверять – перед ним легендарный глава общества Искаженных Ледума.

И уже не раз виденные, такие кроткие карие с золотинкой глаза только подтверждали это. Глаза выдавали его с головой.

– Сумеете, Альбер, еще как сумеете, – бесстрастно возразил Себастьян, поднимая ослабевшую руку с револьвером и точным движением поправляя прицел. – Но, боюсь, у меня нет никакого желания препираться и возвращать вам так некстати утраченную память. И без того потратил я слишком много времени – поверьте, найти вас было непросто, ох как непросто.

В ясных глазах Альбера отразились первые признаки беспокойства – на единственный миг, мельком. Затем лицо его снова разгладилось и осветилось все той же доброжелательной, чарующей улыбкой.

Заметив это, Себастьян нахмурился.

– Давайте договоримся сразу, – тихо предупредил он, – я задаю несколько очень простых вопросов, и за каждый неправильный ответ вы получаете пулю в живот. Продолжаем игру до тех пор, пока вы будете в состоянии говорить, то есть совсем недолго. Это плохой вариант развития беседы. Но, к счастью, есть и хороший: если будете честны, я узнаю то, что мне нужно, и просто уйду, не тронув вас. По рукам?

Альбер чуть сощурил глаза и перестал улыбаться.

– Я вижу, вы не такой, как все, сэр, – с подкупающей прямотой вдруг заявил он. – Вы не человек.

– Рад, что вы заметили. Но речь не обо мне.

– Хм, да уж я-то заметил. – Альбер развел руками. – А вот вы явно не знаете многого. Иначе не размахивали бы тут револьвером, а уже давно узнали все, что хотите.

Должно быть, Альбер намекал на какие-то особые способности сильфов, говорил о магии древней крови. Но Себастьяна не воспитывали среди народа его матери, а потому он мало что знал о нем. Некоторые черты старшей расы инстинктивно проявили себя на протяжении жизни, но, вероятно, не все. В любом случае, подсказать и научить большему было некому.

Поняв, что Альбер не намерен дальше ломать комедию и ему тоже можно не скрываться, Себастьян снял шляпу. Тут же растрепались, обретя свободу, волосы такого осеннего, такого насыщенного… лисьего цвета. Альбер во все глаза разглядывал примечательную внешность. Где же краски, как не здесь… редкие, запрещенные краски.

– Что же… Дело принимает дурной оборот. Увы, я не властен помешать допросу. Можете делать все, что захотите, но знайте: я не скажу вам ни слова. Не имею права. Даже одно слово может погубить всех нас.

Себастьян сухо усмехнулся в ответ. Ну, уже лучше – Альбер пошел на контакт и подтвердил свое положение. Дело за малым.

– Если вы видите, кто я, Альбер, значит, должны понимать, что из-за особенностей своего происхождения я не могу работать на Инквизицию, – попытался воззвать к его разуму Себастьян. – Чистоты моей крови для братьев-инквизиторов явно недостаточно, уж поверьте. Вы можете доверять мне. Я вовсе не собираюсь сдавать вас святой службе или же городской страже.

Искаженный молчал.

– Я не намерен причинять «Новому миру» какой-либо вред, – настойчиво продолжил Себастьян, – и вообще стараюсь держаться в стороне от политических дрязг. Меня привело к вам дело исключительно личного характера, которое останется между нами. Прошу, не заставляйте меня своим упрямством претворять угрозы в жизнь.

Альбер по-прежнему стоически молчал, и Себастьян не знал, что еще сказать, чтобы убедить сотрудничать. Однако Искаженный бросил пристальный взгляд на Себастьяна и, убедившись в его непреклонности, отвернулся. Выразительные глаза его померкли.

– В каких-то вопросах вы очень наивны. – Альбер печально покачал головой. – То, что вы полукровка, еще ни о чем не говорит. Многие Искаженные добровольно отказываются от борьбы и предаются властям, стараясь спасти свои жалкие жизни… Однако вы не из таких.

Себастьян с надеждой слушал, горячо желая, чтобы глава «Нового мира» решился помочь и не пришлось без надобности применять силу.

– Хоть вы и угрожаете мне, в ваших словах нет жестокости или лжи, – задумчиво проговорил Альбер. – Вы создаете впечатление честного человека. Я склонен поверить вашим мотивам… вашим глазам, хоть это и не глаза человека. Да, мне кажется, я могу пойти на риск и довериться вам. Я разбираюсь в людях… иначе мне было бы трудно в течение долгих лет занимать столь опасный пост. И сохранять нашу организацию не только действующей, но и весьма неудобной для существующего режима.

– Должно быть, непросто нести такое бремя в одиночку. – Себастьян вежливо кивнул, естественным образом подстраиваясь к неторопливой манере речи. – Возможно, ваш брат мог бы помочь вам в этом нелегком труде, останься он жив, не так ли?

Альбер чуть заметно поджал губы.

– Не понимаю, почему вас это интересует, – прохладно отозвался он. – Но из постановки вопроса заключаю, что откуда-то вам стало известно, что несчастный Грегор был убит по моему приказу. Увы, он ничем не мог помочь «Новому миру». Напротив, брат только мешал.

– Вот как? – саркастически хмыкнул Себастьян, не удержавшись. И тут же поправился, приготовившись выслушать семейную историю, которая обещала быть интересной. – Удивительно.

– Не спешите иронизировать, сэр: я говорю вам чистую правду. Правду, которую вы так желали услышать и которую силой потребовали от меня. Грегор хотел уничтожить «Новый мир».

– Уничтожить своих собратьев? – позволил себе усомниться Себастьян. – Но почему?

Версия смерти отца Софии от Альбера выглядела фантастической. Гораздо более правдоподобной казалась банальная и нередкая в тайных организациях борьба за власть.

– Я же уже сказал вам, что многие Искаженные предают нас. – В глазах Альбера появилась горечь. – Предают самих себя, свое предназначение, свою кровь. Они напуганы и раздавлены законами общества и желают только одного: чтобы их оставили в покое. Двойная жизнь, связи с подпольем, постоянная неравная борьба, готовность к худшему… Поймите, это не для всех. Почти никому из нормальных людей такого не нужно. Никто не желает годами хранить ужасный секрет, скрывать от целого мира то, что ты иной… Быть изгоем непросто. Если ты один, и представители городских властей нашли тебя прежде, чем собратья из «Нового мира», почти наверняка ты согласишься на все, лишь бы только тебе сохранили жизнь. Прежнюю жизнь.

– Что? – не поверил Себастьян. – Но ведь это обман.

Альбер пожал плечами и тяжело вздохнул.

– Да, бессовестный обман. Вы это понимаете, я это понимаю. Но простым людям, у которых в один из дней обрушился мир, бывает трудно принимать решения рационально. Они боятся даже помыслить о сопротивлении. Более того, под давлением социума они и сами считают себя уродами. Большинство забирают на принудительные общественные работы, перевоспитание, хорошеньких и молодых превращают в проституток. Но некоторых они оставляют на свободе как приманку. Чтобы потом, если их найдут наши агенты, они могли втереться в доверие собратьев и вывести на след руководителей «Нового мира».

Себастьян озадаченно присвистнул. Организация, которой приходится бороться не только с агрессивным внешним окружением, но и с внутренними врагами, по-видимому, обречена. И как им до сих пор удается существовать?

– Поэтому в «Новом мире» мы соблюдаем строжайшую секретность, – тихо ответил на незаданный вопрос Альбер. – Организация условно разделена на ячейки, и только руководители, проверенные временем и тяжелыми испытаниями, располагают всеми сведениями о подопечных. Рядовые члены не знают друг друга ни в лицо, ни по имени. Новичков мы и вовсе держим в изоляции несколько лет, прежде чем убедимся в их благонадежности. Все это время с ними осуществляет контакт лишь один наш агент, если, конечно, его не обнаружат и не убьют.

– Весьма продуманная стратегия, – должен был признать Себастьян, все еще не понимая до конца, к чему клонит собеседник. – Так что же сподвигло вашего брата на предательство?

– Дело в том, что он не рядовой Искаженный… – Альбер уже пустился в пространные объяснения. – Но прежде мне придется растолковать кое-что, чтобы вам стало понятно. Философия «Нового мира» заключается в том, что Искаженные, как нас презрительно именуют в обществе, не вырождение, а наоборот, следующий виток развития человечества. Когда появились первые ведьмаки, их тоже преследовали и пытались уничтожить приверженцы старых традиций, на тот момент сосредоточившие в своих руках власть.

Да, Себастьяну это было хорошо известно. Испокон веков люди стремились истреблять не таких, как они сами.

– Как вы знаете, люди – единственная раса, не обладающая магией крови. Мы объясняем это тем, что человеческая раса еще слишком молода по сравнению со старшими, чтобы кровь могла набрать силу. Но первые признаки этому уже есть – и это мы, Искаженные! Маги были лишь предвестниками. Да, они в совершенстве научились обращаться с материей и энергией, но вопросы более тонкие, тайны человеческого сознания и подсознательного, так и остались для них неразгаданными. Технологии управления разумом, к которым мы подобрались вплотную, им неизвестны. К тому же маги черпают силу из драгоценных минералов, Искаженные же – из самих себя.

Лицо Альбера озарило крайнее воодушевление, глаза заблестели, как у религиозного фанатика, придавая неотразимой харизме самую малую толику безумия. Но он был красноречив и убедителен, черт его возьми, очень убедителен! Как и положено бессменному лидеру еретиков.

– Допустим, – не стал спорить Себастьян, хотя лично ювелира не очень-то устраивал вероятный мир, где каждый, кому только вздумается, может попытаться управлять его разумом, – но способности Искаженных очень ограничены и непрактичны.

– Это пока, – убежденно заверил Альбер, вскакивая с места и всплеснув руками, как заправский оратор. – С каждым поколением силы Искаженных только растут, способности становятся более разнообразными и сложными. Нет сомнений в том, что за нами будущее. Возможно, оно наступит через пятьдесят лет, возможно, через сто пятьдесят, но оно наше! Мы только должны выжить, пережить трудные времена. К тому же, не забывайте о самом главном козыре, который и заставляет власть так дотошно выискивать и уничтожать Искаженных. Мы не переносим присутствие минералов – но мы не восприимчивы к их прямым воздействиям. Магия бессильна против нас!

Себастьян промолчал, скептически покачав головой. На месте Альбера он не был бы столь оптимистичен. Ведь магию минералов можно использовать и опосредованно. А жаждущие светлого будущего Искаженные сейчас напоминают голодную оборванную крысу, не смеющую и носа показать из щели, куда загнал ее хозяйский пес. И как они собираются выбираться, Себастьян не представлял.

– Грегор обладал многими редкими, даже уникальными талантами, – тем временем с нотками грусти добавил Альбер, – его, конечно, не ждала смерть или унизительные черные работы. С такими Искаженными работают лучшие ученые Магистериума, исследуя и пытаясь разгадать их феномен. Общество Ледума и не подозревает о подобном изучении, оно проводится тайно. Если способности Искаженного полезны, их будут использовать в своих целях. Грегор, к примеру, мог заставить человека говорить правду или ложь одним своим взглядом, тот даже не чувствовал воздействия. Брат также мог прозревать будущее… но, к сожалению, эта способность проявлялась спонтанно и не поддавалась контролю…

– А вы, вероятно, умеете убеждать окружающих в любых своих словах? – проницательно предположил Себастьян. – И располагать к себе? Ценный навык для лидера.

– Совершенно верно, – одними губами улыбнулся Альбер, и очаровательный взгляд его впервые показался отталкивающим и тяжелым.

* * *

Здание Магистериума, один из архитектурных шедевров Ледума, нависало над городом подобно диковинной птице, мощно расправившей гигантские, когтистые крылья колоннад.

В этот поздний час главный университет северной столицы словно вымер. Аудитории, залы, библиотеки – повсюду было безлюдно и тихо. Студенты и преподаватели разошлись по жилым комнатам, готовясь ко сну после трудного дня. Ассистенты, обслуживающий и младший научный персонал, выполнив рабочие обязанности, также отправились на заслуженный отдых.

Совершенно бесшумно Карл двигался по хитросплетениям хорошо знакомых коридоров, наслаждаясь давно позабытым ощущением упругости и силы активно работающих мышц. Память уверенно подсказывала дорогу. В общем-то, каждый из коридоров так или иначе вывел бы его к цели – главной винтовой лестнице, разница была лишь во времени и длине пути.

Магистериум поражал размахом. В нем было около ста самых разных лестниц, но эта сложная двухзаходовая конструкция казалась настоящим произведением искусства. Две изогнутые широкие спирали поворачивались в одном и том же направлении. Витки не пересекались, и те, кто спускался, никогда не встречались с теми, кто шел им навстречу. По этой великолепной лестнице с резным орнаментом можно было подняться на самый верх, в святая святых – приемный покой главы Магистериума, рядом с которым располагались его личные апартаменты.

Карл начал неторопливый подъем, тщательно ставя ногу на самую середину ступеней, и так от первой и до последней. Память не давала ему спешить. Память оживала, как весенний родник. Память шевелилась в нем подобно потревоженной во время глубокого сна змее – прохладные шершавые кольца чешуйчатого тела раздражали душу, которая давно уже перестала быть человеческой.

Видит Изначальный, отважившись когда-то на превращение, Карл и не предполагал, что оно столь сильно изменит его природу. Долгие годы минули с тех пор. Как же самоуверен он был, как беззаветно убежден в силе и твердости своей воли! Он рассчитывал приобрести чужеродную силу, но остаться человеком.

Он ошибался.

Вторая сущность решительно вошла в его жизнь, пробравшись до мозга костей, и прочно укоренилась в сознании. В отличие от большинства людей, имеющих весьма поверхностные представления об оборотнях, Карл проник в самую суть их сложного амбивалентного мировосприятия. Оборотни не были зверями, на время становящимися людьми, так же как не были они и людьми, способными перекидываться в хищников. Целями их превращений никак не могли считаться притворство или простая маскировка.

Эти создания обладали уникальной природой, расщепляясь и существуя одновременно в совершенно разных, но естественных для себя ипостасях. Оборотни жили словно бы сразу в двух телах, каждое из которых было родным и любимым, каждое из которых было носителем неотъемлемой части «я». Они могли находиться в любом из них сколь угодно долго, так как не испытывали жесткой необходимости перекидываться. Однако нелюдь, длительное время живущий только в одной ипостаси, мало-помалу впадал в психически угнетенное состояние и начинал ощущать себя неполноценным.

Потому-то, когда лорд Эдвард придумал лишить Карла возможности обращаться волком, тот почувствовал, будто у него отрезали половину сердца. Пережить изощренную пытку было тяжело, но день за днем Карл упрямо цеплялся за жизнь, обещал самому себе, что выдержит – и окажется в конце концов на свободе. И сдержал данное себе слово.

Наконец поднявшись, Карл замер на самой последней ступени. Сверху вниз глядя на ассиметричные изломы длинной винтовой лестницы, он откровенно упивался дивным видом. Глаз отдыхал, внимая красоте. О, как истосковался он по красоте за долгие годы созерцания одних только унылых стен темницы!..

До сих пор Карл не давал себе отчет, как невыносимы были эти годы.

Архитектурная конструкция казалась совсем невесомой, словно вихрь, застывший в полете. Было в этом что-то завораживающее – смотреть вниз, бесконечно, до головокружения, до погружения в гипнотический транс. Под таким углом белоснежная лестница с ажурными алыми перилами напоминала гербовую лилию Ледума, изысканную, раскрывшуюся навстречу солнечным лучам. Не только интересно, но и очень практично: винтовые лестницы позволяли значительно экономить пространство и сооружать высокие узкие башни, которыми так славился Магистериум.

Карл зажмурил глаза: где-то глубоко в груди заныли давно не поющие струны. Оборотня охватило необычное чувство, подобное тому, когда тревожит старая рана, которая давным-давно затянулась. Или когда напоминает о себе потерянная в бою конечность. Это ощущение невозможно унять, поскольку болит то, что больше болеть не может.

В огромном помещении Магистериума, со всеми его длинными коридорами и высокими потолками, с просторными террасами, вдруг стало нечем дышать. Острое, щемящее желание перенестись в прошлое, к исчезнувшим навсегда простым радостям, заставило слезы навернуться на сухих от бессонницы глазах. Возвратиться к безвозвратно ушедшим людям, к потерянному ощущению внутренней целостности… к самой атмосфере тех лет… если бы только это было возможно.

Карл сгорбился и отступил от перил, избегая опасной и в то же время манящей высоты. Покачнувшись, прижался спиной к прохладной стене, давая волю тоскливым переживаниям. Не думал он, что возвращение окажется столь болезненным, почти нестерпимым. Так долго запрещал он себе надежды и право на память, избегая безумия, и вот теперь… Безудержно, валом хлынули воспоминания, сметая на своем пути серые преграды запретов и ужас безвременья, горечь безликих лет заключения.

Незваная, это пришла ностальгия. Страшное чувство, когда вчера кажется лучше, чем сегодня или даже завтра. Когда в языке остается только прошедшее время.

Когда-то они учились здесь вместе: он, Мелтон и инфант Эдуард, сын проклятого Алмазного лорда, названный в честь отца. И, конечно же, несравненная Лидия. Всех четверых связывали странные чувства, которые для простоты можно назвать близкой дружбой, хотя крылась в них изрядная примесь и ревности, и юношеского соперничества. Они были смелы, умны и талантливы, но больше остальных, конечно, блистал Мелтон.

Уже во время обучения их одаренный друг проявлял пытливый интерес к фундаментальным наукам и вскоре после выпуска стал молодым перспективным профессором. Мелтон получил в управление кафедру точных наук, хотя сфера исследований его была обширна и часто распространялась на науки естественные и даже гуманитарные. Впоследствии новаторские теоретические разработки Мелтона успешно использовали в механике и военном деле, хотя технические возможности для их воплощения в жизнь нашлись не сразу. Без преувеличения можно было сказать: профессор Мелтон – гений, намного опередивший свое время…

Взяв себя в руки, Карл глубоко вдохнул и усилием воли одолел отчаянный сентиментальный приступ. Распрямившись, оборотень нервно запустил пальцы в волосы и направился к главному приемному покою. Несомненно, за минувшие годы он сильно изголодался по человеческому общению и эмоциям, но это не повод бросаться с головой в омут памяти.

Тоска по ушедшему – опасное чувство. Это для простых смертных дорога в прошлое закрыта на ключ, а нелюдям есть куда возвращаться. Но есть опасность: увлекшись, можно остаться в обратном мире навсегда, бесплотной тенью, тревожными снами живых. Так пусть же чувство утраты будет похоже не на нытье затянувшейся раны, а на фантомные боли в отрубленной руке. Возможно, так непоправимее, но так и честнее, и проще. Карл был готов решительно принять боль, но не самообман. Правда горька, зато она избавляет от ложных надежд, разрушительных иллюзий и излишних соблазнов.

Итак, он на месте. Не давая себе времени на новые сомнения и раздумья, Карл быстро дернул кольцо дверного молотка в форме головы льва с пышной гривой. Гулкий металлический звук громом раскатился в тишине спящего здания, информируя хозяина о нежданном посетителе.

Спустя какое-то время за дверью раздались неспешные, размеренные стариковские шаги. Карл невольно задержал дыхание, сердце колотилось намного быстрее обычного.

Ключ дважды провернулся в замке.

С большим трудом Карл узнал человека, открывшего ему дверь. Даже в этот поздний час тот был одет в длиннополую профессорскую мантию и, похоже, еще не завершал работы: кабинет за спиной главы Магистериума хорошо освещали старомодные масляные лампы.

Запах давно горящего масла мешался с приторным ароматом углей жаровен, делая воздух тяжеловесным и плотным. На матовой поверхности стола посверкивали хромированные подставки для перьев и чернильницы с тушью разных цветов, в творческом беспорядке лежали груды исписанной, исчерканной и, наконец, изорванной бумаги. Густо украшавшие ее графики, формулы и сложные математические выкладки привели бы в восторг знатока и в священный ужас – непосвященного.

Что и говорить, мужчина сильно изменился за прошедшие тридцать четыре года: опускавшиеся ниже плеч волосы, аккуратно схваченные в нижней трети лентой, поредели и сделались совершенно белыми; когда-то курчавые локоны разгладились и стали прямыми. Черты лица утратили былую мягкость и жизнерадостность: уголки губ резко опустились, брови, казалось, никогда уже не смогут изменить настороженно-хмурого выражения.

Самое же угнетающее впечатление производили глаза: потухшие, потускневшие от бессонниц и, кажется, слез, они походили на окна ветхого брошенного дома. Карл хорошо помнил время, когда в этом доме еще горел живой свет и хлебом-солью принимали добрых друзей.

Но прежний свет погас, и только ветер гуляет ныне по пыльным закоулкам души, обнажая и без того ужасающее запустение.

– А вы постарели, профессор, – просто сказал Карл.

Глава 31,

в которой решаются на откровенность

Лорд Октавиан Второй Севир молчал, ошеломленный и до крайности раздосадованный странными словами брата.

Никто в блистательной, сияющей белизной камня Аманите не смел открыто перечить ему. Прямое неповиновение есть измена. Страшнее этого преступления сложно сыскать!

Но что же делать теперь? Неужели и вправду – кликнуть ближнюю стражу, велеть арестовать Лукреция? Неминуемо последуют допросы, долгие судебные разбирательства… И сильнейшее давление, которое окажут на него тетрархи и влиятельная аристократия из подвластных им четырех домов, приведет к тому, что придется собственноручно подписать указ о смертной казни.

Спасти изменника даже лорд-защитник не сможет.

Это в Ледуме на троне восседал живой бог, принимающий решения единолично, в Аманите же правили строгие законы, не знающие исключений.

Мыслимо ли: обезглавить на главной городской площади аристократа крови из правящего дома Аманидов? Советника первого ранга, старшего из рода Севиров? Родного брата верховного лорда Бреонии? Какой невозможный позор… Неужели так желал начать он свое славное правление? Неужели такие скандалы помогут ему сделать Аманиту снова великой?

– Зачем испытываете мое терпение? – устало произнес наконец лорд Октавиан и вновь отвернулся. – Я разочарован, советник… как и наш отец был разочарован в вас. Увы, вы совершенно бесполезны для семьи. Говорите, что собирались, и постарайтесь более не попадаться мне на глаза. Никогда.

Лукреций низко опустил голову, но тем не менее упрямо продолжил свою мысль:

– К сожалению, милорд, вы уничтожили последнее официальное послание из Ледума. Возможно, нашим дипломатам удалось бы обнаружить в нем какой-нибудь небольшой промах или двусмысленность. Незначительный казус белли, который получилось бы использовать как повод для обоснованного объявления…

– Исключено, – холодно перебил лорд Октавиан, пытаясь спрятать эмоции. Из голоса их получалось убирать без следа, а вот благородно-серые глаза обычно выдавали его, темнея в минуты гнева. Хорошо, что мало кому позволительно смотреть лорду-защитнику в лицо. – Я не глупец. Меня готовили стать правителем с малых лет, и я хорошо знаком с особенностями дипломатической переписки. Как, впрочем, и вы.

Ведь и Лукреция Севира готовили стать правителем с самого рождения.

– С точки зрения формы эпистола была составлена безукоризненно, – вынужден был признать лорд Октавиан. – Содержание также укладывалось во все возможные нормы права. Это была превосходная отписка, в которой никто не сумел бы отыскать ошибок. Но помилуйте, Лукреций, мы оба умеем читать между строк и хорошо понимаем двуличный язык дипломатии. И знаете, что увидел я в том деликатном письме? Кровь! Ледум смеет угрожать войной – в случае если мы продолжим настаивать на приглашении!

– Это умелая провокация. – Вежливый тон голоса Лукреция вступал в противоречие с резким смыслом произносимых слов точно так же, как и тон посланий из второй столицы вступал в противоречие с их подлинным содержанием. – На самом деле Ледуму не нужно открытое противостояние, как не нужно оно и Аманите.

Лорд Октавиан покачал головой.

– Однако же, советник, противостояние с Ледумом становится дурной привычкой, – сухо заметил он. – Мы никак не сможем избавиться от нее без решительных мер.

