Владимир Славкин, Мария Славкина

Жара

Четверг, 5 августа 2010 года

Никогда еще Анна Германовна Захарьина так не восхищалась достижениями научно-технического прогресса, как в вагоне первого класса скоростного поезда «Сапсан», уносившего ее с семейством из Москвы в Северную столицу. У входа в вагон было устроено электронное табло, на котором высвечивались значения мгновенной скорости поезда. 203 км/ч, 212 км/ч и так далее. Поезд летел ровно и мощно. Просторные кресла с удобными столиками. Мощный кондиционер. Молодые симпатичные девушки-проводницы. Не поезд, а мечта! Конечно, Анна знала, что в Западной Европе или Японии комфорт на железной дороге давно стал обычным явлением. А вот теперь прогресс дошел и до нас. Совсем недавно на Николаевской железной дороге запустили быстрые и удобные «Сапсаны». Красота! «Во всем этом техническом великолепии есть какая-то особая прелесть», – думала Анна.

– Будьте добры, стакан воды, – не без удовольствия попросила она изящно дефилирующую по вагону проводницу. Девушка была очень привлекательна и знала об этом, а стильная униформа выгодно подчеркивала все изгибы ее отличной фигуры. Проводница одарила Анну лучезарной улыбкой:

– Одну минуточку. – И уточнив, какую воду, с газом или без, желает пассажирка, фея «Сапсана» упорхнула за «водичкой для мамочки из бизнес-класса», как она объяснила своей напарнице. Та лишь со знанием дела кивнула:

– Ага, симпатичная такая.

Милые бортпроводницы и подумать не могли, что «симпатичная мамочка из бизнес-класса», ласково обнимающая маленькую дочку, – ни много ни мало государственный советник юстиции третьего класса, старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации. За плечами, казалось бы, беззаботно смотрящей в окошко женщины были десятки опасных расследований, а ее незаурядные аналитические способности уже давно стали «притчей во языцех» в невеселых коридорах «органов». Служительницы РЖД очень сильно удивились, если бы узнали и возраст Анны. На вид – не больше 30, хотя недавно ей исполнилось 43 года. Ни морщинки, прекрасная кожа, стройная и подтянутая фигура. Как ей удавалось сохранять внешность при таких «делах», не понимал никто. «Ведьма, наверное», – шептались коллеги. Правда, сейчас работа для нее, казалось, была где-то в далеком прошлом. У Захарьиной шел последний месяц трехлетнего отпуска по уходу за ребенком. Три года абсолютного счастья, радости, спокойствия.

Утопая в удобном кресле новенького «Сапсана», Анна наслаждалась комфортом и дорогой. «Как хорошо!» – думала она, совсем позабыв о причине поездки, а она была совсем невеселой. Анна с семьей фактически бежали из Москвы. Из любимой Москвы. Из любимого Подмосковья. А виной всему стала чудовищная жара, обрушившаяся на центр европейской части России и приведшая к страшным лесным пожарам, плотным кольцом, окружившим столицу. Обычно скучающие и мающиеся от безделья журналисты соревновались в устрашающих заголовках: «Москва в дыму», «Выжить в мегаполисе», «Горящее лето». Смог стал главным героем дня. Особо въедливые журналисты рассказывали, что сам термин возник в начале XX столетия, когда некий доктор Генри Антуан восоединил два слова Fog and Smoke для обозначения «дымового тумана» Лондона. Но то, что творилось в Москве, это был не лондонский смог. Все было гораздо хуже. Гарь и копоть висели в воздухе плотной завесой. Видимость не превышала расстояния вытянутой руки. Дышать было невозможно. Легкие не справлялись. Находиться на улице и в некондиционированных помещениях было небезопасно.

Обычно семья Захарьиных проводила лето на даче в старом академическом поселке Можженка недалеко от Звенигорода. Но и здесь воздух был ужасен. Гордость западного Подмосковья – Москва-река – не приносила прохлады и свежести. Смог окутывал всё. Люди постарше припоминали, что даже в тревожные дни лесных пожаров 1972 года было все-таки легче. Сейчас же никакого ветра, никаких дождей. Непрерывная мучительная жара. Чудовищная погода создавала звенящую в воздухе напряженность. Люди становились раздражительными, конфликтными или, наоборот, подавленными. Особенно плохо было тем, у кого были проблемы со здоровьем. Женщины и дети держались из последних сил. Так и в семье Захарьиных ситуация была крайне тревожной. Когда смог окутал столицу, Верочка, которой вот-вот должно было исполниться три года, стала кашлять, хрипеть, сипеть. По ночам девочку мучили приступы удушья. Маленький организм не принимал отравленный воздух. Нужно было что-то делать.

На семейном совете было принято решение срочно увозить девочку из Москвы. «Еще немного – и хронику ребенку устроим, это я вам как врач говорю», – била тревогу бабушка. Но вот мнения, куда увозить Веру, разделились. Сама Лидия Николаевна была убеждена, что нужно бежать в ее любимую Прибалтику. «В Паланге сейчас хорошо, – мечтательно говорила она. – Надо срочно пробиваться в какой-нибудь пансионат или через агентство снять домик в частном секторе. Наверное, все стоящее уже забронировано. Ну да ничего. Уж как-нибудь. Продукты там прекрасные. Я буду готовить, кормить вас».

Однако вариант с Прибалтикой был отвергнут. Максимум, что мог позволить себе Федор, супруг Анны, занимавший пост начальника службы безопасности российско-швейцарской нефтяной компании Юнгфрау, – это отвезти и устроить семью на месте. Уйти в отпуск в столь тревожной ситуации, когда объекты нескольких европейских «дочек» Юнгфрау буквально были окружены полыхающими пожарами, он не мог. «Не имею морального права, – говорил Федор. – К тому же, Лидия Николаевна, вы совсем забыли о визах. Вере и Анне нужно оформлять Шенген, а это время, даже с учетом всех связей и знакомств».

– Бросьте вы, – успокоил всех Герман Владимирович, – не надо ничего выдумывать. Надо ехать на Карельский перешеек, на берег Финского залива. И жары не будет, и воздухом чистым подышим. У меня есть одна знакомая – она уже много лет в турбизнесе. Я с ней созвонюсь, она устроит нас в хороший отель где-нибудь в Репино или Зеленограде. Анюта, ты не забыла, как в детстве отдыхала в поселке Солнечное? Все будет в самом лучшем виде, я организую. – Тут, правда, по лицу нейрохирурга пробежала какая-то тень. – Я, конечно, буду мысленно с вами. Но у меня сейчас несколько таких операций, отказаться от которых я не могу. Экстренный случай, как говорится… Но ничего, вы будете близко, и я буду приезжать к вам. Сделаю операцию и приеду. Потом вернусь, опять сделаю операцию и приеду. Так мы с Федей и будем работать вахтовым методом.

Все остальные члены семьи согласно закивали.

– Значит, Федор, ты отвезешь их, а я потом подскочу. Откладывать не будем. Верочку нужно срочно увозить. Так что я связываюсь насчет отеля.

И вот теперь поезд уносил их из задымленной столицы. Они уже проскочили Тверь, а смог только густел и темнел. Захарьина забеспокоилась:

– А что если и в Питере не лучше?

– Не может быть, – сказал Федор. – Я созванивался с нашими ребятами: погода хорошая, ветерок, все протянуто. Кстати, неудобно получилось, что я так и не сказал, что приеду. Но ты же категорически настаивала на своем инкогнито.

– Ничего, ничего. Как-нибудь обойдемся. Не хочу, чтобы ты на что-нибудь отвлекалась. Папу заверили, что нас будет встречать какой-то замечательный таксист, машина хорошая, так что как-нибудь сами.

Одного за другим членов семейства Захарьиных-Измайловых сморил сон. Уснули все. И хрупкая Анна, и могучий Федор. Маленькая Верочка положила голову на колени бабушки, которая сперва бдительно охраняла сон ребенка от всевозможных шумов и неудобств, но потом все-таки не устояла и сладко задремала. Постепенно уснули и другие пассажиры, счастливым образом вырвавшиеся из Москвы. Лишь несколько командировочных бодрствовали и негромко беседовали между собой. Оживленный вагон бизнес-класса «Сапсана» как-то вдруг притих, погрузившись в невидимую сонную пелену.

* * *

Неправдоподобно быстро поезд подкрался к Московскому вокзалу Санкт-Петербурга. Анна, искренне любившая Северную столицу, каждый раз поражалась гармонии и красоте этого замечательного сооружения, встречавших гостей города. Пережить столько событий, реконструкций, переименований. Да еще и совершенно новый темп жизни. Вокзал начали строить в середине 40-х годов позапрошлого столетия. И вот XXI век – космос, Интернет, гаджеты. А Московский вокзал стоит, работает. Анна обожала венецианские окна, изящные колонны фасада, просторные внутренние залы вокзала. Кстати, его творец архитектор Тон был создателем храма Христа Спасителя, которому, как известно, повезло гораздо меньше. В начале 30-х годов храм взорвали и на его месте начали строить Дворец Советов, который потом бросили и соорудили открытый бассейн «Москва». А вот храм железной дороги выжил, как и его брат-близнец Ленинградский вокзал в Москве.

Уже не первый раз Захарьина отмечала за собой, что в Санкт-Петербурге она почему-то перестает суетиться, куда-то бежать. В Северной столице она как-то сразу начинала замечать красоты архитектуры, вспоминать разные интересные истории, связанные с появлением разных шедевров. В разговорах сами собой появлялись поэты, художники, философы. Ей хотелось наслаждаться любимым городом, никуда не торопиться, впитывать, смотреть, радоваться. «Почему же в Москве так не получается?» – удивлялась Захарьина.

Не сговариваясь, Анна, Федор, Лидия Николаевна и маленькая Вера одними из последних покинули вагон и вышли на оживленный перрон. Прибывшие из Москвы по своему обыкновению сразу куда-то нервозно побежали. Народу была тьма. Но не заметить в этой толпе высокого широкоплечего мужчину с табличкой было невозможно. Как и обещал академик Захарьин, семью встречал надежный человек – проверенный и обязательный таксист.

– Борис Николаевич, – представился он.

– Федор, – ответил Измайлов, – а это наша семья. Моя супруга Анна, теща Лидия Николаевна и наша Вера.

– Сразу едем в Зеленоград или прогон по городу? – поинтересовался таксист, который меньше чем за минуту завоевал восхищение Верочки, усадив ее на тележку с чемоданами.

– Нет, Борис Николаевич, чем быстрее доберемся до места, тем лучше. Пойдемте грузиться.

«Черт возьми, – подумала Захарьина – а ведь Борис Николаевич похож на своего всемирно известного тезку. Что-то общее, только гораздо симпатичнее».

Беглецы из Москвы быстро подошли к красивой шоколадной Volvo ХС70, оборудованной специальным детским креслом, которое позволяло разместиться на заднем сиденье ребенку и двум дамам. Захарьины-Измайловы были счастливы. Как и обещал Федор, воздух был чист, температура не превышала 27 градусов, и московские изгнанники, задышавшие полной грудью, получали истинное удовольствие от короткого путешествия на Карельский перешеек.

Миновав город Зеленоград, машина плавно подкатила к приятному гостиничному комплексу, который своим названием позиционировал себя в духе времени как спа-отель.

Пока Верочка с бабушкой гуляли близ монументального крыльца главного корпуса, а Анна наслаждалась свежим воздухом и легким ветерком, Федор с помощью Бориса Николаевича быстро уладил организационные вопросы. Все дружно поднялись на пятый этаж, где были приготовлены два прекрасных двухкомнатных номера какой-то поражающей воображение площадью. «Каждый метров 100, наверное, – подумала Анна. – Не слабо».

– Ну а Верочку я беру к себе в номер, даже не спорьте, – твердо заявила Лидия Николаевна. Спорить с ней никто не стал. Анна и Федор знали, что любимая бабушка не поймет, если Вера будет жить не с ней. – А тебе, Аня, нужно отдохнуть. Декрет-то заканчивается. А что будет потом?

Вопрос был сложный, и Федор поспешил на помощь жене и сменил тему разговора:

– До чего же все-таки питерцы не любят нашу столицу и москвичей! Это просто цирк какой-то. Меня уже три человека неискренне грустными голосами спросили: «Ну как, плохо в Москве?» И когда я давал утвердительный ответ, глядя мне в глаза, уточняли: «Очень плохо?» Кстати, весь наш отель почти целиком забит «беженцами» из Москвы. Это хорошо, что мы еще вовремя спохватились с бронью.

Лидия Николаевна блаженствовала. Мысль о том, что обожаемая внучка дышит наконец чистым воздухом, наполняла сердце почтенной дамы чувством глубокого удовлетворения. Беспокоила только мысль: «Как там Герман в этом задымленном аду? Скорей бы он приехал к нам сюда».

После заселения и быстрой раскладки вещей семья Захарьиных-Измайловых двинулась на пляж. Короткая дорога была чудесной. Верочка удобно устроилась на плечах гиганта отца и чувствовала себя кем-то вроде поводыря слона. Было видно, что она получала огромное удовольствие от всей этой новой незнакомой обстановки. Это было первое ее путешествие. Прежде все дальние поездки сводились к маршруту Москва – дача, дача – Москва. А здесь такая прелесть!

Когда вся компания вышла на пляж, государственный советник юстиции третьего класса Анна Захарьина совершенно неприлично взвизгнула, не заморачиваясь никакими кабинками, сбросила легкое платье на руки матери и в чудесном бирюзовом купальнике бросилась в воду. «До чего же хороша», – подумал Федор. После рождения дочки Анна сильно изменилась. Она перестала злоупотреблять косметикой, ее красивое лицо с правильными чертами сияло естественной радостью материнства и счастья. Налаченные прически были отброшены и прекрасные русые волосы красивыми волнами лежали на плечах. Больше всего в новой внешности Захарьиной поражали серые глаза, неоттененные и неиспорченные столь любимыми ранее боевыми подводками, яркими тенями, обильной тушью. О фигуре нечего было и говорить. Анюта не растолстела и носила все те же платья и брюки, что и до беременности.

Ее купание выглядело достаточно комично. Неизбалованная побережьем Карельского перешейка, Анна совершенно забыла, что, пройдя по воде метров тридцать, можно только замочить колени. Именно поэтому у многих купальщиков не хватало терпения, и они начинали плыть, задевая животом дно. Так несколько раз пробовала и Анна. Но наконец она забралась хоть на какую-то глубину и поплыла в чудесной прохладной воде.

Пребывание на пляже перезагрузило несчастных беглецов из столицы. Море стало идеальным релаксантом, принявшим и растворившим усталость и нервозность последних дней. Лидия Николаевна заботливо водила Верочку по берегу и, как выражалась почтенная матрона, учила внучку мочить ножки в море. Оказавшись на берегу моря, девочка как по волшебству перестала хрипеть и кашлять, щечки зарделись здоровым румянцем, глаза заблестели. Даже с виду суровый Федор радовался как 15-летний парень, кувыркался, нырял, дурачился, махал огромными ногами и руками и раскатисто хохотал.

Так они провели на пляже часа два, после чего отправились на обед в отель. Кормежка оказалась более чем достойной: разнообразные супы, овощи, мясные блюда, соки и фрукты по системе «шведский стол». Отдых начинался прекрасно, о чем было во всех подробностях доложено академику Захарьину, который звонил уже два раза. Купание Верочки было заснято на видео и отправлено дедушке в Москву для просмотра.

В конце разговора Герман Владимирович обнадежил всех, сказав, что, по-видимому, присоединится к ним утром в субботу. «А потом, в воскресенье, – уточнил Захарьин, – мы вместе с Федором ночным поездом уедем в Москву. “Сапсан” “Сапсаном”, но можно пользоваться и “Красной стрелой”. Старый добрый поезд никто не отменял».

Все было чудесно. Еще никто и не догадывался, к каким волнующим событиям приведет их летняя эскапада.

Суббота, 7 августа

После завтрака семейство Захарьиных-Измайловых выстроилось у парадного подъезда отеля в ожидании приехавшего в Питер главы семейства академика Захарьина. Наконец уже ставшее «своим» такси Бориса Николаевича подъехало к крыльцу, и из машины вышел веселый энергичный мужчина, которого никто не решился бы назвать стариком. Герману Владимировичу уже перевалило за 70. Но весь его облик демонстрировал незаурядную силу, бодрость духа и какую-то удивительную расположенность к людям. Он был простым и легким человеком, заражавшим всех вокруг энергией и каким-то особым язвительным, но не обидным юмором. Федор Петрович, искренне любивший своего замечательного тестя, приветствовал его: «С приездом, товарищ чудотворец». Измайлов ни на минуту не забывал того чуда, когда четыре года назад нейрохирург вернул его к жизни после опасной схватки со злодеем, пытавшимся убить Анну. После теплого приветствия мужчины обговорили свой план эвакуации в Москву. Практическую сторону дела брал на себя Борис Николаевич, таксист с большими связями по части билетов и трансферов. Германа Владимировича повели сначала в номер, а потом Лидия Николаевна отправилась кормить мужа.

«Дадим им побыть вдвоем», – шепнул Федор Анне и предложил жене с дочкой пройтись по аллеям уютного парка.

Когда через некоторое время все собрались, Анна заметила, что отец чем-то встревожен и расстроен.

– Папа, что-то случилось? – с легкой тревогой спросила Анна. Она подумала, быть может, что-то произошло с пациентом отца в Москве.

– Нет, Анечка, что ты! Просто некоторые изменения в расписании. Мне только что позвонил Миша Розенфельд. Ты помнишь его?

– Конечно, помню.

– Так вот, Миша не так давно связался со мной, думая, что звонит в Москву. А я вот он, здесь. У него какие-то крупные неприятности. Он попросил меня о встрече. В четыре часа будет здесь, у нас. Кстати, спрашивал, где ты. Был просто поражен тем, что и ты здесь, на Карельском перешейке.

– А что у него стряслось, папа?

– Миша сказал, что это не телефонный разговор. Он ведь собирался выехать в Москву для встречи со мной, и скажу тебе откровенно, Аня, для встречи с тобой. Думаю, хорошего это ничего не сулит. Но ты ведь знаешь, кем для меня был его отец Борис Натанович. И, конечно, скажу тебе прямо, Миша – не тот человек, который склонен раздувать из мухи слона. Если что, то надо будет помогать.

– Пап, Михаилу, наверное, сейчас лет 60? – поинтересовалась Аня.

– Да, – сказал Захарьин. – Миша родился в 49-м году.

Неожиданно в разговор вмешался Федор.

– Интересные совпадения, – пробурчал он. – Герман Владимирович, я как раз сейчас на работе столкнулся с делами некоего Розенфельда. Но он, конечно, не ваш знакомый, да и моложе лет на 10.

– Все может быть, – философски произнес хирург-чудотворец. – Все может быть. У Миши, которого вы скоро увидите, есть младший брат Владимир. Ему сейчас где-то под пятьдесят. Этакий красавец с чисто римским носом.

– Да это он! Точно он! Красивый мужик. Есть, однако, подозрения, что он очень, может быть, не чист на руку.

– Ладно, посмотрим, – задумчиво подумал Захарьин. – Обедать надо идти.

Кормили в отеле превосходно. Еда была вкусная и, как выразилась Лидия Николаевна, не казенная. Всех особенно радовала Верочка, которая унаследовала от мамы волчий аппетит и полную неспособность шалить и кривляться за столом. Когда Федор смотрел на свою трехлетнюю дочь, он не мог скрыть умиления и родительской гордости. Девочка была хороша. Она гордо восседала на взрослом стуле и с нескрываемым интересом следила за манипуляциями официанток: кому что принесли, кому что дают. Полное отсутствие каких-либо диетических ограничений позволяло маленькой девочке постоянно пребывать в хорошем настроении и лопать все подряд.

Академик Захарьин вместе с зятем выпили на двоих бутылку хорошей водки, а дамы чисто символически пригубили сухое вино. Аня хорошо знала, что Федор Петрович вообще никогда не пьянел. Выпивал он редко. Но иной раз Аня думала: «Попробовать Феде, что ли, выяснить, какая доза алкоголя выведет его из равновесия?» Ни болтливости, ни возбуждения, ни сонливости, – ничего этого не было.

В 4 часа к крыльцу отеля подъехал скромный голубой Renault Logan, из которого вышел маленький человек с добрым и приятным лицом. Аня сразу же узнала «дядю Мишу», хотя и должна была признать, что за те годы, что они не виделись, мужчина сильно сдал. Он выглядел усталым, каким-то помятым и явно очень расстроенным. Опытный взгляд Анны фиксировал все это автоматически.

Тепло поздоровавшись с Анной и Германом Владимировичем, Михаил Розенфельд отвез свою машину на парковку, и вернулся к московским друзьям.

– Ну что, Миша. Давай сразу за стол? – радостно предложил Захарьин.

– Может, не надо? – отнекивался Розенфельд.

– Нет, надо, надо. Что ты! Столько не виделись. Не желаете ли позавтракать, отобедать, пополдничать? Не желаете ли клюквенного морса? – балагурил Герман Владимирович. Однако он видел, что-то не так.

– Анечка. Пригласи Федора, куда он делся.

– Известно куда, – хмыкнула Анна, – с успехом изображает слона. Возит Верочку.

Через несколько минут москвичи вместе с Розенфельдом собрались за столиком лобби-бара. Захарьин заказал напитки, кофе и тогда только оказался готовым к ведению разговора с петербургским нейрохирургом Михаилом Борисовичем Розенфельдом.

– Что-то ты неважно выглядишь? – со свойственной ему прямотой сказал Захарьин. – Здоровье-то как? Как молодая жена? Как мама? – строго спрашивал друг семьи Розенфельдов.

Ответ Михаила был как гром среди ясного неба.

– Плохо мама, – сказа он, – пропала мама. Не знаю, ни где она, ни что с ней.

– Как это? – вмешалась в разговор Анна Германовна. Для нее мысль о том, что ее собственная мама может куда-то исчезнуть, пропасть, представлялась чем-то фантастическим.

– Ладно, – сказал Захарьин, – вижу дело серьезное. Рассказывай по-порядку.

* * *

Коллега академика Захарьина, известный ленинградский нейрохирург, Борис Натанович Розенфельд прожил долгую интересную жизнь. Практикующим хирургом он стал в 1939 году, с первых дней войны оперировал во фронтовых госпиталях, а во время Сталинградской битвы руководил госпиталем на левом берегу Волги. За годы войны он сделал тысячи операций, многие из которых относились к области его узкой специализации – нейрохирургии. Ранения в голову были, к сожалению, частым явлением. В жестких полевых условиях, врач от бога, он выполнял операции, о которых в мирной жизни не смел бы и думать. Но военные годы сделали его другим человеком, научили никого и ничего не бояться. В 1943 году во время бомбежки немецкой авиацией санитарного поезда он получил тяжелое ранение – нога была повреждена очень серьезно. Но, несмотря на увечье, уже через полгода Борис Розенфельд встал к хирургическому столу. Кстати, хромота, дергающаяся походка и мефистофельская внешность наградили его тогда прозвищем «Хромой черт». В нем и правда было что-то мистическое. Чудом выжил в войну, ничего не боялся и потом. Так, в самый разгар борьбы с космополитами «Хромой черт» выступил на партийном собрании своей клиники с такой речью, что его близкий друг секретарь парткома Толя Севидов сказал ему через несколько месяцев: «Ну Борька, было бы у тебя одним орденом меньше, посадили бы тебя к чертовой матери». Тогда несколько месяцев каждую ночь Борис Розенфельд ждал ареста (он все прекрасно понимал, что ему грозит за подобные речи), но пронесло.

В 1947 году в послеблокадном Ленинграде он встретил будущую супругу – Эмму Марковну Натанзон, девушку красивую, с волевым характером, из интеллигентной ленинградской семьи. Когда началась Великая Отечественная война, ей только-только исполнилось 17 лет. Мама и бабушка категорически отказались от эвакуации из Ленинграда, и семейство Натанзонов угодило в чудовищную блокаду. В этой страшной ситуации Эмма не растерялась и пошла работать на оборонный завод. У нее были прекрасные руки и редкостное здоровье. Девушка с детства занималась легкой атлетикой, бегала, прыгала, толкала ядро, метала диск. Мама тогда говорила ей: «Что ты делаешь? Ты станешь похожей на мужика». Но такие были времена и мода. А может быть, и провидение. Незаурядные физическая сила и выносливость очень помогли Эмме – она быстро прошла курсы токарей и потом регулярно выдавала на заводе два плана. В тех ужасных условиях это отражалось на самом главном – продовольственном пайке. Эмма умудрялась «выработать» до 800 граммов хлеба в день. И это спасло их семью. В 1943 году Эмма вступила в ряды ВКП(б). Тогда это был поступок. Если бы Ленинград пал, у Эммы и ее семьи не осталось бы не единого шанса на выживание.

После войны Эмма Натанзон поступила в медицинский институт, где на практике познакомилась с хирургом Борисом Розенфельдом. Молодые люди полюбили друг друга, и эта любовь сохранилась между ними вплоть до смерти Бориса Натановича. В счастливом браке были рождены два сына: старший Михаил и младший Владимир. Разница в возрасте между мальчиками составляла 10 лет и больших антиподов, чем братья Розенфельды, трудно было себе представить.

Маленького роста, плохо сложенный, вечно стеснявшийся самого себя Михаил рос добрым, отзывчивым и очень удобным для всех мальчиком. Он никогда не требовал к себе особого внимания, старательно учился, каким-то непонятным образом со всеми дружил, помогал по дому. Как само собой разумеющееся, после школы он пошел по стопам родителей, окончил медицинский институт, успешно защитил кандидатскую диссертацию, стал хорошим практикующим нейрохирургом. Трудяга, скромный и совершенно бесконфликтный человек, на работе его все любили и уважали. В 30 лет он женился, но брак быстро распался, чему немало способствовала Эмма Марковна, не желавшая делить сына с кем бы то ни было, даже с собственной невесткой. «Как ты можешь так поступать?» – пытался образумить жену Борис Натанович. Но та только отмахивалась: «Не понимаю, о чем ты?» Миша остался жить с родителями, глубоко переживая свое одиночество.

Совсем другим был Владимир Розенфельд. Яркий, способный, красивый, он был тем, кого называют человек-конфликт. Его жизнь являла собой нескончаемую череду склок. На смену неуживчивости в детском саду пришли разборки с учителями и одноклассниками в школе. Скандальной оказалась и учеба в Ленинградском горном институте, из-за чего на втором курсе он перевелся в Москву в Институт нефтехимической и газовой промышленности имени Губкина. Несмотря на отвратительный характер, он блестяще учился, все давалось ему легко. Институт был окончен с красным дипломом, Владимир получил распределение в аспирантуру. Казалось бы, что еще? Но он продолжал быть всем недовольным, говорил, что не может реализовать себя в стране, где существует политика государственного антисемитизма. «Чего тебе не хватает? – спрашивал отец. – Ты бы пожил в наше время, в эпоху борьбы с космополитами и “дела врачей”». Но Владимир даже и слушать не хотел доводы коммунистов Бориса и Эммы Розенфельд. «Строй ужасный, страна гниет, надо валить отсюда», – думал он. Правда, пока был жив отец, эти мечтания так не обрели зримых контуров. Горячий сторонник эмиграции понимал, что такое чудовищное отступничество убьет отца. «Черт бы его подрал! – говорил Владимир в узком кругу. – Уперся старый осел, а поехали бы все вместе – какую помощь могли бы получить под его имя хоть в США, хоть в Израиле. Чтобы перекрутиться на первое время было бы вполне достаточно». Даже женитьба на очаровательной девушке Алине никак не снизила общую неудовлетворенность жизнью способного нефтяного инженера. «Уехать, уехать», – бредил Владимир. И вот случилось. Как только отец умер, он тут же выехал с женой на ПМЖ в Соединенные Штаты. На дворе стоял 1991 год. Все рушилось, но беглец был уверен – впереди его ждала новая жизнь.

Америка, однако, встретила его сурово. Работы по специальности не было. Мучился он ужасно. Пойти абы куда, лишь бы прокормиться, он не мог – терял статус. Выручала скромная зарплата Алины, которая устроилась по специальности инженером-химиком в небольшую фирму, продающую питьевую воду. Ему же приходилось перебиваться почти случайными заработками, связанными с интересом американских нефтяных компаний к углеводородным ресурсам на территории бывшего СССР. Но все как-то не складывалось. Он начал выпивать, развелся с женой. Будущее казалось беспросветным. Ему уже стукнуло 40, а ни кола, ни двора, ни работы. В голову лезли дурные мысли, но в один прекрасный день все изменилась. Произошла встреча, коренным образом изменившая судьбу Владимира Натановича Розенфельда.

* * *

– Герман Владимирович, в последние годы мама сильно сдала, – грустно начал свой рассказ Михаил Розенфельд. – Старческое слабоумие. Как врач вы понимаете. Здорово заметно это стало после 82 лет. Я уже не мог оставлять ее одну и нанял сиделку. Молодая женщина, украинка, зовут Оксана. У нее среднее медицинское образование и на этот счет я был спокоен, поручил маму ее заботе. Как-то сразу у них сложились хорошие отношения, мама очень привязалась к Оксане, в минуты просветления рассказывала ей разные истории о себе и папе, расспрашивала о невеселой жизни на Украине. Вот так вот все шло.

Потом надо сказать вот о чем. Еще до появления Оксаны произошла ужасная ссора между мной и Володькой, который по каким-то делам прикатил в Питер. Дело в том, что наша квартира на Московском проспекте была приватизирована на нас двоих, то есть на маму и меня. Володя тогда был далеко, к тому же в свое время родители, буквально наскребая по сусекам, устроили ему кооперативную двухкомнатную квартиру в Москве, которую он потом продал и какое-то время на вырученные деньги жил в Штатах. Так вот мама взяла и подарила мне свою половину нашего жилья. Вы же ее помните. Что в голову втемяшится, то она и выполняет. «Не хочу, чтобы ты связывался с наследствами, нотариусами и всякими формальностями», – говорила она мне. Почему-то этот факт вызвал у Володи ярость. Я вообще не думал, что братец настолько меркантилен и сварлив. Он тут устраивал маме всякие сцены, требуя все перерешить, но вы же понимаете, – он обратился к Анне, – что вернуть дарственную невозможно. Кончилось дело тем, что он избил меня и на какое-то время исчез из нашей жизни. Это было лет 7 назад. Все успокоилось, но как оказалось, это было затишье перед бурей.

Дело в том, что в какой-то момент я и Оксана поняли, что мы любим друг друга. Я сделал ей предложение, мы пошли в ЗАГС и расписались. Конечно, мы сделали неправильно. Не надо было все это творить за спиной у матери. Получилось, что мы поставили ее перед фактом, хотя о том, что мы спим вместе, мама знала, мы особо не конспирировались, все было хорошо. Но как только Оксана стала моей женой, отношение к ней матери изменилось на 180 градусов. В ее глазах она сразу стала интриганкой, нищей, которая желает устроить свои семейные и жилищные дела за счет сына Мишеньки. Мне она неустанно повторяла: «Вот умру я, она тебя прикончит и привезет сюда, на Московский проспект, своих украинских родственничков». Что я испытал в то время, описать невозможно. Мне хорошо с Оксаной и разрушить этот брак я не позволю. Я так и сказал маме. И надобно же такому случиться, что в этот момент в нашей жизни опять появился Володя. Видать, у него хорошо дела пошли, сложилась карьера. Он приехал в Россию уже не отщепенцем, а успешным бизнесменом. Учитывая его прекрасную внешность и какое-то новое умение подавать себя, он производил сильное впечатление. Мама ему тут же все рассказала, а он сразу заявил, что раз так – маме здесь делать нечего и он немедленно заберет ее к себе в Москву, где он в ближайшее время собирается жить…

– Так-так, – вдруг изумился Измайлов, – в каком же году это все происходило?

– Наши ссоры с мамой начались в 2007 году. Володя объявился у нас весной 2008 года. Точно не помню, когда. Ну так я закончу, – продолжил Михаил. – Мама два раза ездила к нему в Москву. Но там долго не задерживалась. Ленинградка есть ленинградка. Она в блокаду-то не уехала… Но вот два месяца назад она исчезла. Исчезла как-то странно. Я не сразу сообразил, насколько все серьезно. Чего я только не передумал за это время. Может, она уехала к Володе. Координат его у меня нет. Дозвониться до него я не могу, да и куда. За полгода до исчезновения мама поставила всех нас на уши, чтобы ей оформили заграничный паспорт. Куда обращаться, что делать? Я был в милиции. Со мной разговаривали так, что лучше б я туда не ходил. Все мои попытки как-то активизировать ее поиски ни к чему не привели. Милиционеры провели какую-то проверку и по ее итогам в возбуждении уголовного дела было отказано. Никто не хочет возиться с выжившей из ума старушкой. От нее нет ни писем, ни весточки. Понимаете, в силу возраста друзей у нее мало. Но всех, кого можно, я обзвонил и обошел – никто ничего не знает. Такое чувство, что в городе ее нет.

– Аня, – обратился он к Захарьиной и голос его плаксиво задрожал, – я знаю, какое место вы занимаете в наших правоохранительных органах, поэтому решил обратиться к вам как к своей последней надежде. Помогите найти маму.

Все взоры обратились на Анну.

– Михаил Борисович, все обстоит гораздо хуже, чем вы думаете, – вмешался Федор.

Миша страшно побледнел.

– Последний месяц я занимаюсь поисками вашего брата господина Владимира Розенфельда, гражданина Соединенных Штатов. Не хочу вас пугать, но скажу. Владимир Розенфельд исчез. Мы, конечно, не государственные органы дознания и следствия. Я всего лишь начальник службы безопасности нефтяной компании Юнгфрау, но могу вас заверить, что усилия, предпринятые нами, были значительны. У нас очень много вопросов к вашему брату, и мы не можем его найти. Аня, ты, конечно, думай. Но ты бы всем нам сильно помогла, если бы взялась за это дело.

* * *

Анна задумалась. Да и было над чем подумать. Неожиданная радость отдыха на Карельском перешейке заслонила от нее ту непростую реальность, в которой она оказалась в конце лета 2010 года.

21 августа Верочке исполнялось три года. Ее отпуск по уходу за ребенком заканчивался. Анна должна была решить, где она будет работать и как она будет жить дальше. Не работать она не могла, так была устроена ее деятельная натура. Поэтому, собственно, вариантов было два: или она вернется в Следственный комитет Генеральной прокуратуры Российской Федерации, или перейдет на юридический факультет МГУ на скромную преподавательскую работу.

Что делать, она не знала. Конечно, возвращению «в органы» противилась семья. «Карьеру ты уже сделала, подумай о дочке», – убеждали ее близкие. Особенно настаивала мама: «Ты и не заметишь, как Вера вырастет, пропустишь все самое интересное, потом себе не простишь». К своему большому сожалению, Лидия Николаевна, целыми днями пропадавшая в больницах на работе, когда Аня была маленькой, хорошо понимала то, о чем говорила. Много раз она признавалась мужу в том, что упустила дочь. Между ними так и не возникло той близости, которая невидимыми нитями сплетается между матерью и ребенком. Аня никогда не искала поддержки Лидии Николаевны, не испытывала потребности поделиться с ней сокровенным. Да, она любила мать, у них были хорошие отношения. «Но что-то в них было не то», – думала Захарьина-старшая и винила в этом себя. Разве могла она допустить, чтобы ее любимая внучка испытала то же? Лидия Николаевна и раньше была не в восторге от деятельности дочки, а тут Следственный комитет и вовсе стал воплощением вселенского зла, от которого надо держаться как можно дальше.

Чем больше давила мать, тем больше Анна понимала, как дорога ей работа. Несмотря на все безобразия и грязь, это было свое, родное. Здесь она была в своей привычной стихии – когда она работала над каким-нибудь сложным делом, ей и думалось иначе, и дышалось по-другому. На работе она чувствовала, что живет полной, а самое главное – своей жизнью. А теперь?

Отпустить Захарьину из органов следствия был не готов и ее многолетний шеф Анатолий Борисович Смирнов. Заместитель Генерального прокурора РФ, Государственный советник юстиции первого класса видел, что заменить Анну некем. Равного ей следователя-аналитика просто не было, и, как понимал Смирнов, не будет в ближайшие годы. Когда Захарьина рассказала ему о беременности и о том, что будет находиться в отпуске по уходу за ребенком три года, он был поражен. «Как так?! Будто руку отрубили», – сетовал Смирнов, но сдаваться не собирался. Он часто звонил Анне, узнавал, как дела, рассказывал последние новости, советовался, приглашал ее на важные совещания. Он пытался не допустить окончательного ухода Анны. Но с каждым годом надежда на ее возвращение становилась все туманнее.

Совершенно неожиданно для Смирнова Анна попробовала и увлеклась преподавательской работой. Год назад она прочитала пробный курс лекций на юридическом факультете МГУ. Ее первый выход к студентам прошел «на ура». Успех был оглушительный. На лекции стали приходить аспиранты, молодые преподаватели, да и в конце концов маститые профессора. Если в начале семестра броское название курса «Технология раскрытия преступлений» вызывало у факультетской общественности снисходительные улыбки, то в конце на лекциях Захарьиной уже не было свободных мест, и для желающих познакомиться с реальной практикой следственной работы была организована видеозапись.

Как-то раз к Анне подошел пожилой профессор Бурцев и, улыбаясь, сказал:

– Сначала я полагал, что мы будем слушать что-то вроде «Записок следователя» Льва Шейнина, но теперь хочу извиниться. Я вижу, что это очень добротная наука. Я просто сражен. И насколько я знаю, вы ведь уже давно кандидат наук? Вы успели наработать огромный материал. Вам надо немедленно прийти на факультет, года за полтора-два защитить докторскую диссертацию, и вам не будет равных в новом поколении профессорско-преподавательского состава. Статьи у вас есть?

– Есть, но маловато, – ответила опешившая Анна.

– Ничего, Анна Германовна. Давайте наметим план публикаций и, учитывая положение нашей профессуры в научных ваковских журналах, мы обеспечим их быстрое прохождение через редколлегию. Я вам помогу.

Так, Анна взялась за свою докторскую и начала готовить статьи. Дело, однако, шло трудно. Сухой наукообразный стиль давался ей тяжело, через силу. Вскоре добавилось еще одно задание Бурцева. Дослушав курс Захарьиной до конца, профессор предложил ей написать учебник. «Ему цены не будет, – утверждал этот опытный человек. – Факультету престиж поднимете. Давно у нас ничего подобного не выходило». Анна согласилась. Но как все успеть? Ведь надо было готовить и текст диссертации. В сознание Захарьиной докторская уже обрела реальные конторы. Профессор Бурцев рассмотрел и одобрил предполагаемые защищаемые положения, впереди было главное – создание текста. А с этим опять все было непросто. «Слишком разговорно, – правил ее вирши Бурцев. – Давайте заменим “сегодня” на “в наши дни”» … Анна согласно кивала, в глубине души недоумевая: «Какая разница? Суть-то одна».

В последнее время Анна все время думала, что ей делать? Как организовать свою жизнь, когда закончится отпуск по уходу за ребенком? Переходить ли на юридический факультет университета или продолжать «тянуть лямку» в Следственном комитете? Да и это было еще не все. Существовало нечто такое, о чем Анна мечтала и вместе с тем боялась даже думать. «Неужели?» – спрашивала она саму себя. Вслух же она сказала:

– Федя, ты же знаешь, что я сама не вполне ясно представляю себе, на каком свете я живу – на том или на этом? – раздраженно начала Анна. И в этот момент она перехватила умоляющий взгляд Михаила Розенфельда. Ее как будто током ударило. В памяти одна за другой мгновенно всплывали картины, когда маленькая девочка Анюта ждала приезда в Москву Эммы Марковны Розенфельд, которая неизменно привозила необыкновенные, совершенно изумительные подарки. Аня вспоминала, как эта достойная женщина часами до глубокой ночи беседовала с матушкой Лидией Николаевной. В памяти всплывали и удивительные рассказы тети Эммы о блокадном Ленинграде, ее жизни в этот период. Все это как бы взорвалось в сознании Государственного советника юстиции третьего класса. Решение было принято.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – с официальной бодростью и лихостью сказала Анна. – Дайте мне полчасика подумать и, может быть, что-нибудь и наметим. План нам нужен.

Анна отправилась погулять по аллеям прекрасного парка и с изумлением чувствовала, как к ней возвращались четкость мысли и способность проработки сложнейших поворотов возможного следствия. Наступили обычные для нее спокойствие и ясность. «Все будет хорошо, все сделаем», – говорила она самой себе. Эти слова ее всегда успокаивали. Это была ее мантра.

Собравшись через полчаса в номере Захарьиных-старших, мужчины увидели не томную курортную даму, разнежившуюся на берегу Финского залива, а прежнюю восхитительную фурию, помогающую страждущим и карающую преступников.

– Значит, действовать будем так, – жестко и четко сказала Анна. – Первое. В понедельник утром я позвоню Смирнову. Вкратце расскажу шефу всю эту историю. Не знаю, какое он примет решение, но ясно, что, по-видимому, придется отзываться из отпуска, – лицо Лидии Николаевны вытянулось, – а потом подумаем об открытии уголовного дела.

– Стесняюсь спросить, я что же останусь с Верочкой одна? Я боюсь такой ответственности, это не Москва, мало ли что случится, – заволновалась бабушка.

– Ничего не бойся, Лида, – пробормотал академик Захарьин. – Я закончу свои дела и приеду к вам. Может же у меня быть отпуск. А у вас тут так хорошо.

– Ну ладно вернемся к делам, – жестко повернула разговор Захарьина. – Я хочу подчеркнуть. Весь фокус в том, чтобы два события – исчезновения Эммы Марковны и Владимира Розенфельда – были объединены, что даст нам необходимую синергию.

Второе. Попрошу Анатолия Борисовича дать указание главному питерскому следаку принять меня и со всем вниманием выслушать наше дело. Питерский следственный комитет должен надавать по ушам доблестным милиционерам и истребовать всю проблему в свое ведение. В конце концов пропала блокадница, прекрасный и заслуженный человек, вдова красы и гордости ленинградской медицины Бориса Натановича Розенфельда.

Третье. До всех решений Смирнова ты, Федор, ознакомишь меня с результатами вашей работы по поиску Владимира Розенфельда.

– Анюта, – сказа Федор Петрович – я, конечно, все что угодно. Но нам нужно поговорить с Дунаевым. Он у нас главный по этому вопросу.

– Хорошо, поговорим с ним по скайпу. Думаю, все будет хорошо, результат будет достигнут. Тем более, что Юнгфрау должна быть рада тому, что поисками господина Розенфельда займется Следственный комитет Генеральной прокуратуры. Возможностей у нас все-таки больше.

– Поехали дальше.

– Это уже четвертое. Михаил Борисович, завтра я хочу с Федором Петровичем посетить вашу супругу и потолковать с соседками.

– Анна Германовн…

– Да чего уж там – Аня, – перебила Розенфельда Захарьина.

– Ну, ладно, Аня, я завтра доставлю Оксану в лучшем виде.

– Не нужно. Завтра будем у вас. Единственная просьба – отвезете нас?

Михаил Борисович согласно кивнул.

– Ну и чудесно, заезжайте к нам завтра пораньше с утра. Так что все. Не смею вас задерживать, Михаил Борисович.