– Милорд, если вы всерьез намерены возродить традиционную власть верховного лорда, – Лукреций на миг замялся, – которая ныне не может считаться даже номинальной, вам следует быть терпеливым и осторожным. Стоит всеми силами избегать войны, на пороге которой мы стоим, и постараться решить вопрос грамотным политическим давлением. Ввязываться в кровопролитную схватку, не имея перед Ледумом никаких зримых преимуществ, чистое безрассудство. Правитель Ледума, Алмазный лорд – коварный и изобретательный противник, его рискованно недооценивать. Очевидно, он намеренно провоцирует вас на действия, которые может осудить общественность многих городов. Не поддавайтесь.

Окончательно и бесповоротно выходящее за рамки придворного этикета, поведение брата все более и более повергало в смятение. – Мне послышалось, Лукреций, или вы смеете давать указания своему лорду?

Правильные черты лорда Октавиана исказила растерянность. Даже в обыкновенно бесстрастном голосе проскользнули нотки некстати проснувшихся эмоций, которые не полагалось испытывать правителю. Услышав это, Лукреций поднял взгляд и с почти отеческой заботой посмотрел на брата, старше которого был ровно на десять лет.

– Именно так, Октавиан, – спокойно подтвердил Лукреций. – Вы вправе прервать это вопиющее нарушение условностей, и я с позором отправлюсь в тюрьму… или даже на плаху. Но мне всегда казалось, вы умнее. Мне думалось, вы тоже устали играть по этим унылым правилам – они слишком тесны для вас.

– Не мною и не вами придуманы эти правила!

Лорд Октавиан недоверчиво посмотрел на того, чье лицо было так похоже на его собственное. Если говорить откровенно, в глубине души он любил Лукреция, а до восьми лет, в самом нежном возрасте, еще и почитал как престолонаследника и будущего правителя Аманиты. Авторитет его был велик. Тем не менее царящая в столице атмосфера бесконечных интриг и непрекращающаяся закулисная борьба за влияние быстро отучили Октавиана доверять людям, а тем паче верить в искренность их побуждений.

В этом застывшем в правилах городе масок так сложно открыться и довериться кому-то… Сам он долгие годы тщательно скрывал свои чувства, прятал их глубоко: общение с опальным старшим братом было ограничено и помимо его воли постепенно сведено на нет. Последние десять-двенадцать лет Лукреций и вовсе практически не появлялся во дворце, и Октавиан лишь изредка видел его на расширенных заседаниях городского Сената, куда, согласно протоколу, приглашали членов августейшей фамилии.

Видеть мельком, бросать осторожные краткие взгляды, избегая ненароком встретиться глазами… неся себя так высоко, как и приличествовало будущему правителю Аманиты.

Октавиану было вовсе не по душе такое положение вещей, и собственная холодность порой становилась невыносима, но положение обязывало. Статус предписывал неукоснительно соответствовать проклятым образцам и эталонам, доведенным уже до абсурда. Престолонаследник не имел права, не имел привилегии на свое мнение, тем более не мог выражать его вслух.

И год за годом он, как и все вокруг, сдерживал мысли и эмоции, глубоко прорастая внутрь себя. Так пустынное растение запускает корни в землю, оставаясь практически незаметным на поверхности. Жестокое, но необходимое условие выживания в этой идеальной, искусственно созданной и тщательно поддерживаемой действительности, в реальности которой лорд Октавиан иногда начинал сомневаться. В прекрасном городе, где холодная вежливость была хуже откровенной, честной вражды. В пуританском обществе, хронически больном белой горячкой этически безупречных мертвых идеологий.

И вот теперь… Лукреций решился говорить прямо, рискуя слишком многим, чтобы это могло быть фальшью, политической игрой. Октавиан высоко оценил подобную неожиданную откровенность – и смелость. Брат сделал первый шаг навстречу после стольких лет отдаления и молчания.

Нет, невозможно сейчас оттолкнуть его. Невозможно ему не поверить.

За годы мучительного одиночества Октавиан так устал никому не доверять.

– Алмазный лорд… – тем не менее с раздражением повторил он, испепеляя Лукреция взглядом. Но тот больше не опускал головы. – Вы тоже смеете величать правителя Ледума этим громким титулом, а сам Ледум в моем присутствии именовать второй столицей?

– Простите мне эти невольные глупые оговорки, милорд.

Лорд Октавиан Второй Севир, задумавшись, поднял глаза на высокие витражи с гербами Аманиты: Червленые Розы о пяти лепестках сияли в свете проходящего сквозь них солнца.

Не сравнить эту роскошь с болезненной бледностью лилейных гербов Ледума! Да еще и корни тех дьявольских растений нахально ползут прямиком в небо, словно насмехаясь над догматами Церкви.

За любовь к ярким пурпуровым цветам в официальных хрониках Аманиту возвышенно именовали Островом Роз. Разумеется, никакой воды в окрестностях столицы, равно как и в других городах Бреонии, практически не было. Но метафоричное упоминание это служило символом изобилия и благодати.

Розы – благородные королевы цветов. Любимые дети геральдики, с далеких времен они считались олицетворением красоты, верности и одновременно блистательности. При взгляде на них сердце наполнялось гордостью, а в памяти невольно всплывало великолепие прежних побед.

Побед, заслуженные результаты которых у них сумели украсть.

– Может, еще и белым демоном его назовете, вслед за нашими церковниками? Немыслимо…

Лукреций вновь молча поклонился.

– Ума не приложу, где лорд Эдвард раздобыл свои могущественные алмазы, – в недоумении проронил лорд Октавиан, – знаменитые и древние. Где он отыскал «Властелин»? В прежние времена правители Ледума, уж конечно, не располагали столь редкими драгоценностями. Даже в сокровищницах Аманиты едва ли соберется такое количество легендарных камней прошлых эпох.

– Правитель Ледума хранит много секретов, – с готовностью согласился Лукреций. – Именно поэтому он очень опасен.

– Допустим, – чуть мягче произнес лорд Октавиан, отводя глаза. – Но какое решение можете вы предложить вместо войны, на которую нас провоцируют?

– Неразумно первыми открыто нападать на Ледум, – поспешил ответить Лукреций, – в то время как у нас из-под ног выбивают почву, грамотно лишая вассалов. Силой этот колосс не свалить, по крайней мере, пока. Принудите лорда Эдварда к неповиновению, не оставьте ему другого выхода. Продолжайте мягко настаивать на приглашении: правитель Ледума наверняка не захочет склонить головы. Алмазный лорд проигнорирует церемонию, что наверняка вызовет всеобщее осуждение и порицание…

– Наверняка, – сквозь зубы процедил Октавиан. – Но что нам с того? Он занят этим беспрерывно. Он совершенно пренебрегает мнением общества.

В этих словах проскользнуло что-то, отдаленно похожее на зависть.

Определенно, лорду Октавиану было по душе устройство Ледума, такого свободного и одновременно такого подчиненного. Сила этого города крылась в его правителе и зависела от него, власть целиком сосредоточивалась в одних руках.

В Аманите же даже он, имеющий высший титул и номинально облеченный властью, не имел ее достаточно, чтобы изменить что-то в собственной жизни. Смешно, не правда ли?

– Вы не ошибаетесь, но сейчас другое дело, – терпеливо продолжил Лукреций. – Скандальное поведение лорда Эдварда обычно касается только его самого и служит причиной лишь для досужих сплетен и известной славы. Когда же Алмазный лорд станет единственным препятствием к объединению конфедерации, да еще и перед лицом внешнего врага… Ему трудно будет сохранить лицо. Позвольте правителю Ледума сорвать церемонию. Когда все соберутся, объявите, что верховный лорд вступит в свои права только в присутствии и с согласия всех вассалов – как первый среди равных. Упирайте на возрождение величия единой Бреонии, на усиление всеобщей безопасности. Скажите, что желаете избежать братоубийственной войны – ведь жители не должны расплачиваться за ошибки своих правителей. Нужно настроить простых людей против правителя Ледума и его режима. К тому же на церемонию не явятся те, в ком вторая столица черпает ресурсы, те, кто таким образом отважатся без околичностей подтвердить лояльность нашему противнику. Ледум – лакомый кусок, который нам пока не проглотить. Однако с меньшими городами справиться будет куда легче. Вот ими и займемся. Шаг за шагом мы одолеем их все. Мы должны перенять ту самую стратегию, которую использует сейчас против нас Ледум.

Внимательно выслушав слова брата, Октавиан внезапно почувствовал сильную усталость. Какая сложная и долгая борьба предстоит, как утомительна одна мысль о ней. Это было совсем не в его характере – плести интриги, бить исподтишка. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть, смириться с такой неприятной реальностью? Сможет ли он думать только так, как положено политику, и похоронить личное?

– Ваши речи говорят о дальновидности и зрелой мудрости, Лукреций. Я склонен прислушаться к ним. – Лорд Октавиан помолчал еще немного, прежде чем задать вопрос, который беспокоил его многие, многие годы: – Скажите, почему вы отказались когда-то от титула несмотря на то, что вас готовили к вступлению на престол с самого рождения? Отец всегда любил вас, первенца, сильнее… если быть откровенным, наш лорд любил только вас. У меня нет и тени сомнений, что вы с честью справились бы со всеми непростыми обязанностями.

Сильные внешние враги – это лишь одна сторона медали текущего положения дел. Вторая сторона, которая тревожила Октавиана не меньше, а может быть, даже и больше, – серьезные внутренние проблемы столицы.

Лорд Аманиты желал укрепить свою власть, сделать ее более осязаемой и реальной. Для этого нужно было дать укорот могущественной родовой знати, ослабить их цепкую хватку на горле и постепенно привести в покорность. Как это сделать, еще только предстояло решить.

– У меня иное мнение на сей счет, – уклончиво отозвался Лукреций, и в голосе его вдруг проявились нотки пугающей одухотворенности. – Я не хотел бы нести бремя абсолютной власти и ответственности, вкушать сладость и горечь сего прельстительного плода. С другой стороны, я мечтаю участвовать в формировании государства, близкого к идеальному, в котором ложь, насилие и нищета будут сведены к минимуму. Государства, которым можно было бы искренне гордиться. Этим и занимаюсь, разумеется, скрытно, по мере скромных сил. Долгое время наблюдая за вами, Октавиан, я счел вас достойным возглавить такое государство. Прежний лорд был иным. Вы же подлинный избранник небес, и ваша миссия чрезвычайно важна. Вы рождены, чтобы объединить Бреонию под священной рукой верховного лорда. Нет человека, который более вас заслуживает этот титул. На пороге ожидающих нас больших перемен и трудностей я хотел бы заверить вас в безоговорочной преданности. Я могу быть предан только вам. Я признаю вас своим сюзереном и готов служить для вашего блага, которое неразрывно связано для меня с благом Аманиты и всей Бреонии. Позвольте мне принести обет в знак искренности своих слов.

– Что ж… Ваше доверие – большая честь для меня, советник, – не стал возражать лорд Октавиан, удивленный и глубоко тронутый верноподданническими чувствами старшего брата.

Не такого он ожидал от сегодняшней приватной аудиенции.

Лукреций приблизился и, преклонив колени, на старом языке духовенства произнес слова традиционной клятвы. Старый язык по-прежнему широко использовали в столице для разных официальных поводов.

– Ваша воля – высшая ценность для меня, – провозгласил в заключение Лукреций, скрепляя свои слова поцелуем полы царственных пурпурных одежд. – Клянусь, я буду верен вам и в жизни, и в смерти, мой лорд.

Повинуясь внезапному порыву, Октавиан наклонился вперед и нежно обнял брата, рядом с которым вдруг почувствовал себя живым. Впервые за долгие годы.

– Я принимаю ваши клятвы и ваши службу, Лукреций, – с чувством произнес он. – Примите и вы мое покровительство. В вашем положении влиятельный покровитель вам будет полезен. Я стану для вас заступником.

– Благодарю вас, милорд, но я хотел бы просить об ином, – тихо произнес Лукреций. – Разрешите мне лично отправиться в Ледум и выяснить достоверно, что происходит там, в сердце враждебных нам сил, собрать необходимые сведения. Магическая система защиты города, как известно, не имеет изъянов. Однако я сильно сомневаюсь в этом. Вернее всего, мне удастся обнаружить какие-то… Подобная информация будет очень ценной. Возможно, она обеспечит победу в грядущей войне.

– Как можете вы предлагать мне такое? – ужаснулся лорд Октавиан, резко поднимая брови. – Лукреций, не в вашем положении покидать Аманиту и пускаться в сомнительные авантюры! В городе вас неизбежно схватят, а этого допускать нельзя, ведь вы Севир! Только представьте, какой будет катастрофой, попади в руки правителя Ледума человек столь высокого происхождения… Такой крупный козырь перечеркнет наши достижения, опрокинет все расчеты. А шантаж и вовсе вынудит Аманиту… вынудит меня пойти на любые уступки. Ведь ваша кровь дороже золота.

– Не преувеличивайте моего значения, милорд, – смущенно запротестовал Лукреций. – Моя жизнь – ничто в сравнении с той великой миссией, которую предстоит совершить вам.

– Не возражайте!

– Прошу прощения. Но сведения, которые нам требуются, стоят гораздо большего, и я с готовностью обменяю их на свою свободу или даже жизнь, если выбор будет стоять так. К тому же не хороните меня прежде времени. Эта вылазка вовсе не обречена на провал.

– Вы слишком самоуверенны, – без раздумий отрезал лорд Октавиан. – Для человека, который никогда не покидал Аманиту.

– И все же я имею для этого основания: в Ледуме у меня есть человек, который держит меня в курсе событий. Используя данные, которые он передавал мне последние несколько лет, я могу сказать даже, что знаю Ледум не хуже, чем Аманиту. Затеряться в северном городе не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд.

– У вас есть тайный осведомитель? – изумился лорд. – Не сами ли вы уверяли меня в невозможности внедрить в Ледуме разведывательную агентурную сеть?

– Это так. – Лукреций поднялся на ноги. – Но одиночке легче действовать, чем группе, в особенности когда имеет место договоренность только между нанимателем и исполнителем. В совокупности с правдоподобной, не вызывающей подозрений легендой, это делает шансы раскрыть такого агента весьма несущественными.

– Как предусмотрительно. И кто же сей загадочный человек?

– Милорд, – Лукреций смешался, – к сожалению, даже вам я не могу открыть этого. Ведь тайна, известная двоим, – уже не тайна.

Октавиан с легкой усмешкой кивнул.

– Так значит, у вас все это время имелись данные об истинном положении дел в Ледуме? Но почему вы скрывали это?

– Я не хотел подвергать своего агента ненужной опасности, – виновато объяснил Лукреций. – Если бы утечка информации из Ледума получила огласку, особой службе города пришлось бы усилить активность, что осложнило бы дальнейшую работу или сделало бы ее невозможной. Но не волнуйтесь, получаемые сведения не пропадали даром. Я использовал их, аккуратно корректируя политику Сената. Действовать приходилось исподволь, дабы избежать излишнего внимания со стороны лорда Лукреция и тетрархов, отношения с которыми, как вы знаете, у меня весьма и весьма прохладные. Что же касается моего пленения, оно маловероятно. Я сумею постоять за себя, если что-то пойдет не так. Без лишней скромности, во всей Бреонии найдется мало заклинателей, способных справиться с вашим покорным слугой. Как вы верно заметили, во мне течет кровь Севиров.

– Я не ставлю под сомнение ваши выдающиеся способности, советник, но… все же это очень рискованно. – лорд Октавиан был всерьез обеспокоен. – Использовав ресурсы правителя Аманиты, я могу помочь с незаметным проникновением в Ледум, но вытянуть вас обратно в случае опасности вряд ли получится.

– Я в полной мере осознаю риск, Октавиан, – спокойно подтвердил Лукреций. – Но, кроме меня, осуществить это никто не сможет. Я буду счастлив служить вам до тех пор, пока жив. И ради вас пойду на смерть. Позвольте мне быть полезным вам, мой сиятельный лорд. Во имя общего будущего, которое ждет Бреонию. Во имя дня, когда все мы будем наконец свободны.

Эти манящие слова о свободе… каким-то немыслимым образом попали прямо в него, застряв где-то между пятым и шестым ребром, где болели, стучали вместе с кровью давние несбыточные мечты. Скрепя сердце, Октавиан решил помочь им осуществиться.

– Да будет так. – Он тяжело вздохнул, неохотно давая согласие. – Я разрешаю вам отправиться в Ледум. Сообщите, когда будете готовы, и мы проведем ритуал. Будьте осторожны и знайте – если вы погибнете там, я сотру проклятый северный город с лица земли. Я не могу потерять вас… едва только найдя.

Приложив руку к груди, Лукреций с поклоном покинул своего венценосного брата. Неподобающе игнорируя государственные дела, лорд Октавиан Второй Севир еще долго сидел неподвижно, смотря на закрывшуюся за советником массивную дверь. Весенний воздух проникал сквозь открытые окна. Сегодня он казался особенно свежим и сладким, а сердце билось особенно гулко и часто, будто и впрямь начало наконец качать кровь вместо холодной темной воды. Длинные ресницы лорда увлажнили редкие и скупые слезы счастья, которые он немедленно утер платком.

В Аманите уже цвели вишни, тогда как в Ледуме, вероятно, только-только отошла зимняя слива. Так и должно быть, сейчас и впредь: одному городу надлежит вести, а другому – следовать. И помнить, что скромная красота сливы не идет ни в какое сравнение с пышным великолепием вишен, подобных спустившимся с небес на землю розовым облакам.

И как же прекрасна Аманита в этом розовом дыму! Нужно будет распорядиться и организовать торжественную прогулку по его серебряному городу, полюбоваться цветами, на которые в этом году совсем не оставалось времени.

Лорд Октавиан чувствовал, как тает внутри спрессованный долгими годами комок льда, чувствовал жаркую радость пробуждения.

Глава 32,

в которой тайное становится явным

– Вы правы, я действительно способен зачаровать любого человека, включая мага, – будто и не замечая неуловимо изменившегося выражения лица Серафима, чуть самодовольно подтвердил Альбер. – Я могу убедить в любом, самом невероятном факте и сделать это практически мгновенно… Понимаете теперь, почему они так стремятся нас уничтожить? Но вернемся к моему брату.

Он помолчал немного, прежде чем продолжить. Кажется, несмотря на общую словоохотливость, разговор на эту тему давался лидеру Искаженных непросто. Себастьян хорошо понимал скованность Альбера: в конце концов, это было нечто более чем личное, нечто сокровенное. Но другого выхода ювелир не видел – ему требовалась информация.

И добыть ее больше негде.

– В один не слишком счастливый день возлюбленную Грегора схватили инквизиторы и замучили в своих застенках. – Приятный голос Альбера сделался глухим и как будто бесцветным. – Увы, после этого происшествия брат стал иным – его словно подменили. Святой службе удалось нанести по-настоящему сильный удар: один из лидеров «Нового мира» морально сломался, разочаровался в методах и результатах деятельности организации. Грегор утратил веру в саму возможность будущей победы, он… сдался. Не сомневайтесь, сэр, я оказывал ему всяческую поддержку, но тщетно. После гибели любимой женщины брат так и не сумел оправиться и вернуться к прежней жизни, к нашей общей борьбе. Он больше не видел смысла в таком, как он сам выразился, жалком и ничтожном существовании вне системы.

– Понимаю, – негромко произнес Себастьян, и за единственным сухим словом скрывалось много собственной боли. – Это тягостное испытание.

– Да, как проверка на прочность, которую брат, к сожалению, не прошел, – сокрушенно вздохнул Альбер. – А самое главное: его вдруг стала без меры тревожить судьба единственной дочери, моей племянницы Софии. Фактически началась самая настоящая паранойя! Грегор ничего не хотел слушать, никаких доводов разума. Он был убежден, что София повторит ужасную судьбу матери. Всеми способами желая уберечь ее от трагической участи, он принялся оберегать дочь от всего мира. Но, уверяю вас, брат беспокоился напрасно: София вовсе не так беззащитна, как может показаться со стороны. С самого детства она приучена выживать. К тому же в следующем поколении способности Искаженных значительно усилились, а София – одна из самых одаренных наших детей! У нас были все основания гордиться ею.

При упоминании Софии дыхание Себастьяна невольно перехватило, а сердце замерло.

Почти сутки провалялся он без чувств в злосчастной мельнице, в луже собственной крови, рядом с телами убитых стражей. Еще не рассвело, когда Себастьян наконец пришел в себя. С трудом, но ему удалось незаметно выбраться из здания и скрыться, не оставляя следов. Обессиленный, он рухнул в какую-то придорожную канаву рядом с шумной развеселой таверной, где парочка забулдыг храпела и бессвязно бормотала что-то, отсыпаясь.

Воистину, лучшее укрытие – у всех на глазах. Да и видок у знаменитого Серафима был как раз соответствующий, потрепанный в должной мере, чтобы быть принятым за своего. Сомнительный комплимент, конечно, но уж как есть.

И тогда в запасе у Себастьяна оказалось много долгих часов, прежде чем кончилось действие минералов, которыми он был отравлен, и завершился процесс регенерации тканей.

Много страшных часов, чтобы подумать и сделать выводы.

Прежде всего, успокоившись, Себастьян разгадал загадку дракона. Понимание пришло само, едва Серафим устало прикрыл глаза. «Оставь то, что тебе не принадлежит» – как ни парадоксально, это также означало Моник. Он мысленно привязал ее к себе, не давая уйти, во что бы то ни стало пытаясь удержать среди живых. Может статься, само обращение в стража есть не что иное, как проекция эгоистичного, страстного нежелания Себастьяна терять ее навсегда. Мысли его, пусть и в уродливой форме, облеклись в реальность, и Моник осталась в этом мире.

Он попытался нарушить заведенный порядок вещей. В упрямстве своем он ошибся и должен был исправить свою ошибку.

Следовало отпустить Моник к Изначальному, в конце концов позволить ей умереть.

Приняв это, Себастьян почувствовал облегчение. Моник была наконец свободна – как и он сам. Гнетущий груз остался в прошлом. Люди слишком несовершенны, чтобы не раскаиваться и не сожалеть, но чувство вины не должно разрушать до основания.

С пронзительной ясностью Себастьян понял, что никогда более не будет счастлив. За разрушенное счастье цеплялся он с отчаянием утопающего, но напрасно. Как ни горько сознавать, но любви, их бессмертной любви с Моник больше не существовало. Взамен осталась только боль, которая не покинет сердце до конца дней и которую нужно принять. По крайней мере, теперь для него становился возможен душевный покой.

От прошлого тяжелые мысли Себастьяна неповоротливо развернулись к настоящему, и ответы на некоторые непростые вопросы стали вдруг очевидны.

Почему Маршал спасла его в «Шелковой змее», почему помогла ускользнуть, вместо того чтобы незаметно ликвидировать в общей суматохе? Несомненно потому, что еще не получала заказа на убийство. Но ведь с момента, когда он выбрался из клуба и бежал, до момента, когда они вновь встретились в мельнице, прошло всего-то ничего времени. Что же такое приключилось за тот краткий период, перетянувшее чашу весов?

Ответ был прост: встреча с драконом. Хотя хронологически она произошла раньше, чем Маршал пришла ему на выручку в «Шелковой змее», но прошла незамеченной никем. И только один человек впоследствии узнал о ней.

Только один человек.

Себастьян тяжело сдвинул брови, заново переживая нахлынувшее парализующее опустошение, вновь ощущая боль от неожиданного, вероломного предательства, которая не хотела утихать. В те муторные часы, в грязной канаве на задворках Ледума, он почти обезумел от этой боли, заглушившей физические страдания от ран.

С самого начала во всей путаной истории с черным турмалином Себастьян смутно ощущал какой-то подвох, словно его умело водили за нос, мастерски пытаясь провести. Стоит признать: его обманули столь виртуозно, что, даже мучаясь подспудно подозрениями, ювелир не сумел поймать их за руку, вывести лжецов на чистую воду.

Теперь же козыри лежали на столе. Карты были раскрыты, увы, по чистой случайности, и в этом нет никакой его заслуги.

Но как бы то ни было, а это след, ведущий прямиком туда, куда нужно.

Отныне можно быть абсолютно уверенным: и София, и Маршал работают на таинственного похитителя «Глаза Дракона». По приказу последнего они все время находились поблизости, присматривая за ювелиром и ходом его расследования, готовые вмешаться, если что-то пойдет не так. Когда же Себастьян сообщил Софии, что задал дракону вопрос о шерле и получил ответ, у нанимателя, разумеется, не возникло и тени сомнения, что всезнающее существо назвало его имя!

Тут нервы преступника не выдержали, и он решился убрать Себастьяна, которому, по всей вероятности, стала известна его тайна.