Розенфельд и все присутствовавшие слегка изумились тому, что Анна, хоть в вежливой форме, но решительно свернула все дальнейшие разговоры и указала гостю на дверь.

* * *

Вечером того же дня Федор Петрович вышел на связь по скайпу с Кириллом Дунаевым. Седовласый холеный красавец, полковник МВД в отставке, знаменитый оперативник МУРа и детектив, ныне он являлся вице-президентом компании Юнгфрау по безопасности и связям с общественностью. Все знали, что Дунаев неравнодушен к Анне Захарьиной, что не мешало крепкой мужской дружбе между ним и Федором Измайловым.

– Привет, Кирилл, – начал Измайлов. – Не успел я приехать в Питер, как мы с Аней попали в очень странную историю. Вдруг всплыл этот чертов Владимир Розенфельд, которым мы занимаемся в последнее время.

– Да иди ты! – изумился Дунаев.

– Подожди, Кирилл, я тебе все расскажу. Надо решить, что делать.

Выслушав рассказ Федора, Дунаев только и развел руками.

– Отпусти тебя на два дня – ты вон куда попадаешь!

– Ладно, – усмехнулся Измайлов. – Аня, подходи.

Устроившись перед ноутбуком, Захарьина приветливо сказала:

– Здравствуй, Кирилл дорогой. Представляешь, какие случаются совпадения и пересечения! Хочу усилить впечатление. Отец этого Розенфельда Борис Натанович был ближайшим другом моего отца.

– Аня, передай привет папе и маме. Скажи, что я с нетерпением жду встречи с ними.

– Кирилл, как Вова Розенфельд, за которым, по-моему, не очень чистые дела, вышел на вашу компанию? – перехватила инициативу Захарьина.

– Аня, мне горько говорить об этом. Но его порекомендовал Серебровскому не кто-нибудь, а покойный профессор Верт.

От изумления у Анны перехватило дыхание.

– Не может быть!

Профессор Николай Константинович Верт, ученый с мировым именем, знаменитый геолог, консультирующий почти все нефтяные компании страны, был застрелен при загадочных обстоятельствах в апреле 2006 года. Тогда расследовать это преступление поручили Анне Захарьиной, и это дело круто изменило ее жизнь – распутывая сложный клубок дела Верта, она встретила и полюбила Федора, который ради нее подставил себя под пули киллера. Конечно, дело Верта Анна помнила в деталях. Тем более, что после тяжелого ранения Федор ушел из милиции и принял приглашение друга Верта и главы Юнгфрау Матвея Серебровского возглавить его службу безопасности.

– Еще как может, – ответил Дунаев. – Владимир Розенфельд объявился у нас в компании в марте 2006 года с прямой подачи Николая Константиновича. Что он знал о нем? Где пересеклись их судьбы? В апреле, как ты знаешь, произошло то, что произошло. Верт был убит. Ну а Розенфельд начал очень активно работать с нами и, по моему скромному мнению, первые два проекта оказались очень успешными. Оборудование было поставлено хорошее, цены вполне рыночные. Потом Матвею Борисовичу, ну и нам, конечно, стало казаться, что началась что-то не то. Качество поставок американского оборудования ухудшилось, цены казались завышенными. В это время Владимир Розенфельд имел статус официального представителя компании Колорадо Текнолоджис. Компания не очень крупная, но быстро растущая. Репутации пока никакой. Но мы с удивлением заметили, что он продвигает проекты и других компаний. Мы начали присматриваться к этому оборотистому человеку, но он очень умело прикрывался именем покойного Верта. Ты же знаешь, после гибели Николая Константиновича в Юнгфрау вообще сложился какой-то культ Верта. И шеф до сих пор грустит и вспоминает тот страшный апрель. Может, все так бы и продолжалось, но тут в одной из сибирских дочек Газойла произошла серьезная авария. Фонтанный выброс и пожар. Погибли два человека. Много пострадавших. Предварительно считается, что причиной аварии является брак оборудования, надо сказать, удивительный для американцев. Газойл, как ты понимаешь, серьезные ребята, компания гигантская. Начали разбираться. Мы тоже начали копать. И вот тут-то Владимир Розенфельд исчез. Сейчас мы думаем, что же нам делать дальше. Скажи, Аня, а не может исчезновение милой старушки быть связано с исчезновением ее сына?

– Может, – грустно ответила Аня. – Я буду этим заниматься здесь, в Питере. Но интуиция подсказывает мне, что центр тяжести расследования все-таки переместится в Москву. Пока же, Кирилл, прошу тебя вместе с Федей крутануть ту богадельню, те «рога и копыта», которые Владимир Борисович, если я не ошибаюсь, организовал в Москве. Если я не ошибаюсь, это называется Представительство американской компании Колорадо Текнолоджис?

– Ты права как всегда, – коротко ответил Дунаев. – Ну ладно, хватит с делами. Расскажите, как вы там устроились?

После обстоятельных объяснений Захарьиной и Измайлова Дунаев признал, что у них в Москве обстановка только накаляется.

– Адская жара, – заключил он.

Воскресенье, 8 августа

Анна, Федор и Михаил Розенфельд ехали по Приморскому шоссе в сторону Санкт-Петербурга.

– Анна Германовна, тьфу, Аня, удивительная вещь человеческая психология. Только вчера исповедовался вам и вашему папе, только вчера вы обещали помочь, а уже сегодня – чувство колоссального облегчения. Все тревоги остаются прежними, а на душе легче.

– Так всегда бывает, – с интонацией знатока произнесла Анна. – Кончился период бездеятельной рефлексии, настало время действия. Мы еще повоюем за вашу маму.

– Знаете, Аня, я хорошо помню вас девочкой, а потом девушкой. Я же раза три или четыре приезжал с мамой к вам в Москву. Кто бы мог подумать, что такая симпатичная резвушка станет генеральшей.

Однако тема быстро иссякла. Было видно, что у Анны нет никакого желания поддерживать этот разговор.

Воскресный Петербург был пуст и прекрасен. Захарьиной нередко приходилось бывать в Северной столице и тем не менее каждый раз несравненная архитектура и градостроительные изыски Питера наполняли ее каким-то благоговением. Анна до мозга костей была москвичка. Но это не мешало ей восхищаться великим городом, который в XX веке пережил столько ужасов, гонений и страданий. Особой нежностью наполняли ее воспоминания о том, как в свой медовый месяц они с Федором сбежали не в Париж или Рим, а сюда – на берега Невы.

Наконец они добрались до жилища Розенфельда и вошли в подъезд красивого кирпичного дома с навесными лифтами и когда-то роскошным холлом внизу. Дверь им открыла симпатичная молодая женщина. Невысокого роста, слегка полноватая, пышногрудая, она отличалась прекрасной кожей медового оттенка и замечательными вьющимися русыми волосами. Пока гости входили, приятная круглолицая хозяйка стреляла глазами то на Федора, то на Анну. Было видно, что Измайлов поразил женщину своим ростом. На фоне маленького Михаила Федор казался каким-то необыкновенным гигантом. Облик же Анны никак не вязался в сознании супруги Розенфельда с теми высокими должностями, которые та занимала. «Дивчинка», – охарактеризовала она про себя гостью на своем родном украинском языке.

После представлений Федя вежливо откланялся, сказав, что пойдет подышать воздухом и хоть немножко посмотреть на Московский проспект.

– Ты тут, Аня, давай без меня, – сказал Измайлов руководящим голосом. – Как закончите, позвони, я подтянусь.

Анна и чета Розенфельдов расселись в идеально вылизанной и «богато» меблированной гостинной. Вообще квартира производила несколько странное впечатление. Все было прибрано таким образом, что казалось, что здесь никто не живет, а вся обстановка – это что-то вроде «парадной залы» в хорошей крестьянской хате, где главное – впечатление о достатке и благоустроенности семьи.

– Скажите, Оксана Петровна, – спросила Анна. – Как давно вы живете в Санкт-Петербурге?

– Зовите меня Оксаной, – весело ответила хохлушка. – Значит, приихала я сюди семь лет назад. Тобто в Питер приехала. Перший час так трудно було. Перебивалася подденщицей – там прибрати, здесь окна помити… В общем, по-всякому.

Анна поймала себя на мысле, что ее неприятно поражает тот язык, на котором говорила Окасана. Какая-то причудливая смесь русского и украинского. Получалось, что и не то, и не другое. К тому же сильно резала слух интонация, с которой говорила, а точнее, подвывала хозяйка.

– Потом все було добре. Михаил Борисович покликал мене сиделкой. Доглядати за Еммою Маркивною, – уточнила для непонятливых Оксана.

– Как вы познакомились? – поинтересовалась Анна, которая не могла понять, как, живя в такой семье, Оксана не удосужилась научиться правильно произносить имя своей свекрови.

– Да я в его больнице санитаркою була. Утки выносила, ж…ы мыла. Всякое такое. Больница-то его лучшая в Питере. А он там заведующим отделением. Все наши его дуже любили, – обернулась Оксана к мужу. – Такой человек, а скромний до самого не можу. Пригласил Миша мене в свой кабинет и говорит: «Поухаживай за моей матерью. Трудно тебе с ней будет. Но я тебя очень прошу. Платить буду хорошо». Ну и пришла я сюди до Еммы Маркивни, – с неким подвыванием, явно готовясь пустить слезу, рассказывала Оксана.

– Как складывались ваши отношения?

– Хорошо, – ответила Оксана. – Я за нею доглядала, уколи робила. Она ведь не была такой тяжелой. Даже когда погано було, из последних сил вставала и в туалет, и в душ. Правда, ось мыться я ей помогала. Прошло, наверное, месяца три. Вдруг она меня спрашивает: «Ты где, Оксана, живешь?» Я ей объясняю, шо пятеро нас хохлушек зняли квартиру на Автово. Там и ночую. «Зря ты это, – каже она, – перебирайся до нас». Я ответила: «Неудобно, стеснять вас буду». Ну а Емма Маркивна своим приказным голосом: «Чепуха, перевози свои вещи, все буде добре. Четвертая комната все одно пустует». Дуже ей понравилось, шо я квартиру привела в порядок, отдраила все. Летом мы с ней много гуляли. Миша возил нас на озера и на взморье. Старушка окрепла, стала меньше плакать, уж больно она мужа вспоминала и вечно грустила. Потом вдруг каже мне: «А ты почему с Мишкой не спишь? Шо тоби мешает?» Я от изумления чуть в обморок не упала. «Так ведь, – кажу я, – никаких предложений с его стороны не було. Он ведь святой. Скильки врачих и сестер задницей перед ним крутят, а он хоть бы что». «Ну, – каже она, – шо мне тебя учить. А Мише добре з тобою будет». Ну сказано – сделано.

Михаил Борисович сидел красный как рак.

– Действительно, все ничего було. Потом зрозумили, что один без другого не можемо. Миша мине замуж покликал. Я дуже тогда удивилась. Куды мине в семью такого человека. Говор у меня бачите який. Одеваться не умею. Но Миша настоял. Тут я, дура, все испортила. Треба було сказать маме Миши. А мне неудобно было как-то. Вот мы втихря и расписалися. Срам. Месяца два прошло, и мы все рассказали. Шо було, шо було… Вспомнить страшно. Старуха меня чуть не побила. То все целовалися, миловалися з нею, а тут она меня иначе, как шлюхой и не кликала. И все кричит: «За моей спиною. Як так можно!» В общем, обиделась она сильно. Мене до себе не пидпускала. Но как-то потом все наладилося. Но тут цей гад объявился – братец Миши. Появлялся нечасто, в то время, когда Миша на работу уезжал. И давай настраивать Емму Маркивну против брата. А мне шо говорил – вспомнить страшно. Ткнет в меня пальцем и кажет: «А вот это будущая убийца тебя и дурня Мишки». И все время рассказы о том, як прекрасно в Америке. А месяца три назад Емма Маркивна получила закардонний, то бишь заграничный паспорт – новый. У нее вообще-то был заграничный паспорт. Они с Мишей ездили до Финляндии. Но паспорт кончился, и Володька начал оформляти новий документ. А хуже всего було, шо синочек приносил Емме Маркивне цигарки. Она курила всю жизнь, но потом, говорят, – лет десять назад – врачи це категорично запретили. И Миша, и я – мы костьми лягали, шоб оттянуть ее от табака. А тут эта шкидлива привычка возобновилась. Принесет ей Вова три-четыре пачки цигарок, старушка накурится до одурения, тут я у нее эти цигарки сопру и в помойку. А она меня по щекам хлостит и все говорит: «Злодийка, злодийка». Вот так вот и жили. Но самое-то удивительное другое. Бували у нее минуты, коли она одумывалась, просила прощение, гладила, цилувала мене, а потом знову все по-старому.

– Оксана, а как произошло само исчезновение Эммы Марковны? – спросила Анна.

– Не знаю, шо и сказати, – смущенно ответила Оксана.

– А вы вспомните тот день. Может, детали какие-нибудь интересные? А там, глядишь, картина и сложится.

– Ладно, попробую, – горестно промямлила Оксана. – Встала свекруха, как обычно, довольно рано. Миша еще на работу не уехал. Ну як заведено – в туалет сходила, помылась, попросила причесать ее. Потом сели завтракать. После завтрака она пишла до себе в комнату и вернулась к чаю с зажжежной цигаркой. Я еще тогда ее тайник обнаружить не успела. Не выкинула эту гадость. Но настроение у нее было не поганое. Я сказала, шо пиду на рынок, куплю чогось смачненького. Помню ее последние слова: «Иди-иди, хоть трошки отдохну от тебя». Це було в 10 часов утра. Ну и все. Больше я ее не бачила. Вернулася через 2,5 часа – свекрухи нема. Я сперва не дуже испугалася. Она могла выйти без меня во двор и как-нибудь забалакаться. Но я скорее во двор – а ее нема. Я давай Мише звонить. Он был на операции. Часам к трем начался весь шухер. Миша в милицию побег, ну а дальше вы, наверное, знаете.

– Скажите, пожалуйста, а какие вещи пропали с вашей свекрвью?

– Да много всего. Много белья, тренировочный костюм типу «олимпики», которую Емма Маркивна дуже любила. Пара платьев, хороший жакет. Ну шо еще? Да! Исчезли все драгоценности Бориса Розенфельда. Так мы це називали. Покойный муж постоянно дарил ей. Я-то в ювелирке ничего не розумию, но Емма Маркивна любила показывать мне. Ось так сидела, перебирала и вспоминала. По-моему у нее це добра було на дуже велики гроши. Когда была помоложе, она носила эти штучки, а после смерти Бориса Натановича сложила все в шкатулку и только изредка дивилася на них и вспоминала.

– Да, дела, – протянула Анна.

Оксана перехватила инициативу.

– Прошу все ж таки за стол, хоть чаю выпьем…

* * *

А в это время Федор Измайлов вел преинтереснейшую беседу с соседками исчезнувшей дамы. Он и не заводил разговора со старушками. Просто сел на лавочку недалеко от группы пожилых женщин, которые тут же проявили к нему завидный интерес. «Такой симпатичный гигант», – перешептывались бабушки. Не обратить на него внимания они не могли. Рост Измайлова превышал два метра. Широченные плечи, длинные руки. Лицо Федора, правда, имело явные следы серьезных занятий боксом. Немного свернутый на сторону нос, побитые уши. Зато какие большие добрые глаза! Да и одет он был просто. Джинсы, хорошая рубашка, хлопчатобумажная жилетка с большим количеством карманов и карманчиков. «Даже если и бандит, то положительный. Вроде тех, кого в кино показывают», – не сговариваясь, решили бабушки и смело завязали беседу с незнакомцем.

– Вы к кому приехали? – спросила востроносая худенькая старушка. – Мы тут всех знаем.

– Да я-то ни к кому не приехал, – вальяжно ответил Федор. – Хозяйка моя приехала в 12-ю квартиру к Розенфельдам, а я вот ее сижу жду.

– Вы что же шофером при ней? – спросила другая маленькая старушка.

– Нет. Шофер у нас другой. А я будто телохранитель, – услышав эти слова, бабушки довольно закивали.

– Да, за такой красоткой нужен глаз да глаз. Это вы правы. А чего это она к Розенфельдам приехала?

– А папа хозяйки и Борис Натанович – знаете такого? – были большими друзьями. Вот она и приехала попроведать семейство.

– Ну как не знать Бориса Натановича! Ведь какой человек был! – заговорили все бабушки сразу. – Сколько голов разрезал, скольких людей спас. А простой был. Вежливый, ласковый. Всегда поздоровается, всегда по медицине какой поможет. Да, были люди, – мечтательно промолвила одна из старушек. – Только зря ваша хозяйка сюда приехала. Кроме Миши, никого тут нет. Володька укатил за границу, хотя и бывает здесь изредка. А Эмму Марковну извели.

– Как это извели? – с неподдельным изумлением воскликнул Измайлов. – Что значит извели?

– А то и значит, – ответила самая продвинутая из старушек, которую звали Екатерина Петровна. – Пустил Мишка в дом змею подколодную. Оксанку, хохлушку эту. Ну она быстренько свои порядки и навела. Женила дурака на себе и свекровь извела.

– Так что же она ее убила, что ли? – спросил псевдотелохранитель.

– Убила не убила, а только нет Эммы Марковны. Конечно, старая она стала…

«Тоже мне молодухи!» – подумал про себя Измайлов.

– Забывать многое стала. Выйдет во двор погулять, чаще с Оксанкой, но иногда и одна. Три раза встретишься с ней – три раза поздоровается. Не помнит, что вчера говорила. Зато как про старые времена разговор зайдет, как начнем блокаду вспоминать, тут она все до мельчайших подробностей помнила и про Бориса Натановича тоже. Мне иногда казалось, что она вообще-то не очень понимает, что муж умер. Он для нее как живой был. А уж добрая-то она была. Скольких она деньгами выручала. Знаете, на какие пенсии мы живем? А Эмма Марковна всегда помочь готова была. А уж если, кто из нас что попросит и скажет, что для внуков, так сразу даст денег. Своих-то внучат бог не дал ей. А Оксанка, стерва, аж зубами скрипела и все в свою книжечку записывала, когда, кому, сколько денег Эммочка одалживала.

– Ну и что отдавали долги?

– Мы, конечно, отдавали, – с достоинством сказала Екатерина Петровна. – Но были и такие, что добротой ее пользовались. Так и остались ей должны, кто по пять, кто по три тысячи… У Оксаны этой все записано.

– И что же она могла сделать со старушкой?

– Да кто ж знает наверняка? Может сунула ее в какую-нибудь богадельню под другой фамилией, и томится она там, болезная. Мы все думаем, что сейчас что-нибудь с Мишей случится и останется она хозяйкой такого сокровища, как эта квартира. Метраж-то какой! И самый центр города! Что тут говорить.

– Да, – еще раз протянул Измайлов.

– Вот ты, родной, телохранитель, зря ты тут с нами прохлаждаешься. Если, когда и охранять твою хозяйку, так вот сейчас. А то не ровен час, отравит эта мерзавка твою красотку.

– Ну уж прямо и отравит! – невесело улыбнулся Федор. – А что же второй сын? Который за границу уехал. Он-то к матери как?

– А что с него толку! Эмма Марковна рассказывала, что он ее все в Америку звал. Какой-то там особо красивый штат есть. Название не помню. Ну а Эммочка посылала его куда подальше. Я вообще не могу понять, чего он ее звал. Разве она от могилы Бориса Натановича куда-нибудь бы двинулась?

– Да жива, она жива, – настойчиво вклинилась в разговор еще одна соседка, которую подруги именовали Игнатьевной, – жива она – это точно. Как она исчезла, две недели прошло. Я пошла в церковь, свечку за упокой поставить, три раза ее зажигала, три раза пламя задувалось. Нет ее на том свете. Такой примете верить можно.

Любопытную беседу о судьбе пропавшей Эммы Марковны прервал звонок. Анна попросила Федора подняться в квартиру Розенфельдов.

* * *

Вся компания пила чай с какими-то изумительными пирогами и плюшками, испеченными Оксаной. Федор Петрович был задумчив, а его супруга весело щебетала, уплетая пышную выпечку. Все увлеченно рассматривали увесистый семейный альбом с фотографиями Розенфельдов. Михаил сидел несколько обескураженный. Повествование Оксаны далось ему не просто.

Наконец Федор сказал:

– Уже полдвенадцатого, нам пора.

– Сейчас я отвезу вас в отель, – радостно подскочил Миша.

– Нет, спасибо. У нас другие планы, Михаил Борисович, – настоял на своем Федор.

Когда сыщики вышли на улицу, Измайлов нежно обнял Анну за плечи и сказал:

– У меня такое предложение. Давай мы немножко погуляем по центру города, зайдем хотя бы на часик в Русский музей, а потом пообедаем в гостинице «Европа».

– В «Европейской», – улыбнувшись, поправила мужа Анна. – Повторим маршрут из медового месяца?

– Хотелось бы, – весело ответил Федор.

Еще в самом начале супружеской жизни Анна заметила, что Федор необыкновенно любит живопись. Она сразу поняла, что бывший муровский оперативник обладает каким-то безупречным и безошибочным художественным вкусом. Ему нравились и классика, и новое искусство. Причем были такие произведения, у которых Федор мог стоять часами. Постепенно он стал рассказывать Анне, что около некоторых картин он как будто теряет себя в пространстве и времени. Ему кажется, что он переносится в иные обстоятельства и становится частью сюжетов, изображенных на полотнах великих мастеров. Аня была уверена, что в Русский музей Измайлова потянуло непреодолимое желание постоять рядом с потрясающим полотоном Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Это бывало у Феди. Когда бы они ни приходили в Третьяковку, а случалось это довольно часто, Аня знала, что, вопреки всем планам, он обязательно должен побыть какое-то время рядом с шедевром Врубеля «Принцесса Греза». Анна подхватила мужа под руку, и они отправились ловить такси, которое должно было доставить их на Инженерную улицу в любимый музей.

Позже за обедом они обменялись информацией и впечатлениями, полученными в первой половине дня. Измайлова удивило то, что Анна очень доверилась рассказу о затухавшей свечке.

– Ты знаешь, Федя, – сказала она. – У меня сильное предчувствие, что старушку мы найдем. Где – это другой вопрос. Нужно искать Розенфельда-младшего, живым или мертвым. Сам видишь. Думаю, все самое интересное нам предстоит в Москве. Убеждена, что любящий сын Вова увез старушку из города и где-то спрятал. Разговоры про заграничный паспорт, конечно, смущают. Но в конце концов мы все проверим.

– Анюта, – скептически усмехнулся Измайлов, – что ты проверишь? У страны открытая граница. Сел в поезд Москва – Киев, и через сутки полетел из Борисполя, куда заблагорассудится.

– Да, ты, конечно, прав, но все равно, будем искать по всем направлениям.

Воскресенье закончилось тем, что исполнительный таксист Борис Николаевич отвез академика Захарьина и Федора Измайлова на Московский вокзал, где они сели на любимый поезд «Красная стрела», который отбывал в Москву в 23 часа 55 минут.

Понедельник, 9 августа

Утром в понедельник Анна проснулась с тяжелым чувством. Ее тяготила мысль о том, что надо поговорить с шефом. Она с грустью думала о том, что нужно решать что-то со своим будущем и Смирнов наверняка в очередной раз нажмет на нее, чтобы склонить к нужному решению. Когда Анна услышала в трубке голос Анатолия Борисовича, ее несколько удивили игривые интонации, звучавшие в голосе высокого государственного чиновника. «Какое счастье, что я до него так сразу дозвонилась, – подумала Анна. – Утром, в понедельник. Интересно, где он сейчас?»

– Привет, отпускница! – весело шумел Смирнов. – Не иначе, как по работе соскучилась. Самое время – самое время. Я хорошо помню, когда ты должна выйти из отпуска. Небось на каких-нибудь Канарах прохлаждаешься?

– Нет, Анатолий Борисович. Я на море. Но на Карельском перешейке, а не на Канарах. У меня к вам очень серьезное и важное дело. Прошу помощи. Беспокою вас только по крайней необходимости. Если вы разрешите, суть моего дела и свои предложения я направлю на вашу электронную почту. Когда мне вас побеспокоить?

– Жди моего звонка. Как только освобожусь, сразу позвоню. – И Смирнов тут же дал отбой.

Анна сбросила секретарю Смирнова Инге заранее подготовленное письмо и настроилась на длительное ожидание. Анна искренне любила и уважала заместителя Генерального прокурора РФ, своего многолетнего боса Анатолия Борисовича Смирнова. Это был высококлассный юрист, мастер разумного компромисса и совсем несчастный толстяк, что делало его любимым героем анекдотов и злых колкостей. У него было 40 килограммов избыточного веса и, по-видимому, какой-то неправильный обмен веществ. Все его сидение на диетах, поездки в санатории и лечебницы в лучшем случае не давали никакого результата, а в худшем после сбрасывания 3–5 килограммов вызывали жуткий скачок веса со знаком плюс, так что у Анатолия Борисовича просто опускались руки. Он был все время голоден. Специфический метаболизм организма заместителя Генерального прокурора был, по-видимому, связан с тем, что он постоянно находился в состоянии сильнейшего стресса. А врачи постоянно напирали на то, что ему, конечно же, удастся решить все свои проблемы с весом, а, следовательно, и с сердечно-сосудистой системой, если он будет спокоен и будет вести размеренный образ жизни, много двигаться, заниматься физкультурой. Однако реальные обстоятельства жизни Анатолия Борисовича исключали столь благостное и упорядоченное течение жизни. Он нервничал, заедал стресс, толстел, видел, что здоровье никуда, и опять ел.

Ждать Анне пришлось совсем недолго. Вскоре зазвонил телефон. Веселый Смирнов начал речь за здравие:

– Твое письмо мне понравилось, особенно в той части, что ты просишь отозвать тебя из отпуска. Всегда пожалуйста. Обращайтесь. Много веских оснований. Похищена, а, может, и убита блокадница, заслуженный человек. Исчез и, возможно, тоже убит американский гражданин. Дела, конечно, надо объединять. Тут и разговаривать нечего. Я сейчас дам необходимые указания, подумаем, где открыть дело, и изымем его к себе. В Питер я уже позвонил. Там есть такой Дорофеев, он тебя ждет. Только оденься поприличнее, – ни к селу ни к городу пробормотал Смирнов. – Вообще держи меня в курсе дела. – А потом совсем другим тоном добавил: – Приезжай скорей в Москву. Я по тебе очень соскучился. Все, отбой.

«Так, – подумала Анна, – события разворачиваются стремительно».

Закончив разговор с Москвой, Захарьина созвонилась с Максимом Петровичем Дорофеевым, главным следователем по Петербургу и Ленинградской области. Быстро договорились о встрече в три часа дня. Анюта подготовила необходимые для разговора бумаги и вместе с Верочкой и мамой пошла на часок на море. По пути она лихорадочно соображала, чтобы такое ей надеть, чтобы не повредить нравы петербургских следователей.

* * *

Без пяти три Анна Германовна Захарьина, Государственный советник юстиции третьего класса, входила в кабинет Дорофеева. Это был еще совсем молодой человек из новых выдвиженцев. Он как бы иллюстрировал знаменитую фразу о человеке в мундире, застегнутом на все пуговицы. Круглолицый, гладко причесанный блондин, с безупречно выбритым лицом, о котором только и можно было сказать – как у всех. «Идеальный кадр для разведки», – подумала Захарьина. Была, однако, одна деталь, выдававшая Дорофеева с головой. Ярко-синие глаза, казалось бы, бесцветного мужчины были на удивление цепкими и внимательными.

Анна несколько раз видела Максима, когда он еще не занимал столь высокого положения, но знала о своем собеседнике крайне мало. Карьерный взлет Дорофеева пришелся на время ее отпуска по уходу за ребенком. А молодой петербургский начальник ничего не мог с собой поделать и с нескрываемым интересом рассматривал московскую гостью. Он, конечно, тоже видел ее раньше на многочисленных коллегиях и совещаниях. Но там Анна была в форме и погонах, а здесь сидела красотка, принарядившаяся в воздушное шелковое платье, подчеркивающее все достоинства безупречной фигуры. «Конечно, одета я не совсем к месту», – подумала Анна, заметив взгляд Дорофеева. Но ничего подходящего в ее гардеробе для отдыха на побережье не было – ни пиджаков, ни строгих юбок.

Отработанным и заученным движением Аня достала из сумочки свое удостоверение, на которое Дорофеев даже не посмотрел. Он был ниже Анны по званию. Конечно, в ближайшее время он должен был получить генеральские погоны. Но дело было не в этом. В следственных органах была разлита какая-то звенящая напряженность. Все ожидали, что наконец будет принято решение о выделении органов следствия в самостоятельную государственную структуру и отделении их от прокуратуры. Новые структуры, новые должности, новые звания. Осведомленные люди намекали Дорофееву о том, что Смирнов станет как минимум первым заместителем председателя Следственного комитета. А тут перед ним сидела его любимая сотрудница. «Да и только ли сотрудница? – думал Дорофеев. – Работать с такой женщиной рядом и оставаться только сотрудником! Ну да ладно, не мое это дело».

– Максим Петрович, чтобы не тратить ваше время, я подготовила коротенькую записочку. – «О боже, что я несу – почему записочку, – думала про себя Анна. – Совсем расслабилась, надо подсобраться».

– Большое спасибо, – сказал Дорофеев, – я сейчас ознакомлюсь.

Читал он быстро и хватко. Закончив это занятие, Максим Петрович изрек:

– Все понял. Конечно, ваши предложения принимаются безоговорочно. Завтра все сделаем. А сегодня я накручу наших милиционеров. Скажу прямо, виноваты. Но сейчас просто беда какая-то. Старики и старухи пропадают. Продолжительность жизни немножко подняли, а достойного ухода нет. Медицинская геронтология отстала.

– Но здесь-то дело не в этом, – улыбнулась Анна. – Эмма Марковна Розенфельд – сама в прошлом прекрасный врач, мать известного нейрохирурга. Уход за ней был хороший. Здесь какая-то более сложная комбинация семейных и, я опасаюсь, уголовных мотивов.

– Да, весьма возможно. Только все это за уровнем понимания наших милиционеров. Но прошерстить дома престарелых, больницы и морги они были обязаны. Посмотрю, что было сделано.

– Максим Петрович, – Анна взяла инициативу в свои руки, – Смирнов сказал вам, наверное, что планируется изъятие дела у вас и объединение его с другим делом, касающимся исчезновения Владимира Розенфельда. Это младший сын Эммы Розенфельд. Так что без обид.

– Какие тут могут быть обиды? – повысил голос Максим Петрович. – Когда такая знаменитость, краса и гордость следственных органов, как вы, берется за дело, для нас это честь.

– Но вы же представляете не Царево-Кокшайск, а Санкт-Петербург, – галантно парировала Анна, которая уже уловила нужный тон общения с молодым и перспективным Дорофеевым и чувствовала себя хозяйкой положения.

– Если официальная часть закончена, – сказал Максим Петрович, – предлагаю выпить по чашке чая или кофе со мной и моими коллегами.

Анна поняла, что отказать нельзя:

– С удовольствием, – схитрила гостья из Москвы.

Они прошли в небольшой «спецбуфет», где Анна добросовестно просидела полчаса в компании мужчин, удивив всех отличным аппетитом. Захарьина выпила две больших чашки ароматного кофе и чуть ли не в одиночку освоила огромное блюдо с пирожками.

Когда Дорофеев провожал Захарьину до машины Бориса Николаевича, он не удержался и сказал ей.

– Если будет такая возможность, скажите между прочим Смирнову, что мы делаем все возможное по вашему делу. Нет, – поправился и добавил по-киношному: – По нашему общему делу.

– Разумеется, – ответила Анна. Довольная тем, как прошла встреча, она попросила отвезти ее в отель.

– Больших пробок нет, быстро доберемся, – заверил ее Борис Николаевич.

Оказавшись в номере, Захарьина сразу позвонила мужу узнать, есть ли новости о Владимире Розенфельде.

– Я тут занимаюсь самоуправством, – рассказал Измайлов. – Попросил по старой дружбе майора Анохина наведаться в представительство компании Колорадо Текнолоджис в Москве. Похоже, то еще осиное гнездо. Кстати, не могу удержаться. Андрей перечислил мне всех, кто там трудится. И ты знаешь, кого мы там встретили? Твою любимицу Таню Волкову, которая проходила по делу Верта. Помнишь, как ты лупила ее в квартире мамаши в городе Пушкино?

– Как она умудряется так влипать? – смущенно пробормотала Анна. Она хорошо помнила симпатичную авантюристку, которая втягивалась во всякие дурацкие бизнес-проекты и делала долги, а потом расплачивалась своим телом. Со временем невезучая Танюша превратилась в обычного коммерческого шпиона и даже умудрилась чуть ли не стать соучастницей в деле об убийстве Верта. Только гуманность старшего следователя по особо важным делам Захарьиной, пожалевшей глупую девочку, позволила рыжеволосой красавице остаться на свободе.

– Ну, в общем, пока это все выглядело как доследственная проверка, – резюмировал Измайлов. – Факт исчезновения Розенфельда налицо. Будем ждать действий Смирнова. Подскажи, кстати, своим, чтобы включили Анохина в твою будущую следственную группу. Это очень облегчит нашу работу.

Вторник, 10 августа

Утром сразу после семейного завтрака в холле отеля к Анне подошел симпатичный молодой человек, который четко по-военному представился.

– Капитан Сергей Николаевич Громов, оперуполномоченный уголовного розыска Санкт-Петербурга. Со вчерашнего вечера начал работать по делу об исчезновении Эммы Марковны Розенфельд.

«Ничего себе, – подумала Анна. – Дорофеев времени не теряет». Розовощекий остроносый крепыш с копной рыжих волос, большими серыми глазами навыкате сразу понравился Захарьиной. Он производил впечатление старательного, въедливого оперативника, от него веяло какой-то исполнительностью и серьёзностью. Причем выглядел он вполне добродушным и веселым парнем.

– Очень приятно, – кокетливо сказала Анна. – Я думала все начнется только через пару дней. Но чем раньше, тем лучше.

– Дело будет возбуждено сегодня. Я жду ваших конкретных указаний на ближайшее время.

– Видите ли, Сергей, вам ведь, наверное, сказали, что это дело будет изыматься в Москву в связи с тем, что исчез американский гражданин Владимир Розенфельд?

Громов понимающе кивнул головой.

– Связаны между собой эти эпизоды или нет, пока мы не знаем. Но у меня есть очень серьезная просьба к вам.

– Какая уж просьба, – усмехнулся Громов, – задание!

– Хорошо, задание. Я прошу вас, тряхните как следует невестку Эммы Марковны гражданку Пушкарь Оксану Петровну. Что-то она меня смущает. Приехала с Украины, быстро получила гражданство, вышла замуж за крупного врача. Как-то все и сразу. А тут такие события.

– Что будем искать взяточников в системе миграционной службы? – прямо спросил Громов.

– Скажу вам откровенно, – отмахнулась Анна, – не до взяточников нам сейчас, ловить их – не переловить. Старушку надо искать. А для этого необходимо отработать линию невестки. У меня мысли такие. Официально возьмите ее паспорт, снимите с него копию, а дальше будем думать. Надо подготовить запрос в Киев, чтобы они проверили все документы и выяснили вообще, кто такая гражданка Пушкарь. Ну а вы, как уже говорили, посмотрите, что да как у Оксаны складывалось в Петербурге. Еще, конечно, хорошо бы прошерстить окружавших Эмму Розенфельд старушек. Она была для них чем-то вроде кассы взаимопомощи. Вы же знаете, что в вашем городе блокадники на особом положении, да и кое-что от мужа у нее осталось. Так что щедра была и отзывчива.

– Откуда вы про старушек знаете? – удивился Громов.

– В воскресенье я была у Розенфельдов и, пока беседовала с Оксаной, мой муж немножко пошустрил по окрестностям.

У Громова совершенно непроизвольно вырвалось:

– А кто у вас муж? – Сергей сам ужаснулся своей дерзости. Нашел с кем так разговаривать.

Но Захарьина, вспомнив любимый фильм «Обыкновенное чудо», улыбнулась:

– Мой муж не волшебник, а бывший муровский старший оперуполномоченный. Сейчас работает в нефтяной компании Юнгфрау. Не беспокойтесь, Андрюша, ни во что он вас не превратит. В общем, вам надо хорошо тряхнуть весь этот муравейник.

– Есть еще одно тонкое обстоятельство, – после некоторого раздумья сказала Анна. – Говорить об этом тяжело, но необходимо. Нужна очень аккуратная проверка самого Михаила Розенфельда. Отношения, финансовое положение, что на работе и т. д. Есть одно облачко на горизонте Михаила Борисовича. Много лет назад, точно я не знаю, он женился, а потом развелся. Мой отец, хорошо знающий его семью, вообще считает, что брак распался из-за активных усилий мамы Михаила. Так это или не так, я не знаю. Но надо бы понять, какие были у них отношения на самом деле. Договорились?

– Будет сделано, – четко ответил симпатичный оперативник. – Анна Германовна, – смущаясь, сказал Громов, – с Розенфельдом, конечно, дело тонкое. Не обидеть бы человека. – А потом приободрившись, отчеканил: – Ну а гражданкой Пушкарь я займусь немедленно, еду к ней. Все координаты и телефоны у меня есть.

– Ладно, тогда до встречи, хотя есть у меня предчувствие, что завтра я буду в Москве.

Предчувствие не обмануло Анну. Ближе к вечеру позвонил помощник Смирнова и сообщил, что с четверга она отозвана из отпуска, кроме того создана следственная группа, которая будет работать по делу об исчезновении Розенфельда.

– Ленинградское дело заберем чуть позже. Так что, Анна Германовна, с четверга можешь приступать к работе.

Анна поблагодарила за проявленную оперативность и принялась звонить отцу в Москву. Герман Владимирович пребывал в отличном настроении. Анна поняла, что, по-видимому, обе операции, намечавшиеся на начало недели, прошли хорошо.

– Завтра у меня операция в 10 утра. Продлится часа три. Хотя кто его знает. Я вот думаю, не вылететь ли мне к вам для разнообразия самолетом. Конечно, выигрыша во времени с учетом поездки в Шереметьево не так уж много. Ладно, постараюсь выехать все-таки дневным «Сапсаном». Твоих планов не знаю, хотя Федор ждет тебя завтра вечером. Сообщи ему, когда ты приезжаешь. Он будет тебя встречать. Ладно, Анюта, не переживай, все будет хорошо. – Академик дал отбой.

«Все будет хорошо», – повторила она последние слова отца. Разговоры с ним всегда действовали на нее успокаивающе и в то же время заряжали энергией. Анна знала, что так происходит и с пациентами отца. Специалисты по биоэнергетике сказали бы, что он был мощнейшим энергетическим донором. Он лечил не только операциями, лекарствами, но и какими-то невидимыми посылами.

– Подумать только, – сказал Анна матери, – отцу 73 года. А он сохранил такую мобильность. Все-таки есть люди с какой-то особой энергетикой. Кстати, мама, как он умудряется быть все время в отличном настроении?

– Это так, – ответила Лидия Николаевна. – Ну ты не знаешь, как ему бывает тяжело. Вам он ничего не показывает. Но я-то с ним все время. И вижу, как ему дается такая напряженная жизнь. Сейчас главная радость для него вы. Так что не вздумайте съехать от нас. Отцу будет очень плохо, хоть он и не покажет ничего.

Лидия Николаевна затронула больную тему. Хотя сразу после перехода Федора в Юнгфрау, молодожены купили квартиру, переезд в нее так и не состоялся. Не могли они оставить родителей Анны без внучки, которая составляла смысл их жизни.

Среда, 11 августа

Анна Захарьина покидала гостеприимный Карельский перешеек. Машина Бориса Николаевича летела по старому Приморскому шоссе. За окном мелькали названия дачных поселков – Комарово, Репино, Солнечное. Впереди был Сестрорецк. В дороге Анна разговорилась со своим водителем, с которым за последние дни она провела столько часов. Оказывается, Борис Николаевич был бывшим офицером-десантником, прошедшим горячие точки. Во время второй чеченской войны он был ранен, после чего уволен из армии по состоянию здоровья. Положение было тяжелым. Мизерная пенсия, ни кола ни двора. Что делать? Ему удалось раздобыть старенький жигуленок, на котором он без устали таксовал по Питеру и его окрестностям. Низкое качество автомобиля Борис старался компенсировать пунктуальностью, старательностью и умением выполнять дополнительные поручения клиентов – перевезти вещи, завести куда-то цветы или подарок и т. д. и т. п. Друзья удивлялись, как этот кадровый военный с обостренным чувством чести и собственного достоинства превратился в безотказно действующий обслуживающий персонал. Дела шли все лучше и лучше. Жигуленок был заменен на подержанный «фольксваген пассат», «дело» разрасталось. Умный и энергичный человек работал и от таксистских контор, и на вольных хлебах. Обзавелся своей клиентурой. Старался менять машины на те, что получше. Когда немножко встал на ноги, женился, родилось двое детей. И вот тут у него окончательно обрисовалась мечта. Он никогда ничего так не хотел в жизни, как уехать с семьей в Финляндию на постоянное место жительство. Гражданство? А что гражданство. Он уже хорошо послужил родине, а вот чем родина отплатила ему? В стране бардак, воровство, коррупция. Да, стало потише, получше. Бандитов немного прижали, именно благодаря этому он получил возможность прокормить себя и семью. Но в Финляндии-то изначальный порядок, хорошие люди, к русским относятся хорошо. Не трут все время тему войны тридцать девятого – сорокового годов. Насколько же они приличнее бывших советских прибалтов! Борис Николаевич вместе с женой влезли в долги и купили небольшой домик в курортном поселке Аасикало, расположенном между Лахти и Хельсинки. Рай на земле – и тебе море, и озеро. Иногда Бориса Николаевича мучали раздумья, кем будут его дети. Русскими, финнами – непонятно? Сейчас отставник-десантник жил на два дома. Семья – в Финляндии, а он старался зашибить деньгу здесь, вблизи родного Зеленограда.

За годы таксования Борис Николаевич повидал многое – лишних вопросов не задавал, возил кого угодно, куда угодно – лишь бы платили. Но он не скрывал, что такие люди, как семья академика Захарьина, доставляли ему большую радость общения и удовольствие от возможности чем-то помочь, что-то организовать, и в какой-то мере обеспечить нормальные условия отдыха. Таксист был совершенно очарован простотой и доброжелательностью Германа Владимировича. С большим уважением он относился к Измайлову, но Анна… Хороший муж и отец, он тем не менее про себя вздыхал: «Бывают же такие женщины». Сейчас он ехал с ней, и они говорили, говорили, говорили…

Когда путешественники припарковались у Московского вокзала, Борис Николаевич схватил два огромных чемодана Анны, и они поспешили на перрон к скоростному поезду.

– Муж встречать будет?

– А как же! – ответила Анна.

Вещи были размещены в поезде, Анна по хорошей русской традиции вышла из вагона, чтобы попрощаться. И здесь Борис Николаевич огорошил старшего следователя по особо важным делам:

– Анна, извините меня. Когда ездишь, невольно слушаешь разговоры пассажиров. Я так понял, что вы ищите какую-то старенькую бабушку по имени Эмма Марковна, да? – Анна кивнула в ожидании продолжения разговора. – Вы знаете, похоже, я вез эту старушку.

– Не может быть! – воскликнула Захарьина.

– Конечно, уверенности нет. Но одну старушку вместе с солидным мужчиной средних лет я, по-моему, отвозил в Новгород. Это точно.

– Когда это было? – спросила обомлевшая Анна.

– Примерно месяц назад. Но по своим записям я могу уточнить. Заказ был очень хорош по оплате. Жалко, что я вам всего этого раньше не сказал. Но неудобно было, вроде как я подслушиваю.

– Дорогой Борис Николаевич, – ласково сказала Анна, – я понимаю, что все неокончательно, но вы такой груз сняли с моей души. Завтра с вами свяжется капитан Громов, пожалуйста, расскажите ему всю эту историю под протокол.

Уже сев в поезд, Анна связалась по телефону с капитаном Громовым и поведала неожиданную историю, рассказанную Борисом Николаевичем. Даже по телефону она поняла, что Громов был приятно удивлен. Значит, не смерть, не труп, не висяк. Что это было – похищение? Использование спутанного сознания старой женщины?

Анна жестко закончила:

– Значит, действуем как договорились. Плюс новая ветка – отъезд в Новгород. Показания таксиста, конечно же, надо запротоколировать. Ну и, разумеется, служащие гостиницы и так далее и тому подобное.

Было уже совсем темно, когда «Сапсан» причалил к перрону Ленинградского вокзала в Москве. Федор подхватил Анну, и они почти бегом направились к парковке, где стояла машина Измайлова. Измайлов плавно выехал с парковки, расплатился, но вместо того, чтобы резво стартовать, он остановил машину в 30 метрах от шлагбаума, сгреб жену в охапку и с жадностью начал целовать ее в губы, глаза, шею. «Я так соскучился!», – шептал Федор. Оказавшаяся в объятиях мужа, Анна забыла обо всем на свете. Впереди их ждала ночь любви.

Четверг, 12 августа

Анна спала тревожно. На 10 часов утра была назначена встреча со Смирновым. Как все пройдет? Столько времени она отсутствовала на работе. Конечно, раза три или четыре Анна заходила «в гости» к государственному советнику юстиции первого класса, но это были сугубо личные посиделки. Беременность, рождение дочери, уход за ней – вот были главные темы их разговоров. Тактичный Анатолий Борисович умеренно поддерживал идею научной и преподавательской работы. Вопрос о возможном увольнении из Прокуратуры или из будущего Следственного комитета он всячески обходил. Теперь же предстоял серьезный деловой разговор.

Анна была отозвана из отпуска чуть раньше срока. Хочешь не хочешь, а надо было входить в текущую работу со своими обычными обязанностями. Пикантности добавляло то обстоятельство, что расследование по исчезновению Розенфельдов было инициировано ей самой, а в нем переплетались рабочие и личные мотивы.

Ранним утром Анна тщательно отгладила мундир, что еще раз подчеркнуло – вольная жизнь закончилась. Началась служба. Наблюдая за женой, Федор строго сказал:

– Я сам отвезу тебя на работу. Ты слишком волнуешься, не надо тебе садиться за руль.

По дороге Анна задумалась. Москва оставляла горестное ощущение. Город пропах дымом. В воздухе висел смог. Температура была выше плюс 30. Конечно, кондиционер в машине исправно работал, но это мало помогало. По рассказам отца и матери Аня знала, что подобная беда, связанная с лесными пожарами и катастрофой на торфяниках восточнее Москвы, произошла в конце лета 1972 года. Сама она лишь смутно помнила наплывы ядовитых облаков на их дачный поселок. Но было известно, что в те годы московская власть сумела создать мощные механизированные отряды, которые буквально втоптали пожары в землю. Светопреставление закончилось очень быстро, хотя и были жертвы. Народная молва рассказывала, что на самых критических участках под землю проваливались бульдозеры и грузовики. А сейчас? Делает ли что-нибудь московское руководство, чтобы помочь пылающему Подмосковью? Похоже, что ничего. Теперь это же разные субъекты федерации. «Да, дела», – невесело подумала Захарьина. Одно радовало: родители и дочка блаженствовали на берегу Финского залива.

* * *

– Ну хороша! Хороша! – ахал Анатолий Борисович. – Известное дело: отдыхать – не работать. Ты даже не представляешь себе, как я рад, что ты наконец вернулась в строй, – говорил Смирнов и делал вид, что не замечает кривую улыбку Анны. – Значит, я сделал все, как ты просила. Мы тут открыли свое уголовное дело. Питерцы – свое. Создана оперативно-следственная группа, которой командуешь ты. Есть приятная деталь. Твой Измайлов, как у нас принято, привлечен консультантом. Так что приступайте, разматывай дело.

– У меня тоже приятная новость. Похоже, что старушка, из-за которой начался весь сыр-бор, жива. И у меня есть предчувствие, что мы ее найдем, – поделилась новостями Анна.

– Да, хорошо было бы, – сказал Смирнов. – Твое предчувствие дорого стоит. Не раз доказывала. Вообще-то я хотел попросить тебя, Аня, чтобы ты была осторожна с этим осиным гнездом – с московским представительством Колорадо Текнолоджис. Все зарубежные мерзавцы, которых наши правоохранительные органы пытались прижимать, сразу вскидывались, так сказать, на политический уровень. У нас, видите ли, есть враги развития взаимовыгодных отношений между Россией и Западом и прочая чепуха. Сама знаешь в общем. Одно дело Магнитского чего стоит! Думаю, что и ты столкнешься с подобными трудностями.

– Анатолий Борисович, после исчезновения американского гражданина Владимира Розенфельда в этом представительстве работают исключительно российские граждане. Это уже Федор проверил. Что они там и как делают, мы не знаем, но хочу вам сказать, что служба безопасности компании Юнгфрау вышла на это богоспасаемое представительство в связи с подозрением о недобросовестных поставках оборудования и получении их вице-президентом очень большой взятки.

– Ладно, Аня, действуй. Только расскажи мне хотя бы в общих чертах, что собой представляет семейство Розенфельд. Я помню, что ты мне говорила о великом хирурге Розенфельде-старшем, старушке блокаднице. Но хотелось бы посистемнее. Как только ты их копнешь, поверь мне, сразу начнут звонить из консульства, а то бери и выше.

– Хорошо, – удовлетворенно ответила Анна.

Их разговор продолжался около 30 минут. Только в самом конце Смирнов наконец заговорил о самом для себя главном.

– Ну, в общем, как же хорошо, что ты снова с нами. По секрету скажу тебе. Есть мнение о необходимости твоего повышения. Это очень серьезно. Пора тебя забирать на настоящую руководящую работу. Быть Пуаро, конечно, хорошо. Но в наших условиях нужно подтягивать работу следственной системы в целом. Чтобы Пуаро у нас появлялись чаще.

Анна ответила:

– Что у вас дефицит женщин в новых структурах? Я следователь по призванию. Люблю следственную работу. Задачу воспитания новых Пуаро мне, казалось бы, было правильно решать в рамках образовательной деятельности. А вот руководить и командовать я вряд ли сумею. Не мое это.

– Брось ты, – сказал Смирнов. – У нас есть товарищи, которые решают, что твое, что мое. Все утрясем, все уладим. Иди работай.

* * *

После выполнения всех формальностей, связанных с «возвращением на Итаку», Анна занялась подготовкой совещания специальной следственной группы. Ей было ясно, что выход на сцену криминалистов, судмедэкспертов возможен только со временем, а при самом благоприятном стечении обстоятельств вообще может и не понадобиться. Главное сейчас, конечно, это работа оперативников. Собственно, оперативниками в группе руководил преемник Измайлова майор Андрей Алексеевич Анохин.

По своей внешности Андрей Анохин был полной противоположностью своему учителю и кумиру Федору Измайлову. Невысокого роста, изящный, сероглазый шатен обладал исключительными манерами и завидным умением поддерживать разговор на любые темы. Балагур и ловелас, он производил впечатление человека поверхностного и легкомысленного. Если бы Анна не знала от мужа о разных приключениях майора Анохина, она бы никогда не поверила, что этот изящный мужчина средних лет являлся одним из самых жестких и цепких оперативников Московского уголовного розыска.

Еще будучи капитаном, Анохин участвовал в полуавантюрной операции по задержанию киллера-интеллектуала Бориса Харлачева, организатора убийства профессора Верта. Сцена первичного допроса негодяя под дулом захарьинского пистолета произвела тогда на него неизгладимое впечатление. За 15 лет службы Андрей не видел ничего подобного. Он понимал, что легендарная Анна Захарьина – это что-то особое. Поэтому Анохин счел для себя большой удачей работать под ее началом. «Скучно не будет. Это точно», – шутил Андрей.

Аня попросила его подъехать чуть раньше, чтобы обсудить некоторые детали. Анохин уже был в курсе ситуации. И это было весьма кстати. После краткого обсуждения положения дел, можно было наметить первоочередные шаги.

– Первым делом, Андрей, давайте завтра навестим московское представительство компании Колорадо Текнолоджис. Обеспечьте, пожалуйста, присутствие на рабочих местах сотрудников. Насколько я понимаю, там их всего четверо.

– Так точно, – ответил Анохин. – Я же вам сказал, Анна Германовна, что в понедельник я с ними встречался в первый раз. Приказ-то еще не был подписан, и я квалифицировал свои действия как доследственную проверку. Есть одна очень важная деталь. Одной из сотрудниц этого богоспасаемого учреждения является ваша старая знакомая Татьяна Волкова.

– Да-да, я видела эту фамилию, – сказала Захарьина и поспешила сменить тему. – Андрей Алексеевич, а что-нибудь известно о времени исчезновения Владимира Розенфельда?

– Тут все более или менее ясно, – ответил Анохин. – По совету Федора Петровича я опросил консьержку подъезда в доме, где жил Розенфельд. Она абсолютно уверена, что видела Розенфельда в первой половине дня 6 июля. Розенфельд выходил из дома с какой-то женщиной, по ее словам, явной проституткой. Он даже что-то сказал консьержке.

– Откуда такая память у консьержки? Через ее пост многие проходят.

– Дело в том, – ответил Анохин, – что господин Розенфельд подарил ей тогда какие-то чудесные конфеты, а она потом пила с ними чай у своей подруги, у которой на следующий день был день рождения. Вообще маленькие сувениры – это фирменный стиль Владимира Розенфельда. Так что 6-го числа около полудня он был жив и, похоже, неплохо проводил время.

– А вы не поинтересовались, почему она сочла выходившую с ним женщину проституткой?

– Поинтересовался, конечно, – усмехнулся Анохин, – ответ был простой. Одета и накрашена была уж больно ярко. К тому же очень красивая. Да, еще консьержка сказала, что Розенфельд собирался уезжать проведать маму.

– Интересно, куда он поехал?

– Вот это нам и предстоит выяснить, – вздохнул Анохин. – Пока никаких зацепок. Будем надеяться, завтрашняя встреча даст хоть какие-то ниточки.

Пятница, 13 августа

В 10 часов утра старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре РФ Анна Захарьина, старший оперуполномоченный МУРа майор Андрей Анохин и консультант Федор Измайлов вошли в офис московского представительства компании Колорадо Текнолоджис, обосновавшийся в одном из бизнес-центров на Новом Арбате. Захарьина сразу отметила, что офис отделан со вкусом, а офисная жизнь поставлена на широкую ногу. Высокий симпатичный молодой человек явно на правах хозяина пригласил «детективов» в просторный кабинет, на двери которого висела черная с золотом табличка с надписью на русском и английском языках – Владимир Розенфельд, директор.

В кабинете Анну крайне изумила одна деталь обстановки. На боковой стене висел прекрасный портрет Николая Верта. Выполнено было здорово. Анна понимала, что профессор Верт вряд ли позировал для художника и портрет написан по фотографиям, но все равно. Верт смотрел на нее как живой. «Господи, – вздохнула Анна, – я его и живым-то не видела. Но так все схвачено. И мушкетерские усы, и бородка а-ля Ришелье, и лукавый взгляд поражали достоверностью. Интересно», – отметила про себя Анна.

Когда все расселись в удобных креслах, встретивший их мужчина галантно сказал:

– Для нас большая честь, что такой выдающийся специалист правоохранительных органов, как госпожа Захарьина, посетила наш скромный офис. Мы очень и очень наслышаны о вас. Разрешите представиться, заместитель директора представительства Игорь Юлианович Кляйн.

– Игорь Юлианович, сегодня у нас ознакомительный день. Но все наши беседы идут под запись. Вы, вероятно, знакомы с майором Анохиным и нашим консультантом господином Измайловым?

Кляйн вежливо кивнул головой.

Анна посмотрела и с удивлением заметила, что так понравившийся ей «молодой человек» был отнюдь не молод. Похоже, хорошо за сорок. Но выглядел он восхитительно. Высокий – рост под 190 сантиметров, поджарый, густые волосы гладко зачесаны назад. На лице выделялись высокие скулы, крупный «римский» нос, твердый подбородок. В его одежде оптимально сочетались простота и элегантность. Хорошее впечатление производили крупные ухоженные ладони с длинными нервными пальцами. Правда, была одна деталь, поразившая Захарьину. Господин Кляйн был в самых обычных домашних тапочках без задников, причем тапочки эти были циклопического размера. Игорь Юлианович поймал взгляд Захарьиной.

– Прошу прощения, не успел переобуться. Понимаете, я болен довольно тяжелой болезнью – артрозом. Обувь мне шьют на заказ, под индивидуальную мерку и колодку. Поверите или нет, но у меня всего одни летние туфли. Ничего другого я носить не могу. Как раз, когда вы пришли к нам, я собирался переобуться, чтобы не выглядеть обросшим старосветским помещиком.

Анна перехватила инициативу.

– Вообще хочу вам сказать, что вы можете как вести, так и не вести со мной беседу. Но тогда я вызову вас и ваших сотрудников в свой кабинет в Следственном комитете Прокуратуры. В начале разговора хочу подчеркнуть, что цель нашего расследования – это выяснение причин и обстоятельств исчезновения господина Владимира Борисовича Розенфельда. Не скрою от вас, что в Санкт-Петербурге возбуждено уголовное дело по факту исчезновения при загадочных обстоятельствах госпожи Эммы Марковны Розенфельд, матери Владимира Розенфельда. В течение пары дней эти дела будут объединены. Как видите, мы занимаемся уголовными делами. Но нам необходимо знать подробности функционирования вашего представительства, так сказать изучить ландшафт, на котором эти возможные преступления были совершены. Хочу вам сказать, что дела об исчезновении относятся к категории самых неприятных дел и их расследование требует всестороннего изучения всей полноты обстоятельств, при которых произошли эти события.

– Да, – задумчиво произнес Игорь Кляйн. – Нет тела – нет дела.

– Игорь Юлианович, это, конечно, очень забавно, что приведенный вами афоризм кочует из романа в роман и из сериала в сериал. На самом деле, все не так. Их очень много этих дел без тел. Поверьте мне.

– Конечно, Анна Германовна, – весело согласился Кляйн, – это я просто хотел блеснуть эрудицией. Разрешите я отлучусь буквально на две минуты. Пойду переобуюсь, а то ведь неудобно как-то.

Игорь Юлианович исчез и буквально через минуту вернулся обутый в красивые замшевые туфли. «Примерно так 47-й размер», – подумала Анна.

– Сейчас хотелось бы остановиться на двух моментах, – сказала Захарьина. – Меня интересует история создания и функционирования вашего представительства. Кроме того, мы собираемся осуществить выемку бухгалтерских документов, ну и желательно – скопировать жесткие диски основного бухгалтерского компьютера.

– Позвольте, – в недоумении сказал господин Кляйн. – Вы так четко очертили рамки уголовного дела, что мне совершенно непонятно, какое отношение ко всему этому может иметь наша бухгалтерия. Для реконструкции, как вы изволили выразиться, ландшафта – это как-то уж слишком. Вы понимаете, есть ведь такое понятие, как коммерческая тайна. У нас очень тонкие отношения с нефтяными компаниями. Я не сказал вам сразу, госпожа старший следователь, но нас несколько шокирует то, что к нам проявляет повышенный интерес служба безопасности нефтяной компании, представитель которой присутствует сейчас здесь. – Игорь Юлианович выразительно посмотрел на Измайлова.

Анна одарила Кляйна очаровательной улыбкой.

– Ну что вы, Игорь Юлианович, вы ведь прекрасно знаете, что мы имеем право знакомиться со всеми необходимыми нам документами. Если не хотите по-хорошему, то гарантирую вам, что в течение суток я предъявлю необходимые основания и вам придется подчиниться. И не уверена, что все будет тихо.

– Но позвольте, – упавшим голосом возразил Кляйн, – речь все-таки идет о представительстве американской компании!

– Игорь Юлианович, – снова улыбнулась Захарьина, – о чем вы говорите? Ваше представительство зарегистрировано как российское юридическое лицо. Именно бухгалтерские операции этого юридического лица нам бы хотелось проследить. Кроме того, Игорь Юлианович, зачем вам нужно подталкивать нас к силовому изъятию документов с использованием силовых структур и привлечением «маски шоу»? Зачем? Что касается присутствующего здесь господина Измайлова, то заниматься изъятием документов будет не он, а майор Анохин.

– Я должен подумать, – сказал Кляйн.

– Господа, мы теряем время, – сказала Захарьина. – Майор Анохин, вручите работникам представительства повестки на вызов в прокуратуру на завтра, начиная с 11.00 с интервалом в полчаса. – Захарьина сухо поклонилась Кляйну, встала с кресла и направилась к выходу.

– Ну что вы, что вы, Анна Германовна, – преградил ей путь Кляйн, – сейчас мы попробуем все это организовать. Майор Анохин, пройдемте со мной в бухгалтерию.

Анна вновь уселась в кресло и посмотрела на мужа, лицо которого не выражало ничего, кроме глубокого отвращения ко всему происходящему.

– Зря ты так, – сказал он ей. – Надо было вызвать ребят и вытащить документацию.

– Федя, мне приходится слегка лавировать в связи с международным аспектом этого дела.

– Ты же сама сказала, что нет международного аспекта. Причем, мне кажется, Анна, что желательно не терять времени.

Через некоторое время в кабинет вошли крайне расстроенный Игорь Кляйн и веселый улыбающийся Анохин.

– Простите, госпожа старший следователь, но наш финансист, он же главный бухгалтер Петр Михайлович Брахман отказался выполнить мое распоряжение и передать истребованные вами документы и носители.

– Я поняла вас, Игорь Юлианович. Пригласите сюда «товарища» Брахмана. – Анна посмотрела в лежащий перед ней листочек бумаги.

Через три минуты в комнату вошел невысокий, полноватый человек то ли еврейской, то ли кавказской внешности, широкоскулый, с низким лбом и слабым подбородком. Его большие темные глаза предательски бегали по сторонам.

– Господин Брахман, – прямо-таки с нежностью обратилась Анна к вошедшему. – Почему вы отказываетесь от выполнения процессуально обоснованных действий? Я объяснила исполняющему обязанности директора, в связи с чем нам понадобились ваши бухгалтерские документы. Речь идет об исчезновении директора вашего представительства Владимира Борисовича Розенфельда.

– Все это ерунда, – ответил Брахман. – Никакого исчезновения нет. Володя куда-то запропастился, мало ли что. Может быть, загулял. А некоторые наши недобросовестные партнеры, – он выразительно посмотрел на Измайлова, – пытаются воспользоваться этим обстоятельствам, чтобы порыться в нашей коммерческой кухне.

– Петр Михайлович, – ласково обратилась Захарьина к Брахману, – я сейчас обрисую вам ближайшие перспективы. Сперва я задержу вас на 48 часов, а в понедельник мы поедем в суд, и вас арестуют на два месяца по обвинению в препятствии следственным действиям. Если вы хотите приключений, то обещаю, что совсем скоро с Петровки приедет опергруппа, которая самым неизысканным путем изымет у вас все необходимые документы. Зачем вам это нужно?

– Не пугайте меня, – заорал Брахман. – Вы что хотите получить еще одно дело Магнитского?

Анна видела, что буйный Петр Михайлович близок к истерике. В дело вмешался Кляйн:

– Ты что, Петя, творишь? Офонарел, что ли?

– Я их выведу на чистую воду, – бушевал Брахман.

Было заметно, что Кляйн искренне хочет сломать Брахмана и завершить дело миром.

– Я приказываю тебе и беру всю ответственность на себя, – зло напирал Игорь Юлианович. – Юридически ты абсолютно безграмотен. Делай, что тебе говорят.

Губы у Брахмана дрожали.

– Дай мне письменный приказ.

– Давно бы так, Петь, – ответил Кляйн и сел за компьютер. Когда из принтера вылезла искомая бумажка, Кляйн размашисто поставил свою подпись и теряющий остатки сознания Брахман вместе с майором Анохиным удалились в бухгалтерию.

– Анна Германовна, извините нас за это безобразие, – сказал насупившийся Кляйн. – Прошу прощения за грубость, но Брахман просто – м…к.

Захарьина понимающе кивнула:

– Но вы ведь тоже пробовали потопорщиться?

– Это я так, ритуальный танец.

– Ну а теперь давайте перейдем к первому вопросу – история создания и работы вашего представительства. Я вас внимательно слушаю.

* * *

– Видите ли, Анна Германовна, сначала я должен сказать о специфике работы нашего представительства. Оно было создано три года назад, когда дела у Володи пошли хорошо. Начальной стадии, когда он был один, я практически не знаю. Единственное, что мне известно – это то, что раскрутился он так сказать на компании Юнгфрау.

– Простите, – перебила Кляйна Захарьина. – Вы не подскажите мне, почему напротив нас висит портрет покойного профессора Верта?

– Да, конечно, вы узнали, – задумчиво ответил Игорь Юлианович. – Ведь это же вы разоблачили злодеев, которые организовали убийство профессора. Насколько я понимаю, Розенфельд был очень близок к Николаю Верту. И пользовался его покровительством. Кажется, таким образом он вошел в Юнгфрау. Наш энергичный Володя с большим почтением относился к памяти Верта. Рассказывал о нем много хорошего. Заказал вот этот портрет одному молодому и, как мне кажется, талантливому художнику Владимиру Крохину, кстати, сыну нашего сотрудника. Писал он, сами понимаете, с фотографии. Но видите, получилось здорово.

– Да, – сказала Анна, – портрет хорош.

– Но вернемся к нашим баранам. Собственно, я подключился к работе Вовы Розенфельда больше чем через год после событий, связанных с трагической смертью Верта. Принцип работы представительства очень простой. Каждый делает свое дело и не сует нос в дела своих коллег и тем более руководителя представительства. Мое положение зама сводилось к общему курированию процесса продвижения технологических продуктов на российский рынок во время отлучек Розенфельда. Но все в общих чертах и по твердым указаниям Володи. Есть одна особенность нашей команды. И Володя, и ваш покорный слуга, и темпераментный Петя Брахман, и еще один наш сотрудник Крохин – мы все являемся однокашниками. Мы вместе учились в Московском институте нефтехимической и газовой промышленности имени Губкина на промысловом факультете. Я с ребятами – с первого курса, а Владимир пришел к нам на курс третий. Сразу стал у нас лидером.

– Скажите, – удивилась Захарьина, – почему такой странный принцип комплектования московского представительства американской фирмы?

– О, это спасибо Володе. Видите ли, и у меня, и у Брахмана, и у Крохина примерно одинаковая судьба. Мы неудачники. Реализоваться как инженерам-нефтяникам нам не удалось. Когда в начале 90-х годов профессиональная карьера рухнула, мы пошли на вольные хлеба «заниматься бизнесом». А точнее, кормиться около бизнеса. Бизнесмен хотя бы средней руки получился только из меня. Правда, и я прятался от кредиторов, отбивался от бандитов, бил морды должникам. В общем, мрак. Когда Володя сделал мне предложение работать с ним, для меня это было спасением. Я твердо решил, что больше никакого самостоятельного бизнеса в современной России. Вот и пошел работать клерком.

– Игорь Юлианович, в чем заключаются, собственно, ваши обязанности?

– Они просты и очевидны. Это сертификация предлагаемого оборудования и технологий, проверка их эффективности, выяснение соответствия оборудования и технологий российским техническим условиям. Понимаете, когда мы предлагаем российской нефтяной компании некий продукт, мы должны ясно представлять все его характеристики и возможности. Уж за сколько и как Розенфельд продавал эти продукты, меня не касалось. Мое дело – качество продукции, описание возможностей использования в российских условиях. Торговцем Розенфельд был великолепным. Но что он там делал, какие дополнительные бонусы обеспечивал, я не знаю. В институтские годы, да и потом мы были ближайшими друзьями, но поверьте, тонкости переговорного процесса мы не обсуждаем даже с ним. Так требовал Володя, и вообще-то он прав.

– Игорь Юлианович, – ласково заговорила Захарьина. – Вы ведь знаете, что есть устоявшееся мнение насчет того, что представители иностранных фирм нередко применяют практику так сказать дополнительного стимулирования либо госчиновников, либо работников нефтяных компаний. Откаты, учет законных интересов, взятки, наконец. Поймите, я не собираюсь вас на этом ловить, но ведь неслучайно же у руководства компании Юнгфрау возникли вопросы по взаимоотношениям с московским представительством Колорадо Текнолоджис.

– Ничего не могу вам сказать. Это не моя епархия. За время моей работы у нас с господами из Юнгфрау было по крайней мере шесть очень удачных контрактов. И все было хорошо. Понимаете, босы Колорадо Текнолоджис сделали интересную вещь. Они продают через нас не только свою продукцию, но и оборудование других сервисных технологических компаний. И наваривают на этом неплохие деньги. Но еще раз подчеркну, мое дело – качество техники и технологий. А уж финансовые дела – кому, за сколько и что – это дела Володи. Повторюсь, он был прекрасным переговорщиком.

– Прежде чем мы перейдем к сути, – строго сказала Захарьина, – я хотела бы понять, что делает в вашем представительстве небезызвестная мне госпожа Волкова.

– Ну как что, – улыбнулся Клейн. – Она секретарь и помощник директора. Ну и, как любил говорить Володя, лицо нашего представительства. Согласитесь, лицо – очень симпатичное.

– Да уж, – прошептала Захарьина.

– Ее обязанности – обычные офисные. Она прекрасный диспетчер. Что, где, когда, кто с кем встречается.

– Скажите, пожалуйста, Игорь Юлианович, вы что-нибудь знаете об отношениях Розенфельда с матерью?

– По-моему, мама была единственным человеком, которого Володя искренне любил. Конечно, и отца, царство ему небесное, он любил, но тот его в свое время сильно дрючил. А мама – это святое. У него, у Володи, я имею в виду, негодяй брат, который сильно третировал и мучил старушку. Все это усугубилось, когда появилась какая-то гапка с Украины и сделала жизнь старухи невыносимой. У Володи была мечта – забрать маму сначала в Москву, а потом увезти ее в Соединенные Штаты.

– Это вам сам Розенфельд рассказывал?

– Конечно, – ответил Кляйн. – Володя был очень одинок, ему надо было выговориться. Поэтому он и делился со мной. Особенно любил рассказы о многочисленных еврейских родственниках, всяких их приключениях.

– А вы с иронией относитесь к своему шефу, – заметила Захарьина.

– Володя – человек противоречивый, в нем есть разные стороны. Но на некоторые его замашки без смеха смотреть было нельзя. Я говорю так только потому, что все это не раз говорил Володе в лицо.

– Игорь Юлианович, разрешите вопрос, не относящийся к следствию. Скажите, кто вы по национальности. Ваша фамилия указывает либо на еврейское, либо на немецкое происхождение?

– Знаете, Анна Германовна, у меня редчайший случай. Я происхожу из старинной остзейской семьи, которая в разные годы в зависимости от направления и масштабов преследования идентифицировала себя то как семья немецкая, то как семья еврейская. По-моему, евреями они себя объявили впервые во время немецких погромов 1914 года. В 1941 году их всех чуть не выслали. Какие там еще Кляйны! Моя бабка с трудом доказывала, что она кошерная еврейка. В общем, для меня, как и для многих других, пятый пункт в советское время всегда был очень болезненным.

– Интересно, ну да ладно, – хмыкнула Захарьина, – давайте вернемся к событиям, связанным с исчезновением Владимира Розенфельда.

– Давайте, – сказал Кляйн.

– Воссоздайте, пожалуйста, последний день, когда вы виделись.

– Это было в понедельник, 5 июля – после знаменательного дня независимости Америки. Все-таки национальный праздник США. Собрались мы в офисе рано утром. Потом мы немножко поговорили наедине. И он, как-то расчувствовавшись, сказал мне: «Спасибо, Гарик, за работу. Ты все на себе тянешь, а всякие засранцы только в деньги играют». Такие сантименты были для Володи не характерны. Потом я ушел из его кабинета, и начались скандалы. Сначала он орал на Мишу Крохина, потом – на Брахмана. Суть скандалов была очень простой. Все как обычно. Володя был несколько дней в командировке, и за это время, конечно, кто-то что-то упускал. И начинались разносы.

– Но вас-то он благодарил, – возразила Захарьина.

– Я же говорил, – ответил Кляйн, – моя работа, так сказать, длинного действия. Сертификация и оценки эффективности не проводятся в два дня. А ребята сидят на оперативке и подхвате. Поэтому им и достается. В двенадцать часов мы с Володей пошли обедать или, как он любил выражаться, есть наш ланч. За обедом немножко поговорили на всякие темы. Я спросил его о командировке в Штаты, и он ответил, что раньше конца сентября этого не ожидается. Надо расхлебать наши текущие дела. После этого мы поехали в компанию Газойл, где у нас была не очень долгая, но содержательная презентация. Мы сейчас бегаем с идеей втюхать нашим нефтяным компаниям новое поколение каротажных станций. Мне удалось сертифицировать эту технику через Росстандарт. Так что тема для разговора была. Переговоры, однако, осложнялись тем, что за несколько дней до нашей встречи у них произошла серьезная авария на одной из разведочных скважин. Они пытались свалить вину за эту аварию на нас. Мол, оборудование было некачественное. Ну да ничего у них не вышло. В 15 часов мы вернулись сюда, в офис. Володя попрощался со мной, попросил подготовить протокол совещания в Газойле, в котором должны были быть закреплены достигнутые результаты. На этом мы попрощались и больше я его не видел.

– Скажите, как он себя чувствовал, как выглядел, был ли взволнован?

– Но я же говорил, что он весь день был возбужден.

– Как вы считаете, что же все-таки являлось причиной исчезновения Владимира Борисовича Розенфельда?

– Не знаю. Да и есть ли оно это исчезновение? Вова был парень с выкрутасами. Однажды он уехал в Соединённые Штаты на две недели, никому ничего не сказав и не дав поручений. На него находило чего-то такое.

– Значит, если я все правильно поняла, последний день Розенфельда выглядел так. Утром кроткий разговор с вами, прочувственная благодарность, затем крики и скандалы с Крохиным и Брахманом, потом ваш обед, извините, ланч, потом совещание в Газойле, возвращение в офис, ваше прощание и договоренность о встрече на следующий день. Собственно, это все. Скажите, пожалуйста, а госпожа Волкова имела в этот день какие-то контакты с руководителем?

– Ну, конечно, заходила, уходила. Она же помощник директора представительства.

Беседа по душам плавно шла к завершению.

Захарьина понимала, что сейчас она еще не готова ко встрече с остальными членами коллектива. Ей нужно было осмыслить обширную информацию, любезно предоставленную ей Кляйном. Но профессиональный инстинкт заставил государственного советника юстиции третьего класса попросить собеседника:

– Игорь Юлианович, спасибо. На сегодня мы закончили наш разговор. Теперь я хотела бы встретиться с Татьяной Волковой.

Захарьина была искренне удивлена тем, как помрачнело лицо Кляйна.

– Может, тоже отложим на завтра? – фальшивым голосом поинтересовался статусный шармье.

– Да нет, мне хочется проверить кое-какие свои предположения. Вы же понимаете, идет следствие. Пригласите, пожалуйста, Татьяну.

* * *

Анна Германовна вела себя «по интуиции». Она попросила оставить ее одну, и тогда в комнату вошла Татьяна Волкова. Анна очень аккуратно нащупывала нить разговора с учетом прошлых непростых отношений с девушкой. Ей бросилось в глаза, что молодая женщина явно не в себе. Полная потеря концентрации, отсутствующий взгляд, горестное выражение лица. «Но хороша», – подумала Захарьина. Рыжеволосая зеленоглазая красавица, которую она четыре года назад определила, как пухленькую девочку, заметно похудела, подтянулась, а на лице появились едва заметные морщинки. Нет, она по-прежнему была свежа как майская роза, но печать душевных волнений сделала ее интересней и в чем-то загадочней.

– Скажите, Татьяна… Да, кстати, вы не возражаете, что я называю вас по имени?

– Ну что вы! – слегка оживилась Таня. – Вы столько для меня сделали. Оставили на свободе. Я буду благодарна вам всю жизнь.

– Не стоит благодарности, – ехидно заметила Захарьина. – Скажите, Татьяна, в каких отношениях вы находитесь с Владимиром Розенфельдом?

Со стороны Волковой не последовало ни протестов, ни возмущения, ни искусственной стыдливости.

– Да, Анна Германовна, вы правы, – почему-то сказала Волкова, – я состояла в интимных отношениях с Владимиром Борисовичем. Вы знаете, когда он взял меня к себе, я подумала, что все мои мечты сбываются. Я ведь всю жизнь хотела выйти замуж за человека с положением. Сначала Володя просто приказал спать с ним. Это было условием моей работы в представительстве. А потом он стал относиться ко мне как-то совершенно иначе. Год назад он даже сделал мне предложение руки и сердца, которое я с радостью и благодарностью приняла. Мы собирались зарегистрировать наш брак в штате Колорадо. Должны были поехать туда нынешней осенью. Но потом я все испортила, и Володя порвал со мной.

– Что же вы такого сделали, что все испортили? – удивилась Захарьина, хорошо помнившая заветную мечту Татьяны охомутать какого-нибудь олигарха.

– Самое обычное дело, – ничуть не смущаясь, ответила Татьяна. – Банальщина. Я ему изменила, и он нас застукал.

– Да, странно все это, – задумчиво произнесла Захарьина. – С кем же вы изменили Розенфельду?

– Вы ведь видели Игоря Кляйна? – произнесла Волкова. – Я влюбилась в него без памяти. Я всю жизнь была прожженной циничной девкой, охотницей за положением и состоянием, да вы, наверное, все помните. С момента убийства Верта прошло всего четыре года. Не такой уж большой срок. Лучше я с тех пор не стала. И тут вот такое. Я понимала, что гублю все, что досталось мне с такими мучениями. Но ничего сделать с собой не могла. Игорь Юлианович женат, имеет двоих детей, из семьи уходить не сбирается, да ничего такого он мне и не обещал. Ну да что сделано – то сделано.

– Слушайте, нескромный вопрос – сказала Захарьина – как Розенфельд вас застукал?

– Да, методы у Володи были неоригинальные. Он элементарно нанял частного детектива. Видно, почувствовал что-то. Ну а специалист обеспечил все – фотографии, адреса… Он приперся на работу, к нам сюда, дал Розенфельду прочесть отчет. Тогда Володя пригласил меня в кабинет. Орал он страшно. Я ничего не отрицала, да и что было отрицать. К тому времени я уже не хотела замуж за него, думала только об одном – как быть рядом с Кляйном. Я умаляла Розенфельда не выгонять меня с работы и, к моему удивлению, он согласился. У меня ни кола ни двора. Да и репутация, с которой не устроишься ни в одну приличную компания. Но Розенфельд поставил условие. Я должна была по-прежнему спать с ним. Ну я согласилась. Куда мне было деваться.

– Но как же дальше складывались отношения Розенфельда и Кляйна? – Анна была ошарашена.

– А никак не складывались. Игорь рассказывал, что Владимир Борисович на следующий день сказал ему: «Гарик, не бери в голову! Одной шлюхой больше, одной меньше. Какая разница. А тридцатилетняя дружба стоит дорого». Это он про меня – женщину, на которой он собирался жениться, говорил «одной шлюхой больше – одной меньше». В общем, все сделали вид, что ничего не произошло. Володе, по-моему, было все равно. Но Игорь Юлианович очень мучился и расстраивался из-за того, что я спала с Розенфельдом. Но что я могла поделать?

– Татьяна, – сменила тему Захарьина, – расскажите мне, когда вы в последний раз видели Розенфельда и как протекал этот день или вечер.

– Последний раз я видела Владимира Борисовича 4–5 июля. Он долго стебался по поводу национального праздника США. Ночь мы провели вместе. Утро прошло как обычно. Ничего особенного. Мы вместе приехали на работу. А вот в офисе уже что-то случилось, но что конкретно, я не знаю. Может, звонок какой. Розенфельд стал очень раздраженным. Практически весь день он провел с Кляйном. Ездили в Газойл. Какие-то совещания. Со мной Владимир Борисович не общался. Даже не попрощался в конце дня. Вот и все.

– У вас есть какие-то предположения об его исчезновении?

– Да какое там исчезновение, – грустно сказала Волкова. – Убили его. Причем думаю, что убили Розенфельда сразу после 5 июля. А все эти разговоры про то, что он куда-то уехал, – полная чушь.

– У вас есть какие-то факты или другая информация? – озадаченно спросила Захарьина.

– Подумайте сами, Анна Германовна. – Может мужчина в трезвом уме и здравой памяти договариваться о следующем свидании в известном смысле с женщиной, если собирается куда-то уезжать? Вообще у него были какие-то важные дела. Потому что мы очень долго подбирали день. Сперва он предлагал мне встретиться, по-моему, 10-го числа загородом. Но потом это отменилось. В результате я должна была явиться к нему 11 июля домой.

– Прямо как на работу, – усмехнулась Захарьина.

– А что поделаешь, – вздохнула Татьяна. – Только, думаю, к тому времени он был уже мертв.

– Скажите, Татьяна, он никогда не обсуждал с вами проблемы своей матушки?

– Сколько угодно, – ответила Татьяна. – Бедную старуху мордовал Володин братец. Судя по его описаниям, страшная сволочь. Вообще Володя любил порассуждать, как чудесно мы будем жить втроем где-нибудь в штате Колорадо. Он, кстати сказать, купил там очень хороший дом. Показывал мне фотографии и видео. Маму он хотел спрятать где-то в Москве. Или под Москвой. А потом увезти в Америку. Он собирался пробыть в Штатах минимум полгода, тогда же хотел оформить наш брак. Провести медовый месяц и побыть с матерью. Наверное, Володин брат – какой-то серьезный питерский бандит. Уж очень долго Вова рассуждал, как лучше спрятать маму. Последующих событий я не знаю, поскольку была изгнана из рая. Володю очень жалко. Хоть и не любила его, но все равно привязалась.

– Скажите, Таня. А Игорь Юлианович не пытался как-то помирить вас с Розенфельдом? Склеить ваши отношения?

– Может быть, и пытался, – сердито сказала Татьяна. – Не знаю. Скажу одно. Бывать с Игорем вместе мы стали чаще. Он вообще развивал со мной всякие интересные теории о том, что многоженство – это великое достижение исламской цивилизации и не худо нам было бы его воспринять.

– Да уж. Ну что ж, Татьяна, давайте на этом пока закончим. Никуда не уезжайте из Москвы.

– Я в полном вашем распоряжении, – грустно промямлила Татьяна.

– Пригласите, пожалуйста, Игоря Юлиановича.

* * *

Кляйн пришел не сразу, а после некоторого перерыва. Захарьина отметила, что на нем, как говорится, «не было лица». Особенно поразили ее трясущиеся губы статусного красавца. Игорь Юлианович был в панике.

– Игорь Юлианович, как выяснилось, вы были не вполне откровенны со мной, – строго сказала Захарьина. – Вы как-то скромно умолчали о ваших противоречиях с господином Розенфельдом по поводу Татьяны Волковой.

– Вы меня не спрашивали – я вам на говорил, – грустно ответил Кляйн. – Я так и знал, что эта девочка наговорит вам всякого. Но удержать ее от излияний, как видите, не смог. Уж больно сильное впечатление вы на нее произвели четыре года назад.

– Господин Кляйн, – пошла в атаку Захарьина, – вы понимаете, что по факту вы теперь отчетливый подозреваемый в исчезновении, а, возможно, убийстве Владимира Розенфельда? Вы понимаете, какой у вас веский мотив? Вы с ним не поделили женщину.

– Не совсем так, госпожа следователь. Как раз женщину-то мы поделили. Самым пошлым и грязным образом. Хотя должен сказать, что то, как он измывался над Татьяной, принуждал ее к сексу, доставляло мне глубокие страдания. Ситуация усугублялась еще тем, что у Володи отчетливо проявились садистские наклонности. Когда я находил на теле Татьяны следы его издевательств, в моем сознании все мутилось. Мое отношение к Тане начало сильно меняться. Я понимал, что должен на что-то решиться.

– Например, убрать к чертовой матери Розенфельда? – жестко сказала Анна Германовна.

– Нет, об этом я не думал. Но понимаю, что выгляжу ужасно. Как вы догадались после меня допросить Волкову? Видите ли, я думал, вы пойдёте по другому пути. Не только у меня были веские мотивы избавиться от Володи.

– Да ну, – воскликнула Захарьина.

– А что я должен молчать? – криво усмехнулся Кляйн. – Знаете есть пословица. Свинье не до поросят, когда свинью смолят. Вы как-то очень быстро добрались до меня. Так вот я вам скажу. Брахман и Крохин ненавидели Володю и боялись его.

– Так, это интересно, – с деланым равнодушием заметила Захарьина. – Я сильно устала, пора прерываться. Но все-таки ответьте мне на один вопрос. Чем все-таки занимается Крохин и в чем сущность обязанностей Петра Михайловича Брахмана.

– Я вам все расскажу. Иначе вы начнете вешать это дело на меня. Обязанность Крохина «заносить». Вы, конечно, знаете, что в нашем лексиконе означает это слово. Так вот Мишка осуществлял доставку левых денег, а, попросту говоря, взяток, нашим контрагентам.

– То есть чиновникам и функционерам нефтяных компаний?

– В основном людям из компаний. Государственных чиновников Володя боялся. Воруют они, конечно, будь здоров, но риск отношений с ними велик. Мне кажется, что то, что Крохин заносил людям из компаний, потом каким-то ручейком отводилось почтенным чиновникам.

– Так, значит, все-таки давались взятки, – сурово констатировала Захарьина.

Кляйн в ответ усмехнулся:

– А то вы думали, что мы тут белые и пушистые.

– Хотелось так думать, – строго заметила Захарьина.

– Так вот, – продолжил Кляйн, – те деньги, которые Крохин заносил нашим друзьям, организовывал господин Брахман.

– Понятно, черный нал.

– Конечно, – устало протянул Кляйн. – А теперь вы поймите. Когда заносишь бабосы и когда их организовываешь, всегда возникает сильное искушение прихватить чуточку, ну самую малость лично себе. Володя считал, что его институтские друзья Брахман и Крохин не чисты на руку. У них были серьезные терки.

– Ну а вы в этом смысле? – продолжила наступление Захарьина.

– Я ко всему этому не имел никакого отношения. Круг своих обязанностей я уже очертил.

– Игорь Юлианович, извините меня за нескромность, но процедура есть процедура. Расскажите мне о вашем имущественном положении. Ну там квартиры, машины, долги, кредиты и тому подобное.