Покушение не было спланировано заранее – это лишь быстрая, спонтанная реакция на изменение существенных обстоятельств дела!

Себастьян едва не заскрежетал зубами, отчетливо понимая теперь, какой был дурак. С глаз словно спала пелена. Мало того, что совершенно напрасно он едва не расстался с жизнью: ведь в действительности, неправильно сформулировав вопрос, он упустил возможность узнать имя похитителя «Глаза Дракона». Так еще и это… прославленного ювелира обманула девчонка!

Почему на него постоянно обрушиваются напасти? Может, это он проклят, а вовсе не легендарный шерл?

Все, абсолютно все оказалось безнравственной игрой и притворством. Софию изначально подослали как соглядатая. Даже такое подозрительно своевременное нападение на Искаженную наверняка было подстроено, для большей достоверности легенды. Все это Себастьян, оборачиваясь назад, скрепя сердце, мог понять.

Но кое-что мужчина понять не мог. Как решился он поверить ее смешным, надуманным, противоречивым словам? Как закрывал глаза, не замечая странностей поведения? И, наконец, самое главное – как не почувствовал неискренности… увлекшись красивой, но, как оказалось, бездушной куклой? Ведь для него в их отношениях уже начало зарождаться нечто большее, чем влечение и банальная плотская любовь.

Неужели так сильна сверхъестественная власть Искаженной над разумом? Или же так сильна в нем жажда нового чувства и простого человеческого тепла…

Себастьян ощущал, что готов снова возненавидеть лживый, насквозь пропитанный лицемерием город, который, кажется, почти сумел полюбить. Змеиный город, где никому и ничему нельзя доверять – даже собственному сердцу. После стольких лет одиночества он почти открыл это глупое сердце кому-то, вдруг ставшему родным, позволил возникнуть связи, которую теперь снова придется вырывать с корнем!

Да как они только посмели так поступить с ним! Он что, игрушка? Просто пешка в чертовой шахматной партии? Жалкая пешка, даже не фигура, которой можно пожертвовать, не задумываясь?

Себастьян был по-настоящему зол. Как можно мешать ремесло и личное? В конце концов, это просто низко. Бессовестная девица залезла в самую душу и вывернула ее наизнанку – лишь ради того, чтобы помешать исполнить заказ, пусть даже и связанный с августейшими персонами!

Нет, не годится позволять фактически незнакомым людям так играть со своими чувствами. Слишком долго он был опрометчиво, непростительно добр и едва не поплатился за это жизнью. Пришло время ожесточить сердце и слушать голос холодного разума.

Пришло время оправдывать гордое звание профессионала. Доказать, что не зря носит он плащ ювелира, которого многие из его цеха, вдобавок, считают лучшим.

– Так что же все-таки произошло? – Усилием воли Себастьян заставил себя вернуться к предмету разговора. – С вашим братом и его дочерью?

– Они предали нас, сэр. – Альбер пожал плечами. – Грегор и София, моя очаровательная двуличная племянница. Эти двое отреклись от своей природы, больше того, были готовы сделать что угодно, лишь бы уцелеть, даже в качестве ничтожных прислужников заклинателей. Великое чудо, что нам удалось раскрыть их заговор прежде, чем они наломали дров. В результате Грегора убили, а хитрой бестии, увы, удалось сбежать. Но даже она не сможет прятаться вечно. Рано или поздно либо инквизиторы, либо наши агенты найдут ее и казнят. Как ни жаль терять столь ценного адепта, но измену прощать нельзя. Больше она не поможет в нашей борьбе.

Себастьян с мрачным удовлетворением кивнул, давая понять, что услышал достаточно.

Итак, опасения полностью подтвердились, хотя, конечно, он дорого бы дал, чтобы ошибаться. София и в самом деле не та, за кого себя выдает. Под маской наивной беспомощной девочки скрывалась прирожденная актриса, аферистка, которой при помощи особых способностей удалось обвести вокруг пальца многих, даже чрезвычайно проницательного главу «Нового мира».

Зато задача Себастьяна сильно упростилась.

Несмотря на данное Маршалу обещание, прекращать деятельность он пока не собирался. Надо сказать, убийца не солгала со своими угрозами: очнувшись после обморока, Серафим недосчитался широкой пряди волос, срезанных острым ножом.

Тем не менее после случившегося ювелир считал вопросом чести довести злополучное дело до конца. Расследование зашло слишком далеко, и отступать сейчас, возможно, даже более рискованно, чем продолжать разбираться в этом веселом серпентарии.

Теперь ему достоверно известны целых два человека, прямо связанных с преступником. Один из них – Маршал, столь опрометчиво предавшая своего высочайшего покровителя. Как и предполагал Себастьян, она все же решилась на этот шаг. И если искать новой встречи с Маршалом было чистой воды безумием, то вот навестить Софию совсем не помешает. Ему-то, в отличие от адептов «Нового мира», хорошо известно ее нынешнее местонахождение… если, конечно, она еще там… С другой стороны, с чего бы бежать из прекрасного надежного укрытия, когда за тобой охотятся столь многие?

И все же Себастьян заволновался. Нужно поторопиться, чтобы не потерять ту единственную ниточку, которая может привести его прямо к цели.

Луна меж тем набирала вес, неуклонно приближаясь к пику своей формы. День за днем магическая энергия светила росла: дело шло к полнолунию.

Уже скоро завершится одиннадцатый лунный день, как раз лучше всего предназначенный для поиска. Вступили в силу специфические камни искателей – кроваво-красная яшма и насыщенно-черный обсидиан, чьи голоса сейчас звенят в рабочем медальоне.

– Благодарю вас, Альбер, вы действительно очень помогли, – пробормотал Себастьян, целиком погрузившись в мрачные мысли. – Это все, что я хотел узнать.

– Всегда пожалуйста, любезный мой, – сквозь зубы улыбнулся тот вослед растворившемуся в дверном проеме ювелиру. – С вами приятно иметь дело. И впредь обращайтесь в любое время.

* * *

С минуту Мелтон внимательно смотрел на ночного посетителя.

Без сомнения, глава Магистериума без труда опознал визитера, хотя и оборотня, что уж там скрывать, годы не пощадили. А потому, не тратя слов на констатацию очевидных фактов, Мелтон молча отступил в сторону.

– Кого угодно состарят страдание и страх, – полным достоинства голосом отозвался он, пропуская незваного гостя внутрь.

Карл беззвучно проскользнул мимо, текучий, подобный тени от колышущегося пламени. Лишь аккуратная, по-старомодному заплетенная косица на миг блеснула черно-серебряной лентой. Насмешливый цепкий взгляд вперился в лицо давнего – бывшего?.. – друга.

– Как я вижу, профессор, слухи о вашем безумии сильно преувеличены.

– Так же, как и слухи о вашей смерти, Карл, – равнодушно парировал седовласый ученый, даже не предлагая сесть.

– Так точно, гадкие слухи. Вот их-то я и пришел решительно опровергнуть, профессор, – широко осклабился Карл, демонстрируя клыки, внушавшие уважение даже в человеческой ипостаси. – Довольно безутешно оплакивать меня: я жив-здоров и по-прежнему полон сил. А вы-то, кажется, совсем не рады старинному другу?

– Что вам нужно от меня? – и не подумал отвечать Мелтон. Как ни в чем не бывало он тщательно отряхнул руки и мантию от вездесущей меловой пыли. – Теперь, когда прошло столько лет?

Сумрачные глаза, совершенно утратившие саму жизнь, смотрели на оборотня неотрывно и совершенно безучастно. Ничего не было в них, ничего – даже злости или немого укора, которые были бы по крайней мере ожидаемы и вполне заслужены. Все это создавало жутковатое впечатление, словно бы разговариваешь с мертвецом.

– Ох, я мог бы признаться, что по-прежнему скучаю по канувшим в небытие временам, – невесело рассмеявшись, отозвался Карл, – но ведь вы, конечно, не поверите. Поэтому скажу проще: мне снова нужна ваша помощь. В который уже раз, не спорю. Однако вы сами виноваты: прямой вопрос – прямой ответ, не завернутый в обертку вежливых приятностей. Рассыпаться в любезностях нет нужды.

– Что ж, по крайней мере, честно. – Мелтон пожал плечами и медленно сложил руки на груди. – Хоть и довольно предсказуемо: вы ведь никогда не являетесь просто так, без какой-то корыстной цели. Но с чего вы взяли, что я буду помогать вам, мой старый, воскресший из мертвых друг? После того как однажды вы уже беспринципно использовали меня – и всех нас?

Карл только вздохнул.

– Не кляните зря прошлое, Мелтон, оно было прекрасно. Эпоха молодости, наивности, борьбы за идеалы. Эпоха прекрасных ошибок и тока горячей крови. Разве сами вы не тоскуете по былому с отчаянием безнадежно больного? Иначе зачем бы вам проводить свои сумасбродные эксперименты со временем? Я убежден, не только затем, чтобы на корню уничтожить репутацию адекватного человека… хотя с последним, не спорю, вы справились блестяще. Вы в принципе справляетесь блестяще со всем, к чему прикладываете руку.

– К чему начинать пустые разговоры? – в заметном раздражении отмахнулся глава Магистериума. – Ненужная трата времени. Прежде откройте мне цель вашего визита. Возможно, тут не о чем спорить. Возможно, я смогу помочь вам, если услуга не слишком сложна. И после вы обязуетесь наконец оставить меня в покое, навсегда. Поверьте, призраки прошлого беспокоят меня и без вас. Не берите на себя их неблагодарную работу.

– Так вы ищете легких путей? – Карл заговорщицки понизил голос, смерив Мелтона взглядом. – Тогда я вынужден разочаровать вас, профессор. Напротив, нужная мне услуга очень сложна. Фактически невыполнима. Потому-то я и пришел именно к вам, памятуя о вашей любви к сложностям и настойчивости истинного ученого. Рискнете ли вы принять такой вызов?

Мелтон прищурился, и в мертвых глазах впервые мелькнули какие-то эмоции – скепсис и легкая заинтересованность.

– Довольно слов, – сердито поторопил он, поправив чуть ослабевшую завязку профессорской одежды. – Вы пришли ко мне только лишь потому, что вам не к кому больше идти. Переходите наконец к сути вопроса.

В ответ Карл покладисто кивнул. Молча расстегнув манжеты, он высоко закатал рукава, демонстрируя завидную мускулатуру рук и – блеснувшие в свете масляных ламп поглощающие магию обручи.

Завидев их, глава Магистериума побелел, как мел, которым так привык писать на досках из гладкого матового стекла, покрытого серовато-черной эмалью. Зрачки его расширились, а губы плотно сжались, словно он увидел привидение.

– Итак, что скажете? – невозмутимо поинтересовался Карл. – По плечу вам такая работа?

– Вы сошли с ума, Карл! – в ужасе воскликнул Мелтон, не в силах оторвать глаз от страшных браслетов. – Вы вновь хотите заставить меня участвовать в заговоре? Лидия и Эдуард уже поплатились жизнью из-за ваших безрассудных политических игр, да и вы сами… вы ведь были в плену все эти долгие годы, не так ли? И не сам ли лорд-защитник Ледума надел на вас такие редкостные украшения? Прошу вас, уходите немедленно! Я не стану помогать. Я не смогу вас спасти. Я не хочу больше выступать против правителя и вызывать на себя его гнев. Это исключено, поймите! Уходите сейчас же и забудьте дорогу сюда!

Мелтон пришел в крайнее душевное волнение, но Карл будто не замечал этого.

– Ваш отказ чрезвычайно обнадеживает меня, Мелтон, – пугающе спокойно отозвался он, и не подумав двинуться с места, – и знаете почему? Вы не сказали, что это невозможно.

– Ах вот вы о чем… Августейший правитель Ледума приучил всех нас вычеркнуть из лексикона слово «невозможно», – закусив губу, обреченно пояснил ученый. – Да, сплав платины «Люкс» обладает печально известной особенностью: он невероятно пластичен, но при этом, раз приняв форму, уже не способен изменить ее, что принуждает ювелиров быть крайне осторожными в работе. Но это не означает, что его вовсе никак нельзя разрушить.

При этих словах Карл заметно оживился.

– Тогда сделайте это, Мелтон! – жестко потребовал он, решительно шагнув навстречу. Хлесткий голос оборотня, рваный, неприятный, подобный скрежету металла, резал слух. – Сделайте это, во имя нашей прежней дружбы. Освободите меня от оков! Вы пожалели всех: меня, покойную Лидию, Эдуарда… Но разве не много печальнее ваша собственная участь, за которую вы так упорно цепляетесь? Не лучше ли умереть свободным, чем добровольно жить в рабстве и страхе? Мне больно смотреть на вас, профессор. Посмотрите, во что вы превратились… кем вы стали. Как можете вы добровольно продолжать служить диктатору, разрушившему всю вашу жизнь?

Воодушевившись, Карл на мгновение перестал контролировать себя. В моменты обращения ко второй ипостаси цветные пятна на радужках его проявлялись чуть сильнее, зрачки стягивались в игольное ушко. Силой звериной крови волк мог бы легко зачаровать человека, это ничего не стоило… но толку от заклятия будет мало. Магия оборотней ошеломляла смертных, как удар обуха по голове, лишая способности двигаться, кричать и сопротивляться. Все это годилось, если целью было убийство или выполнение несложных механических действий вроде отпирания дверей, выдачи каких-то предметов, ответов на элементарные вопросы. Чтобы оставить человека в более-менее вменяемом состоянии, нужно быть драконом. Ну или на крайний случай сильфом… которых почти не осталось в мире.

Хотя, кажется, лорд Эдвард упоминал об одном.

Глава 33,

в которой вновь, как это уже повелось, не происходит ровным счетом ничего хорошего

Оказавшись снаружи, Себастьян почти не удивился тому, что снова идет дождь.

Так испокон веку заведено в Ледуме: дожди, дожди… густые туманы, которые он вдыхал слишком долго. Особенно сейчас, когда запоздалая весна вступает наконец в свои права и приближается законный, природой предусмотренный сезон дождей, а не все эти искусственные осадки – гнусные последствия вмешательства человеческой магии.

Однако не успел ювелир мысленно поворчать на излюбленную тему, как вдруг понял: и в этот раз что-то пошло не так.

Дождь лил необычный – мелкий, но промозглый.

Себастьян инстинктивно поежился и запахнул плотнее плащ с отворотами. Тщетно: холод уже проникал насквозь. Температура воздуха ощутимо упала и все продолжала опускаться, так что успевшие изрядно промокнуть улицы на глазах схватывались прозрачной коркой. Капли не прекращали сыпать с неба, налипая сверху и превращаясь в новые и новые слои льда. Копыта лошадей немилосердно скользили; новомодные механические экипажи тоже встали, перегородив дорогу – очевидно, их устройство не предусматривало движение по накатанной поверхности.

Себастьян тихо выругался и понял, что идти придется пешком. Это не радовало: во‐первых, церковь была далеко, а во‐вторых, ходьба сейчас предательски напоминала популярную зимнюю забаву Ледума – катание на коньках. Только, к сожалению, без них.

Но выбирать, как водится, не приходилось.

Радовало только одно: благодаря способностям сильфа Себастьян мог с легкостью передвигаться по совершенно гладкому льду, не поскальзываясь; равно как и по тонкому снежному насту, не ломая его.

Смеркалось. Дождь шел не переставая. И Себастьян тоже шел, нет, уже почти бежал по напрочь обледенелым блестящим камням мостовой, остро чувствуя, что опаздывает. Время осязаемо утекало сквозь пальцы, и слой за слоем на город незаметно нарастал лед. Город замедлился, отяжелев от его веса. Город замер в последних, прощальных объятьях зимы.

Впервые в жизни Себастьян видел такую картину: от основания до самых крыш недавно выстроенные высотные здания покрывались толстым слоем похожей на карамель наледи. Газовые фонари сияли в оплетке изо льда. Ажурные металлические скамейки напоминали изящные хрустальные скульптуры. Деревья, в стволах которых только-только пошел первый сок, промерзли до самой сердцевины. Слышно было, как их ветви звенят, словно колокольца, когда проходишь мимо.

Миновало несколько часов с начала природного катаклизма, и вот уже все кругом застыло во льду.

Будто в фантазии сюрреалиста, город был весь покрыт ледяной глазурью, точь-в-точь праздничный мятный пряник. Едва успевшие распуститься, схваченные внезапной стужей, цветы сливы напоминали драгоценности.

Сам город казался стеклянным… слишком хрупким. Едва улавливал Себастьян скованное дыхание полиса в трудном хрустальном плену. И чудилось – одним неловким движением его возможно разбить вдребезги, как одну большую ледышку, как фигурное изваяние изо льда.

О Изначальный… такой Ледум – прекрасный, отчаянно беззащитный – Себастьян снова был готов любить.

Но страх останавливал порывы сердца. Город оказался многолик и менял лица так часто, что доверять ему вновь было слишком рискованно. Тем не менее Себастьян внутренне замирал от восторга, не в силах остаться равнодушным к открывающейся его взору откровенно пугающей красоте.

Страшная морозная сказка, сон, который не исчезнет с рассветом. Даже если температура вернется к нормальным значениям, таять это странное чудо будет дня три-четыре, не меньше. Слишком много льда.

Ювелир уже почти не чувствовал замерзших конечностей, когда за поворотом наконец показался нужный дом.

Ледум подозрительно затих, наблюдая. Себастьян тоже замедлил шаг, в безмолвии подходя все ближе, и наконец дернул на себя обледенелую, примерзшую к проему дверь. Открыть ее удалось с трудом.

Церковь встретила его гробовым молчанием.

* * *

– Я служу науке, а не лорду-защитнику, дорогой мой Карл, – поморщившись, печально возразил Мелтон. – Науке, и только ей одной. Я не имею права гордо умирать в застенках, теряя драгоценное время, – это было бы слишком большой… возможно, невосполнимой потерей для прогресса.

– О, прогресс, великий и ужасный прогресс! – зло съязвил Карл, постепенно выходя из себя. – Сколько раз слышал я это ваше универсальное заклинание, оправдывающее самые жуткие из преступлений. Разумеется, вы вынуждены молчаливо страдать, самоотверженно возложив себя на сияющий алтарь науки! И ни высокое положение главы Магистериума, ни множество почетных степеней и наград не смягчают горечи ваших глубочайших душевных мук.

– Именно так, – огрызнулся в ответ Мелтон. Ох, как же легко вызвать гнев старого друга, давя на, казалось бы, давно зажившие мозоли. – Но вам-то откуда стало известно все это, коль вы долгие годы томились в заточении?

– Верно, я был полностью изолирован от мира, – нахмурившись, мрачно подтвердил Карл, – но мой тюремщик держал со мной тесную связь. Он не только дотошно выпытывал у меня мои тайны, но и сам временами был не прочь поделиться ценной информацией. А все потому, что ему было почти так же скучно, как и мне. Поверьте, августейший правитель в красках хвалился передовыми достижениями и успехами науки Ледума. Он весьма и весьма доволен вами.

Карл перевел дух, искоса посматривая на умолкшего собеседника и примечая его реакции.

– И как только можете вы жить с этим, профессор? – наконец прямо спросил он. – Как можете спокойно спать, зная, для каких чудовищных целей используются ваши разработки? Это трусость. Куда исчез тот Мелтон, которого я знал когда-то, – мечтатель и неисправимый романтик? Из гениального ученого за минувшие годы вы превратились в злого гения эпохи.

– Не будем заострять внимание на том, в кого регулярно превращаетесь вы, – под нос себе пробормотал Мелтон, нервно рассмеявшись. – Время романтики заканчивается в юности, это так. Но не преувеличивайте мои грехи. Наука бесстрастна, она не может быть хороша или дурна. Наука есть выражение самой объективности. В чем-то вы правы: иногда ей находят не самое лучшее применение, но в этом нет вины изобретателей или исследователей. Таково наше общество и его болезни – не мне их лечить. Вы не ошибаетесь в ваших подозрениях: все разработки в первую очередь обретают реализацию в военной сфере, но по сравнению с невежеством и хаосом это неизбежное и гораздо меньшее зло. Рано или поздно все открытия применяются и для мирных нужд. Таким образом со временем жизнь простых горожан так или иначе становится лучше и проще.

– Вы говорите его словами, – с беззлобной иронией заметил Карл, широко разведя руками. – Ведь это не ваши мысли, профессор. Прежде вы не соглашались на сомнительные компромиссы с совестью. Вы были не из тех, кто шел по пути наименьшего зла.

– Прежде – может быть, – холодно отрезал глава Магистериума, с большим трудом не поддаваясь на очередную провокацию. – Но вас не было слишком долго, Карл. С тех пор изменилось многое: как в Ледуме, так и в моей душе. Я ученый, в этом призвание и смысл моей жизни. В этом вся моя судьба. На мне лежит ответственность перед обществом. Я не могу позволить себе не использовать данные мне способности… чрезвычайно редкие способности, замечу без лишней скромности. Я должен оставить знания потомкам, подготовить студентов, способных на высоком уровне продолжить развитие передовой науки. И дать новый импульс маховику прогресса! Конечно, он был запущен до меня, но в нашей эпохе именно я тот человек, который ответственен за скорость его дальнейшего вращения. Посмотрите, сколько на меня возложено обязанностей: перед обществом, перед будущим! Это мой путь, и другого не дано. И более я не стану отвлекаться на посторонние дела, не позволю втянуть себя в глупые политические авантюры, теряя дни, отпущенные для работы.

– Я услышал вас, профессор, – терпеливо дождавшись, пока Мелтон замолкнет, подвел неутешительный итог Карл. Голос его был глубок и низок, полон невысказанных предостережений. – Я мог бы пригрозить вам расправой, но не стану делать этого. Я уже понял, что немедленная неизбежная смерть от лап нелюдя для вас гораздо менее страшна, чем возможный будущий гнев вашего дражайшего лорда, в случае если тот узнает о нашей встрече. Но позвольте задать вам последний, личный вопрос. Каково это – приучить себя не чувствовать, больше ничего не ждать? Не жить? Каково это – каждый день притворяться, не имея возможности выговориться, на всем белом свете хоть с кем-то быть искренним? Смотреть в глаза человеку, отнявшему у вас смысл жизни – тот, что был до науки, – и подчиняться?

«Не вздумайте снова довериться мне, друг мой, – не стерпев собственных колких фраз, мысленно взмолился Карл, совершенно точно зная, чем это нехорошее дело закончится для Мелтона. Как жаль, что другого выбора не было. – Не смейте прислушиваться к моим словам. Не смейте поддаваться эмоциям, которые вас погубят».

Но плечи старого профессора уже вздрогнули, и он вдруг задышал отрывисто.

– Хотите, чтобы я разделил с вами тяжесть своего горя? – хрипло вопросил Мелтон. – Хорошо. Возможно, мне это действительно принесет облегчение… Поверите ли, этот изверг даже не пришел на казнь. А я был там. Был, вместе с половиной жителей Ледума, собравшихся поглазеть на громкую смерть. Многие открыто сочувствовали Лидии, несмотря на всю холодность сердец наших горожан… Это было ужасно. Ах, Карл, если бы вы только знали, как это было ужасно!

Лицо ученого исказили сильнейшие эмоции, горестные морщины перечеркнули высокий лоб.

– Должно быть, больно вспоминать такое? – с невольным сочувствием заметил Карл, смущенно опустив глаза. Дело было сделано.

– Вспоминать? – грустно переспросил Мелтон. – Возможно… Только я и не забывал. Даже во сне прошлое не отпускает меня. Тяжело и больно помнить, но память – это все, что у меня осталось. Моя госпожа в серебряном и лазурном кротко улыбается с эшафота… ей позволили надеть гербовые цвета Ледума в последний раз… Спокойная улыбка так и осталась на лице, когда голова упала в корзину. Глаза тоже остались открыты навсегда. Хрупкое тело чуть дернулось в агонии, и… и все. Было столько крови…

Мелтон отвернулся, скрывая слезы, которые уже не мог сдержать.

– Если это как-то утешит вас, лорд Эдвард высоко оценил вашу выдержку. Он был уверен, что в первые дни после казни вы непременно сорветесь и броситесь на него, пытаясь заколоть своей профессорской указкой.

В глубине души Карл искренне соболезновал старому другу, но все же не смог удержаться от соблазна подпустить шпильку и вывести на эмоции. Находить уязвимости и без жалости бить в слабое место – в этом была звериная натура оборотня.

– Что? – возмутился и одновременно изумился Мелтон. – Но… откуда он знает?! Не может быть, чтобы вы рассказали правителю, ведь так?

Он пристально вгляделся в насмешливо блестящие глаза Карла и похолодел, видимо, прочтя в них ответ.

– Да как вы могли… как посмели выдавать чужие секреты! Это бесчестно!

– Перестаньте, Мелтон! – Карл ни секунды не собирался оправдываться или приносить извинения. – Неужели вы думаете, осталось что-то, о чем я не сообщил ему за эти тягостные годы? О, как счастлив я был разговаривать хоть с кем-то, будь это даже сам дьявол! Прошу, поймите же меня. В некоторые дни моего одинокого заключения я почти терял надежду: сумасшествие было предельно близко. Я остро ощущал, как меняется восприятие действительности, и только сила воли удерживала меня на самой границе безумия. Однако я должен разочаровать вас: правитель знал и раньше. Думаю, Лидия сама открыла ему правду. Она всегда была слишком честна и чиста душой, чтобы лгать.

– Но… как же так? – Мелтон удрученно покачал головой, словно до сих пор отказываясь верить услышанному. – По поведению правителя я никогда не заподозрил бы, что ему известно о моих чувствах…

– Вот это как раз неудивительно, друг мой, – невежливо хмыкнул Карл. – Догадливость никогда не была вашей сильной стороной, а психология не входит в число любимых вами точных наук. К тому же наш лорд не из тех, кто прямо показывает окружающим, что у него на уме. Когда это нужно, он может быть весьма умелым манипулятором. Несмотря на природную вспыльчивость, правитель холоден и закрыт – гораздо более, чем кажется.

– Но почему он не запретил ей заниматься наукой и появляться в Магистериуме? – Мелтон выглядел обескураженным. – Это было бы и логичнее, и проще.

– Сердечные дела бывают запутаны. – Карл приблизился к нему и дружески положил руку на спину. Тяжелую, опасную руку. – Должно быть, он понимал, что силой не удержит ее рядом. Действуй Эдвард подобным образом, что-то неминуемо сломалось бы в их с Лидией и без того непростых отношениях. По этой же причине он и вас не тронул. Хотя, думаю, то был не основной резон: кто станет убивать курицу, несущую золотые яйца? Лорд простит вам что угодно, пока вы полезны… Понимаете, Мелтон, что угодно.

Он особенно выделил последнюю фразу, сверху вниз выразительно глядя на старого друга. Но тот по-прежнему был рассержен и не желал ничего слушать.

– Вы смеете утверждать, будто он в самом деле любил Ли? – в сердцах воскрикнул Мелтон. – Будто она была ему дорога?

В груди екнуло, кольнуло иглой невыносимой ностальгии, едва Карл услышал это милое студенческое прозвище. Так называли ее друзья в те времена, когда Лидия еще не была примой Ледума и матерью инфантов. Далекие, далекие времена.

Мелтон меж тем не желал успокаиваться. Замурованные много лет назад чувства и сожаления нашли наконец выход.

– Да как вы смеете! – почти кричал он. – Я не верю в этот отвратительный вздор. Правитель Ледума не имеет сердца. Он сам, сам подписал указ о казни! Еще прежде он без колебаний отдал беззащитную женщину на растерзание своему цепному псу, безжалостному чудовищу Винсенту. Это слишком жестоко даже по отношению к врагу, а уж прима Ледума, мать его детей, без сомнения, заслуживала лучшей участи…

При упоминании о канцлере, по вине которого и был раскрыт великолепный заговор, а сам Карл оказался повержен и пленен, оборотень почувствовал, что и сам не в силах сдержать копившуюся все эти годы ненависть – она выплеснулась наружу с глухим угрожающим рычанием. Дыхание сделалось тяжеловесно, а в глазах заплясали мутные сумасшедшие огни. О, с каким удовольствием он прикончил бы этого омерзительного типа, задушил, как беспомощного куренка…

Призраки прошлого явились из небытия, взывая к отмщению. Вероломные призраки, с которыми он не искал встречи.

К несчастью, отныне память – их скорбное жилище.

– Вы безумны, друг мой, – заметив это, с сожалением проговорил Мелтон. – Увы, вы безнадежно безумны.

– А кто здесь безнадежно нормален? – не выдержав, вспылил Карл. – Может быть, вы, профессор, являете собой образец душевной гармонии? Поможете вы мне в конце концов или, как всегда, струсите?

Некоторое время Мелтон молчал, мучительно размышляя. Карл не торопил его, понимая, как сложно даются такие решения. Дурные, неизбежно имеющие последствия решения.

– Пойдемте со мной, – просто сказал наконец Мелтон.

Быстрым, разительно отличавшимся от прежнего шарканья шагом он вышел из комнаты. Неотступной тенью оборотень следовал за ним. Узкая и высокая дверь, перед которой оба старых друга остановились спустя некоторое время, была незнакома Карлу: когда они учились здесь, эту часть Магистериума только строили.

Мелтон извлек из складок мантии гремящую связку ключей и отпер помещение, оказавшееся чьим-то рабочим кабинетом. Хозяин будто бы только-только покинул его, оставив в легком беспорядке бумаги на столе. В вазе стояли живые цветы, огромные шары голубых гортензий, распространявших нежнейший сладковатый аромат.

И лишь опрокинутый стул, выбивающийся из общей благостной картины, заставлял заподозрить неладное.

– Это кабинет Лидии, – внес ясность Мелтон, осторожно проходя вглубь. – В него никто не смеет входить, чистоту и порядок я поддерживаю сам. Здесь ничего не изменилось с того самого дня, как агенты особой службы вломились и забрали ее, прямо во время работы. Кабинет всегда заперт, и в его тайниках я храню некоторые собственные документы и вещи, не терпящие постороннего взгляда.

– Не очень-то осмотрительно, профессор, – не согласился Карл, внимательным взглядом оглядывая не очень большое помещение. Кабинет, в противоположность торжественным и мрачноватым залам Магистериума, был необыкновенно уютным и светлым. В интерьере определенно чувствовалась женская рука. – Вы же понимаете, в случае чего обыск в кабинете Лидии проведут в первую очередь.

– Я непременно учту ваши дельные замечания, Карл. Но, прошу вас, не отвлекайте меня пока своими не в меру проницательными рассуждениями. – Мелтон аккуратно открыл шкаф, хранящий архив старых записей, и начал судорожно, словно боясь передумать, рыться в бумагах. – Где-то здесь были наши совместные с Лидией расчеты, которые как раз могут оказаться полезными в решении вашей специфической проблемы… она ведь была химиком, и неплохим химиком, настоящим специалистом… ее всегда привлекали свойства этого чудного редкого сплава «Люкс». Мне нужно будет восстановить их в памяти и подумать. Для столь кропотливой работы понадобится немного времени и тишины.

Карл безмятежно улыбнулся, предчувствуя сладостный миг освобождения от оков.

– Они в вашем полном распоряжении, профессор.

* * *

Неожиданно для самого Себастьяна, полное отсутствие звуков заставило насторожиться.

То была отнюдь не привычная тишина, исполненная сладостного, утешительного покоя. Церковь безмолвствовала, и в этом напряженном затишье ювелир расслышал грохот надвигающейся бури.

Не видя дальнейшей нужды таиться, он скоро взбежал по ступеням и с замиранием сердца настежь распахнул внутренние двери. Увиденное ошеломило, хоть подсознательно Себастьян уже догадывался и мысленно готовил себя к тому, что может скрываться там.

Спутников и след простыл – ни София, ни Стефан не стали дожидаться ювелира там, где он их оставил. Святой отец же был на своем месте, как и положено преданному работнику церкви. Мужчина полулежал у алтаря, в изнеможении прислонившись спиной к изножью, а на коленях его лежала раскрытая книга. Худощавая фигура священника выглядела пронзительно одинокой в огромном и совершенно пустом помещении для молений.

С первого взгляда, брошенного издалека, Себастьян понял, что святой отец покинул его навсегда.

Сей факт не должен был ранить, ведь святой отец не просто исчез в небытии, а соединился в своей любви с Изначальным. Именно ради этого сакрального мига он и жил, многие годы исполняя долг служения. Но почему-то Себастьян не сумел воспринять случившееся правильно, с требуемым спокойствием: вместо радости, предписанной Песнями, он ощутил только боль. Острую, поднимавшуюся из глубины души – боль новой невосполнимой потери.

Опять он должен терять, отпускать родных людей.

Сердце захолонуло.

Как если бы после многих часов бешеной, напряженной скачки, сразу же после крутого поворота – обрыв. И дальше ничего, пустота, бездна. Лошадь несется вперед, а в усталых руках нет больше силы, чтобы решительно дернуть поводья или хотя бы просто спрыгнуть, пытаясь спасти свою жизнь… Да и зачем?

Дом безвозвратно опустел. Лишившись своей теплоты, он превратился просто в здание, ничем не отличимое от других, от всех остальных. Дом осиротел… целый мир осиротел. Душа Себастьяна застыла.

Несмотря на горькие чувства, ювелир все же заставил себя подойти и, сняв шляпу, тщательно исследовать мертвое тело. Смерть наступила от огнестрельного ранения в область брюшной полости: кровавое пятно широко расползалось по белым с золотом одеждам. Сам выстрел, увы, оказался неточен. Его произвели нечисто, что обеспечило длительную и болезненную кончину. Так не стреляют профессионалы.

Нехорошая, дрянная смерть.

Однако ни страдание, ни страх не оставили печать на лице святого отца. Оно выглядело таким же одухотворенным и светлым, как и при жизни. Глаза, хранившие прежде нездешнюю мудрость, были спокойно закрыты, черты лица расслаблены. Бескровные губы чуть тронула улыбка.

Священник был убит недавно, не более двух, максимум трех часов назад, и от этого на душе становилось только хуже. Он опоздал совсем ненамного.

Но все-таки опоздал.

Бессмысленность и несправедливость случившегося окончательно оглушили Себастьяна. Зачем? Во имя всего святого – зачем понадобилось делать это?! Чем мог помешать мирный человек, приверженец прежних духовных традиций, никогда не вмешивающийся в лицемерные и эгоистичные мирские дела?

Очевидно, болевой порог души был пройден, поскольку Себастьян не ощущал более ничего. Он просто стоял и смотрел, не сходя с места, в некоем равнодушном отупении. Стоял и смотрел, как рушится его мир, в котором, как казалось, уже нечему больше разрушиться. Мозг привычно отмечал детали, которые не бросились поначалу в глаза: святой отец был облачен в старинную сутану – строгое длиннополое одеяние, которое последние служители старой Церкви не использовали в повседневной жизни. Белый цвет, отобранный у них лордами, – его надевали только однажды в жизни, и то не самостоятельно.

В сутане белого цвета, символизировавшей утраченную чистоту, в белоснежных праздничных гробах провожали в последний путь. Это означало только одно: каким-то мистическим образом святой отец заранее знал, что его ждет. Он сумел догадаться и осознанно не пожелал избегнуть, не стал противиться воле Изначального.

Себастьян наклонился и взял из начинавших коченеть рук священную Белую Книгу, которая говорила, что смерти нет. Глаза безучастно пробежали по строкам – писание было раскрыто на Песни кротости и безмятежности, призывающей обуздать гнев и отказаться от возмездия обидчикам, пусть даже праведного. Ибо судить и выносить приговор дозволено только Изначальному.

Писание было до краев залито кровью.

«Остерегайтесь впасть в зависимость от пагубного желания мщенья. Месть равно обременительна для разума, духа и тела…» – испачканный темной кровью фрагмент, в который уперся указательный палец священника, с трудом удавалось разобрать. Но Себастьян знал эти строки наизусть, так же, как и остальные стихи Песни кротости и безмятежности… да и других Песней Книги. Ох, он был великий теоретик истины.

Как же больно. Даже умирая, святой отец не мог не дать свой последний урок нерадивому воспитаннику. Что ж, чем черт не шутит, может, он и впрямь последует этому разумному, милосердному, терпеливому совету.

А может, и нет.

– О Изначальный! – запрокинув голову, бросил ювелир тихий укор небу. – Почему не защитил Ты преданного Твоего… почему оставил в час великой нужды?

Ответом ему стал грубый лязг обнажаемой стали.

Уже зная, что увидит, Себастьян нарочито медленно обернулся.

Глава 34,

в которой рассказывается история самонадеянности

Правитель Ледума с облегчением открыл глаза и, не медля ни секунды, одним слитным движением встал на ноги.

Установленное время, хвала всем богам, наконец истекло, и он вышел из глубочайшего забытья, в которое сам же себя и погрузил.

То было состояние, внешне подобное крепкому сну, но на деле представляющее собой ускоренную комплексную реабилитацию, один час которой равнялся по эффекту не менее чем семи часам полноценного здорового сна.

Уже давно лорд Эдвард не мог позволить себе обыкновенный человеческий отдых. Подобные излишества были небезопасны, да и попросту нерациональны, ведь за сутки он тратил больше энергии, чем мог бы восстановить традиционным способом. Взамен правитель разработал тщательно продуманную магическую систему, в течение долгих лет выявляя и устраняя изъяны, и в результате довел свое детище до совершенства. Установка минералов, тщательно укрытая от посторонних глаз в Северной опочивальне дворца, на заранее определенный срок активировала механизм обновления и пополнения энергетических сил.

Остановить запущенный процесс лорд уже не мог. Все это время он находился без сознания, в состоянии, подобном коме, выйти из которого самостоятельно было невозможно. Однако в случае опасности, какого бы то ни было вмешательства, изменения заданных параметров, срабатывали не только защитные установки в спальной комнате, но и механизм экстренного прерывания искусственного сна.

Таким образом ничто в целом мире не могло застать правителя Ледума врасплох, ни днем ни ночью.

Тем не менее сегодняшняя процедура не принесла привычного удовлетворения и свежести ума. Обыкновенно отдых проходил без сновидений: лорд просто проваливался на время в серое небытие, словно останавливая саму жизнь, но не в этот раз. Дракон вернулся, а с ним возобновился и давний кошмар, о котором правитель успел уже позабыть. Значит, чтобы избежать неудобств, к секретной комбинации драгоценных камней придется добавить еще один, блокирующий высшую нервную деятельность. Минерал, делающий невозможными сны. Кровавый гиацинт, конечно же.

Лорд Эдвард мысленно выругался, коря себя за то, что не сделал этого до процедуры. Весь отдых насмарку, работа системы вхолостую.

Постепенно любое событие истирается из сердца. Жизнь человеческая преступно коротка, но память, увы, еще короче. Впрочем, возможно, оно и к лучшему: в жизни большинства, полной одних лишь только тягот, невзгод и неудач, долгая память мучила бы хуже чахотки.

Исчезает все, но только не эти воспоминания: они не тускнеют, не меркнут и спустя много лет. Они сияют, подобно нитям редчайшего жемчуга на узком запястье красавицы.

Встречи с драконами.

Мощная аура великих накладывает отпечаток на слабую энергетику смертных, оставляет неизгладимый след, рубец в памяти.

Таково правило, не знающее исключений: контакт с драконом травмирует всякую психику, даже самую устойчивую. Общение с представителем старейшей расы – словно прямой взгляд на жестокое полуденное солнце, оставляющее кровоточащий ожог, клеймо на самой сетчатке глаз.

Последствия могут быть разными, в зависимости от обстоятельств и особенностей личности контактера. Нередко это повторяющиеся кошмарные сны, смутные и неоформленные или же открыто повествующие о событиях, сопутствующих встрече с самыми загадочными существами Бреонии.

Правитель сдвинул брови и с силой прижал пальцы к вискам, стараясь прогнать из головы вакханалию некстати разбуженных воспоминаний. Дела давно минувших дней стояли перед глазами слишком ярко, как если бы все произошло вчера.

Да и собственное его лицо, что уж скрывать, ни на йоту не изменилось с того самого дня.

Неужели… он и вправду был так молод?

Обычно в пещеру дракона – разумеется, если, говоря о таком исключительном событии, вообще уместно использовать эпитет «обычный» – стараются проникнуть в отсутствие хозяина, тайно и с соблюдением всех возможных мер осторожности.

Однако молодой человек, напротив, явился открыто, средь бела дня. Игнорируя все вышеозначенные принципы, он подчеркнуто демонстрировал одни только мирные намерения. Осведомленный о том, что драконы – непревзойденные телепаты, отправил четко оформленный ментальный запрос и преспокойно ожидал реакции.

Он знал еще и то, что драконы любопытны, как коты.

Через некоторое время гостю позволили войти. Не так уж и сложно, как оказалось.

Молодой человек с нескрываемым интересом разглядывал посланных сопровождать его стражей. Никогда прежде он не имел возможности наблюдать удивительные создания так близко. Лица драконьих прислужников неуловимо напоминали посмертные маски – на них застыло нездешнее, ничего не значащее выражение, какое бывает у людей, безмятежно умерших во сне. Внимательно присмотревшись к движениям безмолвных конвоиров, гость про себя отметил, что те быстрее и мягче, нежели у простых смертных. И гораздо экономнее – ничего лишнего, помимо оптимальных безошибочных траекторий. Определенно, после смерти стражи становились совершеннее, чем были при жизни: тела их будто достигали пика формы и грамотно управлялись разумом, много превосходящим человеческий.

Молодой человек даже и не попытался запомнить дорогу: самостоятельно разобраться в путаном переплетении коридоров, с первого взгляда ничем не отличимых друг от друга, вряд ли было возможно. Пещера представляла собой сложнейший лабиринт. Ясно одно: они спускаются все ниже, с каждым шагом отдаляясь от залитой светом поверхности земли вглубь, – туда, где во тьме рождаются полные магической энергии драгоценные минералы.

Наконец за одной из дверей мрачная обстановка подземелья резко сменилась на гораздо более уютный и со вкусом оформленный интерьер. Если бы гость не знал, где находится, он мог бы поклясться, что видит дворец некоего состоятельного правителя, большого знатока древностей и истинного ценителя искусств. Убранство комнат, которые довелось пройти, было приятным глазу и чрезвычайно изысканным.

В таком месте хорошо проводить время в праздной беззаботности. Время, запасы которого велики.

Дракон встретил его в просторном помещении с колоннами, зримо напоминавшем тронный зал.

Он принял облик человека, мужчины в самом расцвете сил, однако молодой человек сразу и безошибочно узнал представителя, как принято считать, самой старшей из существующих рас.

Дракона выдавали не только глаза – лучезарные, золотые, с тремя зрачками, – не только цвет волос, напоминавший прозрачное рассветное солнце. Нет, гость ясно видел, что тело мужчины – лишь хрупкая оболочка, которая, как одежда с чужого плеча, мала и тесна. Оболочка, которую дракон мог сбросить так же легко, как цикада, в жаркие летние дни выбравшаяся на поверхность для своей песни.

Тем не менее временная оболочка эта была великолепна. Молодой человек и сам был хорош собою, статен, высок ростом и имел к тому же крайне гордый вид, вероятно, положенный по праву одному из лучших представителей своего рода. Но и по сравнению с ним человеческое тело, заполненное абсолютным существом, казалось совершенным.

Существо выходило далеко за пределы физического тела. Оно было вне. Оно было больше, значительнее и непостижимее, чем все, что прежде доводилось видеть смертному.

Дракон находился на пике могущества: аура его сочилась силой, как сочится соком румяный, впитавший желанную сладость солнца бархатный абрикос.

– Приветствую тебя, великий Альварх, – справившись с невольно проявившимся трепетом, произнес наконец молодой человек, когда молча разглядывать в упор мистическое существо показалось уже немного чересчур.

Дракон обратил на него золотые глаза: те двигались лениво, до странного плавно и будто без особого интереса. Несмотря на теплый цвет радужек, взгляд оказался обжигающе холоден, молодой человек даже поежился. Так необыкновенно и так противоестественно, как если бы солнце было сделано изо льда.

– Я слышал, смертные называют это смелостью, – тягуче, нараспев проговорил Альварх, напрочь игнорируя приветствия и словно бы ни к кому конкретно не обращаясь. Голос его был похож на гречишный мед – густой, чистый, с еле заметной опасной горчинкой. – Наверное, это очень смело, не так ли?

Гость улыбнулся – уже увереннее, полностью овладев собой. Воистину, мало кто из людей, даже самого знатного происхождения, мог бы соперничать с ним в самонадеянности. Однако основания этому имелись: примечательная внешность выдавала исключительную чистоту крови и выдающиеся способности к магии, данные от рождения. Он был беловолосым, избранником Изначального.

– А я слышал, драконы никогда не отказываются от Игры, – не отвечая, почти с вызовом заметил он. – За этим я и пришел. Может, закончим с обязательными прелюдиями и приступим?

– Нет. Скорее, это называют дерзостью. – Альварх развивал свою мысль неспешно, неторопливо, будто и не слыша непочтительных слов собеседника. Губы его изогнулись в ответной улыбке, которая резала сердца, как серп. – Или, быть может, даже глупостью?

– Мое имя Эдвард, – холодным тоном представился беловолосый, несколько обескураженный манерой общения дракона. Он не совсем понимал, как на нее реагировать, как отвечать. В силу прямолинейного характера двусмысленности, экивоки и прочие ужимки светских бесед были ему совершенно чужды. – Я…

– Я знаю, кто ты и откуда, – ласково прервал Альварх. Медовый голос мягко вплелся в голос Эдварда, как алая лента вплетается в непослушные волосы, связывая и удерживая их в нужной форме. – Я знаю все, что ты можешь сообщить. Каковы будут твои условия? Говори, чего хочешь, не трать понапрасну драгоценного времени. Я внимаю.

Похоже, настал момент истины.

– Хорошо, тогда перейдем к прямо к сути. – Эдвард небрежно пожал плечами. – Чего я хочу? Узнать вкус твоей крови.

Выражение лица Альварха ничуть не изменилось, только солнечный взгляд стал внимательнее и острее.

– Иными словами, ты пришел убить меня? – вкрадчиво уточнил он, складывая руки за спиной.

– Нет. – Эдвард отрицательно покачал головой. Белые пряди упали ему на лоб. – Вовсе не все ты знаешь обо мне, великий Альварх. Мои слова означают только то, что означают, – не больше, но и не меньше. Придется повторить еще раз, чтобы мы правильно поняли друг друга. Я желаю испробовать на вкус древнюю кровь дракона, припасть к неисчерпаемому источнику жизненной силы.

– Это какая-то хитрая аллегория? – не унимался Альварх, будто совершенно не вникая в то, о чем толковал человек. А может, пытаясь увести его в сторону с выбранной скользкой дорожки. – Очень поэтично. Ох, готовая праздничная речь на каком-то большом застолье! Я оценил бы всю ее красоту… если, конечно, таким образом ты не пытаешься намекнуть, будто я и в самом деле должен наполнить твой заздравный кубок своею кровью – вместо какого-нибудь вульгарного красного сухого.

– Ну что ты, – поспешил разубедить его Эдвард, коротко рассмеявшись, – конечно же нет. Ни на что такое я и не думал намекать. Гораздо больше того – я не намекаю, а говорю прямо тебе в лицо…

– Это. Невозможно. Смертный.

От неожиданности Эдвард резко отшатнулся в сторону, едва удержавшись от неподобающего вскрика. Насмешливая улыбка сбежала с его губ. Каждое слово, раздельно и тихо произнесенное Альвархом в самое ухо, продолжало раздаваться где-то в подсознании, искажаясь и повторяясь, повторяясь… повторяясь многократно.

Беловолосый был оглушен ими, как звучанием медного колокола прямо в голове.

Меньше мгновения назад Альварх находился на значительном расстоянии, так, что Эдвард ощущал себя вполне комфортно и даже в относительной безопасности. Но вот дракон уже стоит за его спиной: Эдварду довелось даже почувствовать прикосновение золотистых волос к своей щеке! И не сказать, чтобы оказанная честь его обрадовала.

Несмотря на то, что реакции Эдварда были многократно ускорены действием тщательно отобранных заранее драгоценных камней, вставленных в золотой медальон, он все равно не успел отследить, заметить само это движение и хоть как-то среагировать. Он так и не понял, что случилось: перемещение произошло быстрее, чем десятая, сотая доля секунды? Или же Альварх зачаровал его, на неопределенное время полностью взяв под контроль разум?

И то, и другое казалось совершенно невероятным.

Возможны ли такие скорости в их грубом материальном мире? Возможно ли, что драконы не только телепаты, но и ментальные контролеры?

В любом случае, чего-то он не знает о них, и это очень, очень плохо.

Непринужденная обстановка мирного разговора как-то сама собой рассеялась.