– С удовольствием, – с улыбкой ответил Кляйн. – Квартир у меня две. В одной живем мы с женой и дочерью Леной, в другой живет сын Алексей. Кстати говоря, он милиционер. Окончил юридическую академию и пошел работать «на землю». Правда, его квартира не купленная, а доставшаяся нам от мамы. От мамы же нам досталась и дачка в селе Покровское по Ленинградскому шоссе, – протянул Кляйн. – Машин у нас три. У меня, у жены, ну и, конечно, у сына. Гараж есть около моего дома. Живем мы все в Строгино. Из личного дела адрес вы узнаете. Ни долгов, ни кредитов у нас нет. Никогда шикарно не жили, но и не бедствовали. В молодости я хорошо зарабатывал на промыслах, ну а потом… Ну вы знаете, что произошло потом. Особых денег не было. Я же говорю, неудачник. Но на все хватало. Пока Таня не появилась, деньги для меня вообще мало значили. Но Танину жизнь обустраивать надо. Вот я и думаю, где бы разжиться.

– А кем работает ваша супруга?

– Моя супруга – инженер-экономист, работает в небольшой компании Тар-инмпэкс. Вот, собственно, и все.

– Значит, так, Игорь Юлианович, на сегодня мы закончим. О наших следующих контактах вас сегодня же оповестит майор Анохин. Еще раз прошу вас, в ближайшие дни не покидайте Москву и попросите об этом же ваших коллег.

* * *

Анна и Федор покинули негостеприимный офис московского представительства компании Колорадо Текнолоджис. Майор Анохин уже ждал их в «мерседесе» Измайлова. Захарьина с удовольствием юркнула в кондиционированную прохладу.

– Ну так, ребята, я никак не ожидала, что первый же наш визит в логово Розенфельда так разворошит этот странный улей.

Анна кратко подытожила содержание душеспасительных бесед с Кляйном и Волковой. И тут зазвонил телефон. Включившись, Аня услышала тревожный голос отца:

– Папа, что случилось? – заволновалась Захарьина. – Неужели что-то с Верой? – Герман Владимирович почти никогда не звонил ей в рабочее время.

– Аня, не волнуйся. У нас-то все в порядке. Мы с Верочкой сидим на пляже. Только что мне позвонил Миша Розенфельд. Он в ужасном состоянии. Пропала его супруга Оксана. Он понятия не имеет, где она.

– Что, еще одно исчезновение? – буквально простонала старший следователь по особо важным делам.

– Судя по всему, Анюта, все проще. Это почтенная дама собрала свои шмотки, все до одной и уехала. А этот бедолага Миша уверен, что ее похитили. Конечно, он успел поговорить с твоим капитаном Громовым. Тот его немного успокоил, но вообще все очень плохо.

– Да, придется усилить работу с украинскими товарищами. Вообще все это уже слишком. Папочка, как можешь, успокой Розенфельда. Сегодня поздним вечером мы с Федей приедем к вам, а завтра я поговорю и с Громовым, и с Розенфельдом, а если нужно подключу и симпатичного Дорофеева. Я сейчас сниму два билета с брони и попросим, чтобы наш чудесный Борис Николаевич нас встречал. До свидания.

– Так, ребята, – обратилась она к мужу и Анохину. – Надо нам ускоряться, а то еще кто-нибудь пропадет. Андрей, надо как-то активизировать украинскую линию. Вчера надлежащий запрос за подписью Смирнова ушел в «незалежную». Но интересно, как там наши неторопливые друзья? В понедельник займитесь этим непременно и доложите мне.

В разговор вклинился Федор:

– Анна, я попробую помочь. Ты знаешь, все говорят о научной солидарности, о врачебной и так далее. Существует, я тебе скажу, и милицейская солидарность. Я когда-то оказал украинским сыщикам услугу. – Федор не стал уточнять, что он лично задержал в Москве опасного бандита. – Тогда познакомился с ребятами. Сейчас они все, разумеется, подросли и работают в Киеве. Конечно, был оранжевый период, но связи-то сохранились. Я попрошу их. Думаю, что они добро помнят.

– Это здорово, Федор. – Анна благодарно пожала руку мужу. – Теперь еще вот о чем. Андрей мне очень неудобно вас просить. Все-таки выходные. Мы с Федором Петровичем едем к дочке на Карельский перешеек. Но вас я попрошу поработать. Вам нужно тщательно посмотреть изъятые бухгалтерские документы.

– Что мы ищем, Анна Германовна?

– Мы ищем объекты, беременные черным налом. Сейчас вечер пятницы. Хорошего эксперта мы сможем найти в понедельник-вторник. Так что вся тяжесть проблемы ложится на вас. Вы справитесь. Общая схема поиска такая. Надо искать договоры, по которым для представительства оказывались консалтинговые услуги, конъюнктурный анализ, прогноз рынков и что-то подобное. Платятся сотни тысяч долларов и за это получают отчет на трех страницах. Мне сегодня Кляйн прямо сказал, что давались взятки и немалые, а деньги на эти взятки организовывал Брахман. Это главное. Но есть еще один аспект. Меня очень интересует, не покупало ли московское представительство Колорадо Текнолоджис какую-либо недвижимость. А может быть, арендовало? Это в связи с тем, что Владимир Борисович очень серьезно размышлял о том, куда спрятать маму. Вообще хочу сказать, что я твердо уверена, что старушка жива и мы ее найдем.

Как всегда, неожиданно Захарьина сменила тему разговора.

– Боже мой, какой ужас, какая страшная жара и гарь. Я в машине хоть немножко отдышалась. Эти наши офисные системы центрального кондиционирования никуда не годятся. В офисе Розенфельда мне прямо-таки стало дурно. Неужели ничего нельзя сделать?

– Сделать-то можно, – ответил Измайлов, – но видишь ли, жара не только на улице, а главным образом в головах наших руководителей. Сегодня передали в новостях: мэр спасает своих пчел. А на 10 миллионов жителей столицы ему наплевать. Мне лично понятно, что пока армия не возьмется за дело, улучшений ждать не приходится. Вода-то есть. Нужны полевые трубопроводы и умные головы. Если не приять срочных мер, начнут умирать люди. А может, и уже умирают.

– Надо бы, конечно, съездить к нам в Можженку на дачу. Но времени нет, – сказала Анна. – Сейчас займусь билетами в Питер. Поезда из Москвы переполнены.

Уже в полночь Анна и Федор добрались до спа-отеля под Зеленоградом, где на крыльце их встречал академик Захарьин.

– Господи, как дышится-то легко, – сказала Анна, целуя отца. Федор как обычно тащил два огромных чемодана.

Суббота, 14 августа

Утром Анна проснулась поздно. В полузабытьи, пошарив рукой по подушке, она поняла, что Федора нет. Издалека послышался голос Верочки. «Чудится мне, что ли», – подумала она. Но на всякий случай накинула халат и выбежала на балкон. Напротив отеля была устроена то ли спортивная, то ли детская площадка. Анна увидела, что ее рослый супруг сидел на корточках, согнувшись в три погибели и прикрыв лицо ладонями, а трёхлетний ангелочек изо всех сил лупил кулачками по развернутым ладоням отца. Девочка как профессиональный спортсмен на каждый удар делала выдох и кричала: «Бопс!» «Да, – сказала себе Анна, – семейное увлечение боксом заходит все дальше и дальше».

На первом году супружеской жизни Анюта была поражена: оказывается, что бывший боксер Измайлов так и не смог бросить тренировки. Федя ходил в какой-то полуофициальный спортзал, где вместе с ребятами из московского ГУВД усердно тренировался и даже проводил легкие спарринги. Анна была в ярости.

– А если тебе окончательно расшибут твою оперированную голову? Если ты последних мозгов лишишься, – кричала она на мужа. Прошло больше 4 лет с тех пор, как в схватке с киллером Федор Измайлов закрыл ее своим телом и получил две пули – в голову и шею. Тогда легендарному хирургу Захарьину удалось спасти жизнь и здоровье муровского оперативника, который впоследствии стал его зятем. Но темный страх возможных осложнений цепко сидел в сознании Анны. Она болезненно реагировала на любые угрозы здоровью любимого мужа. В свою очередь, такая реакция жены была приятна Измайлову: «Значит, любит его и дорожит им. Пусть ругается сколько хочет».

– Анюта, я не дурак. Равных мне тяжеловесов в клубе нет. Спарринги несерьезные. Мы в шлемах. В основном я помогаю парням отрабатывать защиту – уходы, блоки, нырки и тому подобное.

Но Анну объяснения мужа не успокоили. Она потребовала, чтобы Федор взял ее на первую же тренировку. «Сама все хочу посмотреть», – жестко настояла Захарьина, а ее поход в тесный и не слишком опрятный зал возымел совершенно неожиданные последствия. Анна убедилась, что при мастерстве Федора никто ему надавать по башке не сможет. Да и папа сказал, что вреда в этом никакого. Лишь бы не было тяжелых ударов. К тому же ее восхитил вид Измайлова на боксерском ринге. Потом она сказала ему: «В тебе есть что-то от римского легионера». Федя был явно польщен, а потом с удивлением заметил, что Анюта и сама увлеклась боксом. Сам-то он считал женский бокс идиотизмом и мерзостью. «Не понимаю, как можно лупить кулаком по женскому телу», – говорил он. Но Аня осторожно выпросила разрешение работать с мешком и разными боксерскими грушами. В свое время она много занималась спортом. Но нигде она не ощущала такого эмоционального выхода, как при отработке ударов. «Найти бы мне какую-нибудь партнершу, чтобы попробовать спарринг», – мечтала Захарьина, но дальше мечтаний дело пока не шло.

Как-то само собой боксом заинтересовалась и дочка. Насмотревшись на мамины упражнения, Вера стала просить отца научить ее «бопсу». Федор отнесся к просьбам дочери абсолютно серьезно, объяснил, как правильно сжимать кулачок, показал, какой частью этого кулачка нужно наносить удары и усердно «работал» боксерским мешком. Именно такую тренировку Анюта и увидела сейчас на площадке. «Если бы у нас был мальчик, – с грустью подумала Анюта. – А вдруг? Хватит. Возвращаемся в Москву – иду к врачу», – решила она, непроизвольно погладив живот.

Анна привела себя в порядок и пошла к матери пить кофе. Завтракать ей не хотелось. «Со мной явно что-то происходит», – думала Захарьина, удивляясь, куда делся ее всегда отменный аппетит.

К 11 часам вся семья собралась на открытой веранде спа-отеля. Вскоре подъехали капитан Громов и Михаил Розенфельд. Милиционер пребывал в отличном настроении. Честный работящий парень прекрасно понимал, какой счастливый билет он вытащил, попав под начало Захарьиной. За последние несколько дней он наслушался разных баек о необыкновенных приключениях государственного советника юстиции третьего класса. Причем он никак не мог понять, как такое громкое имя принадлежит удивительно домашней, молодой и прекрасной женщине. Анна вызывала в нем чувство восхищения и какого-то незнакомого ему прежде легкого трепета. Улыбка не сходила с его лица.

Диаметральной противоположностью Громову был резко постаревший Михаил Розенфельд. Лицо этого маленького человечка выражало такое отчаяние, что у Анны защемило сердце. Федор, желая как-то поддержать симпатичного ему друга семьи, ласково положил ему на плечо свою огромную ладонь. Под ее тяжестью Розенфельд болезненно скривился.

– Ну ладно, товарищи, – начала Анна после приветствий и рассаживаний. – Давайте перейдем к делу. Михаил Борисович, я хочу начать с хорошей новости, чтобы как-то вас подбодрить. У меня сложилась глубокая убежденность, что ваша мама жива, по-видимому, здорова с учетом ее возраста и пребывает где-то в ближайшем Подмосковье. Думаю, что майор Анохин и Федор Петрович найдут ее в течение нескольких дней. В общем-то мы знаем, что нам нужно искать. Так что видите, не все так плохо.

На лице Розенфельда промелькнула благодарная улыбка.

– Я знаю, Анна, и всегда это знал, что вы можете сделать то, что не может сделать никто.

– Михаил Борисович, будьте готовы к тому, чтобы ехать за мамой по первому моему звонку.

– Еще раз спасибо, – сказал Миша и поцеловал Анне руку.

– Сергей Николаевич, – обратилась она к Громову, – сначала разрешите выразить вам мое глубокое удовлетворение по поводу прекрасно проведенной операции в Новгороде. – Совершенно не к месту Громов вскочил со стула и рявкнул: «Служу России». Улыбнувшись, Анна продолжила:

– Я получила отчет и протоколы и не могу не сказать вам, что они проясняют очень многое. Для вас, Михаил Борисович, скажу, что, как установил капитан Громов, ваш брат Владимир Розенфельд приехал на своем автомобиле из Москвы в Новгород, снял в лучшей гостинице номер, потом он как-то добрался до Питера. Совершенно явно по предварительному сговору с мамой, а, возможно, и с Оксаной Пушкарь, он вывез вашу маму и привез ее в Новгород. Они отдохнули там меньше суток и выехали на машине Владимира в неизвестном нам направлении, но есть основания полагать, что выехали они в сторону Москвы. Думаю, где-то там расположено «убежище», в котором он спрятал Эмму Марковну. Сергей Николаевич, – опять обратилась она к Громову, – ваша работа с гаишниками, работающими по трассе Санкт-Петербург – Москва, дала какие-либо результаты?

– Анна Германовна, прошло мало времени. Я начал над этим работать только вчера во второй половине дня. Если вы разрешите, я повторю знаменитое путешествие Радищева из Петербурга в Москву, поговорю еще с милиционерами в отелях и ресторанах. На многое не рассчитываю, но есть шанс, что любящий сын Владимир сделал на пути еще один привал.

– Очень дельное предложение, – согласилась Анна. – Теперь, товарищи, поговорим о поспешном бегстве госпожи Пушкарь.

При этих словах лицо Михаила Розенфельда выразило гамму самых противоречивых переживаний и тревоги.

– Михаил Борисович, – продолжила Анна, – давайте называть вещи своими именами. Никакого исчезновения, похищения Оксаны и тому подобного нет.

Розенфельд возразил:

– А что этот гад, мой братец, не мог?..

– Я ведь неслучайно так подробно интересовалась тем, что исчезло с вашей супругой. Она ведь успела собрать почти все свои вещи. Сергей Николаевич, у меня есть к вам большая оперативная просьба: я попрошу вас взять пару ребят (я понимаю, что сегодня суббота) и проверить аэропорт Пулково и пару вокзалов. Конечно, Московский, Витебский, ну вот и все. Давайте, сделаем это без бумажной волокиты. Но в случае чего я подключу Дорофеева.

– Есть, – радостно рявкнул Громов. – Сейчас бегу исполнять. Анна Германовна, скажите, а что с Владимиром Розенфельдом? Что с его исчезновением?

– Работаем, – вздохнув, ответила Анна. – Времени, конечно, прошло мало. Но мы залезли в осиное гнездо, именуемое московским представительством компании Колорадо Текнолоджис. Не хочу вас, Михаил Борисович, еще более расстраивать, но похоже, что ваш брат был не безгрешен перед российским законом.

– Я в этом не сомневался, – только и буркнул Михаил Розенфельд.

* * *

Розенфельд остался обедать с семейством Захарьиных-Измайловых, а Громов чуть ли не бегом направился к своей милицейской машине с мигалкой. «Энергичный парень», – подумала Захарьина. Потом все вместе пошли на море. Верочка ни на минуту не отставала от папы. «Как все-таки интересно устроена семейная жизнь, – подумала Анна, – я три года облизываю своего маленького детеныша, бабушка не знает, как угодить внучке, но стоит появиться Федору – и все внимание переключается на немногословного, скупого на ласку, огромного папу». После купания, имитации загорания и прочих приятных вещей, компания вернулась в отель, где сразу же разместилась в ресторане для семейного обеда. Не позавтракавшая Анна готова была съесть зажаренного шахматного коня. Но намечавшееся начало трапезы было омрачено телефонным звонком. Это был Громов.

– Анна Германовна, мне много рассказывали о вашей интуиции, но такое…

– А что сучилось? – встревоженно спросила Анна.

– Оксана Петровна Пушкарь отбыла из Санкт-Петербурга 12 августа. Она вылетела в Харьков. Кстати, как ни странно, Пушкарь хорошо запомнили пулковские ребята. У нее было 20 кг перевеса, за который она добросовестно расплатилась.

– Сергей Николаевич, вы молодец, – Анна с опаской подумала, что Громов и сейчас закричит в трубку о том, что он служит России. Но ничего подобного не произошло.

– Просто я выполнял ваши указания, – скромно ответил капитан.

Договорившись о дальнейшем взаимодействии, Анна дала отбой.

Вернувшись за столик, она посвятила Михаила Борисовича в результаты изысканий Громова. При этом она с болью наблюдала изменения в лице собеседника.

– Михаил Борисович, можно вас на минуточку? Пройдем на веранду.

Розенфельд вяло поплелся за Анной к выходу «на воздух».

– Вы знаете, – мягко и ласково сказала Анна, – по-моему все будет в порядке. Найдете вы свою Оксану.

Розенфельд горестно вздохнул:

– Скажите, откуда такое чудовищное предательство? Бросить меня в такой момент! Я ведь к ней всей душой. Она для меня была всем. Я был уверен, что она любит меня искренне. И тут вдруг такое!

– Михаил Борисович, – стараясь быть максимально убедительной, сказала Анна, – я уверена, что ваша жена совсем не так виновата, как вам это кажется сейчас. Знаете, иногда люди совершают некрасивые поступки в силу стечения каких-то внешних обстоятельств.

– Неужели ее купил этот гад, Вова?

– Пока ничего на это не указывает. У меня есть определенные подозрения, но для их проверки должны помочь украинские коллеги. Сейчас там, конечно, во всем видны последствия оранжевой революции. Но все-таки деловые связи с украинскими коллегами частично сохранились. У моего мужа там есть друзья в правоохранительных органах. Мы найдем Оксану.

День завершился в гораздо более спокойной и теплой обстановке. Михаил Розенфельд откланялся и поехал домой, а семейство Захарьиных-Измайловых сосредоточило силы на том, чтобы уложить Верочку спать. Присутствие отца и матери явно разгуляли ребенка. Бабушке с трудом удалось заманить девочку в кроватку, где она мгновенно заснула.

Стремительное развитие расследования потребовало от Анны уйти в парк и придаться уединенным размышлениям. Хорошенько подумав, она набрала номер своего старого знакомого Соломона Давидовича Маркова.

* * *

– Слушаю вас, Анна Германовна, – раздался в трубке бодрый и, как всегда, доброжелательный голос старого геолога. Захарьина тесно сошлась с этим удивительным человеком во время расследования дела об убийстве Верта. Человек старой закалки, обязательный, исполнительный и глубоко порядочный, он тогда очень помог в раскрытии так потрясшего его вероломного злодеяния. Будучи в преклонном возрасте, он все еще продолжал работать заместителем директора созданной Вертом компании РИНО (Российское инновационное нефтяное общество), где отвечал за вопросы экономики и финансов.

После приветствий и вежливых разговоров о состоянии здоровья и делах, сетований на жару, Анна спросила Соломона Давидовича:

– Вы что-нибудь знаете о человеке по имени Владимир Розенфельд, который позиционирует себя как протеже покойного Николая Константиновича? И делает это на протяжении довольно длительного времени. Честно говоря, у меня появились веские основания считать, что он занимается некрасивыми, а возможно, и противозаконными делами. Понимаете, куда я клоню?

– Анна Германовна, – ответил старик. – Вы не первая, кто спрашивает меня про этого достойного сына лейтенанта Шмидта. Я вообще очень расстроен тем, как имя Николая используется после его смерти. Это знаете, как у Высоцкого через много лет после его смерти набралось столько «друзей», приятелей и соратников, что вообще непонятно, где все они были, когда великий поэт погибал. Я все время слушаю: тот был другом Верта, этот с ним учился, третий ходил с ним в детский сад и так далее. А об этом человеке – я имею в виду Розенфельда, – меня уже спрашивал ваш близкий друг из Юнгфрау Кирилл Дунаев. Очень интересовался. Что ж по существу вашего вопроса я могу сказать только то, что никогда не видел господина Розенфельда и ничего не слышал о нем. Я поднял учет наших проходных и с уверенностью говорю, что Владимир Розенфельд никогда не был в нашем офисе. Тем не менее я считаю, что вам нужно поговорить с Ликой. Учитывая то, что этот Розенфельд из США, вполне возможно, что тут какие-то родственные дела, и Коля в качестве особого случая мог позвать его к себе домой. Но это все мои домыслы и нужно расспросить Лику.

– Я ей позвоню, – сказала Захарьина. За последние годы Анна сдружилась со вдовою профессора Верта Ликой Мирошиной. Она считала ее благородной и великодушной женщиной, не жалевшей своих душевных сил в воспитании сына Николая Константиновича маленького Коленьки. То обстоятельство, что матерью Коли была не Лика, а совсем другая женщина, не бросало никакой тени на ее чувства к мальчику. Редкая мать так страстно любила ребенка, как Лика любила сына своего мужа.

– Связаться с Ликой будет непросто, – возразил Марков. – Она увезла «свое сокровище» на туристическом теплоходе, следующем по маршруту Москва – Пермь. Связь с ней бывает не всегда. Но мы с ней созваниваемся каждые два-три дня. Я предлагаю сделать так. По моему мнению, завтра она должна быть в Елабуге. Знаете такой город на Каме?

– Конечно, знаю, – сказал Аня, – там закончилась земная жизнь Марины Цветаевой.

– Так вот, я попрошу Лику связаться с вами, может, она напишет вам на электронку? Наверное, так даже будет удобнее.

– Соломон Давидович, еще один вопрос. Мы распутываем деятельность московского представительства Колорадо Текнолоджис. Есть линия расследования, связанная с организацией черного нала. Вы не могли бы нам помочь нащупать такие объекты хозяйственной деятельности, где этот черный нал мог бы быть организован.

Марков задумался.

– Кто без греха, пусть первый бросит в них камень.

– Соломон Давидович, я знаю, что при существующей системе хозяйственной деятельности грешат все или почти все. Но мы знаем, что черный нал Владимира Розенфельда шел на взятки и подкуп людей из компаний и чиновников.

– Хорошо, – сказал Марков, – я помогу. Давайте уточним место и время встречи.

– Спасибо, Соломон Давидович! И еще. Я не могу не выразить своего глубокого восхищения тем, как вы и ваши коллеги помогаете вдове Верта и его сыну.

– Да что уж там, – смутился Марков.

– Давайте прощаться, но прошу передать приветы нашим общим знакомым в РИНО.

– Бусде… – по-партийному ответил Марков.

Воскресенье, 15 августа

Измайлов кожей ощущал электричество, исходящее от Анны. Она как будто разрывалась между материнскими чувствами и лихорадочным обдумыванием следственных дел. Федя видел, что жена упорно разрабатывает какой-то план. После обеда Анна виновато заговорила с мужем.

– Феденька, ты знаешь, мне кажется идею о комфортном выезде в Москву ночным поездом придется отложить. Завтрашнее утро для меня очень важно. Давай поближе к вечеру рванем либо на вечерний «Сапсан», либо в Пулково. Договорились?

– Как прикажешь, – ответил Федор. – Тогда давай вытащим Анохина к половине девятого к тебе в кабинет и напоминаю, что в 14.00 у тебя первый допрос Крохина.

– Вот к этому допросу я и должна как следует подготовиться, а план допроса мы обсудим по дороге. Ладно, Федя, я пойду огорчать родителей, а ты посоветуйся с Борисом Николаевичем, как нам эвакуироваться в Москву.

Вечером в креслах скоростного поезда Анна обратилась к Федору:

– Выслушай, пожалуйста, мое предварительное виденье сложившейся ситуации. Она не проста. Контора господина Владимира Розенфельда явно занималась вещами предосудительными. Жуткая авария на разведочной скважине компании Газойл дает основание полагать, что Розенфельд поставлял нашим нефтяникам, ну, например, той же Газойл или Юнгфрау некачественное оборудование. Я, конечно, фантазирую, но суть была такова. Под видом «фирмы» поставлялась какая-то дешевая подделка. И это не просто подделка, а некачественное оборудование, которое могло привести к человеческим жертвам. В связи с этим, кстати, вам, видимо, нужно устроить полную проверку всего, что шло через Розенфельда. Ну черт с ним, если они поставят плохие каротажные станции, конечно, это плохо. Но никто не рискует жизнью. А если на скважинах нефть будет вырывать превентры и начнутся пожары? Это уже вопрос о жизни людей.

– Я с тобой полностью согласен, – сказал Федор. – Проверка уже идет, но надо форсировать. Кстати, ты знаешь, я все время думаю, какая жалость, что я после дела Верта не начал получать нефтяное образование. Заочно, конечно. Ну да посмотрим. На платное-то я всегда могу поступить. Вот чувствую, что грамотежки не хватает.

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулась Анна, – ну давай, я продолжу. Мне ясно, что все фокусы и кульбиты господина Владимира Розенфельда непременно связаны с раздачей многочисленных и крупных взяток как работникам нефтяных компаний, так и, по-видимому, некоторым чиновникам. А раз взятки, то этим деятелям было необходимо генерировать значительные объемы черного нала. В пятницу Кляйн говорил мне об этом открытым текстом. Конечно, он был в таком возбужденном состоянии, что готов был обвинить мать родную, чтобы как-то отвести от себя подозрение. Но все-таки надо активно проверить ту часть его показаний, где он утверждал, что узкий профиль деятельности господина Крохина – это как раз «занос» денег. Коррупционная технология хорошо продумана. Ну посуди сам. Берут за задницу некоего взяточника Тютькина. Вполне возможный вариант. Розенфельд ни при чем. Ни отпечатков пальцев, ни видео, ни аудиозаписи – ничего. Все – личная инициатива Крохина. Конечно, всем все понятно, откуда у этого деятеля такие деньги. Крохин тут же дал бы показания. Указал бы на Розенфельда. Но что это? Слово Розенфельда против слова Крохина. Тут начнутся всевозможные и весьма глубокие размышления, что такое взятка, что такое «благодарность», что такое «хапонец» и тому подобное. Если учесть истерический фон в СМИ, то следствие столкнется с неразрешимой проблемой. Ты знаешь, этот негодяй бухгалтер Брахман прямо орал на меня, что мы получим второе дело Магнитского. Поэтому давай сделаем так. Вы с Анохиным с утра прошерстите документы на предмет поиска явных дыр, в пределах которых формировался черный нал. Я попросила Маркова подъехать завтра утром ко мне и помочь вам посмотреть документацию представительства на этот счет. Я думаю, что Соломон Давидович хорошо разбирается в этих проблемах. Не верю, чтобы в РИНО совсем обходились без черного нала. Но, конечно, масштабы и цели были другие.

– Но Соломон Давидович – по-моему, это уже слишком.

– Это, с одной стороны, – сказала Анна. – А с другой стороны, я полностью верю в порядочность Маркова. К тому же ты всегда характеризовал Анохина как крайне порядочного человека и ничего не стоит попросить его помалкивать о помощи Маркова. Но вернемся к нашим делам. Значит, вы нащупываете точки генерации черного нала. И потом мы начнем эти точки бомбить. Ну а я завтра пойду в атаку на Крохина.

– Анюта, – изумился Измайлов. – Какая атака? У нас же пока, кроме истеричных показаний Кляйна ничего нет. Ты напоминаешь мне Остапа Бендера, когда он, напялив милицейскую фуражку с гербом города Киева, пошел ловить Корейко на папиросную коробку, в которой лежали 10 тысяч рублей. Ты помнишь, чем у него это закончилось?

– Ну, во-первых, я не Остап Бендер, а Государственный советник юстиции третьего класса. А во-вторых… Дождемся результатов завтрашнего допроса.

– Неужели ты действительно надеешься с ходу расколоть Крохина?

– Думаю, сумею потрепать его прилично.

После некоторого молчания Федор спросил жену:

– Анюта, а когда ты думаешь взяться за Кляйна? Если бы я был на твоем месте, я вообще считал бы, что дело почти раскрыто. У Кляйна, да и у Волковой такие веские причины убрать Розенфельда. Но посуди сама. Здесь много вариантов. Первый, конечно, ревность. Если твои соображения верны и у Игоря Юлиановича действительно серьезные чувства к этой рыжей дряни, а Розенфельд унижал ее, заставлял спать с ним, то у Кляйна могло сыграть ретивое. Попробовал бы кто-нибудь заставлять тебя так… Я бы убил. Ни минуты не сомневаюсь.

– Ты что, Федя, с ума сошел? Ты что это себе воображаешь?!

– Анюта, прости меня. Во всем, что касается личных отношений, я как-то все сразу примеряю на нас с тобой. Ладно, вслух говорить не буду. Тогда я продолжу, – настаивал Федор. – Есть другой вариант. Допустим Вова Розенфельд захотел сам свести счеты с Кляйном. Согласись, мотив есть. Он собирался жениться на этой шлюхе и тут узнает, что его близкий друг, как он его называл, Гарик, завел с ней роман. Ну а поскольку мужики они оба крепкие и ушлые, тут уж кто кого. И, наконец, еще одна вещь. Если ты не разгонишь это осиное гнездо… Скажи, кто возглавит это московское представительство Колорадо Текнолоджис? Мне кажется, что хорошие шансы есть у Кляйна. Видишь, какие интересные сочетания. И ревность, и месть, и жажда служебного повышения. И потом я тебе скажу честно, если бы Михаил Борисович не вылез с инициативой поиска мамы и не ввел в контур всех этих приключений Анну Захарьину, думаю, что никто бы дело об исчезновении Вовы Розенфельда не стал бы разматывать. Тут твои приятели из московского представительства правы. Нет тела – нет дела…

После некоторого раздумья Захарьина сказала:

– Кстати, о маме, Эмме Марковне Розенфельд. Я, конечно, завтра еще проинструктирую Анохина и Маркова, но тебе скажу сейчас: нужно по бухгалтерским документам найти что-то или аренду чего-то, где можно было бы в Подмосковье с комфортом укрыть старушку. Этот проходимец Розенфельд тем не менее является хорошим сыном. Заботится о матери, как он это понимает. Не верю, чтобы он держал ее в московском аду длительное время. Под Москвой тоже не сахар, мы с тобой знаем. Но что-то где-то. На каком-нибудь водохранилище или около водоема. Хороший сын Вова Розенфельд наверняка оплачивал подобное убежище за счет своих заокеанских хозяев.

Измайлов с интересом смотрел в окно. Мимо проносились окраинные кварталы одного из красивейших русских городов – Твери.

Понедельник, 16 августа

Ровно в 14.00 в кабинет Захарьиной вошел господин Крохин. В углу комнаты скромно сидел еще один следователь – молодой советник юстиции второго класса Петр Петрович Трефилов. Петр Петрович с гордостью относил себя к плеяде «птенцов гнезда Захарьиной», то есть людей, учившихся у Захарьиной и работавших под ее руководством какое-то время. То, что и учительница, и ученик были примерно одного возраста, никого не смущало. Оба следователя были в мундирах, на их лицах застыли официальные суровые маски.

На допросах у Анны редко бывали люди, вызывающие симпатию. Не так часто попадались и такие, кто вызывал у Захарьиной чувство явного и трудно преодолимого отвращения. К таким людям, к сожалению, относился Михаил Семенович Крохин.

«Эх, – подумала Захарьина, – расчесать бы ему его рыжеватые волосы на прямой пробор и намазать подсолнечным маслом – вылитый приказчик из скобяной лавки на Сухаревском рынке». В начале допроса как всегда шли официальные сведения. После установочной части, которую Петр Петрович тщательно заносил в протокол, Анна выдохнула и пошла в атаку.

– Учитывая тяжесть предполагаемого преступления, а именно убийство господина Розенфельда, допрос будет проходить так. Ответ на каждый мой письменный вопрос вы будете подписывать, но сначала поставьте автограф на документе о том, что вы ознакомлены со статьей уголовного кодекса об ответственности за дачу ложных показаний. Петр Петрович, выполните необходимую процедуру.

После завершения этой части формальностей Захарьина сказала:

– Вы категорически отказались от участия в допросе адвоката. Еще раз повторяю, что вы можете воспользоваться услугами приглашенного вами адвоката и тогда мы перенесем допрос.

Крохин упрямо наклонил голову и уверенно заявил, что адвокат ему не нужен.

– Петр Петрович, дайте свидетелю документ об отказе от адвоката. Тогда мы продолжаем допрос. – У Анны отлегло от сердца. Первый шанс на затягивание процедуры Крохин упустил. Захарьина видела, что процедура допроса явно нервирует свидетеля. Значит, выбранная тактика, основанная на сухости и официальности, сработала. Клиент занервничал. Анна решила нанести первый серьезный удар:

– Гражданин Крохин, оперативным путем получены данные о том, что узкий профиль вашей работы в московском представительстве компании Колорадо Текнолоджис заключается в том, что вы непосредственно передаете неустановленным пока лицам денежные средства в качестве взяток, обусловленных недобросовестным исполнением ими своих обязанностей, которые приводят к значительному ущербу и тяжким последствиям.

На Крохина страшно было смотреть. Лицо «приказчика» покрылось каплями пота. Плотно сжатые губы подрагивали.

– Я ничего такого не делал, – ответил он. – С чего вы это взяли?

– Петр Петрович, Михаил Семенович Крохин дал отрицательный ответ на мой вопрос. Давайте оформим это протокольно.

Петр Петрович дал Крохину соответствующую бумагу. Но рука последнего зависла. Пора закладывать вираж, – подумала Анна. Сменив свой грозный официальный тон на вполне доверительный, Анна мягким нежным голосом, почти любезно сказала:

– Михаил Семенович, поймите, у нас на руках протокол допроса Игоря Юлиановича Кляйна. – Анна вытащила из стола необходимый документ. Вот, смотрите. Тут прямо сказано, что вашей задачей в рамках деятельности московского представительства фирмы Колорадо Текнолоджис является передача взяток работникам нефтяных компаний и чиновникам.

– Вот гад, – злобно прорычал Крохин. Он покраснел, на глаза навернулись слезы. – Может, он еще указал, кому и сколько взяток я передал.

– Нет, – ласково ответила Захарьина, – мы надеемся узнать это у вас. Вообще, поймите, мы все равно выйдем на почтенных взяткополучателей. Но, может быть, не мы, а службы, занимающиеся экономической безопасностью. Но все равно это случится, – убедительно говорила Анна. – Вы значительно облегчите свое положение, если добровольно, хотя бы в общих чертах расскажите об этой стороне вашей деятельности.

Крохин задумался:

– Госпожа следователь, – выдавил из себя этот несимпатичный человек, – переформулируйте вопрос. Я готов признать, что в неформальной обстановке завозил разным людям сумки и кейсы, в которых предположительно, только предположительно, были деньги. А уж взятки это или не взятки – я не знаю.

– Понятно, – удовлетворенно сказала Анна, – конечно, там могли быть пожертвования на озеленение, помощь больным детям, вспомоществование вдовам и сиротам. Да-да, я поняла. – Про себя же Захарьина подумала, как же хитер Крохин: «Хорошо наметил границу компромисса, на который я могу пойти».

– Петр Петрович, давайте переформулируем наш вопрос в том духе, который предлагает Михаил Семенович. – Трефилов смотрел на Захарьину с почти нескрываемым обожанием. Он невольно думал о том, до каких же высот может дойти профессиональное мастерство следователя. Трефилов не в первый раз был в делах с Анной и каждый раз убеждался, что в ней умерла великая актриса. Петр Петрович уже хорошо знал главный технический прием хрупкой красавицы. Эти неизъяснимые переходы от грозной официальности к интимной доверительности оказывали поразительное воздействие на окружающих. Конечно, подход не нов. И все же. Мастер есть мастер. Во время этих размышлений Трефилов подготовил новую версию вопроса, «дополненную и улучшенную», положительный ответ на который Михаил Семенович подписал без всяких колебаний. «Ну и ну», – подумал Трефилов.

– Николай Семенович, – продолжила Захарьина, – а не случались ли у вас какие-то накладки при передаче кейсов и сумок указанным вам лицам?

Видя, что Крохин готов хлопнуться в обморок, Анна лично налила в хрустальный стакан воды и поднесла его свидетелю. Зубы Крохина стучали о бокал, и половина его содержимого пролилась на костюм, цена которого, по-видимому, была равна месячной зарплате Трефилова.

– У нас есть показания о том, что на этой почве у вас произошел острый конфликт с господином Розенфельдом. – Анна испугалась, что перегнула палку. Крохин был в полной прострации.

– Я, да я… Да я же, по сути, курьером был. А сумки и кейсы передавал мне Петька Брахман. Черт знает, чем он их там заряжал. Столько – не столько.

– Хорошо, – сказала Захарьина. – Михаил Семенович, расскажите мне о вашем материальном положении. Акцент сделайте, пожалуйста, на объектах недвижимости, машинах, счетах, долгах, кредитах.

Крохин насупился:

– Что сказать? Недавно мы купили две квартиры, правда, одну на имя сына, машина у нас неплохая. Пусть поддержанная, но «лексус». Дача с советских времен около поселка Еленовка под Клином. Долги я, слава богу, раздал. А кредиты не беру.

– Скажите, Михаил Семенович, а две квартиры были куплены на курьерскую зарплату?

– Да нет. – Володя сверх зарплатной ведомости платил черным налом. Конечно, этот гад Гарик правду сказал, несколько раз наши клиенты не досчитывались денег, но это все штучки Брахмана. Володя и орал на него, и морду ему бил, но обойтись без него не мог.

– Так выходит, вы чисты и невинны в плане денег Розенфельда?

В ответ Крохин лишь горестно вздохнул:

– Не там ищите.

– А ведь вы не любили Владимира Розенфельда? – опять ласково спросила Захарьина.

– Да уж чего там, ненавижу я его. Выпендривается, помыкает нами как слугами. А платит он мне сущие гроши. Наши квартиры – это копейки для Володьки. Я за него всю самую грязную работу делаю. А чуть что – а мы, а вы, да мы все друзья до гроба с институтских лет. Херня это все, – не выдержал Крохин.

«Какая мразь, – подумала Захарьина. – Конечно, Розенфельд – преступник, но ведь он дал этому мерзавцу вздохнуть, ютилась их семья в хрущевской двушке, ездил на “жигулях” 80-го года выпуска. А тут и квартиры, и “лексус”». Анна была подготовлена хорошо. Разыскания Анохина и негласная помощь Дунаева позволили ей ясно представлять материальное положение человека, который сидел напротив нее.

Все изменилось в момент.

– Еще раз говорю, не там ищите. Это мы все дурака валяем, что приедет Розенфельд и сделает то и то. Ни секунды не сомневаюсь, что убит Розенфельд и убил его Кляйн. Как это в литературе называется? Любовный треугольник. Я ведь присутствовал при их мордобое.

– Когда это?

– Точно не помню. Но где-то в конце июня. Гарик зашел к нему в кабинет, а я там сидел. И с ходу врезал ему по роже, ни слова не сказал. Гарик только с виду такой интеллигент, но кулаками махать умеет. Володька отбился, схватил шахматную доску, которая лежала у него на столе и треснул его по голове. Ну Гарик и вырубился. Когда пришел в себя, сказал, что убьет Розенфельда.

– Это вы серьезно? – воскликнула Захарьина и выразительно посмотрела на Трефилова.

– Гарик не тот мужик, который позволяет бить себя по башке, – сказал Крохин. – А нанять человека, чтобы грохнуть этого ферта, – дело не хитрое. Тем более у Кляйна с юношеских лет какие-то связи в уголовном мире. Кажется, соседи по дому, где он жил с родителями. Вот такие дела.

Петр Петрович принялся оформлять вопросы-ответы в трактовках, приемлемых для хитреца Крохина.

«Вот дурак, – подумал Трефилов, – не понимает, что угодил-таки в волчью яму, вырытую Захарьиной».

Голова у Анны гудела. Она чувствовала, что ее охватывает ликование не только потому, что следствие сделало следующий шаг, но и потому, что сегодня она покажет протокол Измайлову, утрет ему нос и он возьмет назад свои слова о милицейской фуражке с гербом города Киева.

Финал разговора с Крохиным был вполне традиционным. Анна вежливо попросила Михаила Семеновича не покидать Москву и не отключать мобильный телефон.

– Вы понадобитесь в самое кратчайшее время, – сладчайшим голосом произнесла старший следователь по особо важным делам.

Трефилов же строго сказал Крохину:

– Пройдёмте сейчас ко мне в кабинет и утрясем все детали с протоколом.

* * *

Мужчины покинули кабинет Захарьиной, оставив ее в тревожном ожидании. Через 20 минут протокол был готов, и Анна сочла возможным пригласить Анохина и Измайлова, трудившихся в одном из временно свободных кабинетов. По лицу Анохина было видно, что достигнуты какие-то интересные результаты. Но Анна жестко взяла инициативу в свои руки и с нескрываемым торжеством вручила мужу только что излаженный протокол допроса Крохина. Измайлов читал его с огромным интересом. В конце он сказал:

– Анна, я, конечно, знаю, что живу с необыкновенной женщиной, но такое! Чтобы расколоть мерзавца без всякой фактуры на одном мастерстве, – да, это выглядит грандиозно.

Анна получила то, что хотела. Смысл высказывания Федора Петровича был непонятен майору Анохину. Поэтому Анна не отказала себе в удовольствии рассказать ему всю интересную историю об Остапе Бендере и милицейской фуражке с гербом города Киева. При этом Федя как бы безучастно смотрел в окно.

– Ну ладно, – закончила Анна, – проехали. Когда вы входили в кабинет, по вашим лицам было заметно, что у вас есть что-то интересное. Кстати, где Марков? Он же был вместе с вами.

– Когда мы нашли то, что искали, Соломон Давидович вежливо, но твердо попрощался с нами и сказал, что считает свою миссию выполненной. При этом, однако, он заметил, что, если понадобятся его повторные консультации, он всегда готов, – четко отрапортовал Измайлов. – Теперь, Андрей, давай докладывай по сути.

Анохин был явно польщен.

– Анна Германовна, – начал он, слегка волнуясь, – есть два результата. Просматривая документы московского представительства Колорадо Текнолоджис, мы нашли четыре крупные проплаты за оказание консалтинговых и маркетинговых услуг. Сумма по этим договорам примерно два миллиона восемьсот тысяч долларов. Не слабо? Платили российским резидентам в рублях, насчет долларов – это мы уже прикинули по курсу. Продолжительность работ по каждому контракту – не более полутора месяца. Представляете? В среднем семьсот тысяч зеленых за полтора месяца работы. Каждый договор должен был заканчиваться отчетом, которые и были представлены и приняты заказчиком. Акты приемки подписаны Розенфельдом. Соломон Давидович на 95 % убежден, что это типичная липа для обнала денег. Кстати, и банки-то, через которые проходят проплаты, какие-то мутные. Наши предложения по оперативным действиям такие. Завтра вы потребуете у Брахмана эти самые отчеты. Мы их посмотрим. Но, не теряя времени, я уже сегодня раскручу, что это за фирмы, которые оказывали Колорадо Текнолоджис такие выдающиеся консалтинговые услуги. Соломон Давидович уверен, что в лучшем случае эти отчеты будут являться папочкой, в которой будут лежать три листочка. Вот, собственно, и все. Вообще куда смотрит наша налоговая служба – непонятно. Похоже, что все схвачено – за все заплачено.