– Вкусив кровь дракона, ты не сможешь выполнить свою часть сделки, потому что потеряешь рассудок и свободу воли, – дружелюбно пояснил Альварх, ничуть не удивившись плохо скрываемому замешательству беловолосого. – Ты станешь моим стражем. Предложенная тобой Игра имеет только один вариант, один итог, а значит, это уже и не Игра вовсе, а скука смертная.

Эдвард инстинктивно отступил на шаг-другой в сторону, хоть и ясно представлял бессмысленность подобных действий. По-прежнему благожелательно улыбаясь, Альварх остался стоять на месте, но обманчивая неподвижность его уже не могла ввести в заблуждение.

Тем не менее Эдвард не собирался отступать от намеченного плана.

– Мне неизвестно слово «невозможно», – взяв себя в руки, раздраженно выдохнул он. – Я привык получать свое. И дракон будет говорить мне о пределах и границах? Не сам ли он, по своей прихоти, уничтожает сознание человека, превращая того в стража? Мне нужен только глоток светоносной крови. Разум мой должен остаться нетронутым. Если условия будут соблюдены, я не обращусь в полноценного стража и смогу выполнить свою часть сделки.

– А ты настоящий авантюрист. – В голосе Альварха отчетливо проскользнули свистящие, по-змеиному скользкие нотки. – Мне это по нраву, не скрою. В череде однообразных судеб ты не рожден для заурядных дней… но, клянусь, ты не знаешь того, о чем просишь. Риск слишком велик, а успех – призрачен и случаен.

– В этом весь смысл сомнительных авантюр, разве не так?

Дракон неожиданно хмыкнул, по достоинству оценив иронию. Способность невозмутимо отпускать шуточки в час, когда вершится судьба, – поистине примечательная, хоть и не слишком практичная.

– Утолять жажду драконьей кровью крайне вредно для здоровья, дитя, – приглушенным голосом предупредил Альварх, помолчав минуту. – Человеческий разум хрупок. В полной мере осознавая то, что происходит, рассудок может не выдержать, а я не смогу вмешаться в процесс. Что, если случится досадное осложнение, вроде того же помешательства? В итоге я ничего не получу от тебя. И сам ты ничего не приобретешь.

– Ты не можешь категорично утверждать, что задуманное невозможно. – Эдвард продолжал упрямо стоять на своем. Он был человек действия и не мог отступить без попытки. – Я готов поручиться за крепость своего духа.

– Боюсь, смертные не властны ни над своим духом, ни даже над телом. – Альварх отрицательно покачал головой. В глазах его мелькнуло и исчезло выражение, которое можно было бы принять за жалость. – Измени свое глупое желание, человек! Пока я даю тебе такую невиданно щедрую возможность.

Но Эдвард лишь криво ухмыльнулся.

– Ты не откажешь мне, Альварх, и сам знаешь это, – без лишних раздумий заявил он. – Все кончено. Высшие силы, которых не называют, уже призваны и готовы войти в нашу жизнь. В конце концов, ты все равно ничего не теряешь, рискую только я один. В самом крайнем случае ты просто получишь нового стража. Чем плох такой расклад?

Взгляд дракона снова неуловимо изменился: на сей раз он смотрел цепко, словно приценивался, – так смотрят на редкий товар в лавке. Впервые за время разговора Эдварду вдруг стало не по себе, даже жутковато, а в душе тихонько зашевелились робкие ростки сомнений, которые, в общем-то, нечасто посещали самоуверенного беловолосого мага.

– Что ж, вижу, ты азартный игрок, – по достоинству оценил Альварх. – В тебе достаточно страсти, чтобы рискнуть всем… пойти ва-банк. Ну хорошо. Признаюсь, я понимаю причины твоего желания. В мире нет магии сильнее магии драконьей крови. В случае успеха ты сохранишь что имеешь, да еще и получишь вместе с кровью толику способностей старейшей расы: неисчерпаемый запас жизненных сил, сопротивляемость болезням, молниеносные реакции и некоторые другие преимущества… фактически ты получишь вечную жизнь. Для человека более чем достаточно, и здесь как раз вопросов нет. Вопрос кроется в другом: а что же получу я?

– Все, что угодно.

– Вот как… – качнув головой, задумчиво протянул Альварх, – опасную игру ты затеял. И что стоящего может дать простой смертный в обмен на светоносную кровь?

Дракон с деланым сомнением покосился на него. Но Эдвард молчал, не давая волю нетерпению. Он понимал: это вопрос риторический.

– Впрочем, в голову мне пришла прелюбопытная идея. Готов ли ты играть вслепую или воспользуешься правом отказаться до того, как Игра начата?

– Я согласен заключить сделку, – хмуро подтвердил Эдвард, смутно ощущая какой-то подвох, – на любых условиях.

Он даже не сомневался, что обратной дороги нет. Опасный разговор их зашел слишком далеко. Да и в случае отказа живым из пещеры все равно, похоже, не уйти.

– Мудрое решение, – скупо похвалил Альварх, зажмурив глаза, будто от удовольствия. – Тогда слушай внимательно, прежде следует прояснить кое-что. Главный принцип Игры заключается в том, что обмен обязан быть равноценным. Драконов любят уличать в обмане, нечестности, но нападки эти происходят лишь от неразумности младших рас, которые сами постоянно пытаются провести нас и отдать меньше, чем хотят получить. Так же и ты сегодня пришел обмануть меня. И уже чувствуешь себя победителем, верно? Оттого что заставил дракона согласиться на возмутительные условия. Но, может статься, уже вскоре ты будешь горько оплакивать свою судьбу, которую сам же и призвал.

Эдвард ощутимо напрягся. Происходящее явно выходило из-под контроля и решительно переставало ему нравиться. События развивались не так, как задумано: вовсе не таков был изначальный план. Даже отдаленно.

– В этом нет твоей вины, – голос Альварха звучал вроде бы и не громко, но так повелительно и низко, что заполнял собой весь обширный зал, – не ты первый, кто задумал взять то, что тебе не принадлежит. Увы, по природе своей смертные корыстолюбивы и не могут постичь всю полноту замысла: все в мире должно быть уравновешено. Каждое желание имеет цену. Драконы не должны из-за своей блажи вмешиваться в дела младших рас. Младшие расы, в свою очередь, не должны обладать могуществом драконов. Да, мы создаем стражей, идеальных слуг, которые и навели тебя на блестящую мысль о силе драконьей крови. Но стражи редко выходят за пределы пещер. Они неразумны и не оказывают ровно никакого влияния на мировой баланс. Стражи лишь наши продолжения, которыми драконы управляют, как пальцами рук, даже того меньше. Они не могут самостоятельно распоряжаться силой, что мы им даем.

Дракон сделал выразительную паузу перед следующей важной фразой, давая в полной мере проникнуться происходящим.

– Ты же вознамерился изменить установленный порядок вещей. – Он чуть виновато развел руками. – Не стану скрывать, мне нравится головокружительная дерзость замыслов, она разгоняет скуку – единственную болезнь, которой подвержены драконы. Но я не имею права оставлять такое грандиозное событие без контроля. Чтобы уравновесить создание всесильного существа, нужно как-то его ограничить. И я нашел решение: я выполню свою часть сделки, и после всего ты сохранишь чистый, незамутненный разум и свободную волю. Взамен тебе придется повиноваться мне. Повиноваться беспрекословно и безоговорочно, как и положено стражу, только осознанно и добровольно. Таким образом, я сам буду ограничивать твое могущество и следить, чтобы действия моего нового стража не покачнули мировой баланс. Осмелишься перечить, а тем более ослушаться, и ничем не будешь отличаться от своих несмышленых собратьев. В тот же миг я раздавлю твой разум, как скорлупку, и ты станешь самым обыкновенным стражем в моей пещере.

Эдвард почувствовал, как кровь отливает от лица, делая его еще бледнее обычного. По правде говоря, беловолосый рассчитывал на какое-то однократное действие взамен исполнения своего необычного требования. Даже в самом худшем варианте развития событий он не предполагал, что роковым желанием будет связан с драконом до конца своих дней! Да, он получит силу, которую хотел, но вдобавок получит и контроль над этой силой. А Эдвард вовсе не хотел становиться зависим.

Тяжело было осознать собственный ужасающий просчет. И хуже того, с ним оказалось невозможно примириться. Невозможно, помилуйте, принудить к подчинению такую властолюбивую натуру… однако разве есть в мире что-то невозможное?

Не его ли это излюбленные слова?

Увы, оборотной стороной всемогущества на поверку всегда оказывалось бессилие.

Глава 35,

в которой заглядывают в глаза смерти

В отличие от Себастьяна, инквизиторы хорошенько подготовились к встрече.

Ворвавшись внутрь, они быстро и грамотно распределились по периметру молитвенного зала, взяв в кольцо намеченную жертву и перекрывая возможные пути бегства. Навскидку ювелир приметил около двух дюжин адептов святой службы, и все они без исключения были ликвидаторами – специально подготовленными бойцами с нечистью Пустошей.

Себастьян мысленно оценил сложившееся положение: как и повелось, оно было незавидно. Итак, он окружен много превосходящими силами опытного и опасного врага. Хорошо хоть огнестрельного оружия не видно, хвала Изначальному и старомодным принципам святой братии!

По крайней мере, пока не видно. Ходят слухи, что работники святой службы не гнушаются вкушать самые сладкие плоды прогресса, лишь не желают прибегать к ним без крайней необходимости. И не афишируют это – сохраняют лицо. Но надо признать, мастерства их обычно и вправду бывает достаточно, чтобы разобраться с противником, не нарушая внутренних религиозных запретов.

Ну что ж, будем исходить из того, что есть.

Инквизиторам запрещалось пользоваться огнестрельным оружием, равно как и более современным холодным, а значит, скорее всего они не применят его. Любые достижения прогресса после Великой Схизмы отвергались и считались безусловным злом. Излюбленная Себастьяном пламенеющая шпага также была проклята Инквизицией вскоре после изобретения – как особо жестокое оружие, наносящее незаживающие раны. Впрочем, сегодня он и не собирался доставать ее из ножен.

За поясом ждали своего часа хищные узкие клинки, хорошо знакомые по последнему бою. Несмотря на плачевное – после дружеской встречи с Маршалом – состояние, Себастьян не преминул, унося ноги, прихватить с поля битвы уникальные трофеи – великолепные парные мечи стражей. Сущность ювелира взяла свое: вор он, в конце-то концов, или кто?!

Изумительной работы лезвия особенно хороши для режущих и секущих ударов, но при необходимости и должной сноровке ими можно и колоть, и даже наносить мощные рубящие удары, удобные для решительного завершения схватки.

Кажется, подвернулся случай испытать смертоносное чудо в деле. В этот раз не на собственной шкуре, что не могло не радовать.

– Сложи оружие, дитя порочного союза, не упорствуй тщетно во грехе, – незаметно полился, потек откуда-то сверху-слева глубокий голос предводителя, умело применявшего легкое гипнотическое внушение. Лицо его было упрямым и строгим, лицо ревнителя старых законов. – Ты не имеешь права существовать, но милость Изначального велика. Осознай греховность своего пути, преклони колени и покайся. Мы попытаемся спасти твою душу, огнем очистив ее от скверны.

Что, вот так запросто решили загипнотизировать сильфа? Тут уж вы не угадали, любезнейшие. Даже главе Искаженных это не удалось.

В ответ Себастьян только криво усмехнулся.

Нет, но какие добряки! После столь щедрого предложения прямо-таки тянет стать вероотступником. А что – лишиться разом всех убеждений, чувства собственного достоинства, а заодно и жизни в придачу, только скажи заветное «да». Но придется побороть невероятной силы искушение. В другой раз он подвергнет рефлексии собственную греховность, которая так раздражает окружающих святых людей.

Судя по тому, что старший инквизитор и еще несколько человек с ним находились на втором этаже, они поджидают его уже давненько. Засада. Ну и ну, и как же он не почувствовал? Вероятно, за долгие годы борьбы с нелюдями у Инквизиции накопился достаточный арсенал секретных средств, чтобы обмануть даже чутье сильфа.

Себастьян помрачнел, предвидя грядущий кровавый ад. Ох, если бы только это было возможно, ювелир всеми силами желал бы избегнуть его. Или хотя бы предпочел не устраивать резню прямо в Церкви, пред очами Изначального, пусть даже священное место и осквернено уже кощунственным убийством настоятеля…

Но, судя по всему, выбора не оставалось: инквизиторы упрямы и никогда не пойдут на попятную. Придется принимать навязанный бой.

Уже второй тяжелый бой за последние несколько дней.

– Перед вами Серафим, – бесстрастно представился он, прерывая густое церковное молчание и в свою очередь доставая клинки. – Как и вы, я изучал Истину, и мне жаль, что мы разошлись в толкованиях. Используйте оставшееся время достойно: для молитв и раскаяния во грехах, коими запятнаны даже инквизиторы. Приготовьтесь раствориться во всеобъемлющей любви и милосердии Изначального, ждущего вас – сегодня и всегда.

Себастьян еще продолжал говорил, но мыслями уже был не здесь. Он обвел противников взглядом, смотря как будто сквозь, входя в измененное состояние сознания. Сильф чувствовал, как пробуждается в нем кровь старшей расы, как заливает до краев глаза холодная мутная зелень нездешнего.

Но эти метаморфозы не могли напугать ликвидаторов, привыкших смотреть в глаза нелюдям каждый божий день.

– Приготовься узнать гнев Того, чье слово острее меча, еретик! – в тон ему ответил старший инквизитор, и это послужило сигналом к началу схватки.

Без лишней поспешности, воздев над головой оба меча, Себастьян принял текучую кошачью стойку и приготовился начать свой танец.

Враги вихрем атаковали со всех сторон, работая умело и слаженно, будто управляемые коллективной волей. Чтобы не мешать друг другу, одновременно действовали только четверо, остальные плотно держали кольцо и были наготове тут же сменить выбывших из строя товарищей.

Серафим прикрыл глаза и с головой окунулся в прозрачные воды схватки.

Если охватить картину целиком, все в мире подчинялось определенному порядку.

Хаоса не существовало.

Ювелир превосходно чувствовал темпоритм боя, похожий на неровное биение сердца единого организма, живой, неверный ритм, согласно которому двигались, как зачарованные, клинки врагов и его собственные.

В отличие от способного чутко воспринимать сильфа, инквизиторы не могли ускорить или замедлить этот ритм, а тем более выйти за его пределы. Они существовали только внутри и подчинялись его законам. Они не слышали и не сознавали, а потому ритм владел ими, а не наоборот.

По этой причине вражеские атаки находились у Себастьяна под непрерывным контролем, и он легко уходил от них, попутно не забывая использовать появляющиеся бреши в защите. Опережая и упреждая действия противников, он намеренно приводил их личные ритмы в беспорядок, с которым не всем удавалось справиться.

И вот уже один из ликвидаторов упал замертво, еще двое лежали, не в состоянии не то что сражаться, а даже тихонько отползти в сторонку, а яростный бой продолжался.

Себастьян атаковал решительно, стараясь теснить врагов, сбивать, направляя их друг к другу, дабы воспрепятствовать в полной мере преимуществам их доминирующего положения. На первый взгляд атака казалась парадоксом, но опытные бойцы понимали: в сложившейся ситуации это единственный шанс выбраться из ловушки живым. Только защищаться в условиях окружения – напрашивающаяся, но пагубная стратегия. Чтобы победить множество противников, нужно обладать инициативой, а не просто уйти в глухую оборону и вяло обмениваться ударами в ожидании неминуемого исхода.

* * *

Старший инквизитор, пристально наблюдавший за течением схватки с лестницы, сердито нахмурился. Он был недоволен: засада не приносила ожидаемых плодов. Несмотря на кажущуюся неспешность, еретик сражался с быстротой карающего ангела, не давая братьям вздохнуть, не то что перейти в наступление. Как истинный мастер боя, он не выглядел ни торопливым, ни суетливым, однако – видано ли! – замахи виделись чуть ли не размытыми от их головокружительной скорости. Иллюзия неспешности создавалась за счет точности, полного отсутствия ошибочных и лишних движений. Вдобавок хитроумный негодяй ни разу не повторил одного и того же приема дважды, а филигранная техника его могла похвалиться поистине ювелирной точностью.

И вот снова! Совершенно естественным движением первый меч сильфа поднырнул под эсток одного из братьев и отвел его в сторону, в то время как второй мгновенно прикончил несчастного, насквозь пронзив горло. Еще один ликвидатор узнал, какова на вкус сталь клинков Серафима.

А тот, легко откатившись в сторону, уже снова стоял на ногах, готовый продолжать. Он был словно заговоренный… но чего еще ожидать от нечистого отродья, продавшего душу демонам бездн?

Так ведь недолго и упустить знаменитую жертву, охота на которую велась столь долго. Любыми способами этого нужно избежать.

– Еретик использует поганую магию нелюдей! – громко провозгласил старший инквизитор, привлекая внимание подчиненных. – Примените атаку «Листья в ярком пламени»!

Повинуясь жестокому приказу, те немедленно сменили тактику – теперь они атаковали одновременно, в тот краткий миг, когда Серафим наносил парные удары. Они атаковали в момент его нападения, заботясь не о блокировании или маневре, а лишь о том, чтобы достать кажущегося неуязвимым сильфа. Ликвидаторы отбросили страх и отрешились от возможности умереть, перед лицом близкой смерти демонстрируя завидное хладнокровие. Твердость руки и абсолютная выдержка их поражали и внушали невольное уважение даже заклятым врагам, оборотням Виросы.

Старший инквизитор удовлетворенно улыбнулся. О, как бы ни был быстр и ловок этот неуловимый дух леса, все же он не в состоянии совершить невозможное. Когда противник твой не заботится о защите, он, несомненно, умрет. Но если противников несколько и каждый готов пожертвовать собой только лишь для того, чтобы другим удалось зацепить врага, – тогда не поможет никакое мастерство, будь ты хоть божество войны. Пусть каждый точный взмах клинков сильфа уносит чью-то жизнь, но вместе с тем одно-два лезвия хоть вскользь, но задевают его – полностью избегнуть повреждений не удается даже знаменитому Серафиму.

По тяжелым эстокам братьев наконец потекла его нечистая кровь.

Несмотря на этот успех, старший инквизитор был раздосадован, не желая одерживать такую трудную победу. Изначально он рассчитывал на быстрый исход – из-за внезапности и численного превосходства. Однако они понесли потери – не слишком ли дорога цена за голову одного еретика, пусть даже и прославленного Серафима?

* * *

Меж тем Себастьян мучительно размышлял над вариантами дальнейшего развития схватки. Мозг лихорадочно оценивал и анализировал без конца меняющуюся ситуацию. Даже в сложившихся непростых обстоятельствах ему удалось сохранить самообладание и гибкость тактики, что помогло продержаться так долго. Однако самоубийственная стратегия ликвидаторов неприятно удивила. Избранные ими атаки были, несомненно, крайне невыгодны для него. Кольцо врагов постепенно редело, но это не оказывало никакого деморализующего эффекта на оставшихся.

А оставшихся было достаточно, чтобы его прикончить.

Тем временем давали о себе знать полученные ранения. Они нехорошо кровоточили, сказываясь накапливающейся усталостью и болью, и все это неуклонно снижало скорость передвижения и атак. Проклятье! Едва успел он восстановиться после тяжкого боя со стражами, после внезапного нападения Маршала, изрядно подкосившего силы!

И это не говоря уже о том, что Себастьяну было вовсе не по душе убивать людей, и не думающих защитить свою жизнь, а потому по возможности он старался только ранить, желая временно вывести из борьбы. Вот ведь фанатики! Но и бойцы отменные, уж этого не отнять. Какое спокойствие, какая крепость духа! Одно удовольствие иметь с такими дело, пусть даже и ведущее к печальному концу. Когда-то Себастьян был бы даже рад подобной встрече, если бы не тревожащие его теперь незавершенные вопросы. Он не готов унести их с собой.

Сегодня неподходящий день для смерти, хоть прежде он и ждал ее – любую.

Но не в этот раз.

Схватка слишком затянулась – скоро придет рассвет, который разгонит всю ночную нечисть и явит миру новый день. Близость белого дня была словно знак, слабый символ надежды.

Надежды, которая всегда есть у загнанного зверя, и именно поэтому он дерется до последнего вздоха.

…Однако в запасе у ликвидаторов имелись кое-какие специальные средства: старший инквизитор вдруг подал незаметный знак рукой.

Себастьян вздрогнул и инстинктивно шарахнулся в сторону: под ноги ему бросили что-то, лопнувшее от удара и развернувшееся странным желтым цветком. Пространство вокруг моментально затянуло дымом… нет, не дымом даже, а странным порошком жизнерадостного солнечного цвета.

Себастьян насторожился. Впервые он сталкивался с подобным. Что еще за диковинка – какие-то новые разработки Инквизиции? Как бы то ни было, а сделанное сработало против них же – видимость значительно ухудшилась, и противники замедлились, приостановили атаки, будто выжидая чего-то.

Неизвестно, что они задумали, но Себастьян не собирался упускать предоставившийся шанс!

Произведя серию стремительных ударов и вдруг разорвав липкий контакт мечей, он быстрым движением сбил вниз клинки кинувшихся наперерез бойцов. Рискованный маневр достиг успеха: два ближайших ликвидатора, так и не успев ничего понять, выронили оружие и отступили.

В то же мгновение Себастьян почувствовал, как слабо шевельнулись в медальоне защитные минералы – те, что замедляли действие ядов. Набор камней остался прежним с битвы со стражами, и ювелир был несказанно рад этому обстоятельству. Но… выходит, использованный инквизиторами порошок – яд? Они что же, решили умереть с ним вместе? Ведь все в церкви сейчас вдыхают желтую отраву.

Однако размышлять над загадкой не представлялось возможным. Получив секундную передышку и ничтожную фору, Себастьян ринулся навстречу обезоруженным ликвидаторам, не давая возможности другим занять их место. Вскользь полоснув кого-то по лицу, отчаянным рывком он вырвался из окружения, пытаясь сменить наконец неудачную позицию, сломать проклятый замкнутый круг!

Живое кольцо врагов на миг разорвалось. Дым расползался по церкви. Мгновения утекали. С высокой стойки уйдя в кувырок, со всех ног Себастьян бросился бежать, избегая натыкаться как на живых, так и на мертвых. Лавина одураченных братьев устремилась вослед. Но поздно – его было уже не удержать, точно воду из разбитого кувшина. Высоко вздернув колено, со всей оставшейся энергией Себастьян прыгнул далеко вперед, в окно. В этом прыжке одновременные и почти неразличимые взмахи парных мечей поразили стоявших на карауле адептов святой службы, что вознамерились ему помешать.

Раздался долгий звон разбивающегося, падающего стекла вперемешку со льдом. Огромный многоцветный витраж со священными картинами разлетелся в стороны и градом острых осколков посыпался на головы преследователей.

Но, прежде чем коснулся поверхности самый первый сияющий осколок, Себастьян уже был снаружи.

* * *

И хуже того – как выяснилось, было еще кое-что немаловажное, что дракон утаил или, как сам он уклончиво выразился бы, не счел нужным упомянуть.

Точнее, темных драконьих тайн, которые узнал впоследствии лорд Эдвард, нашлось немало. Но одна из них, непосредственно связанная с обстоятельствами их Игры, одна из них, черт возьми, прямо касалась его самого и досталась в наследство с драконьей кровью.

Много воды утекло с тех пор, но далекий памятный день в пещере до сих пор временами стоял перед глазами.

День, когда лорд Эдвард был иным, когда он был еще прежним.

Беловолосый не знал, что и сказать, да и нужно ли лишний раз упражняться в риторике? Дракона в этом скользком искусстве лжецов все равно не превзойти.

Ну а что же без философствований, в сухом остатке? Мало приятного. Похоже, собственными руками он выковал себе кандалы.

И ничего-то уже не изменить: Игра началась.

– Ты тщеславен и амбициозен, дитя, и обладаешь многими талантами, – продолжил свою долгую речь Альварх, так и не дождавшись ответных реакций. С другой стороны, дракон, должно быть, хорошо понимал потрясение гостя и временную его несловоохотливость. – Ты намерен стать правителем, и, не сомневаюсь, титул будет тебе к лицу. Однажды задуманное удастся: губительная тяга к власти не дает тебе покоя, и рано или поздно ты добьешься своего. Мне будет полезен влиятельный и разумный страж. Ты прав: я совершенно ничем не рискую, а Игра обещает быть нескучной. Надеюсь, что и ты получишь заслуженную долю удовольствия.