– Класс! – только и могла сказать Анна. – В прошлом десятилетии такие операции слегка всплыли на поверхность благодаря так называемому «делу союза писателей». Был такой эпизод в лихие 90-е. Но суммы, конечно, там были не такие.

– Что поделать. Времена меняются, – философски заметил Измайлов.

– Ну, план действий мы еще уточним, – сказала Захарьина. – Но вы же упомянули, что у вас есть и второе большое достижение.

– Федор Петрович, давайте, – попросил Анохин.

– В общем, товарищ старший следователь по особо важным делам, похоже, мы подобрались к месту, где держали, а возможно, и держат Эмму Марковну.

– Что это за укрывище? – нетерпеливо спросила Анна и, увидев удивленные лица собеседников, торопливо пояснила: – Это такое прекрасное слово Солженицына.

– Вот посмотри сама, – оставил официальный тон Федор. – Московское представительство постоянно оплачивает коттедж в оздоровительном комплексе «Завидово». Анна, ты, наверное, знаешь это место?

– Да, я бывала там, – ответила Захарьина. – Проводились там какие-то курсы повышения квалификации работников следствия. Изумительный отель, а вокруг него – три десятка коттеджей. Вся эта красота расположена у места впадения речки Шоша в матушку Волгу. Как мне рассказывали, большинство коттеджей арендуют дипломатические представительства разных стран. И вообще все заведение находится под эгидой управления делами МИДа.

– Вот один из таких коттеджиков Розенфельд арендует более двух лет. Мы это проверили. Очень похоже, что заботливый сын именно в этом месте решил укрыть маму от преследования «брата-бандита». Понятно ведь, что место крайне удобное. Обрати внимание, Анна: оздоровительный комплекс находится в 7 километрах от трассы Санкт-Петербург – Москва. Так что в столицу даже заезжать и не надо было. Есть, правда, один вопрос. Если Эмма Марковна там, то с кем она? Старушка ведь абсолютно беспомощна. Кто за ней смотрит?

– Поедем и все увидим сами, – почти прошептала Анна. – План оперативных действий такой. Сейчас я звоню в Тверь, может быть, даже сподвигну сделать это Смирнова. Тогда уж точно все на уши встанут. Местные товарищи прощупают, что делается в этом коттедже и вокруг него. Кто там живет, с кем живет? Пусть не только посмотрят, но и поспрашивают. Если наше предположение подтвердится, то делаем так. В Завидове оставляем наружку. А в среду часов в 12 встречаемся у ворот оздоровительного комплекса с Сережей Громовым и Михаилом Розенфельдом. За завтрашний день нужно решить все вопросы, как вести Эмму Марковну в Питер. Думаю, можно до Твери – автомобилем, а там на поезде в зависимости от расписания. Ну, вообще-то это, конечно, Михаилу Борисовичу решать. Посмотрим. Какие же вы молодцы! Похоже, все сдвинулось с мертвой точки, – прочувственным голосом сказала Анна.

Доклад тверских товарищей пришел поздно вечером. Старший оперуполномоченный Клюев сообщал, что в коттедже № 24 оздоровительного комплекса «Завидово» проживают две женщины. Одна из них – очень почтенного возраста, другая – женщина лет 30. Старшую из дам зовут Эмма Марковна, а младшую – Марина. Дамы ведут довольно уединенный образ жизни и тем не менее регулярно выходят на прогулку. Оперативники нашли водителя машины, принадлежащей оздоровительному комплексу, который регулярно в дневное время подвозит обеих дам к главному зданию отеля, где они обедают. Иногда дамы обедают в ресторане «Якорь». По словам шофера, отношения между женщинами самые милые, фактически родственные. Шофера тем не менее удивило то, что почтенная старая леди называет молодую даму Оксаной, хотя доподлинно известно, что ее зовут Марина. Вот такая вот информация. Захарьина еще раз попросила Клюева не спускать глаз с коттеджа и информировать ее о возможных изменениях ситуации в любое время дня и ночи. Анна испытывала чувства, о которых в народе говорят – упала гора с плеч. В результате часа непрерывных переговоров с городом Санкт-Петербург договорились о намеченной встрече у ворот оздоровительного комплекса «Завидово» в среду в 12 часов.

Громову Анна звонила два раза. В последнем разговоре она попросила Сергея присмотреть за Михаилом Розенфельдом, поскольку после телефонного разговора с Анной он впал в какое-то непонятное состояние. «Ступор это, – подумала Анна. – Ну ничего, придет в себя. От счастья не умирают».

Вторник, 17 августа

В 11 часов в кабинет Захарьиной, в котором уже расположились Трефилов и Анохин, вошел еще один свидетель по делу об исчезновении Владимира Розенфельда – Петр Брахман. Даже видавшая виды Захарьина была поражена той надменностью, которую излучал этот достойный работник московского представительства американской компании. Элегантный, прекрасно одетый, не брезгающий ярким парфюмом человек смотрел на всех присутствующих явно свысока.

– Ну вот и сбылась ваша мечта, Петр Михайлович, – ласково сказала Захарьина. – Вы вызваны повесткой в Прокуратуру Российской Федерации. Я не вижу вашего адвоката, – продолжила она.

– Никакой адвокат мне не нужен, – высокомерно ответил Брахман. – Но зато у выхода из вашего заведения меня ожидают несколько представителей СМИ. Хочу сообщить вам, что мы уже дали некоторую информацию о преследованиях, которым подвергается в Москве представительство американской компании. Мы подчеркиваем, что это преследование осуществляется по корыстным мотивам известной вам российской нефтяной компании.

Ни один мускул не дрогнул на лице Захарьиной.

– Это вы здорово сделали, что подключили средства массовой информации. Народ должен знать правду о своих героях. Почему-то мне кажется, что особенно доволен будет вашими действиями менеджмент компании Колорадо Текнолоджис. – Анна с удовольствием отметила, как побледнел Брахман. – Ну да ладно, – примирительно сказала Захарьина. – Петр Петрович, займитесь официальной стороной допроса, то есть установочными данными.

Много времени это не отняло. Анна решила действовать жестко.

– Петр Михайлович, – спросила она, – какие работы ваша контора поручала следующим фирмам? – И она перечислила названия четырех компаний, которые были явными кандидатами на обналичивание денег. Брахман задумался.

– Вы знаете, – ответил он, – через меня идет столько проводок, что я уж и не запоминаю, кто, чего и как.

– Петр Петрович, покажите господину Брахману договоры по названным мною компаниям.

Трефилов придвинул свой ноутбук ближе к Брахману и начал листать на экране страницы договоров.

– А теперь покажите господину Брахману акты выполненных работ и платежки. Ну как, вспомнили, Петр Михайлович те объекты, о которых я вас спрашиваю? – Брахман каким-то конвульсивным рывком ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Наконец он выдавил из себя:

– Это не мои дела, я бухгалтер и финансист. Договора заключал лично Розенфельд, он же принимал работу, мое дело было платить. Есть акт приемки – плачу. Нет акта приемки – не плачу.

– Скажите, – наседала Анна, – а вы видели отчеты о выполненной работе, которые предоставляли указанные фирмы. Вот видите, на протяжении года четыре отчета.

– Даже не заглядывал. Еще раз говорю. Это не мое дело.

– Кто приносил вам акты о приемке выполненных работ?

– Это делала Татьяна Волкова. Но, как вы понимаете, на платежке две подписи – Розенфельда и моя. Подготовив необходимые бухгалтерские документы, я, естественно, еще раз все согласовывал с Владимиром. Вот и все.

После короткого молчания Брахман неожиданно взорвался:

– Вообще о чем вы меня спрашиваете? Вы что налоговая служба? Что вы расследуете? Говорите одно, а выясняете совсем другое. Какое отношение имеют все эти бухгалтерские проводки, все эти договора на оказание консалтинговых услуг к убийству господина Розенфельда? – Выпалив эту тираду, Брахман в ужасе осекся.

– Так, значит, все-таки убийство господина Розенфельда? – ледяным голосом спросила Анна. – Вы только что это сказали.

– Я не то хотел сказать. Это вы ведь считаете, что имеет место убийство Розенфельда. Но при чем тут договора, при чем тут проводки?!

– Это имеет прямое отношение к делу, – спокойно ответила Захарьина. – Мы считаем, что все это организация черного нала. А где черный нал – там все, что угодно. В том числе возможно и убийство. Вы отрицаете факты получения черного нала через те договора, которые мы вам назвали? Ответ вы дадите под роспись.

Брахман побледнел еще больше.

– Петр Петрович, – обратилась Анна к Трефилову, – дайте господину Брахману подготовленный бланк с вопросом. Петр Михайлович, укажите ваш ответ и подпишитесь.

Брахман застыл как знаменитая статуя Моисея резца Микеланджело.

– Я не могу дать ни отрицательный, ни положительный ответ по этому вопросу.

– Поясните, – попросила Анна.

– Я знаю только одно, – несколько оживился Брахман. – Деньги я переводил, а что там потом было – я не знаю.

– Так, – протянула Захарьина. – А вот ваш давний друг, коллега и однокашник Михаил Семенович Крохин утверждает следующее. Он показал, что именно вы, Петр Михайлович, «заряжали» черным налом кейсы и сумки, которые он в качестве курьера заносил нужным людям.

Брахман с ненавистью посмотрел на Захарьину и, отвернувшись, попросил «доброго» Трефилова:

– Дайте воды.

После того как он залпом выпил стакан минералки, Брахман горько сказал:

– Какие же бывают сволочи. Вчера после допроса у вас прибежал ко мне и слова не сказал о своих чистосердечных признаниях. Врет он все. Где они с Розенфельдом брали черный нал – я не знаю. Мое слово – против его.

– Ну посмотрим, – сказала Захарьина. – Еще раз уточняю вашу позицию. Проводки денег вы осуществляли после получения подписанного Розенфельдом акта о выполнении работ, содержания работ вы не знаете, отчетов вы не видели. Я правильно поняла?

– Вполне.

– Петр Петрович, давайте оформим протокольно под роспись. Майор Анохин, я сейчас выдам вам соответствующее постановление, немедленно езжайте в офис московского представительства, переройте все вверх дном, но найдите отчеты по четырем обсуждаемым нами договорам. Отчеты сразу же ко мне.

– Есть, – рявкнул Анохин.

– Не надо ничего перерывать, – устало сказал Брахман. – Они стоят на полке у моего стола. Четыре, знаете ли, такие тоненькие папочки.

– Вот и славно. Ваш офис не так уж далеко. Андрей Алексеевич, съездите, желательно эти папочки посмотреть. Оформите все как положено. Кстати, если увидите внизу толпу корреспондентов из информационных агентств, с телевидения и так далее, скажите им, что старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации в ближайшее время даст им интервью по делу об исчезновении достойного американского бизнесмена Владимира Розенфельда. Скажите, что мы более подробно осветим ситуацию, чем это намеревался сделать господин Брахман.

Анохин пулей вылетел из кабинета.

– Продолжим, – удовлетворенно промурлыкала Захарьина. – Скажите, Петр Михайлович, я видела в личном деле, что совсем недавно вы развелись. И тут же женились. Нельзя ли узнать, кто ваша супруга?

– Вы меня изумляете, – сердито ответил Брахман. – Какое это имеет отношение к расследуемому вами делу?

Анна взяла непродолжительную паузу.

– Петр Михайлович, отношения и личная жизнь людей, окружавших господина Розенфельда, весьма важны для реконструкции обстановки, которая сложилась вокруг исчезнувшего человека. Заметьте, это вы считаете, что Розенфельд убит. А у следствия нет весомых доказательств его смерти. Посудите сами, следствие только начало исследовать отношения в треугольнике Розенфельд – Волкова – Кляйн. И смотрите, какие возникают интересные сюжеты.

– Это точно, – еще более злобно проворчал Брахман.

– Так все-таки расскажите нам о трансформациях в вашей личной жизни?

– Ну ладно, – милостиво согласился Брахман. – Первый брак продлился почти 30 лет. Женился в свое время, чтобы зацепиться в Москве. Детей у нас не было. Чувств каких-то тоже. Ну я и развелся. Все по обоюдному согласию. А женился я на женщине, которую любил все свою жизнь, с первого курса института. Так что вариант меняю жену сорока лет на две по двадцать – это не про меня.

– Назовите фамилию вашей супруги до брака и по возможности девичью фамилию.

– До нашего брака фамилия моей жены была Черышева. Это же ее девичья фамилия. Она и сейчас ее сохранила.

– Да, – вздохнула Захарьина. – И где вы сейчас живете?

Брахман почувствовал подвох.

– Скажу прямо, от щедрот Владимира Борисовича мы купили хорошую квартиру, на юго-западе Москвы. Купили на вторичке, без всякой ипотеки, за наличные.

– И как Владимир Борисович, так сказать, оформил свои щедроты?

– Да никак, – ответил Брахман. – Дал большую сумку с деньгами и все.

– Это как – был долг или подарок? Или еще что-нибудь?

– Не знаю, – ответил Брахман. – О возврате денег со временем речь не шла.

– И где состоялась передача этой сумки и когда? – пошла в наступлении Захарьина.

Брахман задумчиво ответил:

– Розенфельд живо интересовался моими квартирными делами. Я рассказывал ему всю историю моих переговоров, поскольку Вова твердо обещал, что поможет мне с жильем. За два дня до того момента, как мне нужно было закладывать всю сумму в банковскую ячейку, он и вручил мне сумку с деньгами. Произошло это у нас в офисе, в кабинете Розенфельда.

– Надо полагать, – наседала Захарьина, – что Владимир Борисович, привез эту сумку из дома или из какого-нибудь другого места?

– Не знаю, – буркнул Брахман.

– Все это звучит очень неправдоподобно. Но тем не менее, Петр Петрович, давайте оформим ответ господина Брахмана протокольно под роспись.

– Я ничего подписывать не буду.

– Это ваше право. Мы укажем, что вы от ответа на вопрос отказались. Скажите, пожалуйста, Петр Михайлович, – начала новый тур Захарьина, – у вас есть какая-либо недвижимость в Подмосковье или сопредельных областях?

– Вы занимаетесь не расследованием, а изучением моих личных обстоятельств.

– Господин Брахман, мы ходим по кругу. Вообще я вам должна сказать, что не люблю проводить такого рода допросы без присутствия адвоката. Адвокат помог бы вам выбрать правильную тактику поведения на следствии. Кстати говоря, ваши коллеги без всяких возражений подробно и исчерпывающе ответили на эти вопросы.

– Нет у меня больше никакой недвижимости, – вяло ответил Брахман. Глаза его выражали болезненную тревогу. Он уже догадывался, каким будет следующий вопрос старшего следователя по особо важным делам.

– Скажите, пожалуйста, – атаковала Захарьина, – а у вашей второй супруги есть какая-нибудь недвижимость?

Повисла долгая звенящая тишина. Наконец Брахман ответил:

– У моей жены тоже нет никакой недвижимости.

– Спасибо, Петр Михайлович, – со всей возможной ласковостью проговорила Анна Германовна.

Наладившийся было диалог неожиданно прервал звонок Анохина. То, что поведал бравый майор старшему следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации, произвело впечатление на видавшую виды Анну. Смысл того, что сказал Андрей, заключался в следующем. Когда он явился в офис московского представительства фирмы Колорадо Текнолоджис, то застал в офисе трех крепких молодых людей, которые в откровенно силовой манере «прессинговали» Кляйна и Крохина. Оба сотрудника Розенфельда восприняли появление муровского старшего оперуполномоченного с огромным облегчением. А крепкие ребята, как выразился Анохин, зарделись. Они оказались сотрудниками некоего ЧОПа, который в числе других обслуживал компанию Газойл.

– Какое счастье, – почти кричал Анохин, – что я сегодня с утра в форме, то бишь я хотел сказать в мундире. Чоповцы пытались представить дело так, что они просто зашли в контору контрагента для того, чтобы уточнить некоторые вопросы. Перепуганные Кляйн и Крохин сказали, что эти жлобы пришли, чтобы изъять документацию по поставке злополучной фонтанной арматуры, низкое качество которой привело к аварии на разведочной буровой, причем аварии с пожаром и человеческими жертвами. По каким-то причинам деятели из Газойл, кроме тяжбы в правовом поле, решили организовать незаконную выемку важной документации. Чоповцы сначала топорщились, но, судя по всему, они отнюдь не бандиты, а просто откровенные наглецы. Разобравшись в ситуации, то есть поняв, кто я и что, они вежливо, но очень настойчиво стали доказывать мне, что ребята из московского представительства Колорадо Текнолоджис – отпетые негодяи и, вполне возможно, подсунули вместо оговоренного в контрактах оборудования какую-то грубую подделку контрафактного происхождения. «Удивительно то, – кричал в трубку Анохин, – что они знают, что следствие ведет государственный советник юстиции третьего класса Анна Германовна Захарьина, и просят меня похлопотать, чтобы вы приняли их в удобное для вас время. Я обещал похлопотать. Но в действительности, – продолжил Анохин, – я от изумления чуть не забыл, зачем приехал.

Анохин заверил Анну Германовну, что папки с искомыми отчетами он уже нашел и срочно выезжает обратно.

Положив трубку, Захарьина с явным удовольствием посмотрела на Трефилова и Брахмана.

– Анохин едет к нам, трафик серьезный, так что давайте сделаем 10-минутный перерыв на кофе. – А потом в своей лучшей манере Захарьина начала изображать из себя существо слабое и беззащитное. – Уставать я стала очень сильно, видимо, никак не могу прийти в себя после длительного отпуска.

«Давай, давай заливай, – подумал Трефилов, с обожанием глядя на своего шефа. Ему и в голову не могло прийти, что Захарьина отнюдь не лукавила. – Перерыв так перерыв».

* * *

Вопреки ожиданиям Анохин приехал достаточно быстро.

– Господи, как тонка грань между белым бизнесом и явной уголовщиной, – сказал он Анне. – Я расстался с этими парнями из ЧОПа вполне по-дружески, но поначалу, несмотря на свои погоны, я был крайне рад, что со мной было табельное оружие. Сейчас эти деятели выступают вроде бы за правое дело. Но методы… Кляйн сказал мне, что, если бы я опоздал на 10 минут, дело дошло бы до применения паяльников. Конечно, надо, чтобы Федор Петрович поговорил с безопасниками из Газойла. Это же нормальная белая компания. Зачем они имеют дело с такого рода чоповцами?

– Ладно, – сказала Анна, – поговорим с Федей. А сейчас дайте мне эти пресловутые отчеты.

То, что увидела Анна в четырех папочках, поразило опытного старшего следователя по особо важным делам. Продукция, за которую было заплачено порядка трех миллионов долларов, была отображена в общей сложности на семи листах формата А4. Удивлял цинизм. Не была предпринята даже попытка хоть как-то изобразить бурную деятельность и имитировать результаты в области консалтинга. Анна с отвращением просмотрела представленные материалы, и у нее с губ сорвалось любимое булгаковское слово – «абырвалг». Она жестко приказала Анохину:

– Приведи Брахмана, он в соседней комнате балуется кофейком.

Вошедший Петр Михайлович сразу же уловил изменение в настроении следователя. Теперь перед ним сидела та грозная фурия, о которой столько рассказывала впечатлительная Танюша Волкова всем работника московского представительства Колорадо Текнолоджис.

– Гражданин Брахман, – жестко произнесла Захарьина. – Вы утверждали, что ничего не знали о содержании отчетов по четырем выбранным нами договорам. Это странно. Майор Анохин нашел, с позволения сказать, отчеты именно там, где вы и указали, то есть на полке рядом с вашим рабочим местом. Я уж не говорю о том, что они конечно же есть в компьютере. Так знали вы содержание этих папок-отчетов или нет?

– Это не мое дело, – ответил Брахман. – Видите ли, там в каждой папке есть акт о выполненных работах, а больше мне ничего и не надо.

– Вы усугубляете свое положение. Мы сейчас проведем дактилоскопию, и вполне возможно, что ваши отпечатки обнаружатся на внутренней стороне папок или на листах самих отчетов. На золотых, я бы сказала, листах. Примерно по полмиллиона американских долларов за лист.

– Думайте, что хотите, – вяло ответил Брахман.

– Как возвращался черный нал к господину Розенфельду? Как нам понимать показания Крохина о том, что именно вы заряжали этим черным налом сумки, кейсы и чемоданы, которые он впоследствии доставлял по нужным адресам.

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

– Петр Михайлович, – опять перешла на цивильный тон Анна Германовна. – Вам лучше сотрудничать с нами. Эти вопросы мы должны будем передать структурам, занимающимся экономической преступностью, и вы не можете не понимать, что в этом деле в отсутствие господина Розенфельда именно вы пойдете паровозом.

– Я должен подумать, – грустным голосом промямлил Брахман. – Дайте мне осмыслить все происходящее.

– Давайте осмысливайте, – примирительно сказала Захарьина и дала понять, что допрос окончен. – Сейчас посидите с Петром Петровичем и давайте оформим протокол. Но еще раз хочу сказать, что положение ваше трудное.

– Ну и черт с ним, – неожиданно оборвал разговор Брахман и махнул рукой.

Допрос почтеннейшего Петра Михайловича произвел на Захарьину крайне тягостное впечатление.

– Подонок и, по всей видимости, преступник, а может, даже и убийца. Надо обсудить ситуацию. Вообще материалов уже много, – подытожила свои размышления Захарьина. Нужна мозговая атака.

Она соединилась по телефону с мужем и спросила:

– Федь, ты можешь ко мне подъехать? Я не разрушаю твои рабочие планы?

– Конечно, разрушаешь, – бодро ответил Измайлов. – Но нынче Дунаев с меня пылинки сдувает. Нам очень важно размотать историю с американским оборудованием или не американским, а черт знает каким, – добавил Федор. – Так что лечу.

– Хорошо, жду, – сказала Анна и договорилась с Анохиным и Трефиловым, что через сорок минут они соберутся на мозговой штурм. Анохин был явно польщен. Трефилов не скрывал своего предвкушения удовольствия от предстоящей процедуры.

* * *

В детективных романах обычно большое значение придается «соло» главного детектива, раскладывающего по полкам все детали преступления. Особенно удачным следует признать «арии» Эркюля Пуаро в завершающей финальной части расследования, когда выявляется и задерживается преступник и точно определяются роли каждого участника повествования. В реальной жизни «соло» главного следователя – большая редкость. Даже такие яркие представители профессии, как Захарьина, прекрасно знали, что в решающих фазах расследования важны не столько ее монологи, сколько их обсуждение и обмен мнениями. При всем своем темпераменте и даже авторитарности Анна понимала, что успех следствия, как правило, зависит от сплоченности команды и возможности раскрыть творческие способности коллег.

– Так, – начала Анна. – Завтра мы с Федором Петровичем отправляемся в путешествие в Тверскую область. Хочу вам сказать, что, судя по всему, одно из двух уголовных дел, находящихся в ведении оперативно-следственной группы, будет завтра окончательно раскрыто и его хвосты в спокойной обстановке будет зачищать наш коллега капитан Громов. Бумаги он, конечно, испишет много. Но нам важно зафиксировать основные положения, которые будут определяющими для другого дела. Уже сегодня ясно, что первого июля сего года господин Розенфельд увез свою мать, Розенфельд Эмму Марковну, из квартиры в Санкт-Петербурге и на такси привез ее в город Новгород. Переночевав там, Владимир Розенфельд отправился в сторону Москвы. По имеющимся оперативным данным он разместил матушку в оздоровительном комплексе «Завидово» в Тверской области на берегу Волги. Там он поселил ее с некоей дамой, которую по сообщениям оперативников зовут Марина, фамилия ее не идентифицирована, но которую старушка называет Оксана. Завтра мы будем знать подробности. Совершенно очевидно, что исчезать господин Розенфельд не собирался. Создав матери хорошие условия, он явно готовился к отъезду вместе с ней в Соединенные Штаты.

Андрей Алексеевич! Теперь об оперативных мероприятиях. Насколько я поняла из отчета, они дали два результата. Во-первых, мобильник Розенфельда исчез, то есть грубо говоря, перестал существовать. Впечатление, что из него вынули симку, батарею и сломали аппарат. Кстати, расшифровка звонков Розенфельда за период по пятое июля включительно в принципе подтверждает версии, рассказанные доблестными соратниками Розенфельда. По данным операторов, набор звонков вполне обычный. Кляйн, Брахман и т. д. Во-вторых, более или менее ясно очерчивается момент, когда Владимир Розенфельд был жив. Ближе к полудню 6 июля он с некоей женщиной выходил из подъезда своего дома. Консьержка отвечает за свои слова. Женщину она называет проституткой. И это не Таня, которую она знает, как постоянную даму милейшего Владимира Борисовича. Надо эту проститутку или псевдопроститутку искать. Это будет непросто. Даже намеков на ее телефон у Розенфельда нет. Что он ее прямо на улице снял? Вряд ли. И, наконец, Андрей, ваши контакты с пограничниками. Мы имеем сведения, что Розенфельд не пересекал закрытую часть границы по крайней мере по своему паспорту. Но есть, к сожалению, и прозрачная часть границы, где учет пересекающих ее лиц практически не ведется. То есть теоретически он есть, а на практике… Я прочитала вашу справку, Андрей, о том, что ни авиационные, ни железнодорожные билеты на имя Розенфельда не приобретались. Хотя и тут не все жестко. Возможно, у Розенфельда был левый паспорт?

Но вообще мы видим, что господин Розенфельд при передвижениях по стране предпочитает пользоваться своим «мерседесом». По-видимому, водит он здорово и следов практически никаких. Даже на его «подскок» в Новгороде мы вышли, в общем-то, случайно благодаря внимательности зеленоградского таксиста. Но «мерседес» преспокойно стоит в купленном Владимиром Борисовичем боксе подземной стоянки рядом с домом. Похоже, что никуда Розенфельд не сбегал, и худшие подозрения вполне обоснованы. Куда сбегать от мамы? Что могло случиться?

Как мы уже говорили, в июне произошла ужасная авария на одной из разведочных буровых на севере-западе Тюменской области. История отвратительная. Из-за брака в фонтанной арматуре произошел фонтанный выброс нефти, пожар, двое человек погибли, несколько получили серьезные травмы. Насколько мы понимаем, некачественное оборудование было поставлено усилиями Розенфельда. И есть подозрения, что это подпольный контрафакт, а не дорогая техника, предусмотренная контрактом. Газойл – порядочная фирма и, казалось бы, должна была в чисто правовом поле наказать мошенников. Однако сегодняшние приключения Андрея Алексеевича указывают на то, что ребята, аффилированные с компанией Газойл, готовы к решительным и не вполне законным действиям. Это настораживает.

Федор Петрович, как ты думаешь, могли газзойловцы умышленно или в силу стечения обстоятельств отправить Розенфельда на тот свет?

– Не думаю, – ответил Измайлов. – Но, конечно, ни за кого ручаться нельзя. Служба безопасности Газойла – вполне приличные ребята, бывшие милиционеры, как мы с Дунаевым. Но у них есть грязноватый ЧОП «Анонс». Именно с ребятами оттуда сегодня столкнулся Анохин.

– Ты можешь прояснить ситуацию, поговорить?

– Поговорить-то можно. Но кто же скажет, что дал задание угрохать Розенфельда.

– Так, с этим ясно, – завершила обсуждение указанной темы Захарьина. – Многолетний анализ тяжких преступлений во всем мире показывает, что если отвлечься от безобразий хулиганской направленности, то двумя самыми популярными мотивами являются деньги, то есть корыстные мотивы, и страсть в различных проявлениях – месть, ревность, зависть и т. п. Наш случай ну просто идеально укладывается в эти тренды. Первая версия совершенно очевидна. Треугольник Розенфельд – Кляйн – Волкова. Симпатичный сердцеед Игорь Юлианович Кляйн соблазняет невесту, можно сказать, почти жену Розенфельда. Уязвленный жених вроде бы проглатывает это оскорбление, но жестоко унижает Кляйна, заставляя Таню делить с ним постель, к тому же с садистским уклоном. На моей памяти эта дуреха второй раз попадает в ситуацию, когда ее в грубейшей форме принуждают к интимным отношениям. Вообще от всего этого веет какой-то первобытностью. Два самца дерутся за женщину и при этом насилуют ее. Поскольку Игорь Юлианович обыгрывает тему нежнейших чувств к Тане, то вы видите, что его мотив избавиться от Владимира Борисовича становится просто запредельным. Причем с возможными вариациями. Одна вариация – месть, другая – вариация, что они опять сцепились, и на этот раз удачливее оказался герой-любовник Гарик. Справедливости ради надо добавить, что любимица моего супруга очаровательная Танечка в приступе чудовищного отвращения к тому, что с ней делали, могла и сама убить Владимира Борисовича. Доведенная до отчаяния женщина, тем более такая лихая и бесшабашная, как Волкова, способна на многое. Как вариант – она могла быть соучастницей Кляйна. Моя интуиция подсказывает мне, что взаимные чувства Кляйна и Волковой – отнюдь не вранье и не поза. В общем, мотив у Кляйна, а может быть, и у Волковой, а может быть, и у пары Кляйн – Волкова совершенно отчетливый. Что скажите, коллеги? Давайте обсудим эту конструкцию.

– В принципе совершенно с вами согласен, Анна Германовна, но есть нюансы, – с энтузиазмом начал Анохин. – Пока не найдено тело Розенфельда, мы понятия не имеем, каким образом Розенфельд был убит. Варианты на выбор: огнестрел, нож и, конечно, очень важно – яд. Так что, безусловно, нам надо сосредоточиться на поисках тела Розенфельда. Если убийство действительно имело место, то тело же где-то находится, где-то спрятано. Но где его искать – непонятно.

– Да, Андрей, проблема велика, – серьезно произнес Измайлов. – Я хочу поделиться своим скромным оперативным опытом, а также опытом моих друзей, особенно работавших в лихие 90-е, по поводу сокрытия, если можно так выразиться, криминальных трупов. Скажу сразу – трупы деятелей, подобных Вове Розенфельду, нужно искать, как говорят наши геологи, «insitu». То есть там же, где их организовали.

Анна улыбнулась. Работа в нефтяной компании существенно расширила лексику ее супруга.

– В случае с Розенфельдом, – продолжал Федор, – я не верю в вариант, что его убили где-то в одном месте, а потом перетащили в другое. Ну можно себе представить картину: очаровательная Танечка травит Вову Розенфельда как крысу, а потом доблестный Игорь Юлианович в своей машине перетаскивает труп куда-то в лес и там его закапывает. Теоретически все это возможно. Но я уверен, что каждый из потенциальных злодеев за время транспортировки трупа как минимум три раза обделался бы. Наши гаишники, конечно, не ангелы, но проверки автомобилей на стационарных постах ГАИ они проводят. В пяти случаях из десяти они требуют открыть багажник. А в салоне даже прилично выглядящий труп протащить невозможно. Так что все это выглядит странным. Я уж не говорю о классической проблеме, как дотащить труп до автомобиля. Вова Розенфельд – крупный мужчина и закатывать его в ковер, как некогда поступили слуги с Клеопатрой, чтобы доставить ее к Цезарю, даже представить невозможно. Значит еще раз говорю, insitu.

Еще, конечно, меня всегда смущают самые яркие места детективных фильмов с убийствами в лесу, с рытьем могил и тому подобное. Мне иногда кажется, что авторы подобных шедевров не вполне представляют себе, что такое леса Подмосковья и сопредельных районов. Народу там шляется вполне достаточно для того, чтобы кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал. Поэтому убежден, что убийство могло произойти только на какой-то дачке или в деревне, а тело захоронено недалеко от места убийства. Конечно, если предположить, что Розенфельда вывезли в необозримые просторы Владимирской, Ярославской и Тверской областей, то шансы найти труп минимальны. А вот в Подмосковье попробуй палку спрятать, а не труп. Так что мои предложения таковы. Нам нужно найти объекты недвижимости, принадлежащие фигурантам дела или их родственникам, где можно было бы совершить убийство и спрятать труп. Если мы такие выявим, нужен будет обыск. Старый добротный обыск.

– Я хочу вас кое-чем порадовать, – оживилась Захарьина, – и у Кляйна, и у Крохина есть дачи. Кстати говоря, на северо-западе от Москвы. Чуете азимут? Брахман открестился от какой-либо недвижимости. Но потому, как мучительно он это делал, его версия нуждается в проверке. Все будет крутиться вокруг его второй жены – Екатерины Черышевой.

– Замечательная информация, – радостно хмыкнул Анохин. – Надо поехать и все посмотреть.

– Сейчас все обсудим, Андрей Алексеевич, – сказала Захарьина, – позвольте я продолжу. Есть ведь другая тема. Деньги и корысть. Прямо скажем, Розенфельд вместе с Брахманои и Крохиным занимались преступной деятельностью. Это в чистом виде коммерческий подкуп работников нефтяных компаний и какой-то части связанных с ними чиновников для того, чтобы расширять объемы поставок оборудования и технологий по предположительно завышенным ценам. Это так сказать умеренное свинство. Но есть и очень опасные вещи. Если вместо дорогущего американского оборудования поставлялся некачественный контрафакт, то это приводило или еще может привести к непоправимым последствиям. Смерть людей. Серьезный ущерб экологии. А авторы этой комбинации могли наварить сотни миллионов долларов. Не вполне ясно, какова была роль материнской компании, то есть Колорадо Текнолоджис. Пока я вижу ситуацию следующим образом. То, что материнская компания как бы выделяла средства на подкуп, по-моему, очевидно. Надо признать, что дела у Розенфельда шли великолепно. Он взвинтил объем контрактов до значительных размеров. Ну посудите сами, товарищи, что такое пара тройка миллионов долларов для крупной заокеанской компании, – да, ерунда. Форменная ерунда, если при этом объемы продаж растут стремительно и составляют сотни миллионов долларов. Конечно, зацепить материнскую компанию никак не удастся, вся неправедная деятельность концентрировалась в руках Розенфельда и его помощников. А материнская компания – белая и пушистая. Но вот то, что мы называем подменой дорогого оборудования дешевым и некачественным, наверняка не входило в планы наших заокеанских друзей. Они же ведь вообще хотели устроить из своей коммерческой деятельности некую франшизу. А тут такое.

Меня также волнует вопрос. Вот этими махинациями с оборудованием занимался сам Розенфельд? Или это делалось за его спиной? Если без его ведома, то тут два кандидата. Брахман и симпатичный Кляйн. Крохин мог быть, по-видимому, только на побегушках. Не исключена вероятность того, что Брахман и Кляйн решили сыграть свою игру. Их внешние противоречия могут быть только ширмой. Здесь надо копать. Уж больно картинно они друг друга мутузят.

– Анна Германовна, – сказал Измайлов, – сейчас Дунаев поставил на уши наших безопасников, буровиков и добычников и проверяет все, что проходило под маркой Колорадо Текнолоджис. Есть, конечно, большие трудности. Понимаете, президент Юнгфрау Матвей Борисович Серебровский в духе времени вывел некоторые виды нашей деятельности и прежде всего глубокое бурение на аутсорсинг. То есть созданы специальные фирмы, которые, конечно, работают на нас, контролируются нами, но формально являются самостоятельными. В такой ситуации за всем не уследишь. Сейчас так все делают, но бардака от этого стало больше. Пока хочу доложить: проверены первые шесть контрактов Юнгфрау и аффилированными с ней компаниями с американцами. Четыре первых контракта оказались великолепными: и цены на оборудование подходящие, и эффективность очень хорошая. Серебровский неоднократно выражал удовлетворение ходом дел и любил подчеркнуть, вот что значит рекомендация его дорогого друга Верта. В общем, все было хорошо. А вот шестой контракт – это как раз та проклятая фонтанная арматура, которая сгубила людей на буровой Газойла. Сейчас наши бурилы разъехались по объектам, где это оборудование применяется. Ждем результата.

– Хорошенькие дела, – почти простонала Анна. – Как Вова Розенфельд влез в доверие к Верту и получил его рекомендацию? Я же говорила, что Марков ничего не знает. И Лику, как следует, расспросить нельзя. Она плавает на теплоходе по Волге, а сейчас уже по Каме с маленьким Колей Вертом. Жду не дождусь от нее весточки. Пока ничего нет, но Марков говорил, что после Елабуги Лика найдет где-нибудь зону устойчивой связи и должно это случиться либо сегодня вечером, либо завтра утром. Вообще надо подчеркнуть, – продолжила Захарьина, – что там, где появляется большое количество левых денег, там, как правило, возникают серьезные конфликты между жуликами. Времена благородных «балагановых» давно прошли. И каждый норовит урвать свой кусок. Объективно говоря у Брахмана были для этого отличные условия. Розенфельду трудно было контролировать, на каких условиях и как он обналичивал деньги. Вообще легкомыслие Розенфельда удивляет. Списывать сотни тысяч долларов на те отчеты, которые мы сегодня видели, это уж совсем безобразие. Но ведь весь цикл обналички был в руках у Брахмана. Андрей Алексеевич, – обратилась Анна к Анохину, – попросите ребят из УБЭП проверить эти фирмы-однодневки. Уж больно грязно работают. Да, и вот еще Крохин был допущен к кормушке. Отправился заносить чиновнику денежные знаки, но что-то, может быть, не донес. Опять-таки на свой карман.

К удивлению Анны, лицо Анохина выразило явное сожаление.

– Все правильно, Анна Германовна, – фальшивым голосом начал Андрей Алексеевич. – Мне кажется, что было бы целесообразно все-таки прежде всего ударить по загородным объектам недвижимости фигурантов нашего дела, коих два. Вы пока выловили дачи у Кляйна и Крохина. Удивительно, но обе они распложены поблизости от постоянно упоминаемого нами Завидова. Думаю, что завтра нужно проверить, нет ли чего еще «недвигающегося» у этих достойных господ, а также у Волковой и Брахмана. Я хочу подчеркнуть, что проверять надо не де-юре, а де-факто, – сказал Анохин. – После этого я просил бы вашего разрешения подъехать на эти объекты и посмотреть.

Анна ласково погладила руку Андрея и сказала:

– Я всегда доверяла интуиции хороших оперативников. То, что вас тянет на эти дачи, меня очень настораживает. Но вламываться туда с обыском пока рано. Ваши намерения я одобряю. Только делать все надо тихо, по-семейному. Конечно, это займет некоторое время, но, по-видимому, другого выхода у нас нет. Придумайте какой-нибудь подходящий предлог, естественные вопросы…

– Ну да, – вклинился Измайлов, – задай в этой глуши вопрос: как пройти в библиотеку.

– Анна Германовна, – ответил Анохин, – я считаю необходимым ставить там наружку. До тех пор пока не будет решен вопрос об официальном обыске.

– Все правильно, Андрей. Но всему свое время. Ну что, товарищи, – устало сказала Анна, – день был трудным. Господин Брахман задал нам сегодня перца. Пора разъезжаться по домам. Тем более что завтра предстоит тяжелый день. Мы с Федором Петровичем едем спасать старушку. Все подготовительные мероприятия выполнены.

– Анна, – сказал Федор, – ты можешь взять служебную машину и поехать домой?

– А ты куда, Федя?

– Я тут выбегал, созванивался с Дунаевым. Он только что прислал эсэмэску, что Серебровский ждет нас в половину седьмого. Мы должны проинформировать его о той части расследования, которая имеет прямое отношение к Юнгфрау. Анна, посмотри свой ноутбук, письмо от Лики еще не пришло?

К радости всех собравшихся письмо от Лики дожидалось своего часа в компьютере Захарьиной. Вот его содержание:

«Дорогая Анна. Соломон Давидович написал мне письмо и передал твою просьбу. Связь на теплоходе бывает не всегда, поэтому пока она есть, сразу пишу тебе ответ.

Постараюсь, чем могу, помочь в восстановлении истории появления Розенфельда у Верта. Помню я все отлично, как и все остальное, что происходило в последний месяц жизни Коли. Дней через десять после того, как мы зарегистрировали наш брак, Коля пригласил меня в свой кабинет и сказал, чтобы я летела домой и организовала хороший стол. Он ждал гостя. Я спросила, кто это. Но он ответил, что в глаза не видел человека по имени Владимир Розенфельд, но это просьба его тестя Самуила Ильича Берковича. Я не раз говорила тебе, что Верт с огромным пиететом относился к родителям своей первой жены. Он часто ездил в США, чтобы навестить могилу жены и дочери. Один раз он взял меня с собой. Удивительно милые и тактичные люди. Даже не пытались уточнить мое семейное положение, которое в тот момент было весьма неопределенным. Самуил Ильич – крупный ученый в области IT, был хорошо востребован в Соединенных Штатах, но, как мне кажется, тосковал по прошлому и по родине. Хуже дело было с мамой Ирины Анной Андреевной. Она сломалась после гибели дочери и внучки. В Денвере, рядом с которым они жили, очень мало русских. Причем под русскими традиционно понимают всех выходцев из бывшего СССР. И собственно русских, и евреев, и украинцев, и грузин, и так далее. Есть что-то вроде землячества. Чета Берковичей регулярно посещала все мероприятии этого почтенного сообщества, так мне рассказывала Анна Андреевна. Собственно, на одном из таких сборищ чета Берковичей и познакомилась с очень симпатичным человеком по имени Владимир Розенфельд. Он был как-то связан с нефтяной промышленностью, но как именно, Анна Андреевна не вполне понимала. Берковичи очень любили молодежь. Они внимательно слушали трогательные истории жизни и приключений Владимира Розенфельда. Это он нам все с Колей рассказывал, когда сидел за столом у нас дома в Москве. По-видимому, это правда, поскольку Самуил Ильич прислал Коле письмо, где в самых теплых выражениях просил помочь господину Розенфельду. Когда он пришел к нам, то произвел на нас с мужем очень хорошее впечатление. Вообще он умеет очаровывать, да и просьба его была какая-то уж очень благородная. Он, Владимир Розенфельд, хотел способствовать тому, чтобы самые современные технологии бурения скважин и нефтедобычи внедрялись в России. Он позиционировал себя как ярый противник любых ограничений, границ и тому подобного. Как ты понимаешь, все это не могло не понравиться рыцарской душе моего супруга. Он уже на следующий день созвонился с Матвеем Борисовичем Серебровским, и тот в кратчайшие сроки принял Розенфельда и имел с ним хороший деловой разговор. В тот же вечер Розенфельд примчался к нам домой. Он был в каком-то веселом кураже. Благодарил Колю, благодарил меня (за что непонятно), в общем, был в какой-то эйфории. Сказал, что теперь его положение определено на несколько лет. “Тот факт, что я, в общем-то, рядовой сотрудник, добрался до Серебровского, зачтется мне сторицею”, – говорил он, и я прекрасно запомнила эти, в общем, довольно откровенные слова.

Теперь еще кое-что. Ты спрашиваешь, почему Розенфельд не появлялся в РИНО? Коля считал свои отношения с Розенфельдом чисто личным делом, связанным с родителями Ирины, и не хотел в эти отношения никого пускать. Я так лично уверена, что Соломон Давидович тормознул бы его, как он это часто делал при различных порывах горячей натуры Николая.

Теперь о делах личных. Я еще ранней весной придумала страшную авантюру – поехать с маленьким Коленькой во Волге и Каме. С одной стороны, все здорово – воздух чистый, малыш радуется жизни. Но мне и няне приходится туго. Коля – просто ртуть и все время хочет то с третьей палубы на вторую, то выйти на нос корабля, где установлены всякие лебедки и другие механизмы, то он просится в капитанскую рубку, то еще чего-нибудь. Конечно, мальчик развивается. Но я страшно устала. Вообще темпы его развития меня и радуют, и пугают. В четыре с половиной года он знает столько, что у меня дух захватывает. Неужели он унаследовал интеллект отца? Говорят, же, что с поздними детьми это бывает. Очень волнуюсь за наше общее будущее. Ты ведь понимаешь, что приближается срок выхода Колиной мамы из мест не столь отдаленных. Как все сложится? Когда я была последний раз у Маши, складывалось ощущение, что это вообще совсем другой человек. Так она изменилась. Но что будет на воле? Кстати, Коля часто спрашивает о девочке Вере и бабушке Лиде. Ты ведь знаешь, они виделись-то всего два раза, но впечатление большое. Очень хотелось бы встретиться. Через 10 дней мы будем в Москве. Давай созвонимся.

P.S. Судя по словам, Соломона Давидовича, ты опять начала работать в органах следствия. Удивлена. Ты ведь хотела заняться наукой. Целую, твоя Лика».

Измайлов после прочтения письма Мирошиной испытал явное удовлетворение.

– Как вовремя оно подошло, – сказал Федор Петрович, – здесь очень важная информация для Серебровского. Его покойный друг Верт – не при делах.

Среда, 18 августа

Утром, садясь в машину, Измайлов сказал жене:

– Поедем по-хитрому. Ленинградка стала просто невыносимой. Давай по Новой Риге, свернем на вторую бетонку, доедем до города Клина, а потом повернем налево и пойдем по шоссе Санкт-Петербург – Москва.

– Слушай, Федя, так будет значительно длиннее, – вставила свое авторитетное мнение Анна.

– Конечно, длиннее, но на Новой Риге почти не бывает пробок и скорость там приличная. Не бойся, все успеем и приедем вовремя. А там около самого Завидово ты мне покажешь, как надо ехать. Я же там ни разу не был.

Анна свернулась калачиком и мирно задремала.

«Какое все-таки чудо, эти современные системы климат-контроля. За бортом черт знает что даже утром, а в салоне благодать». Анна сняла свой китель и почувствовала, что в легкой шифоновой кофточке достаточно прохладно. Она любила ездить на переднем пассажирском сиденье, обзор все-таки был прекрасный, но на этот раз она устроилась позади. У мужа была привычка хватать ее за коленки, что по мнению Анны было и неприличным, и опасным для вождения. Анна не была ханжой и отдавала себе отчет в том, что внимание мужа ей очень приятно. Любая женщина хочет быть желанной. Но не в такие дни как сегодня. Государственный советник юстиции третьего класса должна была сосредоточиться, предстояла трудная и очень волнующая сцена. Как все пройдет? Анна твердо решила: врать старушке напропалую. Нужно предложить идею, что любимый сын Вова был вынужден срочно лететь в Америку и вот он, помирившись с братом Мишей, попросил его приехать и забрать маму в родной город Санкт-Петербург.

«Вот как-то так, – думала Захарьина. – Интересно, кем окажется эта Марина-Оксана? Ее надо обязательно заставить поехать в Питер и побыть какое-то время вместе со старушкой».

Предстояло продумать и многие другие детали. В этих деталях, как известно, скрывался дьявол, и Анна не могла допустить, чтобы был нанесен хоть какой-то ущерб здоровью старой блокадницы. А ведь для нее здоровье и душевное состояние были практически тождественны.

Федор любил быструю езду. Он хорошо понимал, что трудное расследование, которое вела его жена, требовало от нее напряжения моральных и физических сил.

«Как же она умудряется так легко раскалывать этих грязных типов практически на ровном месте?»

Он знал, что коллеги по работе называют Анюту гением. Вчера они с Дунаевым рассказывали текущее состояние расследования своему боссу Серебровскому. Ему рассказали и про черный нал, и про заносы, а просвещенный магнат сразу же сделал из сообщения своих безопасников надлежащие выводы. По его мнению, нечист на руку был один из его фаворитов – вице-президент Кошеваров. Серебровский попросил Дунаева не позднее вечера пятницы представить ему план его оперативной разработки. Пока же безопасники продолжали отслеживать путь контрафактной фонтанной арматуры.

Анна и Федор подъехали к искомому повороту направо и покатили к берегу Волги. Через несколько минут их взору предстала согревающая душу картина: у ворот оздоровительного комплекса «Завидово» стояли три машины. Из первой машины навстречу им выскочили бледный и крайне сосредоточенный Михаил Борисович Розенфельд и веселый улыбающийся капитан Сергей Громов в гражданском костюме.

«Молодцы, – подумала Анна. – Все вовремя».

Рядом стояли две милицейские легковушки с тверскими номерами и полным набором опознавательных знаков и спецсигналов. Из них вышли трое человек в штатском и направились приложиться к ручке легенды российского сыска. Захарьина была в своем репертуаре. Ни к селу ни к городу, как подумал Федор, продемонстрировала служебное удостоверение и поздоровалась с каждым по-мужски за руку. Затем она спросила Сергея Громова:

– Вымотались, наверное? С раннего утра ехали?

– Ерунда, – радостно ответил капитан, – во-первых, вели машину мы по очереди, а, во-вторых, скажу прямо, Анна Германовна, ради такого замечательного дела не грех было бы и до Самары доехать.

– Ну-ну, – усмехнулась Захарьина. Затем она нежно взяла под локоток Михаила Борисовича, отвела его в сторонку и долго о чем-то говорила. От нее не ускользнуло, с каким вниманием и изумлением в это время на нее смотрели охранники оздоровительного комплекса. Было ясно, что вся тверская братия поставлена на уши. Анна сказала:

– Выдвигаемся на четырех машинах к коттеджу, не доезжаем метров тридцать – пятьдесят. Оставим машины на центральной алее. Я попрошу вас, – обратилась она к старшему из тверских милиционеров, – зайти в коттедж и каким-нибудь образом, не привлекая особого внимания старушки, вытащить из дома и передать в мои объятия женщину по имени Марина.

Все было исполнено в лучшем виде.

Тверской милиционер вскоре вышел к Анне на крыльцо, сопровождаемый молодой симпатичной женщиной, которую он, слегка приобняв за плечи, буквально подтащил к Захарьиной.

Анна представилась. Было понятно, что громкие звание и должность впечатлили женщину. Ее широкое улыбчивое лицо приняло испуганное выражение. Анна подозвала Сергея Громова.

– Я должна сообщить вам, – сказала Анна, – что вы стали вольной или невольной участницей преступной комбинации, элементами которой стало похищение Эммы Марковны Розенфельд и исчезновение ее сына Владимира Борисовича. Поэтому вы отвечаете на мои вопросы откровенно и проявляете добрую волю к сотрудничеству со следствием. Все понятно?

– Да-да, – срывающимся голосом ответила женщина, – но какое похищение? И какое исчезновение Владимира Борисовича? Я работаю по договору с ним и каждую неделю получаю от него деньги.

Наблюдавший эту сцену Измайлов отметил, что неожиданные новости не вызвали даже малейшего отражения на лице Анны. Ни один мускул не дрогнул.

– Значит, так, – жестко сказала Анна. – Я задаю вопросы, а вы коротко и четко на них отвечаете. Понятно?

– Слушаю, – только и прошептала женщина.

– Ваше настоящие имя, фамилия, год рождения.

– Я, Марина Афанасьевна Васильева. 75-го года рождения. Родилась в Москве.

– Где место вашей регистрации и место фактического проживания?

– Зарегистрирована я и живу по адресу Ленинский проспект, дом 81, кв. 14.

– Какие отношения связывают вас с Владимиром Борисовичем Розенфельдом?

– Это трудно назвать отношениями, – ответила Марина Афанасьевна. – Он через агентство нанял меня для ухода за мамой. По специальности я врач, но детей-то кормить надо. Их у меня двое.

– Когда это произошло?

– Это было в середине июня. Потом дату могу назвать точнее. В агентстве меня предупредили, что место сложное. Владимир Борисович уже посмотрел многих кандидаток и остался недоволен. Правда, и деньги он предлагал сумасшедшие. Я решила попробовать. Пришла к нему. Он задал кучу вопросов. Вопросы были разные. И по здоровью, и про детей, и про интересы. Потом он сказал, что берет меня и начал объяснять мои обязанности. Я поняла так, что он привезет маму сюда, в Завидово, а я должна была оставаться с ней до того момента, как они улетят в Соединенные Штаты. Он сказал: погостить и отдохнуть.

Захарьина спросила:

– А сколько должна была продолжаться ваша работа с Эммой Марковной?

– Владимир Борисович сказал, что как получится: от двух недель до месяца. Но, правда, месяц уже истек. Розенфельд предложил мне тысячу долларов в неделю, ну и отдельно – деньги на питание и какие-нибудь покупки для мамы. Еще тысячу долларов в неделю. Приказал ни в чем не отказывать и выполнять любые мамины пожелания, а что не истрачу, то мое. Я от таких условий чуть с ума не сошла. Ну и, конечно, стараюсь. Деньги мне капают на карточку, которую дал Розенфельд, каждую неделю по две тысячи долларов.

– Ну и как складывалась ваша жизнь с Эммой Марковной? – не без тревоги спросила Анна.

– Прекрасно, – ответила Марина, – это такой золотой человек. С памятью, конечно, есть проблемы. Все, что было в блокадном Ленинграде и кого оперировал ее муж, это она все помнит великолепно. А вот, куда она полчаса назад книгу положила, забывает. И меня она как-то не идентифицирует. Называет меня Оксаной. И почему-то считает, что я жена ее старшего сына. Но все это мелочи. Мы с ней много гуляем. Ходим на берег Шоши и Волги, она много читает. В общем, никаких проблем. Одно отравляет ей жизнь, что ее сыновья Володя и Миша сильно поссорились. Сначала она была целиком на стороне Володи, а потом что-то в ней начало меняться.

– Понятно, – сказала Анна. – Теперь слушайте меня внимательно. Сейчас я пойду к ней. Я дочь ее старых друзей. Не удивляйтесь ничему, что я буду говорить. Наоборот, надо разыгрывать радость. После этого вы вместе с Эммой Марковной и Михаилом Борисовичем Розенфельдом сядете в машину и уедете в Тверь. Там вас всех посадят на «Сапсан» и через 3 часа вы будете в Питере. Я прошу вас прожить некоторое время в квартире Михаила Борисовича, прошу вас продолжать быть Оксаной, пока мы не найдем Оксану настоящую.

– И она тоже пропала? – почти простонала Марина.

– Разбираемся, – многозначительно сказала Анна. – Сейчас помогите нам. Я вас прошу по-хорошему. Не хочу вас пугать, но я могу нажать и по-плохому.

– Что вы, что вы, – заныла Васильева. – Я и так такие деньжища заработала. Мне с детьми на год хватит.

– Хорошо, я вам верю. Пока я буду беседовать с Эммой Марковной, свой паспорт и карточку отдайте капитану Громову. Он их сфотографирует и вернет вам. А сейчас вперед.

Измайлов обожал свою жену, души в ней не чаял. Но иногда стремительные перевоплощения Анны пугали его. Он знал, что люди, женатые на актрисах, часто не могут понять, любит ли их женщина или играет очередную роль. У Федора было нечто подобное. Когда он увидел сцену внутри коттеджа, его передернуло.

Коттедж был прекрасен. Назывался шале. Анна легкой походкой почти влетела в большой холл на первом этаже и подбежала к сидящей в кресле старушке. Измайлов видел Эмму Марковну Розенфельд впервые. Ему подумалось, вот как должна выглядеть графиня в «Пиковой даме». В лице старой леди было столько достоинства, благородства и ожидания, что Измайлов невольно подумал: «Да, были люди в том поколении».

– Тетя Эмма, – застрекотала Анна. – Вы меня, наверное, не помните. Я Анна, дочь Германа Владимировича Захарьина.

Старуха весело улыбнулась, притянула Аню к себе и вдруг сказала:

– Почему это я не помню? Ты прекрасно выглядишь, почти не меняешься. Костюмчик на тебе какой-то странный. А так все та же. Как Герман? Надеюсь все хорошо? А Лидочка? Все такая же милая?

– Все слава богу, – ответила Захарьина.

– Я ведь и тебя должна поздравить. Лидочка прислала мне письмо, настоящее письмо, а не эти электронные шпаргалки, рассказала, что ты наконец вышла замуж. Давно было пора. Ты ведь помнишь, мы у вас были в 2002 году, уже после смерти Бореньки. Я и тогда тебе говорила: выходи замуж, выходи замуж.

Душа Анны ликовала. Все пошло как нельзя лучше. Но она знала, что сейчас предстоит серьезный поворот. Чтобы оттянуть его, Анна рассказала тете Эмме о том, что у нее родилась дочка, которая сейчас вместе с родителями отдыхает на Карельском перешейке.

– Да, Лидочка писала мне! Какая прелесть, – пропела Эмма Марковна. Но тут она остановилась.

Крутой поворот приближался.

– Анюта, а что ты здесь делаешь? – спросила старушка. – И кто этот богатырь?

– А это мой водитель, – ответила Аня, чтобы не начинать еще один круг обсуждений своей семейной жизни. – Здесь, в Завидове, у нас семинар, и я подскочила на полдня. Но у меня для вас хорошие новости, – Анна дала самую обворожительную из своих улыбок. – Со мной приехал ваш сын Миша. Такая радость. Они наконец помирились с Володей.

– Это ты их помирила? – проницательно заметила Эмма Марковна.

– Ну так, в каком-то смысле, да, – улыбаясь, ответила Анна. – Володю вызвали в Штаты, и он попросил Мишу приехать за вами в Завидово и отвезти вас домой. Ваша поездка в Штаты откладывается месяца на четыре. Весь в делах, – продолжала самозабвенно врать Анюта. – Федя, – барским тоном обратилась к мужу Захарьина, – попроси Михаила Борисовича сюда, к нам.

Федор как ревностный служака немедленно выскочил на крыльцо. Через несколько мгновений в комнату пошатывающейся походкой вошел Михаил Розенфельд.

«Да, актер из него никакой», – подумал Измайлов.

Но старуха, чертыхаясь и кряхтя, встала с кресла, сделала на встречу сыну несколько шагов и заключила его в объятия.

– Мишка, – наконец-то заключила она. – Я тут думала, вы меня уж все забыли.

– Что ты, мама, – неискренне заблеял Михаил Борисович. – Я приехал точно, как просил меня Володя.

– Ну-ну, ладно, – сказала старуха, – с памятью у меня плохо. Ну никак не могу вспомнить, как я уехала из Ленинграда.

– Ну, это я тебе потом все расскажу, – совсем уж неубедительно проговорил замечательный врач, но никудышный лицедей Михаил Розенфельд.

Анна поняла, что надо брать инициативу в свои руки:

– Оксаночка, – позвала она Марину, – давайте собирать вещи Эммы Марковны. Вам ведь надо успеть на поезд. Если нужно, я помогу.

Однако прежде чем преступить к сбору чемоданов, Анюта буквально оттащила в коридор Розенфельда и зашипела на него:

– Естественней, Миша, фу, Михаил Борисович. Нашлась ваша мама, а вы талдычите тексты, которые я вам подсказала так, как будто выступаете на собрании по бумажке.

Сборы были недолгие. Анна признала, что Марина-Оксана содержала все нехитрое хозяйство в идеальном порядке. Когда чемоданы были собраны, Анна подошла к старой леди.

– Слушай, Анюта, а какой интересный мужчина – твой шофер. Мы так хорошо поговорили с ним о Русском музее, что я просто диву даюсь.

– Он много читает, – коротко ответила Анна. Но похвалы в адрес супруга были ей бесконечно приятны.

Все расселись по машинам, когда вдруг к их коттеджу подкатила серебристая «пятерка» БМВ. Из нее вышел лысоватый, но хорошо сложенный человек и направился к их компании.

– Это, наверняка, местный директор, – шепнула Анна Федору.

– Наверное, – заметил Федор, – ты редко ошибаешься.

Подошедший мужчина средних лет и московские гости взаимно представились, после чего Анатолий Иванович Андронов (так звали директора загородных угодий МИДа) попросил гостей отобедать с ним. Под ироническим взглядом Федора Анна тем не менее радостно согласилась. Андронов сказал, что ждет их в ресторане через 15 минут, и Захарьина пошла прощаться с Эммой Марковной и участниками питерско-тверской спасательной экспедиции. Перед расставанием Анна прошептала Марине-Оксане:

– Как только войдете в квартиру, позвоните мне, пожалуйста, – и сунула ей в карман свою визитную карточку, после чего она обратилась к мужу и пропела: – Ну что ж, вознаградим себя за все труды и лишения, пойдем в местный ресторан. Готовят здесь замечательно.

Обед прошел весело, блюда были изысканные, а Андронов оказался прекрасным собеседником, поведывавшим много интересного об окрестных местах, богатых старинными церквями и краеведческими музеями. Анна с удовольствием поддерживала светскую беседу и вспомнила, как в 1990-е годы вместе с родителями и их друзьями ездила на экскурсию в Клин в дом-музей композитора Чайковского.

– О, тогда это было, как и все, в запущении. Вы сейчас съездите: все привели в порядок, постоянные концерты, выставки, совсем другое дело.

Федю несколько удивило то, что Анна категорически отказалась от спиртного и с огромным наслаждением налегала на фреш и умопомрачительные десерты. Шоколадный мусс, ароматный штрудель с мороженым, профитроли – даже видавший виды директор «Завидово» был удивлен, как столь хрупкая и изящная женщина могла все это съесть, причем сделала это быстро, легко и непринужденно. А ведь до сладкого она уже расправилась с огромной порцией фирменного оливье, тарелкой борща и громадным стейком с запеченным картофелем. «Ну и ну, – думал Андронов, – такого аппетита я давно не встречал у мужчин. А тут такая красотка!»

Андронов с восхищением проводил москвичей до их автомобиля. Федор с шиком открыл дверь жене, сел за руль, и они неспешно покатили по направлению к Ленинградскому шоссе. Балагурившая за обедом Анна, была молчалива и задумчива.

– Остановись, а еще лучше, сверни на эту маленькую дорожку, – вдруг попросила она мужа.

– Ты что, Аня? – удивился гигант.

– Я прошу тебя, – сказала Захарьина.

Когда машина наконец остановилась, Аня повернула к Федору пылающее лицо. Ее золотистая медовая кожа вдруг покрылась яркими алыми пятнами.

– Федя, – почти прошептала Захарьина, – у меня важная новость. Ошибки быть не может, я проверила. Я беременна. – И она бросилась на грудь мужа и разрыдалась. Чего в этих рыданиях было больше – радости, гордости, страха и сомнений – определить было невозможно.

Измайлов заключил жену в крепкие объятия. Новость пронзила его словно разряд электрического тока. Разве мог он подумать?! Федор был счастлив. Нежность переполняла его большое любящее сердце.

– Чего же ты ревешь, ты что испугалась, глупенькая? – удивлялся он, шепча ей нежные и ласковые слова, о том, как он ее любит, как он рад, как он мечтал о большой семье, где много детей, потом толпа внуков.

– Ничего я не испугалась, – сказала Анна, – просто для меня это все так неожиданно. Феденька, прижми меня к себе.

Федор прижал жену еще крепче. В Москву они двинулись нескоро.

Четверг, 19 августа

День начинался трудно. Вчерашнее приключение с его эмоциональным накалом не могло не оставить следа в душе такой впечатлительной натуры, как Анна Захарьина. Она так и не смогла расслабиться, пока уже в Москве не получила телефонный звонок от Марины и Розенфельда. Доложив, что все в порядке, Михаил после каких-то шумов и передвижений чуть ли не плачущим голосом, извиняясь за настырность, стал умолять ее найти Оксану. «Настоящую Оксану», – подчеркнул он.

– Михаил Борисович, перестаньте, – успокоила его Анна, – вы просили найти маму, мы ее нашли. Вы просите найти Оксану, так мы найдем и Оксану.

Все бы ничего, но тут Анна сдуру добавила:

– А эта Оксана вам не годится?

Розенфельд не понял юмора:

– Анна, – сказал он, – она же моя жена. Я ведь действительно не знаю, как жить дальше. А вообще-то я старый бестактный дурак. Вы даже представить себе не можете, как я вам благодарен, что вы спасли маму.

– Насчет спасения сказано слишком. Ну, давайте прощаться, – сказала Анна и дала отбой.

– Работа, – только и успела она шепнуть мужу, которого разбудил поздний звонок Розенфельда.

А на следующий день Анна чувствовала себя опустошенной и никак не могла собраться для очень важного разговора с Анохиным. Широко улыбающийся Андрей уже ждал ее возле рабочего кабинета.

– С самого утра к вам, – сказал он. – Вчера вечером позвонил Федор Петрович и рассказал, как здорово вы отыскали старушку и отправили ее в Ленинград, то есть Санкт-Петербург. Поздравляю вас, Анна Германовна.

– Вы бы знали, как обрадовались мои родители. Отец вчера на ночь глядя поехал на питерскую квартиру Розенфельда, чтобы как-то их там всех поддержать. В отель вернулся только к полуночи. Знаете, Андрей, в их поколении сильно развито чувство солидарности. Отец благодарил меня как ребенок. Я даже всплакнула. Но все равно это уже прошлое. Приятное, но прошлое. Давайте ловить убийц Розенфельда.

– Я тоже пришел не с пустыми руками. Доложу все по порядку. Вчера побывал около дачи Кляйна. Дача, прямо скажем, богатая. Такого хорошего старого стиля, участок приличный. И огородик, и маленький садик, и даже сосны на участке. Думаю, соток 30 там есть. Но интересно другое, задний забор участка Кляйна выходит прямо в лес. Я немножко походил и посмотрел. Сам поселок как кишащий улей, а здесь тишина, благодать. Заднюю калитку открыл, – и ты прямо в лесу. Ну, конечно, я поработал с населением, – резвился Анохин. – Все в полном восторге от семьи Кляйна. Мать Игоря Юлиановича все вспоминают очень хорошо. Жена Татьяна приезжает на дачу каждую субботу и воскресенье. Любит огород, повозиться в земле. Как правило, бывает с дочерью. Игорь Юлианович бывает реже, но достаточно регулярно. По поводу ваших интересов, Анна Германовна, скажу сразу, что в доме можно спрятать кого угодно, уж больно большой, двухэтажный с двумя верандами и двумя балконами. Ну а, в случае чего, вытащить что угодно в лес не представляет трудности.

Подробный рассказ Анохина о даче Кляйна был прерван звонком на мобильный телефон старшего следователя по особо важным делам. Анна соединилась и услышала мужской голос с легким едва уловимым акцентом:

– Здравствуйте, госпожа Захарьина. С вами говорит вице-президент компании Колорадо Текнолоджис Роберт Громилаар. Я получил информацию о том, что вы исследуете деятельность нашего московского представительства. В связи с этим я прилетел в Москву в рамках своей рабочей поездки по странам Восточной Европы. Был бы признателен, если бы вы встретились со мной. Не хотелось бы нагнетать излишнюю напряженность в вопросах экономического сотрудничества России и США. Готов приехать в любое удобное для вас время.

Анна была огорошена. Конечно, следовало ожидать чего-то подобного. Но все-таки. Господин вице-президент лично прибыл и сразу выразил желание встретиться с ней.

«Ладно, поговорим», – подумала Анна. А в телефонную трубку сказала:

– Я готова принять вас в 15 часов. Пропуск будет заказан. Позвоните мне, как подъедете, и вас встретят у входа. – И Анна продиктовала точный адрес.

– Благодарю вас, – с достоинством ответил господин Громилаар.

– Вот так, – сказала она Андрею. – Американцы влезают в это дело. Вы подождите меня немножко. Я должна доложить об этом Смирнову. Ситуация весьма щекотливая и нужен его трезвый, так сказать, политический взгляд.

Выйдя из кабинета, Анюта почти вприпрыжку помчалась к кабинету заместителя Генерального прокурора. Она шепнула несколько слов секретарю, та вошла в кабинет и через две минуты вернулась, сообщив Анне, что ей придется немного подождать.

«Какое счастье, – подумала Анна, – что он здесь, на месте». Через 15 минут Захарьина сидела напротив шефа. Анатолий Борисович был человеком исключительно проницательным. Взглянув на Анну, он сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Что стряслось, Анна? – сурово спросил государственный советник юстиции первого класса.

Захарьина рассказала ему о звонке господина Громилаара. К ее удивлению, Анатолий Борисович воспринял эту информацию, по-видимому, не без приятности.

– Ты знаешь, – сказал он Анне, – у нас был замечательный лидер государства, наш дорогой Никита Сергеевич Хрущев, который про такие случаи говорил: «Зашевелились как вши в овчинке». Отлично, Анна. Все равно придется распутывать историю с этим гадючником. Хорошо, что они сами пошли на контакт. Наша линия, по-моему, должна быть такой. Ты говоришь им правду и ничего, кроме правды. Ну, разумеется, не всю правду. Но, конечно, никаких искажений. Мы расследуем уголовное дело, а все то дерьмо, которое вывалилось нам под ноги в ходе расследования уголовного дела, это будут решать другие компетентные товарищи. Хорошо, что это произошло сегодня. Ты им расскажешь красивую историю о спасении почтенной старушки – мамы их нечистоплотного господина Розенфельда. Сейчас расследование уголовного дела ведется полным ходом, и мы надеемся на тесное сотрудничество с руководством компании Колорадо Текнолоджис. В сотрудничестве они заинтересованы. Поскольку я давно изучил твои хитрости и знаю, что ты напускаешь на себя очарование от одного до пяти баллов, сработай не меньше чем на четверку.

– Могу и на пятерку, – сказала Анна.

– Не перегибай палку, – весело сказал Смирнов, – а то твой Федор Петрович переломает американцу ноги, а это уже международный скандал.

– Мне все ясно, – с облегчением выдохнула Анна и побежала в кабинет, где ее ждал Анохин. Они с удовольствием выпили чая. При этом Захарьина с удивлением заметила, что взгляд майора ненавязчиво блуждает по ее фигуре. Анне стало неловко. «Хорош, – думала Анна, – я жена его старшего товарища, а он даже не дает себе труда открыто не пялиться на меня». Вслух же она сказала:

– Ну что ж, Андрей, продолжим изучение обстоятельств жизни наших героев.

– Продолжим, – согласился Анохин. – Крохин имеет стандартную дачку-курятник то ли в деревне, то ли в поселке Еленовка. Совсем недалеко от Клина, – их разговор прервал звонок. Анохин взял телефон, соединился, и тут Захарьина увидела, как изменилось его лицо. Из благостного флиртующего ловеласа он вдруг превратился в жесткого и предельно сосредоточенного следователя. Он четко сообщил:

– Через 1,5 часа буду. – И дал отбой. – Анна Германовна, – тихо сказал Анохин. – Похоже, мы его нашли. Розенфельд, то есть Владимир Розенфельд, гуляет по участку дачи Крохина. Как это понимать? – продолжил Анохин. – Ребята его пасут. По-моему, мне стоит выехать туда.

– Успокойтесь, Андрей, это какая-то чертовщина. Но вы правы. Вам нужно немедленно лететь в эту Еленовку и идентифицировать этого человека, которого оперативники приняли за Владимира Розенфельда. Впрочем, чем черт не шутит. Кстати, я вас очень прошу: дайте, команду оперативникам, чтобы они предотвратили отъезд интересующего нас человека с дачи. В случае чего, задерживайте его, но лучше как-то поговорить с ним по-хорошему и посмотреть его документы. Срочно раздобудьте машину со спецсигналом.

– Анна Германовна, – обиделся Анохин, – не учите ученого. Я помчался.

– Звоните мне со всеми деталями.

– Есть, сообщать, – рявкнул Анохин и пулей вылетел из кабинета Захарьиной.

«Только бы все прояснилось до разговора с Громилааром», – подумала Анна.

После отъезда Анохина она еще раз заварила чашку крепкого чая, поставила ее на свой пустой стол, уселась в кресло и с закрытыми глазами просидела так полчаса. Чай успел остыть, но Анна выпила его с жадностью. «Надо будет сказать Феде, – подумала она, – чтобы мы сходили в какой-нибудь хороший ресторан. Ведь голодна как волк, а проглотить могу только чашку чая. Хочется чего-то вкусного, а чего не знаю. Волнение, что ли?» – подумала Анна. Чтобы как-то скоротать время, она вышла поболтать с коллегами, но разговоры, которые она услышала, ей не понравились. Обостренная интуиция подсказывала, что ее скромную особу, по-видимому, активно обсуждают как в рабочее, так и в нерабочее время. «Что-то здесь не то, – показалось Анне. – Откуда такая подчеркнутая почтительность?»

Само следственное управление напоминало растревоженный улей. Впереди были большие перемены. Вот-вот органы следствия должны были отделиться от прокуратуры и стать самостоятельной государственной структурой. Анна подумала, что, конечно, так будет гораздо лучше. Разделение надзорных и следственных органов назрело давно. «Это надо было сделать еще при советской власти», – подумала Анна. Но она хорошо понимала, почему это не было сделано вовремя, и знала, что условия для совершенствования структуры правоохранительных органов сложились только в последние годы.

– Ну что, Анна Германовна, – приветствовал ее коллега по фамилии Костомаров, – выходите на новые рубежи? И правильно. Большому кораблю – большое плавание.

Анна подумала, что речь идет о ее работе в МГУ. Но она ошибалась.

– Я скажу честно, – продолжал Костомаров, – что лучшей кандидатуры для руководителя ГСУ по Москве и подыскать было бы невозможно.

Анна была изумлена и пробормотала в ответ что-то неудобоваримое.

– Ну ладно, ладно, – примирительно заговорил Костомаров. – Не хотите обсуждать – не надо. Будет приказ, тогда обмоем ваше новое назначение.

Анна ошалело побрела в свой кабинет: «Значит, без меня меня женили? Или выдали замуж, как угодно. Вот ведь что придумали».

Захарьина знала, что она занимает самое высокое положение, при котором она еще оставалась следователем. Выше уже было начальство, руководство. Руководить она не хотела. Если оставаться в следствии, то надо самой быть следователем, а не командовать другими.

– Хорош Анатолий Борисович, – прошептала Захарьина. – Впрочем, он еще не знает… Придется осчастливить его при первой же встрече. – Из глубокой задумчивости ее вывел телефонный звонок. Анна взяла аппарат и увидела, что это звонок Анохина.

– Анна Германовна, – кричал в трубку бравый майор, – мы взяли этого типа. Никакой это не Розенфельд. Это Владимир Михайлович Крохин. Сын. 27 лет. Сходство поразительное. Даже я это вижу. Ну вылитый молодой Розенфельд. Парень, в общем-то, ничего. Сначала топорщился, но потом все пошло хорошо, без всяких силовых приемов.

– Это тот художник, который написал портрет Верта?

– Да, это он. По-видимому, художник неплохой. Я не специалист, но некоторые холсты, которые он держит на даче, производят впечатление.

– Андрей Алексеевич, – взмолилась Захарьина, – постарайтесь притащить его ко мне хотя бы часикам к пяти. А если можно, то раньше. Вы ведь понимаете, что таких совпадений и случайностей в жизни не бывает.

– Я догадываюсь, что вы имеете в виду, – ответил Анохин, – лично у меня сомнений нет.

– Скоро у меня будет Громилаар, постарайтесь приехать к завершению моего разговора с ним.

– Постараемся, – с официальной лихостью и бодростью отрапортовал Андрей Алексеевич.

– Да, – подумала Анна, – мотивы все разрастаются и разрастаются. Прямо какой-то мексиканский сериал.

Но в это время сотрудник, посланный встречать господина Громилаара, доложил, что важный гость прибыл. Анна быстренько посмотрела в зеркало, осталась довольна и решила разыграть перед американцем персонаж, в котором бы сочетались обворожительная женщина и глубоко утомленная борьбой с преступностью следователь-профессионал.

Вскоре в кабинет вошел симпатичный мужчина средних лет, невысокого роста, блондин с гладко зачесанными назад волосами удивительного белого цвета. Анна вышла из-за стола. Они галантно поздоровались и представились, при этом Захарьина отчетливо видела на лице американца все признаки с трудом скрываемого изумления. Анна усадила гостя в кресло, стоящее у приставного столика, сама уселась напротив и начала светский разговор о дороге и о превратностях московской погоды. Она рассказала, как было тяжело, но сейчас, слава богу, жара начала спадать. Господин Громилаар не удержался в рамках светского разговора и напрямую сказал:

– Я, конечно, кое-что понимаю в структуре российских правоохранительных органов, но позвольте спросить: ведь вы генерал?

– Ну в известной степени да, – ответила Анна. – хотя в России во все времена приравнивание чинов и званий военных, статских и придворных было несколько условным, но в принципе вы правы. У меня к вам встречный вопрос, похоже, личного плана: где вы так прекрасно выучили русский язык?

– О, – сказал польщенный американец. – Видите ли, первые 25 лет своей жизни я прожил в Эстонии или, как тогда говорили, в Эстонской ССР. Я происхожу из интеллигентной эстонско-немецкой семьи. По какой-то невероятной случайности мои предки не были репрессированы, всю жизнь жили в Эстонии, кроме времени эвакуации в Сибирь во время Второй мировой войны. В семье все прекрасно говорили по-русски, а мой отец очень поощрял мою любовь к русскому языку, говоря при этом, что негр должен знать английский язык в совершенстве.

Анна пропустила явную колкость мимо ушей. Громилаар продолжал:

– Потом это сослужило мне огромную службу, когда мы уже жили в США. Знаете, тогда был огромный интерес к российскому рынку, особенно в сфере нефти и газа. Ну и вы, конечно, понимаете, нужны были люди, владеющие языком, знающие хотя бы основы культуры русских, украинцев, казахов и других народов. Тогда ведь все братские республики говорили по-русски. Я начал свою карьеру на месторождении Тенгиз в Западном Казахстане. Кстати, по-тюркски я говорю тоже неплохо. Ну и вот так я дослужился до должности вице-президента по странам Восточной Европы и СНГ. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

– Конечно, конечно, – уверила его Анна.

– Тогда я позволю себе перейти к цели своего визита. Не буду скрывать, что мы очень обеспокоены и опечалены тем, что правоохранительные органы России начали расследование деятельности нашего московского представительства. Мы все опасаемся, что это может сильно повредить столь успешно развивающемуся бизнесу. Если вы сломаете деятельность нашего представительства, то хорошо от этого никому не будет. Ну, посудите сами. Российская сторона приобретает новую технику и технологии, опыт, возможности дальнейшего наращивания нефтедобычи. Поверьте, мы с глубоким сочувствием следим за успехами ваших нефтяников. Некоторые вещи не могут не вызывать уважения: за несколько лет вы увеличили добычу нефти, грубо говоря, с 300 млн тон до более чем 500 млн тонн. Скажу прямо, какой-то вклад в этот великолепный рывок внесли и поставки современного оборудования и технологий.

Речь американца была красивой и плавной. Конечно же Анна легко улавливала прибалтийский акцент, выражавшийся в чрезмерном удлинении гласных звуков. «Но вообще-то молодец», – подумала она.

– Господин Громилаар, – жестко, но вежливо сказала Захарьина. – Никакого расследования деятельности вашего московского представительства здесь нет. Были открыты два уголовных дела об исчезновении престарелой Эммы Марковны Розенфельд и об исчезновении ее сына Владимира Борисовича Розенфельда – главы вашего московского представительства. В рамках этих уголовных дел выяснились такие обстоятельства, которые представляют несомненный интерес не только для органов следствия, но, я полагаю, что они будут также интересны для руководства вашей компании. У нас есть определенные сомнения относительно того, что вы в полном объеме представляли то, чем занимался в Москве Владимир Борисович Розенфельд. Разрешите я коротко в процессуальных рамках расскажу вам то, что нам удалось установить достоверно и что подкреплено юридически обязывающими показаниями сотрудников московского представительства. Нескромный вопрос: вы уже встречались с господином Кляйном или другими сотрудниками представительства?

– Нет, – ответил Громилаар, – я сразу попросил о встрече с вами. Но, конечно, координаты и вводные дал мне господин Игорь Кляйн.

«А ты хитер, – подумала Анна. – Может, ты и не все знаешь, но подозреваешь, что здесь какая-то грязь. Не хочешь даже кончиком пальца замараться, молодец!»

– Итак, выслушайте мой короткий и правдивый рассказ.

Анна блестяще умела готовить саммари самых запутанных и «ветвистых» уголовных дел. Сложную картину расследованиядвух непростых дел она сумела ярко и образно изложить американцу не более чем за 10 минут.

– Вот такие дела, – закончила Захарьина.

– Вы меня огорошили, так говорят русские? – в глубокой задумчивости сказал американец. – Я вижу, что, по-видимому, мы допустили ослабление контроля за деятельностью нашего московского представительства.

– Дорогой мистер Громилаар, – сладчайшим голосом утешила его Анна, – разрешите, я выскажу свои предположения, подчеркиваю, только предположения о том, как сотрудники вашего московского представительства начали проявлять, прямо скажем, преступную самодеятельность. По-видимому, ситуация в нашей стране в 90-х годах прошлого века произвела на менеджмент американских компаний неизгладимое впечатление. Стало ясно, что для того, чтобы сделать что-то в России, а особенно сделать выгодно, нужно подмазать, дать на лапу и все в том же духе. Скажем прямо, я как работник правоохранительных органов не считаю такие соображения беспочвенными. Поэтому ваше руководство и, прежде всего, вы сквозь пальцы смотрели на обналичивание сумм, переводимых московскому представительству для, скажем так, коммерческого подкупа работников нефтяных компаний. Вы, дорогой мистер Громилаар, наверняка читали сочинения Николая Васильевича Гоголя и прекрасно помните, что взятки назывались в николаевской России рекомендательными письмами за подписью князя Хованского?

Взгляд американца потеплел.

– Как вы знаете, наше государство активно борется со всеми проявлениями коррупции и подкупа, но успехи здесь пока что невелики. Но ваши московские сотрудники затеяли грязную игру за вашей спиной. Я ни секунды не допускаю мысли о том, что история с подменой оборудования могла быть санкционирована штаб-квартирой.

– Что вы, что вы, – буквально застонал Громилаар. – Это кошмар какой-то. Это губит все наши планы. Как такое могло произойти?!

– Но вы же не хотели действенного контроля, боялись замараться малой грязью, а влипли вот в такую историю. У нефтяной компании Газойл из-за этих махинаций авария с гибелью людей. Сейчас служба безопасности Юнгфрау также ведет тотальную проверку. Уверена, что в отношении оборудования и технологий, поставленных Колорадо Текнолоджис такую же проверку проведут и другие наши отечественные компании. Мы вообще собираемся вызвать экспертов из вашего центрального офиса. Вам трудно будет сохранить высокие позиции, если не вы инициируете глубокую и всестороннюю ревизию восточного направления в деятельности Колорадо Текнолоджис.

– Конечно, вы правы, госпожа генерал, – хмуро признал Громилаар.

– Тогда я думаю, вы согласитесь ответить, на мои вопросы.

– Конечно, конечно, – закивал американец.

– Скажите, пожалуйста, – продолжала Анна, – почему вы раньше не обеспокоились отсутствием Владимира Розенфельда?

– Так не было причины, – удивился Громилаар. – Розенфельд рассказывал мне, конечно, по-своему историю с его мамой, попросил у нас отпуск – он ему полагался. Более того, он попросил нас о визовой поддержки для его мамы. Ей, конечно, и так бы дали визу. Но с поддержкой из Штатов все гораздо лучше и быстрее. Бумаги на его отпуск были оформлены. После чего Владимир позвонил мне и сказал, что уезжает за матушкой в Санкт-Петербург. Я спросил, не нужна ли наша помощь. Он мне ответил, что сам спасет ее от брата-бандита. Через неделю он собирался вылететь к нам. Мы считали, что Розенфельд в отпуске.

– Стоп, стоп, стоп, – перебила его Анна. – Когда был этот телефонный разговор?

– Он был в первые дни июля. Но если нужна точная дата, я позвоню своей секретарше, которая ведет учет всех моих переговоров.

– Замечательно, – сказала Захарьина, – вы меня очень обяжете. Тогда второй вопрос. У вас есть какие-нибудь планы по реформированию вашего московского представительства?

– Конечно нет, – удивленно ответил Громилаар. – Мы дождемся завершения вашего расследования. Я все доложу президенту компании и будем думать, что нам делать с нашим замечательным бизнесом в Москве.

– Вот это-то меня и интересовало. Мы все были бы заинтересованы, – продолжала наступать Анна, – чтобы, во-первых, мы по возможности выявили взяточников, а, во-вторых, и это главное, – предотвратили бы кошмарные аварии, аналогичные тем, которые произошли в компании Газойл. Я думаю, что вам самим надо проверить все и начать взаимодействие с нашими нефтяными компаниями. Постараемся вместе предотвратить самое худшее.

Когда Анна заканчивала эту возвышенную тираду, раздался звонок.

– Да, – ответила она в трубку, – заходите ко мне в кабинет.

Открылась дверь, и вошли Анохин вместе с симпатичным молодым человеком. Лицо Громилаара, сидевшего напротив входной двери, выразило крайнюю степень неподдельного изумления. Он прошептал: «Ху из ит?»

– Мистер Громилаар, – безразличным тоном ответила Захарьина, – это так, один наш свидетель. Не берите в голову. Мы же с вами уже заканчиваем.

– Но ведь это молодой Розенфельд!

– Да, – ответила Анна, – следствие по этим неприятным делам наполнено вот такими необыкновенными сюжетами. Давайте прощаться, – Анна опять начала входить в образ светской дамы. – Очень рада была познакомиться, – весело сказала она.

– А уж как я рад, вы не представляете, – через силу выдавил из себя Громилаар. – Сегодня я еще успею побывать в нашем московском представительстве. А завтра вылечу в Астану. Вы разрешите связываться с вами, если у нас возникнет в этом необходимость?

– Буду очень рада, – сказала Захарьина и проводила американского гостя до двери. Она была довольна, как прошел разговор с высокопоставленным американцем. Анна подбежала к своему столу, схватила трубку прямого телефона, связывающего ее со Смирновым, и весело сказала: «Все в порядке, прошло как по маслу, – ворковала Анна. – Когда будет время, вызовите меня, я доложу поподробнее».

Закончив разговор со Смирновым, Анна обратилась к молодому человеку, которого привел Анохин.

– Владимир Михайлович, сразу хочу предупредить вас, что наш разговор может иметь, а может и не иметь никаких процессуальных последствий. Я настойчиво попросила майора Анохина организовать нашу встречу. Вы готовы сотрудничать со следствием?

Молодой человек на секунду задумался, а потом сказал:

– После того как Андрей Алексеевич чуть ли не под дулом пистолета привел меня сюда, разве у меня есть выбор?

«Значит, все-таки Андрей Алексеевич, – подумала Захарьина. – Похоже, парень проникся уважением к симпатичному Анохину. Это хорошо».

Вслух же она сказала:

– Ну что вы, в любой момент вы можете встать и уйти. Чтобы не было сомнений – давайте пропуск, я его подпишу.

– Но вы ведь о чем-то меня хотели спросить?

– Конечно, – ответила Захарьина. – Скажите, Владимир Михайлович, вам известно, что вы как две капли воды похожи на исчезнувшего, а скорее всего, убитого Владимира Борисовича Розенфельда?