Эдвард по-прежнему безмолвствовал, напряженно обдумывая сложившееся положение. Кажется, в драконьих Играх имелось место как игроку, так и развлекающей его игрушке. В любом случае от него уже ничего не зависело – оставалось только попытаться сохранить лицо.

– Последний любопытный вопрос – почему Ледум? – вдруг живо поинтересовался Альварх, словно тревожась, желая отвлечь от занимавших его невеселых мыслей. – Может, остановишь внимание на чем-то большем, чем скромный пограничный городок на Севере?

– Он станет другим, – с тяжелыми нотками возразил Эдвард, переводя взгляд куда-то вдаль, словно в грядущее. – Я выращу его сам. Я сделаю его таким, каким захочу, таким, каких не бывало прежде. Наступит время, и Ледум будет стоять так же незыблемо, как Аманита.

Дракон одобрительно кивнул, будто признавая право беловолосого бросить очередной личный вызов, коли тому так хочется. Этот вопрос был закрыт.

– Ты продемонстрировал поразительную осведомленность в обычаях старшей расы, – поразмыслив, заметил Альварх, и уголок его рта игриво пополз вверх. – Вероятнее всего, ты должен знать также и то, что страж инициируется смертью. А потому, прежде чем в твои жилы вольется священная животворящая кровь, ты обречен умереть. Таков ритуал инициации. Я сам должен убить тебя, умертвить своей рукой. Запомни этот день: ты останешься в нем навсегда. Ты останешься навсегда в этом возрасте – прекрасном возрасте, должен отметить…

Знал Эдвард или нет, ответить ему не пришлось. Уже в следующий миг дракон принял истинный облик, едва помещаясь в огромном подземном зале. Беловолосый снова не сумел отследить момент превращения, оно произошло мгновенно и очень легко. Оборотням, мучительно менявшим ипостаси, было безнадежно далеко до старейшей расы Бреонии.

Человек замер, с изумлением воззрившись на явленного ему совершенного зверя. Несмотря на внушительные размеры, покрытое ослепительно золотыми чешуйками тело дракона было изящным и гибким и двигалось со стремительной, смертоносной мощью. Но Эдвард не успел детально рассмотреть его, не успел ничего понять, не успел даже испугаться. Что бы это ни было – сверкающие металлом когти или узкие игловидные зубы, – обе сонных артерии оказались перерезаны с поистине медицинской точностью, и из аккуратных, но глубоких ранок хлынула алая, с резким гемоглобиновым запахом кровь.

Как подкошенный, Эдвард упал на колени, инстинктивно пытаясь зажать руками необратимо поврежденные сосуды, одновременно с пронзительной ясностью понимая бессмысленность подобных действий. В глазах его отразился предсмертный ужас, неконтролируемый первобытный страх небытия. Эдвард задыхался: кровавые струи во все стороны расползались от горла, как блестящие шустрые змеи; причудливыми яркими лентами просачивались сквозь сведенные судорогой пальцы. Кровь вытекала, не доходя до мозга. Когда болевой шок отступил, Эдвард вдруг разжал руки и с хриплым сдавленным стоном повалился на пол. Тело сотрясли сильнейшие конвульсии, глаза закатились.

Кровь же была повсюду: на руках, на неброских серых дорожных одеждах, на застеленном ковром полу; длинные белоснежные волосы разметались в беспорядке и тоже переняли цвет крови.

Видя скорый исход, дракон вновь принял человеческий облик и бросился к умирающему. И, не в состоянии справиться с силой жажды, не колеблясь приник ко вскрытому горлу. Твердой рукой удерживая тело, он не позволил тому метаться в агонии и откровенно наслаждался страшной дегустацией: как известно, предсмертная кровь, перед тем как обратиться в уксус, самая сладкая.

Разумеется, тогда, на границе жизни и смерти, Эдвард не видел ничего этого, но видел множество раз позднее, когда, теряя над собою власть, Альварх впадал в кровавое исступление первородной жажды. Золотые глаза его меркли, темнели и на несколько долгих мгновений делались совершенно черными, как солнце в час полного затмения. В этом удивительном превращении и крылась разгадка тайны, которую мало кто из ныне живущих знал: почему драгоценные камни, легендарные шерлы-близнецы, называемые «Глаза Дракона», имели вовсе не золотой цвет.

То был цвет, стыдливо скрывающий звериную природу мудрой старейшей расы – самых первых и самых совершенных хищников этого мира. То был цвет вечной жажды, которую не утолить.

Наконец Эдвард затих и перестал дышать – все было кончено. Это смерть.

Едва обостренный, чуткий слух уловил последний удар сердца, слабый удар и – тишину, Альварх отнял окровавленные губы от ставшего отравленным источника и взрезал вену у себя на запястье.

По жилистым пальцам потекла кровь, подобная чистому свету полуденного солнца или расплавленному золоту.

Лишь только первые тяжелые капли ее упали на лик беловолосого, скатываясь к приоткрытому пересохшему рту, как глаза умершего распахнулись и приняли совершенно осознанное, беспокойное выражение. Расширенные кляксы зрачков мгновенно стянулись до размера еле заметных точек и наконец пропали вовсе. Благодаря от природы темному цвету радужек, этой метаморфозы практически не было заметно со стороны.

Кровотечение прекратилось, а раны стремительно закрывались, оставляя после себя тонкие розоватые шрамы, но и те быстро исчезали без следа.

Кровь дракона оказалась сродни огню: густая, горячая, пряная, она без жалости опаляла изнутри. Эдвард плотно сжал зубы, отчаянно мечтая потерять сознание от дикой боли, но отчего-то этого никак не происходило. Он отчетливо ощущал, как меняется его тело, как древняя кровь вливается в горло, смешиваясь с его собственной, подавляя, преобразуя ее. Это было невыносимо: войдя в русло вен, ток солнечной крови сотряс все его существо, словно в эпилептическом припадке! Алая человеческая кровь трансформировалась, трансмутировала, переплавлялась в сияющую царственную влагу, наполнявшую жилы вечноживущих светоносных существ.

Только в эти кошмарные мгновения Эдвард осознал до конца, на что решился в опрометчивой своей авантюре!

Человек почувствовал дракона каждой клеточкой тела, сделался будто бы его частью. И более того – в любой миг Альварх мог потребовать большего, и тогда разум Эдварда сольется с его огромным сознанием, как капля сливается с океаном, – и перестанет существовать. Лишь какой-то тонкий, подобный листу рисовой бумаги, последний заслон удерживает сейчас от надвигающегося мощного прилива, от страшного слияния.

Этим хрупким заслоном было условие их Игры, которое Альварх ни в коем случае не мог нарушить.

Казалось, смертная плоть не в состоянии выдержать сокрушительного притока энергии, притока чуждой, недоброй силы. Казалось, смертный не в силах пройти через это испытание, через мучительную инициацию. Но Эдвард, крепко сцепив зубы, только твердил про себя любимое заклинание: нет ничего невозможного. Действительно, немало людей за историю мира становились стражами, а значит, совершенно точно… это возможно… возможно. Возможно!

Эта боль выжгла в нем многое.

…То был день, когда Эдвард умер и воскрес.

День, переломивший, располовинивший жизнь надвое, когда он умер человеком – а воскрес… кем-то другим.

Альварх же внимательно наблюдал за корчившимся у его ног беловолосым, не издавшим ни единого крика боли, и ледяные солнца стыли в его глазах, а за ними мерцало удивление.

Глава 36,

в которой за допрос наконец-то берется профессионал

– Так значит, вы работаете на господина советника первого ранга Лукреция Севира? – Винсент провел посреди листа длинную ровную черту, словно подводя неутешительный итог. – Старшего из рода Севиров, брата правителя Аманиты? Я все правильно понимаю?

За последние три с половиной часа, пока длилось дознание, Винсент успел уже задать множество самых различных, крайне неудобных для собеседника вопросов – наводящих и косвенных, зондирующих и уточняющих, зеркальных, контрольных и даже риторических, – умело направляя беседу в нужное русло. Он обращал внимание не только на непосредственные ответы, но и на тон, мимику, длительность и характер пауз, микродвижения глаз и другие неявные признаки, позволяющие проникнуть под самую кожу, прямиком во внутренний мир.

Теперь же пришел черед вопросов заключительных, которыми глава особой службы неизменно завершал свои мастерские допросы, каждый из которых был исключительным, неповторимым произведением следовательского искусства, достойным найти место в профильных учебниках.

– Все верно, господин канцлер, – обреченно выдохнул Стефан, полностью подтверждая выдвинутое обвинение. – Лично на него.

Глядя на измученный вид Стефана, можно было подумать, что его снова жестоко пытали. Лицо и шею покрывала ледяная испарина, шумное дыхание с трудом вырывалось из груди, а в воспаленных от слез глазах застыли отчаяние и печать непередаваемой, неодолимой безысходности. Прикованный к специальному массивному стулу, Стефан был совершенно обездвижен и не мог даже утереть обильно заливающий лоб пот.

Тем не менее то было ложное впечатление: к задержанному и доставленному в Рицианум подозреваемому не притронулись пока даже пальцем.

Как видно, здешнее место само по себе производило поразительно удручающее впечатление. Наземные этажи здания, повергающего в дрожь и трепет весь Ледум, предназначались для личных кабинетов, архивов и служебных помещений; сразу под землей располагались комнаты для допросов, еще ниже – помещения для одобренных и экспериментальных пыток, коими чрезмерно увлекались некоторые молодые и усердные следователи, а в самых недрах таились глухие казематы для задержанных.

В совершенном молчании Стефану выдали казенную серую одежду с номером, надели тяжелые кандалы на руки и ноги и препроводили к одной из камер – по крутым, уводящим глубоко вниз винтовым лестницам, по мрачным коридорам, вдоль рядов идентичных безликих дверей. Все встречающиеся на пути стражники как по команде отворачивались от узника.

Стефан отлично понимал, в чем тут дело, и это повергало в тихий беспомощный ужас.

Всякий, кто переступал порог Рицианума, переставал существовать.

С ним не разговаривали, на него не смотрели, он стал пустым местом. Лишение всякого человеческого контакта было простым, но действенным наказанием. Одиночество тревожило. И именно оно, как выяснилось, оказывало на заключенных едва ли не самое сильное воздействие, быстро разрушая психику и волю к сопротивлению.

На нижних этажах Рицианума всегда царила стерильная тишина.

Запрещались любые звуки. Даже стук шагов заглушался обувью с мягкой подошвой и особым напольным покрытием, а несущие службу стражники общались между собой системой специально разработанных условных знаков.

Все камеры были одиночными, лишенными какой бы то ни было обстановки. В ведомстве особой службы обычно не проводили много времени, а потому о комфорте задержанных нимало не заботились, и эти несколько часов, дней, а изредка недель, без сомнения, могли считаться худшими в жизни несчастных.

Пребывание здесь и самое краткое время казалось невыносимым. Условия содержания в обычной камере, независимо от ее назначения, были строже, чем в карцере рядовой тюрьмы, а про карцер Рицианума, который также имелся где-то на самых глубоких этажах, и вовсе предпочитали не думать.

Камера Стефана была крохотной глухой нишей размерами два на два метра, стены которой отсыревали и беспрестанно текли. В кромешной темноте он сразу же задохнулся от острого приступа клаустрофобии, которой раньше, в общем-то, не страдал. На ледяном полу едва возможно уместиться лежа, но лучше не делать этого, разумеется, если в списке желаний среди первых пунктов не значится умереть от чахотки. Вставать и ходить было нельзя, чтобы не звенеть кандалами, оставалось только аккуратно сидеть на корточках, опасаясь издать хоть какой-то звук и оказаться-таки прикованным к полу с кляпом во рту.

Несмотря на все эти невеселые обстоятельства, когда к допросу приступил лично глава особой службы, уже вскоре Стефан сам, добровольно и с благодарностью вернулся бы в свою камеру или принял какую-нибудь другую пытку, только бы форменное издевательство наконец кончилось.

Однако ожидания его все не оправдывались.

На столе Винсента стояли небольшие песочные часы – единственное, что давало представление хоть о каком-то движении времени, которое, по всей вероятности, в комнате для допросов застывало напрочь, как муха в янтаре.

Песчинки даже не сыпались, а флегматично перетекали, лениво проталкиваясь сквозь узкую витую горловину. И все бы ничего, только противоестественное течение их происходило из нижнего сосуда в верхний, что в первый миг шокировало и без того надломленную арестом психику Стефана. То были не обыкновенные часы, а магические: вместо песка в них использовалась сияющая крошка драгоценных минералов – алмазная и рубиновая. При движении разноцветные частицы смешивались необыкновенно живописно.

Некоторое время Стефана даже занимал сей необычный процесс, который длился ровно пятнадцать минут, но постепенно диковинка перестала развлекать. В какой-то миг узник даже начал ненавидеть дорогую безделицу, бесстрастно отмерявшую время его мучений. И вот, уже в четырнадцатый раз за сегодня механическим движением Винсент перевернул часы, а это означало, что невыносимую пытку разговором вновь продлили.

Вечер определенно грозил Стефану нервным расстройством.

– Вы признаете также, что, помимо регулярного сбора сведений для господина Севира в течение последних четырех лет, вы осуществляли на территории полиса профессиональную деятельность ювелира? – Винсент методично перечислял все преступления Стефана, через равные интервалы постукивая по столу кончиком остро отточенного карандаша. – Осуществляли незаконно, будучи не зарегистрированным в официальной Гильдии?

– Да, признаю, – грустно вздохнул Стефан. О, как хотел бы он отвести глаза или даже зажмуриться – лишь бы не видеть это чудовище в казенном сюртуке, вытянувшее по одной все жилы. Но, прикованный, не мог и на сантиметр повернуть головы, а закрывать глаза правилами допроса строго запрещалось.

Узкие ястребиные скулы и впалые щеки придавали облику Винсента изрядную долю хищности, серые глаза пронзали насквозь. Проклятый канцлер ни на секунду не отрывал от Стефана холодный взгляд, и металлический блеск монокля уже сводил его с ума. Что ни говори, а человек в этом страшном существе давно кончился. Если вообще когда-то начинался.

– И вы подтверждаете, что принимали непосредственное участие в покушении на августейшего правителя Ледума, изготовив на заказ точную копию украденного черного турмалина, известного под именем «Глаз Дракона»? – Тон Винсента был близок к утвердительному, не являясь, однако, ни обвинительным, ни обличительным – голос был попросту лишен всякой эмоциональной окраски. Так же, как и лицо было лишено живой мимики. – Вы поставили в известность своего столичного хозяина и получили от него разрешение на выполнение данной работы. Подтверждаете или нет?

– Подтверждаю, – глухо простонал Стефан, обливаясь холодным потом. – Но, клянусь всем святым, я не имел понятия, для каких целей используют требуемую копию! И имя заказчика мне неизвестно.

* * *

Глава особой службы в легком недоумении выслушал прозвучавшие жалкие оправдания. Если это была попытка вызвать сочувствие, то она провалилась с треском, даже и не повеселив.

Сейчас дух узника был безоговорочно сломлен. Однако сломить его оказалось не так-то и просто.

Эта внешне простая, безыскусная, нарочито заурядная шкатулка имела хитро спрятанное двойное дно. Вопреки всем возможным ожиданиям, внутри скрывались изворотливый ум и сильная воля, которые помогали Стефану неплохо держать удар на протяжении допроса и сопротивляться умелому давлению, не снимая удобной личины неудачливого чудака, местного дурачка, которого совершенно никто не принимает всерьез.

Великолепная маскировка.

Пожалуй, слишком великолепная, чтобы ввести в заблуждение главу особой службы – но с ним мало кто мог потягаться в психологических играх. Хотя, надо признать, Стефан весьма убедительно разыгрывал ни в чем не повинную жертву обстоятельств, не понимающую, чего от нее хотят.

Если же быть откровенным до конца, Винсент все еще не был уверен в безоговорочной победе: где-то глубоко внутри своего сердца Стефан по-прежнему мог не признавать себя побежденным, лишь временно уступая силе, противостоять которой не мог. Как гибкая ветка, относительно легко гнущаяся, но не ломающаяся, он приспосабливался к изменчивым обстоятельствам. Чтобы наверняка сокрушить крепость его духа, нужно приложить дополнительные усилия, однако Винсент не видел в этом необходимости, ведь Стефан все равно отныне потерян для общества.

Жизнь его кончена.

Досадно, что такие незаурядные дарования придется растратить на выполнение нехитрых рабских обязанностей. Что ни говори, весьма нерациональное использование ресурсов. Вроде как гвозди забивать сапфиром. Но – ничего не попишешь, измена есть измена.

– Для вас, Стефан, это несущественно, – тем не менее сухо пояснил Винсент, формальной улыбкой смягчая смысл сказанного. Глава особой службы любил доводить приговор до сведения заключенных, объявлять, что их ждет, любил, когда закон торжествовал благодаря его усилиям. – По законам Ледума вы будете лишены всех прав, если какие-то у вас имелись, и приговорены к пожизненным общественным работам на благо нашего славного города. Вам это должно быть хорошо известно. Если же нет, особая служба не обязана бороться с вашим вопиющим невежеством.

– Да, господин канцлер. Я и не надеялся на снисхождение.

– Очень хорошо. – Винсент удовлетворенно кивнул. – Пока дело не закрыто, вы будете содержаться под стражей в Рициануме.

По-прежнему не отрывая глаз от Стефана, он прекратил стучать карандашом и теперь задумчиво чертил на листе бесконечно накладывающиеся друг на друга геометрические фигуры.

Мозг ни на секунду не прекращал анализа вновь поступающих данных. Кое-какие части мозаики уже вставали на свои места, но кусочков, формирующих основной сюжет, отчаянно недоставало. И все же Стефан оказался настоящей золотой жилой, которую, к тому же, никто до сей поры не разрабатывал. В особенности был полезен его рассказ о последних днях, битком набитых прелюбопытными событиями.

Теперь в деле прибавилось множество новых вопросов и логических нестыковок – что не могло не радовать. В ближайшее время жадный ум Винсента будет наконец загружен в полном объеме, обеспеченный благотворной пищей для работы мысли.

Пресловутый Серафим, похоже, в своих действиях принципиально отвергает пережитки устаревших схем поиска вроде логики или здравого смысла. Конечно, есть в этом, хм, некий оригинальный почерк и новизна свежих веяний, но все же… все же.

И такому-то бродяге и сумасброду параллельно с самим Винсентом поручили расследование дела государственной важности! Как будто недоставало уже и того, что в него невесть зачем впутали службу фамильных ювелиров с новоиспеченным молодым премьером во главе!

Сказать, что Винсент был удивлен или раздосадован? Отнюдь. Он лишь не находил рациональных причин такому поведению правителя, который, ко всему прочему, даже не счел нужным поставить его в известность, будто нарочно стараясь запутать и усложнить задачу.

Еще более странно то, что и сам Кристофер утаил сей немаловажный факт. Словно каждый из них в этом расследовании сам за себя, а конечный результат никого особенно и не волнует. Но черт побери, это не соревнования с выдуманным преступлением на кону, не игры в детективов, чтобы демонстрировать такой безответственный подход!

Что ж, в этом предстоит разобраться в самое ближайшее время. И более всего Винсента интересовала таинственная спутница Серафима, юная Искаженная, явно подосланная организаторами заговора. Вот уж кого следовало искать в первую очередь. Прямая ниточка к разгадке.

Глава особой службы имел все основания полагать, что долго искать не потребуется. Как только стало известно последнее местонахождение всей компании, он вызвал помощника и, отдав необходимые распоряжения, приказал немедля отправить агентов в подпольную церковь и арестовать всех, кто там окажется. Если ничего экстраординарного не произойдет, уже сегодня и Себастьян, и София окажутся в допросной, а если потребуется, и в пыточной, чтобы избежать излишних промедлений.

Вскоре дело будет закрыто, а очередной заговор, наоборот, раскрыт. А пока нужно доложить правителю о промежуточных результатах.

Винсент мельком бросил взгляд на часы, к верхней части которых притянулись последние полупрозрачные крупинки, и молча поднялся из-за стола.

Допрос был окончен.

* * *

Однако поединок на этом не прекратился.

Как известно, инквизиторы не из тех, кто легко отступается от намеченных целей. Не намереваясь ни в коем случае упускать жертву, они пустились в погоню.

На бегу вложив окровавленные клинки в ножны, краем глаза Себастьян быстро глянул назад, обозревая сменившуюся диспозицию и подмечая новые важные детали. Проиграв на старте несколько мгновений, инквизиторы неминуемо отстали, но преимущество было, увы, скоротечным. Привычные к боям в суровых условиях Пустошей и Лесов Виросы, ликвидаторы вполне могли потягаться в выносливости и скорости с нелюдями, а потому не вызывало сомнений: рано или поздно братья настигнут его.

Надежду вселяло лишь то, что по ровному зеркальному льду, которым схватились за ночь извилистые городские мостовые, они бегали все же не так ловко.

Серафим глубоко вдохнул пронизывающий северный ветер Ледума, ощущая в венах его силу. Ветер плескался в прозрачной крови представителей загадочной расы сильфов, делая их похожими на себя: переменчивыми и не совсем реальными. Подобно оборотням, сильфы имели одновременно две равноценных ипостаси: нематериальную и плотскую. Они были непостоянны, как весенний бриз, который менял направление играючи, не задумываясь и не привязываясь ни к чему на свете, и который легко увлекал их с собой, подобно ароматным цветам дикой яблони, манящим, живущим только в полете.

Природное очарование позволяло сильфам завладевать душами мыслящих существ, хоть они и не желали того, как не желали вообще никакого обладания или ограничения. Коснуться же сердец самих холодных и дивных созданий, казалось, было невозможно.

Мир улыбался и с нежностью смотрел на своих бесприютных детей, как никто другой понимающих сущность свободы. Жестокую, горькую сущность, постичь которую жаждали и одновременно боялись прочие расы. Свобода – ревнивая спутница, испокон веку не терпящая никакой компании, кроме одиночества.

Абсолютно свободен лишь тот, у кого ничего нет.

Ах, как тяжела была Себастьяну эта невыносимая легкость жизни, доставшаяся в наследство от матери!

Ветер вдруг сорвал с него шляпу, и, прежде чем Себастьян успел ловко схватить и водрузить головной убор обратно, непослушные, выдающие его волосы на миг сверкнули рыжим цветом, как убегающая лисица – хвостом.

Позади в тишине раздался звук одинокого выстрела. Ювелир даже вздрогнул от неожиданности: неужели настолько дорога инквизиторам его скромная шкурка, что ради ее добычи они не гнушались воспользоваться благами проклинаемого ими прогресса?

Однако звук был какой-то странный, похожий скорее на хлопок, да и пуля против ожиданий не просвистела поблизости. Себастьян вновь обернулся, уже смутно подозревая подвох, но все еще не понимая, в чем он состоит.

Солнечный диск меж тем полностью показался из-за городских стен и спелым яблоком покатился по небосклону. Начинался чудесный день, редкий для Ледума по-настоящему солнечный и ясный. Но после ненастной ночи город не успел оттаять и стоял в наледи, прозрачный, стеклянный, переливаясь в рассветных лучах. Промороженные до самых корней деревья и аккуратно подстриженные кусты казались неживыми… смогут ли они возродиться вновь?

Себастьян почувствовал, будто попал в какую-то недобрую зимнюю сказку. Смешанные чувства шевелились в груди от этой убийственной, слишком холодной красоты. Город казался кристаллом чистейшего горного хрусталя, готовым вот-вот разлететься вдребезги. Но горный хрусталь – опасный камень безумцев, легко лишающий рассудка. Следовало остерегаться иметь с ним дело.

Выстрел же предназначался не Себастьяну: за его спиной в небо устремилась восходящая звезда сигнальной ракеты. Поднявшись по крутой дуге, она достигла наивысшей точки и, вспыхнув ослепительным ярко-желтым светом, рассыпалась над просыпающимся полисом ворохом уже знакомой переливающейся янтарной пыли.

Блестящие желтые пылинки теперь парили повсюду, прилипая и к его одежде, шляпе и потертому плащу.

Вот, значит, как. Одна группа не справилась с поимкой еретика-полукровки, и инквизиторы подали знак товарищам, обозначая точное его местонахождение. Ну, сейчас сюда сбежится вся святая братия Ледума, обрадованная подвернувшейся возможностью с утра пораньше бодро помахать мечами!

Все это означало только одно: неплохо бы испариться отсюда.

Намереваясь в буквальном смысле воплотить свое желание в жизнь, Себастьян постарался, насколько это вообще возможно сделать на бегу, отрешиться от окружающей грубой действительности. Он собирался нырнуть в иное и привычно исчезнуть, сделаться невидимым для глаз преследователей, но неизвестно почему натолкнулся на непредвиденную и неодолимую преграду.

Пространство искрило и словно бы отталкивало, не пуская в спасительную пустоту, будто он был самый обыкновенный человек! Вторая сущность не откликалась. Себастьян очумело затряс головой, с разбегу ударившись лбом о воздух, как о невидимую стену, в глазах потемнело. Что еще за новая напасть на его шею?!

Похоже, это раннее студеное утро обещает стать по-настоящему жарким.

Глава 37,

в которой в основном размышляют о бессмертии

Звук необыкновенно медленных для правителя, но по-прежнему уверенных шагов раздался в Северном крыле дворца в старом Ледуме.

О, этот характерный тяжелый звук поступи, которую давно уже выучили и слуги, и придворные! Он заставлял бледнеть и меняться в лицах. И незаметно исчезать, не попадаясь лишний раз на глаза августейшему правителю Ледума, известному своим дурным нравом.

Не спеша лорд Эдвард направлялся из Северного крыла дворца в Восточное, шел сквозь похожую на ожерелье анфиладу парадных покоев, нанизанных подобно драгоценным бусинам на золоченую нить.

Взгляд его был задумчив.

Внезапное появление в городе высшего дракона изрядно портило и без того не самое радужное настроение правителя, навевая не очень-то приятные воспоминания… да что уж там – очень, очень неприятные. Глубочайшие темные воспоминания, которые более всего хотел бы он изгнать.

Ночью резко похолодало – на полис обрушился ледяной шторм, превратив улицы в сияющую хрустальную сказку. Ничего удивительного: сразу два могущественных представителя старейшей расы находились в его городе, и от этого контакта энергетическое поле Ледума пульсировало, немилосердно сбоило и коротило, насыщенное силой сверх меры. Как будто мало ему обычных проблем с избыточными излучениями минералов!

Лорд Эдвард скривился.

Все живое должно умереть.

И вроде бы это и не классическая математическая аксиома, но доказать обратное пока никому не удавалось.

Сам факт рождения делал смерть неизбежной.

Из сего мрачноватого неопровержимого постулата, как ни странно, проистекал неочевидный, но простой, точно задачка на вычитание, принцип и рецепт бессмертия. Нехитрый секрет: не имеющее начала никак не может прийти к концу, по сути своей становясь бесконечным.

Это означало, что не знающее жизни не знает и смерти. Иными словами, то, что не живет, не может и умереть!

Если после биологической смерти тела дух по какой-то причине оставался во плоти, основополагающие законы мироздания нарушались и наступал неразрешимый парадокс.

Устранить противоречие было, по-видимому, невозможно. Лорд Эдвард, переживший инициатическую смерть, на собственном опыте убедился, что естественная кончина не наступала во второй раз. Кроме того, останавливался и сопутствующий процесс старения, перехода из одного состояния в другое.

Как известно, каждый человек обязан был пройти свой земной путь: он рождался, рос и развивался, достигал пика и, в конце концов, умирал. То, что происходило за рамками этого, попросту не укладывалось в сценарий, срывало божественную программу и не могло считаться полноценной, дарованной свыше жизнью, таинство которой до сих пор не разгадали.

То было посмертие.

То была ошибка, пребывание на границе двух жизней: физической жизни на земле и неведомого духовного воплощения или же блаженного покоя небытия (насчет того, что конкретно ожидало после смерти, среди исследователей и философов по-прежнему не было, да и не могло быть единого мнения).

Судя по всему, первым удалось обнаружить не совсем честный механизм драконам, и то, что они вытворяли с представителями других рас, обращая тех в стражей, сложно было назвать бессмертием. Древние ящеры использовали лишь физические оболочки, обрекая своих жертв на вечную службу. При этом при инициации драконы ментальной силой полностью разрушали разум; дух же оказывался заперт внутри и привязан к телу, до той поры, пока то не было необратимо повреждено.

Сама же мистическая раса, как и все прочие, также не могла избегнуть неотвратимого. Драконы вовсе не знали желанной вечной жизни, которую им с таким энтузиазмом приписывали непосвященные.

Однако все же они были бессмертны.

Достался ли неслыханно щедрый дар судьбы изначально или же им удалось самим отыскать лазейку в законах миропорядка, выяснить доподлинно невозможно. Дать четкий ответ на эти вопросы могли бы только сами драконы. Однако факт оставался фактом – старейшая раса обладала информационным бессмертием!

Вопрос, как появились первые драконы, перворожденные, также оставался открытым. Однако в нынешние дни они более не обзаводились потомством, не продолжали свой род, а лишь бесконечно копировали самих себя. Совершить подобное в одиночку, понятное дело, невозможно, а потому требовались представители – а вернее сказать, представительницы – других рас. Легенды о похищенных, многие месяцы томящихся в неволе и жадно съеденных юных принцессах, как выяснилось, имели под собой все жуткие основания.

Чувствуя увядание физического тела и скорую кончину, драконы предвосхищали печальный исход и, приняв нужный облик, в самом сердце своих подземных пещер соединялись с избранной женщиной. В сакральный миг жизненная сила их переходила в семя; дракон же на время переставал существовать и осознавать себя.

От этой противоестественной связи избранная зачинала дитя, но то был не обычный плод, предусмотренный природой ее расы. Какое бы обличье ни принимали драконы, рождались они всегда в своем истинном виде – чешуйчатокрылыми ящерами.

Точнее, не рождались в привычном смысле слова, а высвобождались из временной оболочки.

Паразитирующий плод рос, питаясь жизненными соками и энергией матери, постепенно выпивая ее досуха. Формирование нового организма протекало медленно, гораздо медленнее, чем обычно. Все эти дни избранная пребывала в особенном состоянии, похожем на глубокий сон, и до самого конца не приходила в себя. Время для нее словно растягивалось. И, поскольку новый дракон, который в результате появлялся на свет, представлял собой ту же сущность, ту же личность, требовались долгие годы летаргии, чтобы процесс передачи информации от умершего сознания к переродившемуся завершился.

Конечно, теоретически драконы могли вступать в связь с себе подобными. Лорд Эдвард не сомневался, что прежде такое случалось, и нередко, ведь старейшая раса должна была как-то выживать, пока в мир не пришли последующие народы. На которых, как выяснилось, можно беззастенчиво паразитировать.

И не зря, наверное, ходили красивые легенды про драконью любовь, единственную в жизни, чистую, бескорыстную и жертвенную, которая в сегодняшние дни, в силу редкости, стала синонимом несуществующего.

Как считалось, драконы не имели четко выраженного пола.

Однако дух их, вероятно, все же тяготел несколько больше к одной из двух сторон энергии, по своему выбору воплощаясь в мужской или женской ипостаси, предпочитая говорить о себе в определенном роде. В древних трактатах упоминалось также, что дракон, принимающий женскую суть, однажды должен был добровольно отказаться от жизни и дать ее потомству.

Зная безграничный эгоцентризм современных драконов, представить такое было крайне сложно.

Когда же процесс перерождения наконец завершался, дракон попросту стряхивал с себя тонкую высохшую шелуху материнского тела и открывал золотые глаза. По внутреннему ощущению от момента смерти до момента нового рождения для него проходил всего один миг.

Однако он был очень голоден.

По природе своей драконы считались всеядными и, так или иначе, могли приспособиться к любым условиям существования. Но чем грубее была пища, тем хуже она усваивалась и меньше насыщала.

Наилучшим образом подходили тонкие энергетические субстанции – эмоции. Сильные и искренние всплески их, которыми удавалось подпитаться, надолго пополняли запасы жизненных сил. Способные на глубокие переживания люди всегда привлекали внимание драконов, примерно так, как привлек бы окровавленный кусок мяса голодного лесного хищника.

Однако просто находиться рядом с жертвой было недостаточно: необходимо, чтобы желанные эмоции были направлены на них самих. Любовь или ненависть, по сути, одно и то же высшее чувство, взятое по модулю, – вот что было для ящеров слаще самого сладкого акациевого меда.

На втором месте по питательности шла кровь. Уникальная субстанция, представляющая собой нечто среднее между материей и энергией, она являла собой настоящий живительный коктейль, нектар, способный быстро утолить самый жестокий голод. Говорят, кровь содержала в себе частицы души.

Помимо этого драконы могли употреблять плоть живых существ, а также плоды растений, но делали это разве что для удовольствия. Энергетически подобная пища почти не насыщала, и смысла в таком питании было не больше, чем человеку набивать живот травой: протянуть можно, но силы не наберешь.

Помимо особенностей жизнедеятельности пристальный интерес лорда Эдварда, да и многих пытливых заклинателей до него, вызывала природа драконьей магии.

Источником ее были не драгоценные минералы, как у людей, но и не собственная кровь, как у других рас.

Общеизвестным фактом была необъяснимая алчность драконов, питавших особое пристрастие к драгоценностям, которые веками копились и лежали без дела в их пещерах. Лорд Эдвард не сомневался: у яростной страсти к коллекционированию есть объективные причины. К примеру, можно предположить, что драконы собирали камни, поскольку в современном мире, который управлялся человеческими магами, те имели огромную ценность, представляя собой могущество и власть.

Но едва ли не с большим увлечением драконы составляли коллекции монет, слитков, медалей, колец – и вообще любых изделий из золота.

Золото было удивительным металлом, издревле привлекавшим внимание людей. Неспроста именно золото сделалось мерилом стоимости и красоты, эквивалентом всех благ. Магнетический блеск его манил и сводил с ума многих, его равно любили торговцы и поэты, и целые орды алхимиков десятилетиями пытались получить его из неблагородных металлов… но тщетно.

Особенность золота заключалась в том, что это было единственное вещество на свете, которое до сих пор не удалось получить искусственным путем никому – ни алхимикам, ни ученым, ни даже магам, хотя все они очень старались.

Крылся в золоте некий секрет, ключ к которому был бесследно утерян.

С годами лорд Эдвард понял, что связь драконов с загадочным желтым металлом невероятно чутка и прочна. Они обращались с золотом, как с живым. Они чувствовали его настроение, слышали его голос, чувствовали его аромат, которого, по заверениям ученых мужей, не было и не могло быть ни у одного металла.

Все это не оставляло и тени сомнений: драконья магия опиралась на древнюю силу золота, однако обнаружить сию таинственную взаимосвязанность или хотя бы выявить какие-то закономерности самому лорду Эдварду не удавалось, хоть он и потратил на безрезультатные, пусть и очень любопытные исследования не одно десятилетие.

Вскрыть замки главной драконьей тайны оказалось не так-то легко: это были замки с секретом.

Внезапно внимание правителя привлекло нечто странное, происходящее внизу, на улицах. Едва заметно нахмурив брови, он подошел к высоким, оледеневшим снаружи окнам и остановился. Резким движением отбросив в сторону тяжелую портьеру, сквозь покрытое прозрачной наледью стекло лорд Эдвард смог в полной мере насладиться панорамным видом Ледума.

Чудесным видом – конечно, если вам нравятся города, закованные в серебряные льды и укутанные плотными облаками ядовитого желтого дыма.

* * *

Разбираться с неприятными чудесами отчаянно не было времени, а потому, не сбавляя скорости, Себастьян вихрем промчался по хорошо знакомой улице и свернул в ближайшую подворотню.

Церковь находилась, конечно, не на самой уж окраине, но где-то неподалеку. В отдаленных районах Ледум изобиловал такими вот путаными узкими улочками, темными кривыми проулками и совершенно неожиданными глухими тупиками.

Вкупе с отсутствием стражей порядка такое положение вещей в принципе способствовало благополучному избавлению от погони, однако лишь в теории. На деле же все оказалось не так-то просто.

Инквизиторы упрямо следовали за Себастьяном. Хотя их не было видно – хвала Изначальному! – прямо за спиной, ювелир чувствовал, что они безошибочно идут по следу, висят на хвосте, как свора прекрасно обученных гончих на лове. Кроме того, уже вскоре в ответ на поданный предводителем ликвидаторов сигнал, в разных концах города в небо запустили еще несколько сигнальных ракет!

Себастьян сразу же уловил закономерность: самая первая ракета выполняла роль условного центра, а остальные охватывали кольцом некую область вокруг, образовывая сеть. Сеть, которую сейчас будут аккуратно вытягивать из воды, вместе с попавшейся в нее неосторожной рыбой. Крупной или нет… не ему решать.

Снова оказаться в окружении, в ловушке… снова бежать. Уж и не привыкать к этому.

Но истинный смысл, ужас случившегося дошел до Себастьяна только минутой-другой позже, когда, петляя, как заяц, в мешанине городских задворок, он вдруг наткнулся сразу на двух человек, корчившихся в судорогах на сверкающем льду мостовой.

Несчастные задыхались и беспрерывно кашляли, исходя кровью. Тела жертв словно ломала незримая жестокая рука, а на губах обильно выступала странная грязно-желтая пена. Наметанный взгляд ювелира немедленно определил в обоих умирающих Искаженных – еще издали, прежде чем затихли страшные предсмертные хрипы.

Нет сомнений – люди были отравлены.

Его собственное необычное головокружение, которое он опрометчиво принял за последствия неудачной попытки изменить сущность, не спешило прекращаться, хуже того – с каждым шагом только усиливалось.

Наконец все встало на свои места: ракеты служили не только и не столько призывом для остальных братьев, терпеливо ожидающих сигнала. Проклятый отравленный порошок, сверкающей россыпью зависший над городом, по-видимому, содержал в себе некие особо активные вещества. Скорее всего, мелко истолченная крошка верно подобранных драгоценных камней, смешанных с ядовитыми растениями Виросы.

Себастьян и прежде слыхал о секретных разработках Инквизиции, направленных сугубо на борьбу с нелюдями, но сегодняшняя широкомасштабная демонстрация превосходила все мыслимые ожидания. Судя по всему, для чистокровного человека парящая в воздухе желтая дрянь была совершенно безвредна, а вот для остальных, которых в Ледуме немало…

Частицы ярко-желтой пыли, повсюду разносимые ветром, оседали на коже, волосах, со вдохом проникали в легкие, а с кислородом – прямиком в кровь. Они прилипали уже и к одежде Себастьяна, к широкополой шляпе, к потертому плащу. Концентрация яда была высока – защитные минералы накопили его достаточно и больше не могли нейтрализовать. Перед глазами повисла пелена.

Для Искаженных доза оказывалась смертельной уже после пары-тройки циклов дыхания. А какие последствия, черт подери, ждут его самого? Уже сейчас все особые способности, характерные для старшей расы сильфов, были недоступны. Лишившись их, Себастьян чувствовал себя так, будто оглох на одно ухо и ослеп на один глаз.

А дальше, сомневаться не приходилось, будет только хуже!

Утренний воздух стал мутен и непрозрачен от крутящейся в нем золотистой взвеси, бесстыдно лезущей в глаза, нос, рот, уши… за шиворот и даже под рубаху. Себастьян все еще пытался спастись бегством, но то были слабые попытки. Он ощущал, будто безнадежно теряет что-то… фундаментальные ощущения времени и пространства, реальности и вымысла, материи и энергии, причин и следствий. Движения замедлялись, тело делалось тяжелее с каждым шагом. Сам смысл происходящего, казалось, ускользает с каждым шагом: проклятая отрава взяла и его.

Густое марево, в которое обратился этот подлый, похожий на лабиринт стеклянный город, утягивало куда-то вглубь, заставляя закрыть глаза и покорно опрокинуться в подступающее, как прилив, небытие. Но Себастьян из последних сил сопротивлялся, не переставая бежать – или плестись? – куда-то, куда вело внутреннее чутье. Эмоций, мыслей совсем не осталось, все закончилось; только чистая воля и упрямство подлинного бойца двигали его вперед.

Бесстыдно смеясь тысячами знакомых голосов, город-мираж кружился в колдовской пляске, путая следы и сбивая с толку, а может, это просто кружилась от отравы его бедная голова. Соображать в таком состоянии было трудно, но одно не вызывало сомнений: чтобы выжить, нужно вырваться за пределы воздействия токсичного порошка.

Учитывая невиданный размах проведенной операции, это однозначно означало – вырваться за пределы Ледума!

Непростая задача, черт побери.

На улицах меж тем происходила непередаваемая суматоха.

Напуганные необычным желтым туманом горожане вели себя по-разному: часть высыпала наружу и беспорядочно металась от дома к дому, сея панику и сумбур, часть же, напротив, пыталась скрыться от загадочной напасти за дверями и ставнями. Но порошок был слишком мелкий, он проникал в самую крохотную щель и вскоре был и внутри жилищ. Всеобщее внимание привлекали несчастные, которые падали наземь и начинали биться в агонии.

В целом, жадные до зрелищ жители Ледума были довольны впечатляющим представлением. Многочисленных зевак не смущали даже внезапно появляющиеся инквизиторы, которые хватали и уводили прочь всех, кто им казался подозрительным.

Случилась настоящая облава. Себастьян не сомневался, что он, уж конечно, не был единственной причиной творящегося вокруг беспредела. Как бы ни хотелось считать себя столь важной птицей, а увы – операцию явно задумали заранее, задолго до сегодняшнего дня, она лишь «удачно» совпала с его собственными преследованиями.

Инквизиторов было много, они сыпались отовсюду, как горох из прогнившего дырявого мешка, прямо на головы несчастных Искаженных.

Интересно, переживет ли Альбер этот поистине черный для «Нового мира» день?

Не исключено, учитывая его колоссальный опыт выживания. А вот наступление светлого будущего, на которое так уповает глава Искаженных, уж точно откладывается на неопределенный срок: значительная часть его паствы, окончив страдания, отправится сегодня к праотцам. Возможно… и София в том числе.

Себастьян хотел было определить свое отношение к такому исходу, но в тот миг это оказалось невозможно.

Внезапно удача улыбнулась ему – так широко, так ласково, что ювелир поначалу не поверил глазам. Что и говорить, обычно везения у него ноль.

Но сейчас Себастьян заметил неподалеку редкий в этих краях простенький двухместный кэб. Похоже, извозчик и сам не до конца понимал, как его занесло в этакую дыру, а прошлым вечером еще и застрял здесь из-за гололеда: когда начался ледяной дождь, выбраться стало невозможно. Теперь же, когда под лучами яркого утреннего солнца мостовая начинала потихоньку оттаивать, незадачливый кэбмен попытался как можно скорее убраться отсюда подобру-поздорову.

Здесь их желания счастливо совпадали. Сунув растерявшемуся мужику золотой и пригрозив для убедительности револьвером, Себастьян прямо-таки ввалился внутрь и велел что есть духу гнать на западную окраину города.

И вовремя, потому что уже в следующую минуту силы окончательно оставили его. Жестокие конвульсии выгнули тело дугой, выворачивая суставы, и большую часть пути ювелир даже не осознавал. Сознание заполнило лишь мерное цоканье конских копыт по мостовой да свист тяжелого кучерского кнута сквозь смутные крики беснующейся вокруг, взбудораженной толпы.

Придя в себя, Себастьян обнаружил, что кэбмен, как и договаривались, вывез его на самую границу Ледума. За время пути сознание немного прояснилось. Возблагодарив Изначального за нежданную благосклонность, ювелир лихо выпрыгнул из экипажа и, не заботясь более ни о чем, поспешил прочь из проклятого города.

Не сосчитать, сколько раз он уносил ноги подобным образом, но чтобы так жутко, истекая кровью, безысходно скользя по самому краю пропасти, – никогда прежде. Возможно, бегство в Пустоши – вовсе не лучший выход из сложившегося положения, но Себастьян просто не знал, куда еще направиться, кто сможет укрыть его? Кажется, после смерти священнослужителя таких людей не было. Да и не хотел он больше никого подвергать опасности.

И если раньше Себастьян был уверен, что преследовать его в Пустошах никто не решится, то сегодня дела обстояли иначе.

Пустоши для ликвидаторов – дом родной. Многие из них живут там всю жизнь и благополучно умирают от старости. Ну, разумеется, не в теплых постелях с одеялом, натянутым до подбородка, но тем не менее.

По слухам, инквизиторы сами выбирают момент смерти.

В их обществе смерть считалась целью всего земного существования и, соответственно, наиболее важным, сакральным моментом – и в этом они были едины со служителями старой Церкви. Веря в очистительную силу пламени и предчувствуя близкий конец, адепты святой службы добровольно и с молитвой восходили на костер. Таков самый главный ритуал в их жизни. А тем, у кого недоставало моральных сил или решимости, искупить грехи и соединиться с Творцом помогали добрые собратья. Убитых в бою инквизиторов также предавали огню, посмертно.

Себастьян не мог не признать силу духа инквизиторов, близко граничащую с фанатизмом, но тем не менее не был уверен, что именно такие ужасные жертвоприношения угодны Изначальному.

Впрочем, некогда было размышлять об этом.

Ледум имел четыре полноценных крепостных стены, поднимавшиеся по мере роста и расширения города и делящие его, как вишневый пирог, на четыре аппетитных слоя.

Первая стена, воздвигнутая прежде остальных, отделяла исторический центр. Внутри первой стены билось сердце полиса – высокомерный старый Ледум, с фамильными особняками высшей аристократии и великолепным дворцом самого лорда-защитника. Внутри второй стены можно было найти кварталы влиятельных чиновников, служащих и зажиточных горожан. По мере удаления от центра сообразно падали и общественный статус, и уровень жизни, и доходы жителей.

Но время шло, город разрастался – и вот уже вне четвертой стены давно возводили постройки. В основном то были здания промышленного назначения, заводы опасных и вредных производств, нежилые склады, а также бараки для рабочих и зоны для осужденных на тяжкие каторжные работы.

Сейчас Себастьян находился как раз в этом неблагополучном районе, и впереди оставался последний и самый надежный рубеж, защищающий Ледум от внешнего мира, – магические оборонительные башни, построенные лордом Эдвардом.

Мимо них и лежал непростой путь ювелира – прямиком в дикие земли Пустошей.

Глава 38,

в которой наступает весна

Бесформенными уродливыми кляксами расползался над второй столицей желтый дым. Уже вскоре небо над Ледумом заволокло почти полностью, и из окон высочайшей резиденции стало сложно что-то разглядеть.

– Бесчинства святой службы также творятся с твоего ведома и милостивого одобрения, Эдвард? – Тягучий голос нарушил одиночество правителя, как ни в чем не бывало продолжая давешний диалог, как будто тот и не был оборван еще накануне. – Похоже, ты тешишь себя иллюзиями касательно собственного безграничного могущества. Опасными иллюзиями.

С нарастающим раздражением лорд Эдвард обернулся.

Белокурый мальчик стоял за самой его спиной и улыбался. Улыбался так кротко, так целомудренно, будто нежные губы его никогда не знали греха, не знали даже самых невинных поцелуев.

И от улыбочки этой мороз продирал по коже.

– Тебя не проведешь, Альварх, – язвительно парировал правитель. – Но о чем тут вести спор? Любое могущество – лишь иллюзия. Как и все в этом никудышном мире. Предоставленный смертным выбор лишь в том, какую именно иллюзию предпочесть. И я в полной мере использую его.

– Вот и славно, – почти пропел Альварх. Голос его был слишком чист, чтобы быть голосом зрелости, но в то же время слишком глубок, чтобы принадлежать беззаботной юности. Темная гармония его захлестнула сознание, завораживая, замораживая изнутри. – Но что же все-таки насчет дерзкой политики святой службы?

– Инквизиция действует строго в рамках предоставленных ей прав и свобод, – скрестив руки на груди, сдержанно пояснил заклинатель. – Это необходимое зло, с которым всем нам приходится мириться.

– Любопытно, что святая братия не доверяет свои планы даже лорду-защитнику Ледума… словно опасаются, что он может предать их в любую минуту. – Альварх задорно рассмеялся. – И как же они чертовски правы!

Правитель только покачал головой.

– Вовсе нет. Защищать своих – обязанность вождей кланов, не так ли? Я не стал бы препятствовать или предупреждать оборотней о готовящейся облаве, если ты об этом. Напротив, истребление нелюдей чужими руками вполне устраивает меня. Сами не желая того, инквизиторы действуют на благо режима, вырезая на корню нечистое семя Искаженных и полукровок… вычищая мой город от скверны инакомыслия…

– Ты кажешься уставшим, Эдвард, – не дослушав, прервал его речь дракон, – и невеселым. Не буду лукавить, мне это не по нраву. Не так приличествует выглядеть стражу высшего, зримому символу моего могущества… которое, надеюсь, не есть иллюзия. Я приказываю тебе улыбаться.