Молодой человек вскочил и истерическим тоном, так не вязавшимся с его очаровательной внешностью, закричал:

– Это не ваше дело. Почему этим интересуются следователи? Это наша личная жизнь.

Анна тоже встала с кресла.

– Послушайте, Володя. Я вас очень хорошо понимаю. Но мы здесь не сплетни собираем и не прохлаждаемся, а ведем расследование тягчайшего преступления. Нам надо знать правду. Скажите, у вас есть хоть какие-то предположения, так сказать, о причинах такого сходства.

– Ничего не знаю, – опять топорщился Володя Крохин. – И знать не хочу.

– Вы хоть видели-то Владимира Борисовича Розенфельда?

– Да, несколько раз встречались. Смотрел на меня как на диковинное животное в зоопарке.

– А вам не приходило в голову, что Владимир Розенфельд является вашим биологическим отцом?

– У меня один отец. И я никому не позволю ставить под сомнение отцовство моего папы. Все самое лучшее, что я видел в жизни, связано с папой. Михаилом Семеновичем Крохиным. Когда я женился, а это было три года назад, он стал отцом и для моей Кати.

Юноша все еще оставался «на взводе».

– Скажите, Володя, чем вы занимаетесь? Чем зарабатываете на жизнь? Ну и вообще как у вас дела?

– Я художник, имею высшее художественное образование, работаю много, кое-что удается. В последние годы картины мои стали потихоньку продаваться. Подделок и дурновкусия я не терплю. Поэтому денег, конечно, не много. Кстати, Катя, моя жена, – тоже художница. А вообще потребностей у нас немного. Главное, чтобы место для работы было. Как только мы институт окончили, папа нам на последние гроши снял студию. Знаете, есть такой дом художника на улице Вавилова? Мы там с Катей работаем. В общем ничего, живем нормально. А уж когда папа нам квартиру купил, тут вообще все пошло хорошо. А то две семьи в хрущевской двушке жили.

«Это я знаю», – подумала Захарьина и сказала:

– Так все-таки вернемся к теме нашей встречи. Какие у вас были отношения с Владимиром Розенфельдом?

– Никаких, – зло ответил Владимир. – Приехал как-то раз барин. Кстати, вместе с отцом приехал. Решил две картины мои купить.

– Ну и?

– Не продал. Я и так был ужасно расстроен, что один портрет, который я написал по фотографиям по просьбе папы оказался в кабинете Розенфельда. Не хотел с этим гадом иметь ничего общего.

– Ну, значит, вы что-то знали о своем происхождении.

– Знал, – буркнул Володя, – добрые люди в 11 лет мне объяснили, кто и что.

– Ну а вы поверили?

– Я же говорю, у меня один отец, а все остальное – ерунда. Когда я дома пытался говорить о том, чей я сын, мама так плакала, что я заткнулся. А когда Розенфельд был у меня, кстати, выбрал две хорошие работы, наверное, лучшие, что я написал, я сказал потом отцу, чтобы этого гада здесь больше не было. Папа похлопал меня по плечу и сказал тогда: «Он не гад, а несчастный человек». Вот все, что я могу рассказать.

– Владимир Михайлович, у меня к вам большая просьба, – ласково сказала Захарьина и как-то непроизвольно погладила руку молодого человека. – Свяжитесь по телефону с вашей мамой и попросите ее подъехать ко мне.

– Зачем вы мать-то мучить хотите? Думаете, ей приятно обо всем этом говорить?

– Знаю, что неприятно, но надо спешить. Убийца гуляет на свободе. Так что Володечка, позвоните маме. И майор Анохин быстренько привезет ее сюда.

Володя задумался.

– Гражданка следователь, – неуместно брякнул молодой человек, – мама сегодня с обеда дома. Работает она в знаменитом академическом институте. У них всегда-то было два присутственных дня, а сейчас вообще… Не сочтите за наглость, может быть, подъедем к нам домой, вернее, к моим родителям. Я как подумаю, что маму тащить в ваше заведение, так не по себе как-то. Потом пока она соберется… А так полчаса – и порядок. Вы ее допрашиваете.

Анна улыбнулась:

– Во-первых, не называйте меня гражданка следователь, это пережиток ранних советских времен, когда подозреваемый обращался к следователю товарищ, следовал ответ – волк тамбовский тебе товарищ. Те времена уже прошли. Зовите меня по имени-отчеству. Этого достаточно. А во-вторых, ваше предложение принимается. Только предупредите маму. И знаете, не пугайте ее. Пусть чай приготовит. Сразу предупреждаю вас, вы при нашем разговоре присутствовать не будете. Но если, – Анна посмотрела в свои бумаги, – Мадлен Федоровна, не захочет меня принять, тогда мы пригласим ее повесткой. Ну что, Андрей, подбросишь нас? А то я свою машину отпустила.

– Конечно, поехали, – с готовностью кивнул Анохин.

* * *

Через двадцать минут Захарьина, Анохин и Владимир Крохин стояли перед дверью новой квартиры семейства Крохиных. Квартира была расположена в старом монументальном доме на Кутузовском проспекте. Богатый холл с пустым гнездом для консьержки, отделанные дубовыми панелями коридоры и лестницы. «Я бы здесь никогда не смогла жить, – подумала Захарьина, – во всем какое-то обветшание, пришедшие в негодность остатки былой роскоши». Она как-то с болью подумала о том, что для скромного пролетарского семейства Крохиных, видимо, важным элементом социального реванша стало приобретение квартиры в таком вот когда-то номенклатурном доме. Еще бы! В этом же квартале стоял дом, в котором жил дорогой Леонид Ильич и другие члены высшей советской элиты.

Володя позвонил, и через несколько секунд дверь им открыла интересная женщина, маленького роста (около 155 см), стройная, без грамма лишнего веса, с замечательной копной волнистых волос и совсем молодым лицом. Захарьина знала, что встретившей их даме пятьдесят лет. Но на вид ей никак нельзя было дать больше сорока. Кожа, обычно выдающая возраст женщины, была в идеальном состоянии. К приезду гостей хозяйка была готова. Полноценный макияж и подобранная со вкусом одежда – белый джемпер и брендовые джинсы – говорили о том, что визит следователей не застал ее врасплох.

Мадлен Крохина впустила гостей, решительно пресекла попытки снять обувь и надеть тапочки и провела всех в комнату, являвшуюся, по-видимому, гостиной. Во всем чувствовались приметы неожиданно свалившегося на семью благосостояния. Евроремонт был подчеркнуто новым, мебель дорогая, но громоздкая и нефункциональная, а вся обстановка какая-то бутафорская. Если сама Мадлен была стильной и знающей как подать себя эффектной женщиной, то ее квартира была образцом какой-то бестолковости и несуразности. Было видно, что жить «дорого и богато» хозяйка еще не научилась. Да и хотела ли она этого?

Анна выразительно дала знак Володе Крохину и майору Анохину, и они удалились на кухню. Захарьина коротко поведала о следствии и достигнутых результатах и обратилась к Крохиной:

– Мадлен Федоровна…

Однако женщина перебила ее:

– Зовите меня Мадлен. Понимаете, мои родители, советские интеллигенты в первом поколении, дали мне совершенно не соответствующее отчеству имя. Мадлен Федоровна – жуткая безвкусица. Поэтому я стараюсь делать так, чтобы меня все называли просто – Мадлен.

– Хорошо, – согласилась Захарьина. – Скажите, Мадлен, биологическим отцом вашего сына является Владимир Розенфельд?

– Да, – ничуть не смутившись, ответила женщина.

– Расскажите мне, пожалуйста, эту историю, – обратилась Захарьина к Мадлен. – Как это все произошло и кто что об этом знает? Дело в том, что мы стараемся как можно подробнее воссоздать обстановку вокруг Розенфельда. И нам нужны детали. Мы считаем его исчезнувшим, но мои опыт и интуиция подсказывают, что он убит. Я вас очень прошу помогите следствию.

– Госпожа Захарьина, – с явным волнением, но твердо и разумно начала свой рассказ Мадлен. – Я очень рада, что вы меня допрашиваете, потому что вы все равно узнали бы об этом со всякими добавлениями и искажениями. Лучше уж я вам все расскажу из первых уст. Дело было так. Мы все учились в одной группе – Розенфельд, Кляйн, Брахман, Крохин и я. Все мы были друзьями. На первом и втором курсах мальчишки ухаживали за мной. Кто с большим успехом, кто с меньшим. На третьем курсе появился Розенфельд, и я сошлась с Володей. Он как-то так сделал, что я и пикнуть не успела. Перетащил меня жить к себе. Ему как раз родители устроили квартиру. Скандал в моей семье был ужасный. Отец чуть не убил меня. А заодно и Володю. Ну стали мы жить и поживать. На четвертом курсе я поняла, что беременна. Сказать по правде, обрадовалась. Была уверена, что сейчас Вова поведет меня в ЗАГС. Для уверенности были основания. Незадолго до этого он возил меня в Ленинград, познакомил с родителями. Ну и вообще обращался со мной как с явной невестой. Когда сидели у них за столом, его папа Борис Натанович пожелал нам счастья и многих лет совместной жизни. По-видимому, я понравилась и его маме Эмме Марковне. Страшно рада, что вы ее все-таки нашли.

– Да-да, мы все очень этому рады, – согласилась Захарьина. – Прошу вас продолжайте.

– Но предложение последовало мне совсем иного рода. Когда я сказала, что беременна, Владимир Розенфельд указал мне на дверь, объяснив при этом, что залеты у шлюх – их личное дело.

– В чем же причина такого чудовищного поступка? – спросила Захарьина и непроизвольно положила руку на живот. Ей было отвратительно думать, что женщину в положении можно так унизить.

– Причина – самая простая. Вскоре после нашей поездки в Ленинград Розенфельд встретил девушку по имени Алина. Действительно, хорошая девочка, из семьи ленинградских ученых. Потерял голову. Они потом и поженились, правда, много лет спустя я узнала, что он и ее бросил. Тогда же положение мое было ужасным. Представляете, что со мной делалось?! Родители заявили, чтобы ноги моей в их доме не было. В тот момент меня спас Мишка. Я только тогда поняла, какого человека я не замечала. Он потащил меня в ЗАГС, и нас тут же расписали. Чего уж там он говорил, как убедил обойтись без месячного ожидания – я не знаю. Но Миша очень не хотел, чтобы я в ЗАГСе была с большим животом. Потом родился ребенок. Вы его сегодня видели. Роды были ужасными. Уж почему меня так угораздило, я не знаю. Но после этого выяснилось, что детей у меня больше не будет никогда. Конечно, Миша знал, кто отец нашего ребенка, да и как тут не знать. За все 25 с лишним лет я не услышала ни одного упрека, ни одной насмешки. А уж какой он отец! Даже говорить трудно. Вообще Мишка – святой. Мы назвали мальчика Володей, в честь моего деда, которого я очень любила. Я еще девочкой решила, что, если у меня родится сын, назову его так. И это несмотря на то, что, конечно, имя напоминало нам всем биологического отца Вовочки.

– Скажите, – решила уточнить Захарьина, – а как Вова узнал о том, что ваш супруг не является его отцом?

– История обычная. Добрые люди рассказали. Да к тому же к годам десяти Вовина внешность говорила сама за себя. К сожалению, ни на Мишу, ни на меня он совершенно не похож.

– Да уж, – промямлила Захарьина. – Скажите, пожалуйста, а как вы вновь стали общаться с Розенфельдом?

– У нас были тяжелые времена, денег катастрофически не хватало. А он предложил Мише работу, платил просто сказочно. Несколько раз он бывал у нас дома. Мише он сказал, что было, то было, теперь живем и работаем по-новому. У Вовы картины хотел купить. Тот уперся и не продал. Вообще-то все было ничего. Но месяца два назад Розенфельд как с цепи сорвался. Приехал сюда, в нашу новую квартиру, когда Миша был на работе. Уселся вот на этот диван и потребовал, чтобы я легла с ним.

– Вот прям так? – изумилась Захарьина.

– Он всегда был прост в обхождении, – усмехнулась Мадлен. – Сказал, что он думал, что я стала старой развалиной, а я ею не стала.

– Это святая правда, – прокомментировала Захарьина.

– Сказал мне, – продолжала Мадлен, – что ему изменила невеста и что я должна заменить ему ее. Я чуть в обморок не упала, – продолжала женщина. – Володя сказал, что если я еще ничего в постели, то он женится на мне, ведь у нас же сын. Я ему ответила, что этот сын убьет его, если узнает о таких прекрасных планах, – сказав это, Мадлен с ужасом замолкла.

Анна сделала вид, что ничего не заметила:

– А что было потом?

– Потом? Потом я попросила Розенфельда уйти. А он начал заламывать мне руки и чуть было не изнасиловал. Я, конечно, с виду игрушечная, но тут вцепилась в его поганую рожу и начала так орать, что он испугался. «Ты что дура, – кричал он на меня. – Люди сбегутся!» В общем выставила его. И больше я его не видела.

– А муж и сын знали о том, что произошло? – прямо спросила Захарьина.

Мадлен задумалась. Выдержав паузу, она горестно выдавила из себя.

– Вы же все равно узнаете. После того как я выставила Розенфельда, стала думать, что сказать мужу и сыну. Вид у меня был еще тот. Фонарь под глазом, синяки на шее и руках. Так ничего придумать не могла, сидела и плакала. Тут зашли Вовочка и Катя, я, конечно, ничего не сказала, но он как-то сам догадался. Только спросил меня: «Это был он?» Вот так. Потом я все рассказала Мише. Только он мог уберечь Вову от каких-то ужасных поступков. Отца он очень любит и слушается беспрекословно. На следующий день Катю попросила, чтобы не отходила от него ни на минуту. А тут они как раз уехали в Краснодарский край к Катиным родителям. Ну а дальше вы все знаете.

В это время раздался звонок. Анна соединилась, и Федор как-то уж очень серьезно сообщил, что им нужно увидеться, потому что он располагает совершенно неожиданной информацией. По тону мужа Анна поняла, что ничто хорошее их не ожидает. «Сейчас Анохин даст тебе адрес, – сказала Анна, – подъезжай к нам на Кутузовский проспект. Мы с Андреем будем ждать тебя». «Ладно», – буркнул Измайлов и дал отбой. Анна решила закруглять разговор с Крохиной.

– Мадлен, – начала она, – ситуация сложная. Дальнейшие недомолвки и увиливания могут сильно осложнить и без того непростую ситуацию вокруг ваших мужчин. Сейчас они так же, как, впрочем, и вы, являются главными подозреваемыми в убийстве Владимира Розенфельда. Если они будут продолжать врать и вилять, узел может затянуться. По-видимому, вы имеете большое влияние и на мужа, и на сына. Убедите их рассказать мне правду. «Одна неправда нам в убыток и только правда ко двору», – Анна процитировала Твардовского. – Скажите мужу, чтобы он завтра посетил меня на службе не позднее 10.30, а сыну, чтобы он явился к 9.30.

Анна насколько возможно тепло попрощалась с экзотической женщиной Мадлен и Володей Крохиным и вместе с Анохиным отправилась на улицу ждать приезда Федора.

* * *

Измайлов приехал грустным и насупленным. Его распирало от полученных новостей. Но, увидев жену и майора Анохина, он сменил тактику:

– У меня, конечно, важные сведения, – сказал он. – Но по вашим озадаченным личикам чувствуется, что ваши новости, наверное, перетянут мои. Давай, Аня, докладывай, – командирским голосом приказал Измайлов.

Государственный советник юстиции третьего класса ничуть не обиделась на тон майора МВД в отставке, а, наоборот, коротко изложила Федору результаты разысканий оперативников Андрея Анохина, который даже слегка покраснел от гордости. Не обошла стороной она и интересный разговор с господином Громилааром.

– Столько новостей за один день, – грустно сказал Измайлов. – Сейчас я вам еще добавлю. Мои украинские друзья добро помнят и сделали все возможное, чтобы в тамошнем бардаке добыть необходимую нам информацию. Так вот слушайте и не падайте в обморок. Значит, дело было под Полтавой. Это я иносказательно говорю. В действительности дело происходит в маленьком городке Новоазовск, что недалече от Мариуполя. Никакой Оксаны Пушкарь нет. Была такая женщина, украинцы этого не отрицают. Но подполковник Головченко рассказал мне, что шесть лет тому назад Оксана Пушкарь погибла в автомобильной катастрофе. Жалко, конечно, женщину. Но дальше еще интереснее. У этой самой Оксаны имелась сестра-близнец. Оксана была женщиной положительной, избегала всяких связей, вела замкнутый образ жизни. В основном находилась при маме. В противоположность этому сестра Лариса была девушкой бойкой, энергичной, два раза ненадолго выскакивала замуж. Родила дочь Юлю. И представьте себе, два раза состояла под судом. Обе судимости получила в Донецке. Там какая-то ерунда – мелкое воровство в торговой сети. Первый раз отделалась условно. Второй раз ее укатали на три года. Вышла на свободу она через несколько месяцев, украинцам негде и не на что содержать своих зэков. Через какое-то время, точно установить это мои ребята не могут, Лариса стала на долгое время исчезать с исторической родины. Явно, была где-то на заработках. Приедет на неделю, осыпит мать и дочь подарками и опять уезжает. Все это время дочка Юля жила с бабушкой. Новоазовск – город крохотный, все всё про всех знают. Так что Лариса Пушкарь – личность, можно сказать, знаменитая. Но ничего худого в человеческом смысле люди Головченко не нарыли. Вот такая вот история. Выводы напрашиваются сами. Жена твоего Михаила Розенфельда – это и есть Лариса Пушкарь, а никакая не Оксана. Видимо, она приехала в Россию с чистым паспортом и провернула дело по получению российского гражданства. Похоже, деньги на это у нее были. Потом устроилась сиделкой в семье Розенфельда, стала его женой. Жизнь удалась. Но тут исчезает старушка свекровь, влезаешь ты, потом ее за горло берет капитан Громов, и она понимает, что ее непременно разоблачат. В этой ситуации она решает смыться в родной Новоазовск, где и принимает свое прежнее обличие. А рисковая баба, верно? – заключил свой рассказ Измайлов.

– Это точно, – ответила Захарьина.

– Да, забыл сказать самое интересное. Сейчас эта Лариса-Оксана живет в домике матери в городе Новоазовске. Думай, Аня, что с этим делать. Но полагаю, что официальные ответы на российские запросы придут не раньше, чем через недели две.

– Пусть над этой историей думает Михаил Борисович, – грустно ответила Анна. – Это его личная жизнь.

После некоторой паузы она сказала Анохину:

– Давайте прощаться, Андрей Алексеевич, мы с Федором Петровичем поедем за подарками. Завтра вечером мы отбываем в Питер. В субботу исполняется три года нашей Верочке. Мы должны быть во всеоружии.

– Как время быстро летит, уже три года, – вежливо парировал Анохин, вылезая из автомобиля Измайлова. Майор устало поплелся к своему потрепанному фордику.

– Анюта, – сказал Федор Петрович, – все вопросы с билетами я решил. Твой любезный друг Борис Николаевич предупрежден, будет ждать нас.

– Тогда я сейчас сообщу о нашем приезде Михаилу Розенфельду, – сказала Анна. – Иногда я думаю, Федя, как я жила без тебя. Ты ведь как каменная стена. В любой момент. Ну, давай поехали. В добрый путь.

Пятница, 20 августа

Утро началось с допроса Володи Крохина.

Молодой человек сидел, нахохлившись, и упорно отводил глаза, стараясь не встречаться взглядом со старшим следователем по особо важным делам. Захарьина, напротив, была сама любезность и всем свои видом демонстрировала расположенность к сидевшему перед ней человеку.

– Скажите, пожалуйста, Владимир Михайлович, – начала Захарьина допрос, – как вы жили то время, которое прошло после безобразной сцены, связанной с приходом Владимира Борисовича Розенфельда к вашей маме в квартиру? Он тогда вел себя, прямо скажем…

Володя заметно покраснел:

– Вы же все знаете. Этот гад чуть не изнасиловал маму. Ну и я конечно же хотел убить его.

– Так, вы признаете, что у вас было такое желание? – сказала Анна и выразительно посмотрела на Трефилова.

– Скрывать не буду. Попадись он мне под руку, грохнул бы ничтоже сумняшеся.

– Вам удалось реализовать этот замысел?

– Крови биологического отца на моих руках нет, – спокойно ответил Владимир Крохин.

– А что же помешало реализовать ваш план?

– Не что, а кто. Мои близкие люди. Катька просто повисла у меня на руках. Шагу не давала ступить одному. Мама плакала, а потом отец прочитал мне лекцию о том, что надо уметь прощать людей. Папу все считают человеком недалеким, резко проигрывающим в сравнении с его блестящими друзьями. Но папа – человек очень глубокий, думающий. Как-то так он всю ситуацию повернул, что я призадумался. Не бросил бы Розенфельд девушку по имени Мадлен, не было бы счастливого брака родителей. И папа с мамой не имели бы стольких лет счастья. Представляете, как все вывернул. Ну, в общем, все вместе они вытолкали нас с Катей в Геленджик на море. Там Катины родители живут. И знаете, такая жадность меня охватила. Часов по двенадцать в день работал. Писал и пейзажи, и жанровые сцены, и рынок. Но, конечно, главное, свою жену. Геленджик, конечно, дыра страшная, но летом это великолепно.

Захарьина нахмурилась:

– Скажите, вы не бывали в Москве в эти счастливые для вас дни?

Крохин замялся.

– Ну один раз прилетал. Надо было встретиться с агентом, который пристраивал мои картины. Двое суток был в Москве. Даже к матери с отцом не зашел.

– Катя прилетала с вами? – уточнила Захарьина.

– Со мной прилетала, – задумчиво ответил Крохин-младший. – Она теперь меня от своей юбки ни-ни.

– Назовите дату этого приезда, – потребовала Захарьина.

– Я был в Москве 5–6 июля.

– А не виделись ли вы, случайно, с Розенфельдом в эти дни? – спросила Анна.

– И даже намерения не имел, – легко и просто ответил Володя.

«Вообще-то этот ангелоподобный паренек – хитрец, – решила Захарьина. – Признает то, что может быть легко проверено, например, по спискам пассажиров авиационных рейсов, а вот свидание с Розенфельдом – это, конечно, вопрос».

– А вы мне не врете, господин Крохин? – подчеркнуто официально наседала Анна.

– А какие у вас есть основания подозревать меня во вранье?

– У людей моей профессии всегда есть основания подозревать своих визави во вранье. Ну, всего хорошего, – подытожила разговор Анна. – Не уезжайте, пожалуйста, из Москвы и держите телефон включенным. Вы нам еще понадобитесь.

Володя сухо попрощался.

– Господин Крохин, – вернулась к официальной части мероприятия Анна, – посидите немного в соседнем кабинете. Петр Петрович подготовит протокол и даст вам его на подпись.

– Как прикажете, – грустно сказал Владимир и вышел из кабинета.

Трефилов пригласил Крохина-старшего.

В кабинет вошел Михаил Семенович. Увидев его, Захарьина, Анохин и Трефилов, не сговариваясь, переглянулись. Не заметить перемены, произошедшие в Крохине за последние дни, было невозможно. Перед детективами сидел не полный сил пятидесятилетний мужчина, а нездоровый сломленный жизнью старик. Серая кожа, круги под глазами, потухший взгляд, опустившиеся плечи и дрожащие руки.

– Михаил Семенович, – ласково спросила Захарьина, – по-моему, вы плохо себя чувствуете. Может быть, перенесем допрос? Кстати, вы по-прежнему отказываетесь от услуг адвоката?

– Не поможет мне адвокат, – похоронным тоном сказал Крохин.

– Мне стало известно, что Розенфельд устроил безобразную сцену вашей очаровательной супруге. Мадлен ведь рассказала вам о моем вчерашнем визите. Не стану скрывать, что и у вас, и у вашего сына Владимира, по-видимому, имелся очень сильный мотив наказать Розенфельда. Вы встречались с Владимиром Борисовичем после указанного инцидента?

– Конечно, встречался, – ответил Крохин. – Работаю же я у него.

– И вы не предприняли никакой попытки вздуть этого наглеца?

– Знаете, – ответил Крохин, – если бы не этот наглец и мерзавец, я бы никогда в жизни не подступился к Мадлен. Вообще-то Вова Розенфельд – одинокий, глубоко несчастный человек. Но посудите сами. Решил жениться на девушке, она ему наставила рога. Да с кем? С его лучшим другом. Брахман, которому он всецело доверял, не чист на руку. Да и я не лучше. Конченый я человек, – промямлил Крохин.

– А вне офиса вы встречались с Розенфельдом?

– Нет, этого не было, – ответил Михаил Семенович.

– Я могу констатировать, – сказала Захарьина, – что вы не убивали своего институтского друга.

– Да, – четко ответил Крохин, – убийство – это большой грех.

– Так, еще один вопрос, – спокойно сказала Захарьина. – Вы можете дать мне список людей в компаниях Газойл и Юнгфрау, которым вы в качестве курьера, подчеркиваю, курьера, заносили гостинцы от господ Розенфельда и Брахмана?

– Все-таки взяточников ловите? – уныло спросил Крохин.

– Э, милый мой Михаил Семенович, коммерческий подкуп и взятка – вещи тонкие. До сих пор в нашем законодательстве они определены очень примитивно. Конечно, здорово, когда берешь чиновника в момент получения взятки в виде кейса с мечеными купюрами. Тут все более или менее ясно. Доказывай умысел, выявляй неправомерные деяния и сажай виновных. В большинстве же случаев все гораздо сложнее.

– Если дадите ручку и бумагу, списочек вам напишу.

– Будьте любезны, – сказала Захарьина, пододвигая Крохину стопку бумаги и ручку.

Составление списка не заняло много времени. Михаил Семенович поставил внизу жирную красивую подпись и, казалось бы, с каким-то удовлетворением вдруг буркнул:

– Помирать – так с музыкой.

Впоследствии Захарьина сильно жалела о том, что не обратила внимания на, казалось бы, глупую присказку.

– Михаил Семенович, – начала прощаться довольная Захарьина, – мы еще увидимся не один раз и будем уточнять все возможные детали.

Крохин, пошатываясь, пошел к двери.

– Господин Крохин, – вскричала Анна. – Ваше лицо приняло цвет малинового варенья. Вам нужно срочно измерить давление и принять лекарство. Петр Петрович, проводите Михаила Семеновича до нашей санчасти.

Крохин не выразил ни согласия, ни сопротивления и сопровождаемый Трефиловым вяло вышел в коридор.

* * *

В конце рабочего дня за ней на работу заехал Федор. Анна передала ему ксерокопию списка Крохина.

– Вот, понимаешь, был спасительный список Шиндлера. А теперь список Крохина, который позволит нам хоть чуть-чуть прошерстить заворовавшихся товарищей. Смотрю я, Аня, на нефтяные компании и, попросту говоря, балдею. Получают такие зарплаты, бонусы, всякого рода кормления, и надо же – занимаются такими делами. В списке Крохина по нашей компании четыре человека, которые имели прямое отношение к поставкам оборудования. А во главе – вице-президент Кошеваров. Почему Серебровский не выгонит его к чертовой матери? Ведь были же и другие сигналы. Но ведь нет. Сейчас созвонюсь с Дунаевым. В понедельник будем прорываться к Серебровскому.

* * *

В Петербурге на перроне Московского вокзала Анну и Федора встречал Михаил Розенфельд. В сторонке скромно стоял и ждал любимый таксист Борис. Розенфельд был похож на большую испуганную птицу. Его взгляд выражал надежду, страх и сомнения.

– Михаил Борисович, – сказала ему Анна, – у нас для вас неприятные, но обнадеживающие новости. Сейчас мы сядем к вам в машину. И Федор Петрович расскажет то, что ему удалось узнать через своих украинских коллег. А Борис Николаевич пока подождет нас. Потом мы уедем в отель к родителям и дочке. А вы решайте, что делать.

Вся компания подошла к машине Розенфельда. Федор и Михаил уселись на передние сиденья. Аня вместе с багажом пошла устраиваться в машину Бориса Николаевича. Она не могла второй раз выслушивать душераздирающую историю про Оксану-Ларису. Разговор мужчин оказался не коротким. Анна очень волновалась, ей так хотелось поскорее к дочери и родителям, но она понимала, что мужчинам есть, о чем поговорить. Наконец Розенфельд и Измайлов вышли из «рено логан».

Михаил Борисович выглядел потрясенным. Однако Анна увидела в его лице нечто новое. Она увидела надежду. «Бог даст, все будет хорошо», – подумала Захарьина. Они сели в машину и поехали по вечернему Санкт-Петербургу в сторону Карельского перешейка.

Суббота, 21 августа

Ну вот и наступил славный день рождения любимой дочери. В этот день ни о чем другом Анна не хотела и не могла думать. Нежное, розовощекое, беленькое существо поглотило все ее чувства и мысли. В сознании Анны три года были необыкновенно важной датой. Младенчество закончено. А впереди еще столько интересного. Правда, Анну немного беспокоило то, что ее трехлетнюю девочку на улице все принимали за пяти– и даже шестилетнего ребенка. «Конечно, – думала Анна, – папа у нас не маленький. Да и я, слава богу, тоже». Но такой детский великан явно выделялся из толпы окружавших детей. Федор, который прекрасно знал о волнениях жены притворно сострадательно утешал Аню: «Ну ничего, в баскетбол Верочка будет играть, да и в волейболе нужны высокие девушки. Все ничего». Конечно, Захарьина понимала, ее опасения насчет роста – обычная материнская тревожность. В свои три года Верочка была прекрасно развита, говорила отлично. Особенно она была увлечена фигурками динозавров. «Это что такое?» – спросил однажды папа, рассматривая какое-то рогатое безобразие. «Это тиратопс», – скучающим голосом ответил ребенок, которому в тот момент было два года. «Далеко пойдет», – подумал Федя, который не понимал, как такие названия можно было в принципе придумать.

Быстро подрастая, Вера входила в замечательный возраст «почемучек». Однажды чудный ребенок спросил Германа Владимировича: «Дедуска, а правда, что ты людям головы отрезаешь?» Академик Захарьин со всей серьезностью объяснил ребенку, что головы-то он как раз не отрезает, а лечит, вынимает из них разные ненужности. Но Верочка пошла дальше: «Дедуска, а правда, что ты папочке головку резал?» – «Правда, правда, Верочка», – ответил Герман Владимирович. «А потом зашил», – проявила эрудицию Вера. «Да, зашил, – ответил дед, – и видишь, как хорошо получилось. Папа здоровый как новенький». – «А почему же тогда мама говорит, что мозги у него последние?» – «Это она так, в шутку», – смущенно закончил разговор Захарьин.

Сегодня был запланирован торжественный обед. В ресторане на последнем этаже отеля, где открывался живописный панорамный вид на Финский залив, был накрыт чудесный стол. Но это было не главное. Главным был потрясающий торт, который дочка уговорила родителей показать ей сразу, не дожидаясь сладкого. Когда Вера увидела это чудо искусства, сделанное в кафе «Север» (оно же «Норд»), она не удержалась и захлопала в ладоши. Анна воткнула в торт три больших свечки и подожгла фитили.

– Вот как задуешь три огонька – значит тебе будет три года, – объяснила она дочке.

Процедура задувания свечей прошла успешно. И все собравшиеся в полной мере отдали должное угощениям и напиткам.

Главой стола и общепризнанным центром внимания был, конечно, Герман Владимирович. Он шутил, балагурил, ласкал внучку и дочку. Был благостен и велеречив. Каждый мог увидеть, что знаменитый нейрохирург наслаждался жизнью. Слово взял Федор. Как всегда, он говорил веско, спокойно, с чувством. Его тост сводился к тому, что Герман Владимирович спас жизнь сотням людей. И вот господь, видя такие его старания, зная его честность и бескорыстие, послал ему награду. Их было три этих награды. Лидия Николаевна, Анна и вот, наконец, любимая внучка.

Анна заметила, что Федор говорит прекрасно. Она слышала его тосты не в первый раз. Но на этот раз Измайлов превзошел самого себя. Герман Владимирович расплакался. Он не стеснялся своих слез. А потом вдруг сказал:

– Налейте бокалы. Я скажу. Мы с Лидой прожили долгую и интересную жизнь. Было много трудностей, но и счастья было много. Кто-то может мне не поверить, но теперь, когда я глубокий старик, я знаю точно: нет ничего дороже внуков. Спасибо Федор и Анна, что вы нам с матерью подарили это сокровище. Дай бог вам счастья. – А потом резко сменив тон, он вдруг сказал: – Может быть, поработаете над приумножением сокровищ семьи?

Все зааплодировали, но при этом Анна с Федором заговорщицки перемигнулись. Сообщать радостную новость за праздничным столом не хотелось.

Вечер прошел весело. Гуляли по парку, ходили к начавшему остывать морю, «топили» солнце. Возвращаясь в отель, Анна спросила родителей: «Когда будем эвакуироваться из этого замечательного пристанища московских беглецов?»

– В школу нам не идти, – легкомысленно ответила Лидия Николаевна, – потом ты посмотри, папа ведь отдыхает. Лучше уж, чтобы в Москве еще что-нибудь заварилось, тогда дедушка продолжил бы отдыхать с внучкой в хороших условиях.

– Договорились, – радостно сказала Анна, – конечно же папочке надо хоть немножко передохнуть.

– А что? Я в порядке, – сказал Захарьин. – Жалко, конечно, что культур-мультур никакой. Ну да телевизор имеется. Думаю, неделька у нас еще в запасе есть, – продолжил Герман Владимирович. – Э, хорошо-то как, господи. Потом, Ань, я, конечно, по телефону все говорил, но телефон – это ерунда. Тепло не передает. Огромное тебе спасибо за Эмму Марковну. Ты даже не представляешь себе, что ты сделала для всех нас, стариков, хорошо знавших Розенфельдов. Ужас охватывает, как подумаешь, что ей пришлось бы умирать на чужбине. А что с ее сыном Вовкой?

Анна прижала пальцы ладоней к вискам:

– Папочка, ради бога, не надо хотя бы сегодня.

– Хорошо, хорошо, молчу. Давайте потихоньку пойдем спать.

Все попрощались и разошлись по комнатам отдыхать.

Воскресенье, 22 августа

Следующий день начался для Анны так же приятно, как закончился предыдущий. Позднее пробуждение, долгая зарядка с криками Верочки «Бопс, бопс!». Захарьина сделала длинную пробежку, потом с удовольствие завтракала. Несмотря на вчерашнее застолье, ее аппетит был в полном порядке. Она пила уже четвертую чашку крепкого чая с клубничным джемом, когда вдруг раздался звонок.

– Анохин, – тревожно шепнула она Федору. – Слушаю, Андрей.

Анохин что-то бурно рассказывал по телефону, и Федор видел, как меняется лицо Анны. Секунду назад румяная и свежая, она была буквально раздавлена сообщением Анохина. «Что-то очень нехорошее», – решил Измайлов. Рука жены дрогнула, и она чуть не обварилась горячим чаем.

– Перезвони, пожалуйста, через пять минут, – сказала она Анохину и как-то потерянно обратилась к мужу: – Михаил Крохин повесился у себя на даче и оставил предсмертное письмо с признанием в убийстве Розенфельда. Нам надо в Москву. Сейчас Андрей Алексеевич позвонит и расскажет детали, но это не отменяет главного – скорей в Москву. Эх, если бы я была более внимательной. Ты знаешь, после пятничного разговора с Крохиным, я должна была предположить что-то подобное. А у меня уже голова была забита Вериным праздником.

Анна с Федором вышли из отеля и уединились в небольшой уютной беседке, которая по счастью была пуста.

– Анохин, – сказала она в трубку, когда раздался телефонный звонок, – расскажи мне детали, но прежде всего сделай главное – задержи Вову Крохина.

– Как?

– Что как? По подозрению в убийстве Владимира Розенфельда. Ты меня понял?

Анохин отрапортовал, что все будет сделано. Вова Крохин и его мать были рядом с ним.

– Когда и где это случилось? – спросила Захарьина.

– Вчера Крохин был на даче, один, без жены. Не вернулся ночевать. Мадлен подумала, что Михаил Семенович принял лишнего и заснул. Сегодня утром она села в электричку, кое-как добралась до дачи и увидела страшную картину. Муж висел на веревке, перекинутой через несущую балку террасы. Вот такие дела.

– Это не может быть имитация самоубийства? Ты, Андрей, понимаешь меня. Как вариант: убили и маскируют под самоубийство. Я тебя очень прошу, Андрей, – продолжала Анна, – вытаскивай скорее туда Любовь Сидорову. Я ей тоже попытаюсь дозвониться. Во имя всего святого. Воскресенье не воскресенье, нужна именно она. Пусть посмотрит все внимательно. Любовь Николаевна – женщина умная, от нее ничего не ускользнет. Мы с Федором Петровичем будем выдвигаться в Москву, скорее всего, через Пулково. Прости за назойливость, Андрей, еще раз прошу задержи Вову Крохина.

– Есть, – отрапортовал Анохин.

Захарьина и Измайлов поспешили в отель за вещами. Перед входом они встретили дочку с бабушкой и дедушкой. Все они собирались идти на пляж.

– Вы с нами? – поинтересовался Герман Владимирович.

– Нет, папочка. Нам срочно нужно в Москву. Свяжись, пожалуйста, с Борисом Николаевичем, чтобы немедленно был здесь. А мы пока соберемся и займемся билетами. Надо срочно, срочно, срочно. Федя собирайся.

– Я-то что, – рассмеялся Федор, – веревочкой подпоясался и готов. Это кто-то другой у нас чемоданы барахла возит.

– Ладно, Федя, не до шуток сейчас, – проворчала Анна.

Уже через час Федор и Анна ехали по старому Приморскому шоссе в сторону Санкт-Петербурга.

* * *

Около восьми вечера Анна вошла в свой рабочий кабинет, где ее ждали Андрей Алексеевич Анохин и Петр Петрович Трефилов. Все выглядели усталыми и расстроенными. Поздоровавшись с Трефиловым (с Анохиным она провела на связи последние несколько часов), Анна обратилась к мужчинам.

– Вот что, ребята, сейчас нам предстоит выиграть или проиграть важнейшую битву этого уголовного дела. Все зависит от того, как мы проведем кампанию. Помогайте мне. Помогайте, наплевав на чины и субординацию.

– Анна Германовна, – удивился Анохин. – Так дело можно считать закрытым. Убийца сознался. Я его сам из петли вынимал.

– Эх, Андрей, – зло сказала Захарьина, – тот, кого ты вынимал из петли, – отнюдь не убийца, а самая настоящая жертва.

Анохин почувствовал, что пропустил сильный удар.

– Неужели не видно, типичный самооговор, отягченный самоубийством!

– Откуда это видно, – упорствовал Анохин, да и Трефилов удивленно поднял брови.

– Оттуда, – с сожалением ответила Анна. – Нужно рассматривать явления не изолированно, а в контексте уголовного дела в целом. Вы только посмотрите, что написал покойный Крохин. «Я больше так не могу. Я убил Розенфельда и ухожу». Подпись. Любаша, конечно, все проверит, но ни секунды не сомневаюсь, что почерк крохинский. Сейчас я вам покажу, что к чему. Вову Крохина ко мне.

В кабинет Захарьиной вошел человек, которому, как нельзя лучше, подходило определение – исполненный яростью. Без процедуры приветствия и получения необходимого минимума выражения сочувствия Крохин-младший буквально набросился на государственного советника юстиции третьего класса Захарьину.

– Вы убийца! – крикнул он старшему следователю. – Вы довели до самоубийства моего отца. Вы разрушили нашу семью. Мы все не представляем, как нам жить дальше.

Крупная фигура Владимира буквально нависла над Захарьиной. Казалось, еще мгновение – и этот человек просто раздавит ее. В действительности все произошло иначе. Анна Германовна стремительно выпрямилась, причем сделала это так, что своей грудью буквально оттолкнула мощный корпус Крохина-младшего.

– Ах ты, сучонок, – грозно закричала она, – это ты смеешь обвинять меня в доведении твоего отца до самоубийства? Во всем виноват ты, негодяй! Если бы ты говорил правду, не изворачивался, не выдумывал всякие глупости, отец был бы жив. Ты уже не маленький мальчик и должен понимать, что отец принял такую страшную смерть, чтобы вывести из-под удара следствия тебя. Михаил Семенович не обвинялся в убийстве, на то были объективные причины. Но он решил принять вину, чтобы заслонить тебя. Еще раз тебе это говорю. Сядь, – вдруг рявкнула Анна. – Сиди и не рыпайся, отвечай правду и только правду. Иначе все твое почтенное семейство доведешь до кичи.

Красивое и умное лицо Крохина буквально на глазах превращалось в жалкую маску, которую примеряют на себя плохонькие актеры, не имеющие других средств для того, чтобы добиться внешней похожести на персонажа. И вот сейчас эта маска буквально сползала с лица Владимира.

– Будешь отвечать на мои вопросы? – грозно спросила Захарьина.

– Б, б…уд…у, – пролепетал Крохин. – Водички бы мне.

Питье воды также представляло жалкое зрелище со всеми киношными атрибутами. Зубы стучали о край граненого стакана, половина воды оказалась на рубашке Крохина, в общем, сцена была еще та.

– Петр Петрович, – обратилась Захарьина к Трефилову, – отметьте, что гражданин Крохин Владимир Михайлович добровольно предоставил следствию все нижеследующие сведения. Итак, начнем. Гражданин Крохин, когда вы в последний раз видели Владимира Борисовича Розенфельда?

И здесь Крохин изумил присутствующих. Речь его стала связной, фразы логическим образом вытекали одна из другой. Волнение, конечно, чувствовалось. Но это была не истерика. Человек явно имел некий замысел и стремился довести этот замысел до конца.

– Госпожа следователь, в последний раз я видел своего биологического отца вечером пятого июля сего года. Я шел к Розенфельду. Адрес я знал. Чтобы никого не подставлять, я не буду сообщать, кто дал мне этот адрес. В полвосьмого я остановился у двери его квартиры. И нажал кнопку звонка. Здесь я заметил, что дверь квартиры прикрыта неплотно. Вы ведь знаете, там есть такое специальное запорное устройство. Так вот оно закрыто не было. Я вошел. Позвал Владимира Борисовича. Никто не ответил. Я посмотрел в комнатах, тоже никого. А вот на кухне… На кухне лежал он. Мертвый. Я не большой спец, но было видно, что огнестрел. Причем все пули в области сердца. Рубаха была буквально пропитана кровью. Я пришел в ужас, мне стало дурно. Когда я смотрел на него, мне казалось, что на полу лежал именно я, простреленный и убитый.

– Так, – прервала его Захарьина. – С каким намерением вы шли к Розенфельду?

– Ой, не знаю, – простонал Крохин. – У меня был сильный сумбур в голове. Я хотел как минимум набить ему морду, чтобы он на коленях просил прощение у матери. Ну вот, в общем, как-то так. Поймите, я же не мог оставить все эти мерзости без ответа. Вы же видели мою маму. Как он мог поднять на нее руку! Она вам не сказала, но он угрожал ей ножом! Только такой смелый человек, как мама, могла не поддаться на эту угрозу.

– Что было дальше?