Лорд Ледума замолчал, хмуро ожидая продолжения, которое, несомненно, обязано последовать.

Альварх лениво поправил соскользнувшую на глаза непослушную золотистую прядь.

– Должно быть, это «Властелин» так утомил тебя? Самый драгоценный из моих подарков… а я ведь предупреждал: чертов камень капризен и знает себе цену. Как маленькое жестокое божество, порой алмаз требует слишком многого. Однако он и вправду превосходен, не станешь же ты отрицать?

– Не стану.

Голос человека откликнулся, будто равнодушное эхо, – глухо, не давая ни капли эмоций.

– И все же… как же к лицу тебе великолепный алмазный венец! Будто солнце зажглось в нем, взошло для тебя одного! Прошу, дай мне взглянуть.

«Властелин» переливался в лучах утреннего солнца и весь струился светом. В новом теле ребенка дракон был мал ростом и уж конечно не мог хорошенько рассмотреть сияющий на челе, гордо украшающий голову правителя платиновый венец с легендарным камнем. Даже чтобы просто говорить, Альварху приходилось задирать подбородок и смотреть снизу вверх. Это было неудобно и непривычно.

Лорд Эдвард не произнес ни слова. Поняв желание ящера, он молча приблизился к мальчику и присел, оказываясь с ним на одном уровне. Взгляды их поравнялись, выстроились в единую линию: золотые глаза Альварха оказались прямо напротив темных глаз заклинателя.

Дракону нельзя смотреть в глаза. Но только не правителю Ледума – условиями давней Игры его разум защищен от любого посягательства. Ни один дракон не посмеет влиять на него.

Альварх протянул было руку, намереваясь коснуться «Властелина», а может, волос редкостного белого цвета, когда в начале галереи комнат раздались легкие шаги и едва начавшийся разговор их внезапно прервали.

– Милорд!

Звонкий девичий голосок принадлежал Севилле. Последняя пассия была так хороша собой, так юна и очаровательна, что правитель имел склонность прощать ей недостаток ума и некоторые вольности. Естественно, для всего двора «маленькое увлечение» немедленно превратилось в объект ненависти и черной зависти аристократии, а семья Севиллы, в свою очередь, преисполнилась осторожными надеждами.

Как бы то ни было, а в этот миг лорд Эдвард кожей почувствовал недоброе. И, словно в подтверждение нехорошего предчувствия, Альварх демонстративно облизнул губы и в следующий миг исчез из поля зрения.

Движение это было так молниеносно, что даже опытный глаз боевого мага с трудом различил его. Противоестественно гибкий позвоночник выгнулся в текучем вертикальном прыжке, и вот уже Альварх, улыбаясь, смотрел на него сверху вниз, прильнув всем телом к смальтовой потолочной мозаике – и замерев, как ящерица.

От немигающего гипнотического взгляда во рту становилось сухо. Три зрачка давали странное ощущение, будто взгляд устремлен одновременно в разные временные измерения: прошлое, настоящее и будущее, непрерывно перетекающие друг в друга. Волосы Альварха свисали витыми золотыми нитями, неожиданно повинуясь силе тяжести, которой будто не существовало для остального тела, а зубы казались чуть острее, чем нужно.

Заметить дракона теперь было невозможно – потолки были высоки. Для этого потребовалось бы запрокинуть голову, что маловероятно само по себе, ведь люди не привыкли ожидать опасности сверху; а в присутствии лорда и вовсе недопустимо: смотреть разрешалось только в пол.

Но к чему все эти ухищрения для существа, которое и без того обладает способностями телепата и абсолютного ментального контролера? Да, обладает, как успел выяснить лорд Эдвард за минувшие годы. Дракона нельзя увидеть, пока сам он этого не захочет. Правда, оборотни и представители других старших рас могли чувствовать его присутствие поблизости.

Выходит, деланое сценическое представление разыграли для него одного? Что это – театр единственного актера для единственного зрителя?

Лорд Эдвард не любил театр и не любил драму.

– Милорд! – Источник голоса меж тем неумолимо приближался. – Я знаю, вы где-то здесь!..

Правитель недовольно поморщился. Чертова глупая девица. И какие демоны занесли ее сюда в эту несчастливую минуту? Ах да. Это же он сам накануне назначил рандеву.

Все складывалось крайне неудачно.

Когда Севилла, кокетливо хлопая длинными ресницами, наконец вплыла в зал, лорд Эдвард неожиданно для самого себя почувствовал жалость.

Куда спешит несчастная – навстречу смерти? Нелепой, преждевременной, незаслуженной смерти?

И как потом объяснить при дворе неожиданное исчезновение пассии? Ведь слуги видели, как она заходит. Скорее всего, Севилла даже справилась у них, где его искать. Опять поползут самые невероятные, самые гнусные слухи… и опять они окажутся правдивы.

«Ты стал удивительно сентиментален, Эдвард, за краткое время моего отсутствия. – Насмешливый голос в голове разогнал мысли и ощущения, выбелив сознание девственной пустотой. – Не верный ли это признак слабости сердца?»

Нет. Благородное, великодушное чувство никак не могло быть признаком слабости. Но, несомненно, оно само являло собою ту слабость, ту уязвимость, сквозь которую, как сквозь сочленения доспехов, его можно достать, филигранно уколоть прямо в сердце.

Севилла, конечно, не слышала голоса, но что-то подспудно заставило ее насторожиться. Как беззащитный пугливый зверек, она остановилась и растерянно покрутила головой, но, кажется, это не помогло. Лорд Эдвард и сам едва заметно пошатнулся от позабытого ощущения ментального контакта.

В маленьком зале царила совершеннейшая, осязаемая тишина, которую можно было резать ножом, но в ней густо звучал медный колокол, плыл недоступный слуху смертных звон.

Дракон говорил с ними.

* * *

Устройство оборонительных башен таково, что выйти из города, возникни у кого-нибудь из жителей такое противоестественное желание, можно беспрепятственно – а вот вернуться обратно тем же путем уже никак.

Восемь сторожевых башен создавали вокруг Ледума плотный энергетический барьер, который, для более экономного расходования ресурсов, был непроницаем только с одной стороны.

По договоренности с лордом-защитником правом свободного входа обладали одни инквизиторы, причем возможность эту обеспечивала им личная серебряная фибула. О таком нюансе мало кто знал, но для пущей безопасности фибулу освящали заранее в огненной купели святой службы. Магическое пламя оставляло уникальный информационный оттиск, который и служил пропуском. Он сохранялся на металле не более трех суток, что, конечно, не исключало полностью возможность незаконного проникновения, но приближало ее к нулю.

Миновав линию магической защиты, которая легко угадывалась не только по переменам окружающего пейзажа, но и по внутреннему ощущению, похожему на легкий удар электрическим током, Себастьян перевел дух и вздохнул с облегчением. Видимых причин этому, по правде говоря, не было, однако вне городских стен стало как-то спокойнее. Здесь нет господ и слуг, нет высокорожденных аристократов и простолюдинов, и жизнь зависит не от чьей-то авторитетной воли или прихоти, а исключительно от собственных способностей.

Впереди, насколько хватало глаз, простиралась полоса черной земли, траурным кольцом опоясывающая город. Ненависть лорда Эдварда к природе, а может, простая осторожность, была столь велика, что долгие годы землю вокруг полиса выжигали магическим белым огнем, вытравливая из нее всякую жизнь. Растения сопротивлялись упорно, цепляясь корнями за границы своего мира, заполоняя пепелища новыми сочными ростками, но в конце концов вынуждены были отступить.

Так образовалась неформальная пограничная зона, бесплодная нейтральная земля.

Территория эта также была сплошь застроена, но не домами и даже не промышленными объектами. Здесь, на открытой местности, хищными спицами устремлялись вверх вышки ветряных станций, которые, казалось, царапали когтями лопастей само небо. Неприятный, низкочастотный звук их вращения резал слух задолго до того, как сами они показывались впереди. Чем выше скорость, тем громче становился вой, монотонный, однообразный, доводящий до сумасшествия.

Энергопотребление Ледума с некоторых пор сделалось велико: даже потенциала драгоценных минералов не хватало, чтобы полностью удовлетворить чудовищную потребность, утолить ненасытный, растущий голод полиса. В конце концов проблему пришлось решать другим способом и спешно строить ветряные станции. Себастьян не имел понятия, сколько их тут, но, вне сомнения, не меньше двух-трех тысяч: унылые ровные ряды тянулись до самого горизонта. Все станции работали безостановочно, по подземной сети кабелей передавая электрическую энергию прямиком прожорливому городу. От рева этих адских машин, ломавших устоявшиеся розы ветров, напрочь закладывало уши, потому-то их и вынесли за пределы Ледума; однако это не могло полностью ликвидировать общее шумовое загрязнение северной столицы.

Спасаясь от глухоты, Себастьян с силой зажал уши руками. Воистину, то был отнюдь не лучший способ бегства из города, но жаловаться поздно, да и некому. С трудом, как во сне, ювелир побрел вперед, преодолевая сильнейший ветер. По ощущениям, он будто плыл в густом меде. И, конечно же, в диком грохоте невозможно было расслышать хоть что-то, даже звук выстрелов.

В этом Себастьян имел удовольствие убедиться, так сказать, эмпирическим путем, когда первая пуля беззвучно пробила бок и вышла с противоположной стороны. На одежде немедленно растеклось огромное красное солнце. Еще одна вскользь задела локоть, а третья – пронеслась совсем рядом с головой, прошив широкое поле шляпы.

Обернувшись, ювелир даже не удивился. Ну разумеется, а кого еще он ожидал тут увидеть? Ликвидаторы, черт бы их побрал, пока не приблизились, но и не отвязались, все так же уверенно идя по следу. Впрочем, слишком близко подходить и не требовалось: преимущество в дальности всецело было на их стороне. В руках святой братии Себастьян с удивлением разглядел превосходные крупнокалиберные винтовки. С такими, наверно, хорошо ходить на нечисть Пустошей, известную своей ненормальной живучестью.

Что ж, оружие дальнего действия, как выяснилось, у преследователей таки было, так же, как и очень даже неплохие навыки стрельбы! Видимо, сведения о носящих серебряные фибулы ой как устарели!

Устало выругавшись, Себастьян в свою очередь достал револьвер. Увы, силы вновь были неравны: прицельную стрельбу он мог вести с расстояния примерно вдвое меньшего, чем ликвидаторы. И пока он не видел смысла стрелять.

До конца зоны ветряков оставалось уже не так и много, однако утешало это слабо. За ней, как рассвет после долгой ночи, забрезжили бесплодные пространства Пустошей. В этих предательских землях, увы, невозможно скрыться – он будет там как на ладони. Тем не менее нужно постараться твердо держаться выбранного курса. Если память не изменяла, спасительный лесной покров Виросы близко… непростительно близко, чтобы умереть, не добравшись до него каких-то жалких сотен метров! В западной части Ледум граничит с Лесами Виросы наиболее тесно.

Себастьян уже почти не мог бежать, из последних сил передвигая ногами. Преследователи догоняли. Желание настигнуть его оказалось столь велико, что они сократили дистанцию и подобрались вплотную к черте, за которой не были уже в безопасности.

Развернувшись, ювелир пошел спиной вперед, в мрачном сосредоточении отстреливаясь от подступающих врагов. Бушующий ветер вновь сорвал с головы верную шляпу, которую Себастьян больше не мог придерживать рукой, и рыжее пламя, взметнувшись, заслонило глаза. Ветер резал их, как ножом, сбивая прицел, и по исхудавшим за последние дни щекам потекли горячие слезы. Искусственно созданный станциями ветер был так силен, что было нестерпимо дышать, и каждый шаг давался с трудом.

Несмотря на это, один, а затем и другой ликвидаторы упали лицом в черную землю, правда, задетые только вскользь. Сам Себастьян был тяжко ранен еще дважды, прежде чем вывалился наконец за пределы пограничной территории.

Внезапно он ощутил головокружение от нахлынувших чувств. Здесь все было иначе: мягкая, влажная земля разомлела и будто ожила. Как давно он не возвращался! Как долог был путь. Он уже почти позабыл терпкий запах этих мест, ароматный коктейль цветущих диких трав, пьянящих крепче вина.

Весенние Пустоши были прекрасны.

Здешняя земля не родила ничего, совершенно ничего пригодного в пищу, но зато радовала глаз редкого путника обманчиво благостными пейзажами. Впереди, куда ни глянь, на необозримо огромных пространствах безбрежным морем разливался верещатник. Единообразные неистребимые заросли вереска нарушали иногда вкрапления кустарников, растущих отдельными группками или поодиночке. Вот шевелятся от касаний ветра желтые пуговки низкорослого, тернистого дрока, вот мерцают ярко-розовые звезды эспарцета, обильно усаженного иглами длинных шипов. Тут и там среди вьющихся ветвей вереска любопытно выглядывают невзрачные, мелкие цветки бересклета – алые, пурпурные, темно-бордовые. Стелется приземистый багульник, листья которого издают особенно резкий, почти оглушающий аромат…

В Пустошах наступила весна – щедрая, цветущая весна для всех, независимо от происхождения и социального статуса. Жаль, что не было времени вдоволь налюбоваться редкой красотой, неброской роскошью и многоцветьем диких цветов.

Себастьян вздохнул. Вернувшись сюда, он ощущал все, что с ним происходило в городах, как мимолетный надуманный сон. Реальность здесь, залитая ослепительным сиянием, была словно зримее: достовернее, объемнее, ярче. Однако ювелир не испытывал по этому поводу особых заблуждений или восторгов. Очарование Пустошей в особенности опасно своей кажущейся невинностью, ласковой приветливостью.

Абсолютно все растения этих коварных земель ядовиты. Яд крылся всюду: в воздухе, в песчаной почве, в листьях, стволах и корнях. Он вызывал видения, навязчивые мысли, паралич или глубокий сон, из которого никто не мог выйти самостоятельно. А самыми страшными плодами Пустошей были пьяные меда, вкуснее которых не встречалось на свете. Вобравшие силу дурманных растений, они обладали значительными колдовскими свойствами, но плата за эту силу была высока.

Однако, отбросив всякую осторожность, Себастьян уже дышал полной грудью, и с каждым вдохом чувствовал усталость. Терять нечего. Свой запас прочности есть у всякого, и кажется, его собственный вот-вот подойдет к концу. Измученное тело, отравленное за сегодняшний день не первым ядом, отчаянно требовало кислорода и свежей воды. Даже кровь сильфов порой нуждалась в очищении. Себастьян едва держался на ногах и давно потерял счет ранам, оставляя за собой кровавый след.

Внезапно он понял, что не успевает.

Это понимание обрушилось внезапно, как летний ливень, – невероятно жестокое откровение, в которое невыносимо поверить. Ярчайший весенний день, буйное цветение жизни вокруг… здесь попросту невозможна смерть. Нет, нет, она совершенно нелепа! Она не вписывается, не укладывается, не вмещается в эту сияющую, написанную золотыми красками картину!..

Леса Виросы всё так же отдаленно маячили на горизонте – как некий призрак, недосягаемый символ спасения. Как милостиво протянутая утопающему рука, дотянуться до которой чуть-чуть не хватало сил. Леса были его колыбелью, они могли бы его спасти.

Очередной выстрел развеял сомнения, похоронил последние глупые надежды. Пуля прошла насквозь, чудом не задев коленную чашечку, и Себастьян рухнул наземь как подкошенный. Насилу поднявшись, он едва сумел прохромать еще пару шагов, но потом снова упал, на этот раз не имея больше ни сил, ни желания продолжать борьбу.

Сердце колотилось бешено, будто надеясь за короткое время отбить положенный ему ритм, тело сотрясала лихорадка.

С трудом повернувшись на спину, Себастьян обомлел. Лицо заливала кровь, а он, как зачарованный, все смотрел и смотрел наверх, не веря своим глазам.

Никогда прежде не видел он таких облаков.

Таких живописных, таких белых облаков. Нет, белый – это не совсем то слово, чтобы отразить сверкающий неземной цвет, цвет совершенной чистоты, цвет незапятнанной крахмальной белизны… Все прочие в один миг померкли и отдалились, и только безупречные слепящие облака недвижно стояли перед глазами, вливаясь в их мутную зелень.

Мыслей не было. Даже не пытаясь подняться, Себастьян лежал на земле, кожей чувствуя ее материнское тепло, и впитывал, задыхаясь от блаженства, эту ошеломляющую красоту. Ах, если бы осталось хотя бы десять, хотя бы пять минут, чтобы налюбоваться всласть хрупкими творениями эфира, волшебными витражами… сквозь которые он различает уже нечто большее, чем может различить глаз живого.

Но этому не суждено было сбыться. Он умирал. Темная кровь застилала белизну облаков. Кровь утекала, и время стремительно утекало с нею вместе, его оставалось совсем мало, недостаточно для всего того, что Себастьян хотел бы сделать здесь и сейчас. И в противовес этому он чувствовал: этого времени непомерно много для него одного, оно разворачивается перед ним, как бесконечная ковровая дорожка, уводящая прямиком в вечность.

В этот идиллический момент почему-то вспомнилась Маршал, убийца с холодным изобретательным умом, и ее диковинное милосердие. Чем бы ни было оно вызвано, Себастьян был благодарен. Как жаль, что подаренная жизнь оказалась коротка и он не сможет теперь вернуть долг. Как жаль, что такова оказалась их последняя встреча.

А ведь убийца – добрый друг! – с самого начала предупреждала его, рекомендовала держаться подальше от расследования. Как будто заранее знала. Это дело стало роковым для его карьеры. Близилось полнолуние, пятнадцатые лунные сутки… уникальный день: абсолютно все драгоценные камни войдут в максимальную активность.

Но ничто из этого больше не имело значения.

Случившееся рождало беспомощность – от осознания, что он не в состоянии отдалить или приблизить тот роковой миг, когда два вектора, направленные в противоположные стороны, соединятся наконец в одной точке, точке невозврата. Это напоминало приход в мир, рождение, которое Себастьян внезапно вспомнил и на которое также не мог повлиять. Рождение и смерть – теперь они казались одним и тем же.

Неожиданно ювелир уловил какое-то странное движение, отличное от тяжелых человеческих шагов ликвидаторов.

Оно было подобно скользящему движению змей – травы вокруг плавно зашелестели, зашептались, зашевелились. Себастьян чувствовал, как ветви вереска властно потянулись к нему, оплетая каждый сантиметр тела, заковывая в живой прохладный кокон. Бороться не хотелось. По-прежнему не желая отрываться от созерцания неба, ювелир краем глаза заметил-таки фигуру, внезапно выросшую за ним, с той стороны, где незыблемой стеной стоял лес. Фигура подняла руки навстречу раздавшимся выстрелам, словно обнимая весь мир, и предназначенные ему пули застряли в сплетении стеблей, которые сделались, казалось, прочнее самого прочного металла.

Более Себастьян не видел ничего: лицо затянула вуаль из листьев и нежных цветов, бледно-лиловых цветов вереска, едва уловимый аромат которых погружал в зыбкий сон.

Уже теряя сознание, Серафим почувствовал, что раны его прорастают этими цветами.

Сведения об основных городах

Город-государство ЛЕДУМ:

Северная столица

Гербовые цвета – серебро и лазурь

Гербовая фигура – белая лилия

Драгоценный камень – алмаз

Правитель – лорд Эдвард

Премьер – Кристофер

Город-государство АМАНИТА:

Старая столица

Гербовые цвета – золото и червлень

Гербовая фигура – красная роза

Драгоценный камень – рубин

Правитель – лорд Октавиан Севир

Советник – Лукреций Севир

Сведения об основных персонажах

СЕБАСТЬЯН – нелегальный ювелир, благодаря своей религиозности известный как Серафим. Выходец из Лесов Виросы. Обладает магией крови сильфов.

ЭДВАРД – лорд-защитник Ледума, боевой маг. Страж высшего дракона. Обладает непревзойденной харизмой беловолосых.

КРИСТОФЕР – премьер Ледума, глава службы ювелиров. Потомственный аристократ. Второй человек в Ледуме.

ВИНСЕНТ – канцлер Ледума, глава особой службы, цепной пес режима. Эксцентричный интеллектуал. Третий человек в Ледуме.

АЛЬВАРХ – высший дракон, повелитель старейшей расы Бреонии. Обладает магией светоносной крови и, как и все великие драконы, увлечен Игрой.

СОФИЯ – изгой, скрывающийся от особой службы и Инквизиции. Обладает способностями Искаженных.

КАРЛ – человек, добровольно ставший оборотнем. Боевой маг, одержимый идеей свергнуть существующий в Ледуме режим. Личный враг лорда Эдварда.

МАРШАЛ – наемный убийца, мастер искусства шпионажа, тайного проникновения и диверсии. С рождения воспитывалась в закрытой секте «Путь Безмолвия»

ОКТАВИАН СЕВИР – лорд-защитник Аманиты, желающий возродить былое величие старой столицы. Претендует на титул верховного лорда Бреонии.

ЛУКРЕЦИЙ СЕВИР – советник, старший брат Октавиана Севира. Добровольно отказался от прав на престол Аманиты.

Примечания

1

Фибула – металлическая застежка для одежды, которая одновременно служит украшением. Фибулами соединяют края плаща, застегивают рукава, закрепляют пояса и портупеи.

Content

Наталья Корнева
Ювелир. Тень Серафима

Сердце Серафима

Предисловие от автора

Глава 1, в которой все только начинается

Глава 2, в которой как снег на голову сыплются первые неприятности

Глава 3, в которой имеет место героизм (или глупость?)

Глава 4, в которой остается непонятным, полезно или опасно водить дружбу с наемными убийцами

Глава 5, в которой не получается в полной мере насладиться коньяком

Глава 6, в которой проясняется ценность молитвы и неожиданно звучит слово «война»

Глава 7, в которой выясняется, насколько пагубные последствия имеют пытки электрическим током

Глава 8, в которой получается снять напряжение, а главный герой любуется дирижаблем

Глава 9, в которой раскрываются сомнительные прелести долгой заклятой дружбы

Глава 10, в которой вновь приходят психоделические сновидения из прошлого

Глава 11, в которой разыгрывается блистательная шахматная партия

Глава 12, в которой главный герой едва не покидает навсегда небезопасные страницы этой книги

Глава 13, в которой приходится скрываться от Инквизиции, решая в процессе уйму морально-этических проблем

Глава 14, в которой никто не может уснуть

Глава 15, в которой сон не отличить от яви, туманное прошлое становится ясным, настоящее – запутанным, а будущее – смертельно опасным

Глава 16, в которой случается рискованный выход в свет

Глава 17, в которой продолжается разговор о некоторых традициях Ледума

Глава 18, в которой частная беседа подозрительно напоминает допрос

Глава 19, в которой ведется речь о нравах и обычаях оборотней

Глава 20, в которой происходит знакомство с представителем старшей расы и раскрываются военные планы

Глава 21, в которой начинается драконья Игра

Глава 22, в которой продолжается череда невероятных встреч

Глава 23, в которой неожиданности не желают заканчиваться, а концентрация крови в одном квадратном сантиметре текста явно превышает допустимые нормы

Глава 24, в которой встречают старых друзей и изучаются секретные досье

Глава 25, в которой готовятся нанести первый удар и предоставляются удивительные шансы

Глава 26, в которой снова случается кровопролитие

Глава 27, в которой в Ламиуме наука и магия действуют заодно, но вовсе не во благо, а в Ледуме страдают от болезненных зависимостей и одиночества

Глава 28, в которой обнаруживаются некоторые тайные связи

Глава 29, в которой бросают взгляд с другой стороны баррикад

Глава 30, в которой беседуют об инакомыслии и оживают призраки прошлого

Глава 31, в которой решаются на откровенность

Глава 32, в которой тайное становится явным

Глава 33, в которой вновь, как это уже повелось, не происходит ровным счетом ничего хорошего

Глава 34, в которой рассказывается история самонадеянности

Глава 35, в которой заглядывают в глаза смерти

Глава 36, в которой за допрос наконец-то берется профессионал

Глава 37, в которой в основном размышляют о бессмертии

Глава 38, в которой наступает весна

Сведения об основных городах

Сведения об основных персонажах

Примечания