– А дальше, Анна Германовна, был страх. Я понял, что попался. И ходу назад мне нет. Кровавые следы, отпечатки пальцев. Да, вот так, – после некоторой паузы выдавил из себя Крохин. – Я, конечно, сволочь последняя. Закладываю хорошего человека. Я позвонил дяде Пете.

– Это Брахману? – переспросила Захарьина.

– Да, заорал, что случилось нечто страшное, и срочно попросил его приехать на квартиру Розенфельда. Не помню, сколько прошло времени, в дверь позвонили, я открыл, и тут началось. Петр Михайлович был абсолютно спокоен, сохранил присутствие духа и начал ставить передо мной задачи. «Значит, так, Вовчик, – сказал он мне, – первым делом нужно избавиться от трупа, ты понял меня?» Он нашел у Розенфельда в шкафу огромный кофр, которым тот пользовался для поездок по миру. Этакий небольшой вагон на колесах. Интересный такой кофр. Весь в наклейках авиакомпаний и стран, которые Розенфельд посещал. Дальше началась упаковка тела в мешки, пододеяльники, а потом и в кофр. Что дальше? Стали думать, как вывозить труп – сейчас или ждать утра. Машина у Брахмана хорошая. «Тойота-лендкрузер». Но этот кофр еле туда влез.

У дяди Пети был план. На помощь он вызвал Катю. Я позвонил, попросил приехать. А дядя Пета стал превращать меня во Владимира Розенфельда. У нас и так-то было сходство поразительное. А тут Петр Михайлович нашел его любимую капитанскую фуражку, выдал куртку серую да джинсы сине-фиолетового цвета. Мама родная нас бы не различила.

Еще дядя Петя велел мне полюбезничать с консьержкой и сунуть ей в окошко по обычаю Розенфельда и шоколадку, и рублей двести. Побалагурил со старушкой. Вот, мол, с мамой в отпуск уезжаем, надо ей кое-какие вещички отправить. А та, знай, соловьем разливается: «Какой же вы, Владимир Борисович, внимательный. А то от других и слова хорошего не услышишь». В общем, отношения были закреплены. Потом мы с Брахманом встретили Катю, побыли все втроем минут двадцать, после чего дядя Петя на своей «тойоте ланд крузер» уехал.

Мы с Катей остались вдвоем. Я сразу рассказал ей, что произошло в этом ужасном месте. Бывают такие особые люди, как она. Сразу поверила. Разделись мы с ней до трусов и начали драить кухню и гостиную. Конечно, мы знали, что хорошая экспертиза найдет следы крови. Но это уже будет потом. Потом легли спать. Проснулись поздно. Никогда бы не подумал, что смогу переночевать в квартире, где только что был убит человек. Кое-как позавтракали, помыли посуду и рванули вниз предъявляться знакомой консьержке. Я фальшивым голосом, позевывая, сказал: «Что-то мы сегодня припозднились». – «Да что вы, Владимир Борисович, ваше дело молодое. Кому же, как не вам, по утру подушки мять». – «Ну, – сказал я, – до свидания, еду мамулю попроведать». Та в ответ: «Счастливого пути!» Раскланялись мы с ней и поехали с Катей на моей машине, которая стояла тут же неподалеку, но консьержка этого не видела. Поехали сразу в аэропорт, а потом и в Краснодар.

– А вы серьезный актер, Владимир Михайлович, – произнесла Захарьина. – Вам бы в театре играть. – Однако в голосе старшего следователя по особо важным делам при Генпрокуроре уже не было ни злости, ни недавнего напора. Обстоятельства исчезновения Розенфельда наконец-то начали проясняться. В конце разговора, к изумлению Трефилова, Анна Германовна слегка погладила Крохина-младшего по голове.

* * *

Простившись с Владимиром и в очередной раз попросив не покидать Москву, Анна Германовна распорядилась найти живой или мертвой Екатерину Крохину.

– Ее искать нечего, – гордо взбрыкнул Анохин. – Сидит в коридоре, дожидается мужа. Я ей пропуск оформил, уверен был, что вы захотите с ней поговорить.

– Екатерина Аркадьевна, – ласково начала допрос Анна, – я очень сочувствую вам, как, впрочем, и вашему мужу. Запутались вы в отвратительно грязной истории. Но вместе с тем нельзя не отметить того, что вы грубо нарушили закон и способствовали сокрытию важнейших улик по уголовному делу. Вы же взрослая женщина, художница!

Катя была готова ко всему. Взяв на вооружение чудодейственное из оружий – женский плач, – в потоке слез она изложила Захарьиной свою версию происходившего. Ценным было то, что девушка откровенно излагала то, что Володя Крохин старался или обходить совсем, или прибегал к совершенно ненужным эвфемизмам. Когда Катя оказалась в проклятой квартире, Брахман абсолютно четко дал установку, согласно которой Володя изображал убитого Розенфельда, а она, Катя, должна была сыграть легкомысленную дамочку, скоротавшую ночь в обществе красивого и состоятельного американца.

– Я была страшно удивлена, – продолжала она. – Когда мне позвонил Володя, он был растерян, что-то путано рассказывал. Тогда Петр Михайлович отобрал у него трубку и четко сказал, что надо делать. Я должна была сильно накраситься, вызывающе одеться и бежать по указанному мне адресу. У подъезда меня встретил Володя. Когда мы вошли в квартиру, мне стало плохо, но Брахман четко сказал, что Розенфельд был негодяем и наконец получил то, что заслужил.

– Как вы думаете, – продолжала Захарьина, – куда дели труп?

– Не знаю, – ответила Катя. – Я была как пьяная. Мы кое-как промучились до следующего дня, предъявились консьержке, при этом я изображала проститутку. Потом рванули во Внуково и первым рейсом улетели домой к моим родителям. Я вцепилась в Вовку и дотащила его до родных пенатов. Маме сказала, чтобы караулила его. А сама рухнула и проспала сутки.

Повисла тягостная пауза. Вдруг Катя взорвалась. Ее голос дрожал. Руки истерически мяли носовой платок.

– Анна Германовна, я узнавала про вас. Говорят, вы не губите людей, только чтобы повесить еще один скальп на свой мундир. Вы должны понять, кто такой Вова Крохин. Это молодой, самый прекрасный художник из всех, кто сейчас работает в Москве. Ладно я, влюбленная дура. Но о нем так говорят наши учителя, до сих пор о нем заботятся. Он гений. Конечно, как все настоящие гении, он имеет поведенческие странности. Но так-то он очень хороший. Простой, доступный, ни тени высокомерия. Единственный настоящий его порок – это вспыльчивость. Но говорит, что досталась она ему по наследству. Хотя какое уж тут наследство. Дядю Мишу я хорошо знала, да и с Мадлен Федоровной мы доверительно общаемся. Прекрасные люди.

– Скажите, Катенька, – задумчиво спросила Захарьина, – а вы не обращали внимание на сходство вашего супруга с господином Розенфельдом.

– Замечала. Я вам даже больше скажу, Вова даже играл под Розенфельда. Усики, бородка, височки, а главное – неповторимый розенфельдовский стиль в одежде – все эти кепочки, курточки. Терпеть его не мог, слова доброго ни разу о нем не слышала, а хотел казаться таким мачо. Хотя зачем это – я не понимала. Вова – художник, тонкая натура.

– Катя, вы ведь тоже художница? – спросила Захарьина.

– Ах, Анна Германовна, мы же люди все-таки грамотные и понимаем, что в одной десятой мизинца Володи больше художественного таланта, чем во всех нас вместе взятых. Мое счастье в том, что я беззаветно и преданно служу гению, пытаюсь оградить его от жизненных сложностей и даже защитить его от него самого.

– Ну что ж, – подытожила Захарьина, – я вас поняла. Давайте на сегодня заканчивать. Время уже позднее. Сейчас нас развезут по домам.

И вдруг Екатерина Крохина расплакалась:

– Неужели его все-таки посадят в тюрьму, неужели все-таки сломают, сломают его чудесные пальцы?

– Посмотрим, – сказала Захарьина, – посмотрим.

– Анна Германовна, – взмолилась Екатерина, – я договорюсь с Брахманом, я упрошу его, и мы попробуем сделать вид, что это я приехала к Розенфельду, это я нашла труп и уговорила Петра Михайловича вывести его. То есть Володи там как бы и не было.

Анна смотрела на Катю Крохину с саркастической улыбкой.

– Дура ты, моя дорогая. Но сердце у тебя хорошее. Не бойся, если врать не будете и все подтвердится, получит твой гений наказание, не связанное с лишением свободы. Он ведь и так наказан, как никто. Убитый Розенфельд – биологический отец твоего мужа.

Понедельник, 23 августа

В понедельник утром сыщики собрались для очередной мозговой атаки. Кроме Анны Захарьиной присутствовали Трефилов, Анохин, Люба Сидорова и Измайлов. Анна была свежа, настроение у нее было приподнятое, вообще ничто не свидетельствовало о том, что Анна Германовна проспала в эту ночь не более трех часов.

– Ну что, товарищи, – начала Анна, – ситуация одновременно и проясняется, и осложняется. Скажу сразу, что ни секунды не верю в то, что Михаил Семенович Крохин – это и есть искомый убийца Розенфельда. Не тот психический тип, не те мотивы. Историю с тем, что он воспитывает чужого сына, он знает давно и понимал, на что шел. Хотя, впрочем, серьезным мотивом являются домогательства ополоумевшего Розенфельда до красавицы Мадлен. Вообще скажу вам, что последние недели его явного существования похожи на поведение человека со сдвинутой психикой. Гораздо более перспективная, на мой взгляд, фигура – это Крохин-младший. Мотивы все те же самые. То есть мотивы средние. Но каков темперамент! Он очень любит родителей. И с яростью может мстить за отца и особенно за любимую маму, которая с его точки зрения претерпела сущий ад. Вова Крохин прямо-таки просится в благородные злодеи.

В связи с этим надо как следует допросить Брахмана. Допросить так, чтобы этот скользкий тип не увернулся в очередной раз, выгораживая сына своего друга. Брахман фактически бездетен. С детских лет очень любил и опекал Вовочку Крохина. Правда, надо отметить, что аналогичные чувства к мальчику, видимо, испытывал и отнюдь не бездетный Игорь Юлианович Кляйн. И тот, и другой могли пойти на явное лжесвидетельство и уничтожение улик как ради Крохина-старшего, так и ради его жены и сына. Такой вот клубок. Допрос Брахмана прояснит многое, но не все. Пока понятно, что Розенфельда мог убить и Владимир Крохин, и Брахман, и Кляйн, и еще кто-то…

– Анна Германовна, – изумился Трефилов, – как такое может быть? Ведь есть предсмертная записка старшего Крохина. Собственноручное признание.

– Вот эта записка и дает нам надежду на то, что мы все-таки выйдем на настоящего убийцу, а не на несчастного Крохина.

– Анна Германовна, поясните вашу мысль, – попросил Измайлов. – Эксперты ведь подтверждают. Почерк на сто процентов крохинский. Он что, писал ее под дулом пистолета?

– Очень может быть, – сердито ответила Анна, – очень может быть. И пистолет может быть. И может быть нечто другое, что сильнее пистолета. Вот, что я хочу сказать. Господа детективы, а вам не приходило в голову самое простое – а именно самооговор. Крохин кончает жизнь самоубийством, чтобы выгородить, вывести из процесса дорогого и близкого ему человека. А такие люди у нас есть. Сын Вовочка и жена Мадлен.

– Извините, Анна Германовна, – влез Анохин, – ну почему нельзя было дать ложное признание и остаться живым? Смягчающих обстоятельств у Крохина-старшего хоть пруд пруди. Суд бы пошел ему навстречу.

– Эх, Андрей Алексеевич, – с какой-то ласковой иронией сказала Захарьина, – неужели вы не понимаете, что я раскрутила бы этого Крохина на допросе за полчаса. Где произошло убийство? На какой площади? Какое было орудие убийства? Куда дели труп? Как его туда везли? И, наконец, где спрятали? Это я еще половину вопросов не перечислила. И на все нужно было бы отвечать. А потом мы бы поставили пару простеньких следственных экспериментов. Знаете, сколько в моей практике было подобных самооговоров. Вспоминать тошно. И все это были в основном хорошие люди, старавшиеся выгородить своих близких, наделавших грязных дел. Так что это не метод защиты. Михаил Семенович Крохин или сам решил, или ему кто-то подсказал, что коли хочешь сделать самооговор, то сразу концы в воду. А в нашем случае – голову в петлю. Но кто эти доброхоты? Это мог быть настоящий убийца. Это мог быть не убийца, но искренне расположенный к Вове Крохину человек. Здесь на передний план выдвигается фигура строптивого Брахмана. Дело в том, что он принял прямое участие в вывозе трупа и его захоронении. На этом я его прижму. Но дорогая Любовь Николаевна, майор Сидорова, я убедительно прошу вас вскрыть квартиру Розенфельда и вылизать ее с величайшей тщательностью. Где был убит? Где лежал труп? Ну, в общем, вы меня понимаете.

– Уже лечу исполнять, – отрапортовала Любаша. – Андрей Алексеевич, выйдете на пять минут. Обговорим некоторые детали. Мы со своей стороны, то есть со стороны научно-исследовательского отдела подтянем лучшие силы.

– Теперь я предлагаю нам разделиться, – после некоторой паузы сказала Захарьина, – мне предстоит полный неизъяснимого очарования допрос господина Брахмана.

* * *

Брахман плавно, не спеша вошел в кабинет старшего следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации. Лицо его выражало благожелательность и полную готовность сотрудничать со следствием. Правда, проскальзывали искорки иронии на тему о том, что как-то бедненько и скудно вы тут сидите. Кабинетик небольшой, да и мебель была расставлена все еще времен застоя. Брахман был абсолютно спокоен. Никакой готовности взвиться, разойтись и поскандалить.

– Здравствуйте, уважаемый Петр Михайлович, – начала Захарьина. – Знаете, как в песне поется. Что было, то было, и нет ничего. Вы нам давали показания о том, что вы не знаете, где Розенфельд, и прочее, и прочее. Оперативным и процессуальным путем нам удалось доказать, что эти показания были ложными и что еще важнее, они были заведомо ложными. Наш последний разговор с вами состоялся семнадцатого августа во вторник, и, надо сказать, к этому времени Владимир Борисович Розенфельд был давным-давно мертв. А вы, насколько нам известно, принимали самое деятельно участие в похищении его трупа. Я права? – лукаво улыбнулась Анна.

– Госпожа старший следователь, вам ведь важно установить истину, а не укалывать меня. Я думаю, что за свои ложные показания я понесу предусмотренное уголовным кодексом соответствующее наказание. Выслушайте мой рассказ. В нем все будет правдой.

Далее Брахман изложил спокойно и веско свою версию произошедшего.

– Вернемся на 25 лет назад. В одной из групп нефтяного института сложилась студенческая компания. Четыре парня и одна девушка. Вы, конечно, догадываетесь, что эта девушка была Мадлен, а парни – Розенфельд, Кляйн, Крохин и я. Беда была в том, что все мы были влюблены в эту девушку, а она крутила романы с каждым из нас. Конечно, фаворитом был красавец Кляйн или, как мы его звали, Юлианыч, второе место твердо держал – Розенфельд. Ну а мы с Крохиным обозначали массовку. Дальше все как обычно. В какой-то момент Мадлен сошлась с Розенфельдом. И жили они весьма счастливо. Розенфельд думал жениться на Мадлен, возил ее к родителям в Ленинград. Мадлен приехала оттуда счастливая, щеки пылали, глаза горели. Она все рассказывала нам, с какой выдающейся семьей ей предстоит породниться. И вот, можно сказать, в разгар свадебных приготовлений Володя бросает невесту и выкидывает ее из своей квартиры. Домой девочке хода не было. Когда она сошлась с Розенфельдом, родители ей чуть голову не оторвали. «Как же так можно жить без ЗАГСа!» Она ютилась у девчонок в общежитии. А мы растерялись. Юлианыч не сделал ничего из гордости, наверное. Я был запутан в дурацкую историю своей первой женитьбы. А добрая душа Миша Крохин взял да и сделал Мадлен предложение. Ее сын стал Мишиным сыном. Но вы знаете, тут какая-то чертовщина. И Юлианыч, и ваш покорный слуга – мы тоже чувствовали к этому ребенку что-то необъяснимое. Это противно законам природы. Но так было. Кляйн был для мальчика дядей Гариком, а я был для него дядей Петей. Я бездетный. А у Гарика – двое. Но отношение к Вовке у нас было одинаково нежным и трепетным. Мы конечно же понимали, что парень необычайно талантлив, а, может быть, и гениален. Его первые рисунки, акварельки производили необыкновенное впечатление. Мальчишка какой-то невероятный.

Да, забыл сказать. Когда Вовочка подрос мы, конечно, прекрасно понимали, чей он сын. Похож на своего биологического папу как две капли воды. Так вот, о чем это я. Получаю звонок от Вовы Крохина. И он мне на голубом глазу рассказывает, что в квартире Розенфельда лежит его труп, детали он рассматривать боится, вся рубашка в крови. Я, конечно, здорово обалдел и бросился туда, на квартиру, то есть. Там нашел Крохина-младшего и все, как он описывал. Пуловер снял. Рукава рубашки закатал, тихонечко посмотрел. Вроде три пулевых отверстия. Что делать? Жалко парня. В тюрьме ему не место. Вот в голове как-то само собой сложилось – вывезти и спрятать труп. Я нашел огромный кофр, вот в него мы и запаковали тело, а потом загрузили в мою машину.

Там еще сидела ужасная консьержка: все про всех знает, все запоминает. Я сразу понял, что надо ее как-то обработать. Поэтому решили, что Вовка должен сыграть собственного отца. Надо признать это было не сложно. Сходство у них просто поразительное. Пока мы ходили туда-сюда, консьержка все сидела в своей банке и только хихикала: «Ах, Владимир Борисыч, ах, Владимир Борисыч». А уж когда Катя приехала, так она вообще глаза навострила…

В общем, засунули кофр с телом в мой «ланд крузер», я немножко отъехал от дома, ну и проинструктировал ребятишек, чтобы они тщательно затерли следы. Понятно, что криминалисты все раскопают, но так на первое время и на визуальный осмотр могло сгодиться. Вот, собственно, и все. Это мое чистосердечное признание. Хотел спасти сына своего друга.

Неожиданно голос Захарьиной стал звонким и жестким:

– Нет не все, – возмутилась она. – Кого вы считаете убийцей Розенфельда?

– Вы чего, серьезно не понимаете, – огрызнулся Брахман. – Это же ежу ясно, а не то что следователю вашей квалификации. Конечно, Мишка замочил этого гада. И правильно сделал. До того обнаглел, что ему все можно. Мадлен чуть не изнасиловал у них дома. А уж как он унижал его, не приведи господь.

– Если у вас была такая уверенность, – давила Захарьина, – чего ж полицию не вызвали?

– А вы чего не понимаете, – опять нагло возразил Брахман, – на Вовку бы и повесили этот труп.

– Вы какого-то странного мнения о наших способностях.

– В ваших способностях я не сомневаюсь, госпожа старший следователь по особо важным делам. Но приехали бы не вы. А кто-нибудь из этих, – и он выразительно посмотрел на Анохина и Трефилова.

– А где же вы спрятали труп, Петр Михайлович?

– Да вывез я его. Ехал по Новой Риге, свернул в сторону Истры, там, кстати, много песочка по берегу, или, говоря по-нашему, геологическому, аллювиальных отложений. Там еще недалеко есть населенный пункт Веледниково. Ну вот туда я его и спрятал. Кофр хороший, надежный был.

– Господин Брахман, вам придется найти и продемонстрировать это место. Мы все раскопаем, труп надо найти.

– Да, ради бога. Сейчас на карте не покажу, а на местности – сколько угодно.

– Майор Анохин, – властно сказала Захарьина, – завтра с утра займитесь поисками трупа покойного Розенфельда.

– Вы свободны пока. – И холодно попрощалась с Петром Михайловичем.

Когда дверь за ним закрылась, Захарьина обратилась к Анохину и Трефилову.

– Ребята, дело дрянь.

– А что такое, Анна Германовна?

– Вы понимаете, ни намека на орудие убийства. Сейчас, конечно, Любаша будет разбираться. Но обычно в таких случаях пистолет валяется под столом, а на столе лежит труп. Ничего подобного мы не наблюдаем. Андрей Алексеевич, Крохин у вас далеко?

– Да, нет. Я его на всякий случай вызвал, сидит, ждет результатов допроса Брахмана.

– Сейчас я ему подниму настроение. Пригласите его ко мне.

Когда Крохин вошел в кабинет старшего следователя, он был в крайней стадии раздражения и нетерпения.

– Что у вас за вопросы ко мне? Я вчера все рассказал, – обратился он к Захарьиной.

– Вопросы есть, – ответила она, – но не надо так официально. У меня личная просьба. Покажите нам с моим мужем и одним нашим общим знакомым ваши несравненные картины.

Крохин чуть не упал в обморок. Придя в себя, он задал естественный вопрос:

– А кто будет третий?

Анна улыбнулась:

– Третьим будет мой друг Антоний Денисович Рыбарь-Панченко, довольно известный в Москве искусствовед.

– Не может быть, – шептал Вова Крохин. – Да мне надо больше года истратить, чтобы попасть к нему на прием, а уж затащить в мою конуру и думать нечего. Он ведь мировая величина, светила. Он и ученый, и художник. Первым додумался до того, чтобы сравнивать художественные образы с нервно-психическими структурами мозга творца. Я прочитал все, что им написано. Скажу прямо: мало что понял. Катя понимает немножко больше. Ну чтобы к нам в мастерскую! Вы не шутите, Анна Германовна? И какой у вас ход к нему, черт возьми?!

– Конечно же я не шучу, – напыщенно ответила Захарьина. – А связывает нас старая история. Было одно уголовное дело. Непростое, над сказать.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул младший Крохин.

– Потом нашлись общие интересы. В общем, мы дружим. – При этих словах лоб молодого человека покрылся испариной. Захарьина же продолжала ворковать: – Так что сейчас я созвонюсь с ним.

Анна набрала телефонный номер, и, когда в трубке послышался низкий баритон, Захарьина ласковым непринужденным голосом поприветствовала искусствоведа с мировым именем:

– Антоша, я очень хотела бы сходить с тобой в гости к одному подающему надежды молодому человеку. Фамилия Крохин. Ну, ничего, еще услышишь, – хихикала Анна. – С нами будет мой супруг. Давай часика на два забьемся. Дом художников на Вавилова, знаешь? Высоко летаешь, Антоша. Ну до завтра.

После того как Захарьина закончила говорить по телефону, она сказала Крохину:

– Все хорошо, ждите завтра гостей.

– Да я, да вы…

– Кстати, Вова, вы еще не определились с похоронами Михаила Семеновича?

– Вроде бы обещают в среду.

– Ну что ж, хорошо. На сегодня достаточно. Андрей, дорогой, задержитесь, нам надо немного пошушукаться.

Анохин исполнительно закивал головой. Когда они остались одни, Анна попросила:

– Андрюша, мобилизуйте всех, кого можно, при поиске трупа. Если нужно, я накручу Смирнова.

После этого она фальшивым голосом пропела: «Песня близится к заключению, ничего не имею в виду».

– Анна Германовна, – изумленно посмотрел на своего кумира Анохин, – вы уже знаете имя убийцы?

Захарьина ничего не ответила.

* * *

Симпатичный маленький человек, одетый в дорогой светло-песочный костюм, идеально наглаженную небесно-голубую рубашку и шляпу-трибли, вышел из дверей аэропорта города Ростова-на-Дону. Он всегда поражался, как стильная одежда и превосходно начищенная обувь концентрируют внимание окружающих на носителе всех этих благ. Местные таксисты не были исключением. Он сразу был окружен легальными и нелегальными перевозчиками класса вип. Мужчина не стал торговаться, на цену, названную одним из водителей, он не обратил особого внимания, равнодушно махнул рукой и пошел усаживаться на заднее правое сиденье достаточно потрепанного автомобиля. Машина покатила в сторону «незалежной». В пути шофер и пассажир не разговаривали. Только ближе к концу пути, то есть ближе к городу Новоазовску, маленький человек обратился с просьбой:

– Дайте мне ваш номер телефона. Я позвоню заранее, нужно будет заехать и отвезти обратно в Ростов. Надеюсь, буду не один.

– Будет исполнено, – пророкотал водитель и протянул листок бумаги с номером телефона.

Наконец автомобиль, который пассажир про себя называл «антилопой гну», остановился около маленького аккуратненького двухэтажного дома со всеми признаками обветшалости и желания эту обветшалость как-то подправить, обновить, подкрасить. Во дворе возилась монументального вида хозяйка, с интересом рассматривавшая подъехавшее транспортное средство. Около нее крутилась симпатичная рыжеватая девочка лет шести. Маленький человек Михаил Розенфельд вежливо приоткрыл калитку, приподнял изящную шляпу и обратился к хозяйке.

– Могу я увидеть Ларису? – сказал он и застыл в ожидании ответа. От волнения мужчина даже не поздоровался с хозяйкой дома.

Хозяйка наплевала на этикет и громко заголосила:

– Ларочка, то ж к тебе пришли. То ж к тебе молодчик пришел, – и с приглашающими жестами потащила питерского нейрохирурга в хату.

Женщина провела его в узенький коридорчик, где стояла наконец-то найденная Оксана-Лариса или Лариса-Оксана. Вопреки своей врожденной болтливости, она молчала. Михаил сделал два шага вперед и остановился. Их глаза сказали все друг другу без слов.

Он: «Зачем ты так со мной поступила?»

Она ответила: «Мне було соромно перед тобою. Ты же ничего не знаешь».

Он: «Мы бы все перемогли вместе. А ты сбежала и бросила меня одного».

Она: «Когда я задумала це, я еще не знала, шо люблю первый раз в жизни. Мне було страшно, шо ты все узнаешь».

Он: «Но ты же видела, что я люблю тебя».

Она: «Я це зрозумила дюже поздно. К тому же я боялася, шо меня обвинят в краже мамы».

Он: «Маму мы нашли. Помнишь женщину, которая приезжала к нам, следователя? Она все сделала. Мама ждет тебя».

Она: «Неужели после такого позора?»

Он: «Хватит каяться, собирай дочку, завтра мы улетаем в Питер».

Она: «Я всю жизнь буду винна перед тобою».

Он: «Лариса, я люблю тебя, буду любить твою девочку, и мы будем счастливы».

Когда этот безмолвный диалог закончился, они наконец обнялись, начались душераздирающие рыдания и жаркие поцелуи. Мама Ларисы удовлетворенно вздохнула: «Ну значит все, дело пошло на лад». Ночью Михаил и Лариса не могли наговориться от переполнявших их чувств. Главное они нашли друг друга. Они были счастливы.

Вторник, 24 августа

Все утро майор Анохин и его присные рыскали в зеленых насаждениях вдоль трассы Новой Риги. Брахману казалось то одно, то другое.

– Вроде вот этот лесочек, и здесь дорожка была направо, – радостно восклицал Петр Михайлович.

Милиционеры начинали рыть землю, но ничего путного не находили.

– Эх, черт, как же я запутался тогда в потемках, – горестно охал Петр Михайлович. – А, может быть, это не тот поворот с Новой Риги, а чуть пораньше надо было сворачивать?

– А, может, где-нибудь подальше надо было проехать? – услужливо подсказывал Анохин.

– Нет, ну что вы, Андрей Алексеевич, там уже мост через Истру, а его я точно не переезжал.

После нахождения каждого нового места раскопок Анохин докладывал ситуацию Захарьиной, которая каждый раз горестно ахала. Ее очень раздражала безучастность мужа, который в ожидании встречи с искусствоведом-экспертом с безразличным видом сидел в кабинете Захарьиной.

Наконец Анна не выдержала:

– Федя, тебе что неинтересно то, что делает Анохин?!

– Абсолютно неинтересно, – устало ответил Измайлов, – Брахман водит Анохина за нос. Труп совсем не там.

– И ты знаешь, где он? – изумилась Захарьина.

– Пока я могу только предполагать. Но если завтра с утра мы не продолжим заниматься твоими художественными изысканиями, то я, скорее всего, найду этот труп.

– Ты это серьезно, Федя?

– Серьезней некуда. Вы ведь все делаете по закону, процессуально выверено. А я что? Сыщик-любитель. Мои ребята сейчас ведут негласное расследование. Вещь тонкая. И заверяю тебя, что все будет только в рамках закона.

– Ну ты хоть скажи, в каком направлении действуешь? – наседала на мужа расстроенная Анна.

– Понимаешь, рано. Но в общих чертах скажу. Меня очень смущает второй брак Брахмана. Нет, конечно, ничего дурного я в этом не вижу. Но ты понимаешь, Петр Михайлович в первом браке вел в высшей степени обеспеченную жизнь, очень любил свою роскошную дачу на Казанке. Мои ребята там побывали и даже все сфотографировали. Блеск! Прямо по Высоцкому – по курской казанской железной дороге, построили дачу, живут там, как боги. Ну, допустим, рыцарь этот Брахман. Все оставил бездетной жене. Но не похоже, что при тех деньжищах, которые уворовывались под чутким руководством Владимира Розенфельда, он не попытался свить себе новое загородное гнездышко. Говорят, он прямо-таки привязан к любимому Подмосковью. Думаю, что-то у его супруги есть. Должно быть. Теперь мои парни из службы безопасности роют землю носом. Ты же понимаешь, возможны разные варианты: неактуальность кадастров, запись на девичью фамилию жены, запись на фамилию матери и т. д. и т. п. По имеющимся данным госпожа Черышева была бедна как церковная мышь. И все же. Похоже, мы взяли след. Но пока только похоже.

– Да, Федя, де-факто, у вас прямо параллельное расследование.

– Ну что ты, Ань, должен же я помочь хоть чем-то своим бывшим коллегам. А ты, наверное, думала, что я по вечерам на свиданки бегаю?

– Уж больно ты с этих свиданок горячим возвращаешься, – ухмыльнулась Анна Германовна. – Ну да ладно, поехали на улицу Вавилова в этот чертов студийный дом.

Непосредственно напротив дома художников в подвальчике располагалось маленькое грязноватое кафе, в котором и произошла встреча сыщиков во светилой отечественного искусствоведения. «Вот уж действительно, – подумал Измайлов, – чем человек крупнее, тем проще он выглядит». Никаких художнических беретов, шарфов, клетчатых пиджаков. Скромно одетый мужчина невысокого роста широко улыбался.

– Здравствуйте, о прекраснейшая из прекрасных, – поприветствовал он Анну.

Анна представила своего супруга, и искусствовед-психолог понял, что сморозил чушь.

– Федор Петрович, ваша жена могла бы стать прекрасной моделью. Но, к сожалению, искусство позирования и помощь созданию прекрасного не находят в ее душе отклика. А может, просто нет сейчас новых Дали, Пикассо и им подобных мастеров. Теперь слушаю вас внимательно. Какова цель нашего похода в эти трущобы московского Монмартра? Я весь во внимании.

Анна четко сформулировала две задачи.

– Во-первых, мы хотим понять, действительно ли господин Крохин является серьезным художником? Или это обыкновенный шарлатан? А второй вопрос связан с попыткой определения психотипа этого странного человека. Говоря проще, мог ли художник, к которому мы направляемся, быть убийцей?

– Ну, Анна, и задачи, вы мне ставите – процедил Антоний Денисович. – Убийца или не убийца? Разумеется, есть классические примеры типа Микеланджело Буанаротти, в котором ангельское и дьявольское сочетались так причудливо. Уж, конечно, не говорю про скандального Караваджо. Да, впрочем, вы мою книжку-то читали. Помните, выделенные мною типы и подтипы? Хорошо, посмотрим. Вот ведь какие дела. Ну ладно, с богом, – сказал Антоний Денисович.

Дверь в студию открыла Катя. Она волновалась настолько, что губы у нее дрожали. Владимир, наоборот, был спокоен и уверен в себе. Он почтительно поздоровался с мэтром искусствоведения господином Рыбарем-Панченко, с большой благодарностью пожал руки Захарьиной и Измайлову. Посреди комнаты на двух стульях стоял холст, закрытый обширной белой простыней.

Владимир Михайлович резким движением сбросил покрывало-простынь, и зрители увидели обнаженную женскую фигуру необыкновенной или, как любила говорить Захарьина, неземной красоты. Конечно, все сразу поняли, что перед ними Катя, жена мастера. Но это была совсем другая Катя. Сила любви мужа и его виденье художника превратили миленькую девушку в нечто возвышенное и недосягаемое. Как ни странно, молчание нарушил Федор Петрович.

– Как вы с красками работаете! Замечательные блики! Кто же подсказал поставить так свет? – Измайлов был искренне восхищен.

Эксперт не проронил ни слова. Он ходил вдоль картины, внимательно разглядывая детали, изучая сквозь лупу красочный слой и, наоборот, для ощущения глубины перспективы отбегая к противоположной стене комнаты. Молчание затягивалось. Наконец Антоний Денисович обратился к замершему Крохину.

– Молодой человек, вы понимаете, в каком жанре вы работаете?

Володя тяжело вздохнул.

Рыбарь-Панченко криво улыбнулся:

– Вы вторглись в область, где работали величайшие из великих: Джорджоне, Тициан, Веласкес, Энгр, ну и кое-кто рангом пониже. Обнаженная возлюбленная – это классика классики. На таких сюжетах проверяется все. Я подчеркиваю, все. И техника, и художническое виденье, и внутренний взор. – Великий специалист умолк. – Где вы учились?

Владимир Крохин сбивчиво назвал ему учебное заведение и имена своих учителей.

– Н-да, – протянул Рыбарь-Панченко, – половина из них – мои ученики, хотя некоторые старше меня. – Так вот ничему такому они вас научить не могли. И я бы не мог. Впрочем, глупо считать Перуджино – учителем Рафаэля. Рафаэль – это Рафаэль. У вас, молодой человек, – вновь обратился Рыбарь-Панченко к Владимиру, – гениальные задатки. Большего я вам не скажу из-за вашего возраста. Что ж, будем заниматься вашей судьбой.

У Кати готовы были подкоситься ноги.

– Сейчас я покажу вам другие мои работы.

– Хорошо, отберите десяток достойных полотен, – я посмотрю.

Владимир подготовился к визиту высокого гостя тщательно. Ему были продемонстрированы два превосходных пейзажа, три картины на тему Севера, куда отец возил маленького Володю до успехов перестройки и гласности, неплохо выглядели два городских пейзажа. Рассмотрев последний, Рыбарь-Панченко твердо сказал:

– Все на пятерку с плюсом по моей неслабой шкале. Я буду вами заниматься и заниматься серьезно.

– Посмотрите еще один портрет, – умоляющим голосом попросила Катя и поставила на подрамник незаконченный портрет Михаила Семеновича Крохина. Правый нижний угол был схвачен черной креповой лентой.

– Какая бездна чувств, – заохал маститый искусствовед. – Какая техника! Восхитительно! Скажите, вы очень любили этого человека? – спросил великий искусствовед.

– Антоний Денисович, это мой отец. Он погиб позавчера.

– Какая жалость, какая жалость, – сказал Рыбарь-Панченко. – Простите, что пришлось вторгнуться к вам в столь скорбный час, простите. Володя, вы уже сейчас очень большой художник. Может быть, лучший из тех, кого я знаю. Я постараюсь руководить развитием вашего таланта и организую необходимую поддержку. План такой. Нужна выставка в прекрасной галерее. А потом – продавать, продавать и продавать. Ну да ладно, еще раз всего хорошего.

Когда троица «искусствоведов» вернулась в облюбованное ими кафе, Анна вопросительно посмотрела на Рыбаря-Панченко:

– Антоша, что вы можете сказать по поводу моих двух вопросов?

– Вот мои ответы, – произнес светила. – Парень – действительно гениальный художник, даже понять не могу, откуда он взялся. Обычно хороших ребят мы замечаем лет с 12–13. Знаете, всякие выставки во дворцах творчества молодежи и тому подобное. А тут такая история. Я не видел его ни разу. Какой-то Крохин, и вдруг такие полотна. Его обнаженная возлюбленная и портрет покойного папы – уже сейчас ушли бы за черт знает какие деньги. Я конечно же не допущу, чтобы его творения гнили в запасниках Третьяковки или Русского музея.

Измайлов поперхнулся.

– Да-да, Федор Петрович. Покупает музей картину молодого мастера – престиж, красота, а потом – запасники. Нет ничего аморальнее и позорнее, чем наша система экспонирования художественных ценностей. Большевики провозгласили совершенно правильный лозунг. Искусство – народу! А что же из этого вышло? Сейчас прямо просится на свет новое товарищество передвижных выставок. Только, с техническими возможностями XXI века. Потом, почему нельзя экспонировать вашего Крохина в музеях Сургута, Ханты-Мансийска, Тюмени и так далее? Там живет тот самый народ, благодаря труду которого мы все кушаем хлеб с маслом. А в сфере искусства про них забыли. Экспонируют все больше оленьи тапочки. Нужны хорошие прогрессивные любящие русское искусство частные коллекционеры, на основе собраний которых и можно запустить новых передвижников. Эту крохинскую возлюбленную должны видеть люди, должны понимать, насколько прекрасной может быть современная женщина.

Захарьина и Измайлов сидели подавленными.

– Но ничего, – продолжил Рыбарь, – поможем сделать хорошую выставку.

Тут вклинился Федор.

– Я работаю на высококультурного просвещенного олигарха. Может быть, слышали такую фамилию – Матвей Серебровский?

– Слышал, – не без удовольствия отметил Рыбарь-Панченко. – Вот таких людей и надо подтягивать к сохранению и пропаганде современной русской живописи. И, ради бога, не делайте из мальчика убийцу. Поверьте, у меня есть свои критерии, но здесь даже речи быть не может. Его творчество наполнено светом и любовью, мрачные и инфернальные мысли пока еще не посещают эту чудесную голову.

Федор и Анна переглянулись.

– Очень интересно, – заметил Измайлов, – но мне пора, есть еще одно дело на сегодня. Был рад знакомству.

Дело Федора затянулось далеко за полночь. Когда он вернулся домой, Анна уже крепко спала.

«Говорить или не говорить?» – спрашивал себя Измайлов. Как-то само собой дело перешло к исполнению супружеских обязанностей. Между поцелуями и ласками Анна вдруг деловито спросила:

– Ну как, узнал что-нибудь?

– Узнал, – коротко ответил Федор, но тут же потребовал, чтобы жена не отвлекалась на посторонние вопросы. – Утром все расскажу.

Среда, 25 августа

Веселый и довольный Федор Измайлов уплетал яичницу с беконом, а также нарезанные сочные помидоры и свежие огурцы. Овощи он поливал подсолнечным маслом, а яичницу обильно посыпал солью и перцем. В их семье это был, так сказать, облегченный вариант. Анна же на огромной сковородке поджарила себе яичницу с беконом, превосходящую порцию мужа раза в три. Здесь же были и овощи, но вдобавок был и большой графин томатного сока, который Анна пила огромными глотками, а вот богатырь Измайлов вообще не выносил.

Когда завтрак был съеден и настало время переходить к чаю, Анна спросила мужа, что это такое он обещал ей ночью, когда явился в супружескую постель неизвестно откуда. Захарьина умело и искусно готовила триумф мужа. Она, конечно, могла поинтересоваться делами раньше, но ей хотелось, чтобы Федя выложил свою информацию за чистым столом, накрытым клетчатой скатертью, и чтобы вся обстановка подчеркивала значимость происходящего.

– Так вот, Аня, – начал Федор с некоторой поучительностью, – как ты помнишь, у Петра Михайловича Брахмана есть законная супруга Черышева Екатерина Михайловна. Ни Петр Михайлович, ни Екатерина Михайловна никакой недвижимостью в Подмосковье не обладают. Это проверено четко, за хорошие деньги. Тогда мы заинтересовались мамой Черышевой Мариной Ивановной, гражданкой пожилой, но вполне себе живой и здоровой. Проживает она в Москве, кроме того, имеет небольшой участок на берегу Истры. Разговоры наших ребят с Мариной Ивановной привели к тому, что удалось выяснить, что мать и дочь были, прямо скажем, бедны, а участок хороший и стояла там простенькая халабуда, которую они продавать категорически отказывались. Как же – память об отце! В последнее время, однако, Екатерина вышла замуж за состоятельного солидного еврея, коим является Брахман, и там началось строительство чего-то, напоминающего загородное имение. Под предлогом поиска симпатичной недвижимости мы узнали у старушки адрес. Вчера мы с Анохиным по вечерним пробкам со спецсигналом смотались в это богоспасаемое местечко. Все подтвердилось. Аня, все там. Ты знаешь, что я увидел на участке? Там песок, щебень и, в общем, все, что нужно, для производства раствора. Такие вот дела. Нужно немедленно срываться с места и ехать на Истру, я понимаю, что зацементированный труп за час не откопаешь, но все равно – надо пресечь любые попытки его перемещения. Давай, выписывай необходимые бумаги. С понятыми там проблем не будет. Погода здорово полегчала, дачников там куры не клюют.

– Ой, я хочу поехать, – прошептала Анна. – Думаю, это очень похоже на правду. Ты все правильно вычислил, мой умник. Только надо взять с собой кого-нибудь из научно-технического отдела. Не разбирать же дачу Брахмана по щепочкам. Я как-то болтала с Любой Сидоровой. У них есть какие-то новые технологии локализации зон разуплотнения, а вообще говоря, и скоплений органических останков. Давай созвонимся с Анохиным и попросим все организовать часам этак к 13. Если, конечно, он успеет. Феденька, дорогой, я понимаю, кто все это разнюхал, но для процессуальной чистоты я прошу тебя не участвовать в этом мероприятии и посидеть в Москве. Не обижайся.

Измайлов напыщенно ответил:

– Сам не маленький, служил в органах, как ты помнишь. Все понимаю и буду желать вам удачи.

В 13 часов 15 минут к участку гражданки Черышевой подъехала внушительная кавалькада, состоящая из трех автомобилей. В первой ехало начальство – Захарьина и Анохин, во второй – муровские оперативники, а в третьей, «мини-вэне», – работники научно-технического отдела. Захарьина радостно поприветствовала Любовь Николаевну. За время отпуска Анны по уходу за ребенком женщины тесно сошлись и подружились. Захарьина высоко ценила способности Любы как эксперта и после трудного дела Верта считала ее своим талисманом. Ее присутствие сразу же вселило уверенность в государственного советника юстиции третьего класса, что ошибок не будет, эксперты сделают все, что можно. А если труп все-таки найдут – предстоит выдержать не самые приятные в жизни минуты. Захарьина изрядно волновалась, на нее напала какая-то несвойственная ей говорливость.

– Ну что, Любочка, где ваша геофизика, где ваша электрометрия, где ваши экскаваторы? – поинтересовалась Анна, а потом ни к селу ни к городу добавила: – Где ваши абреки, где ваши кунаки?

– Приступаем, – коротко ответила Люба.

Анна, как всегда, держалась в тени. Анохин быстро разыскал хозяйку дачи Марину Ивановну Черышеву, которая ютилась в маленьком, но хорошо оборудованном хозблоке. Ею оказалась маленькая сухая женщина преклонного возраста. Со всем свойственным ему тактом Анохин поведал ей о том, что они расследуют убийство и что, возможно, тело спрятано на дачном участке. Майор постарался не вдаваться в подробности, а пожилая дама не очень и настаивала. Она явно плохо понимала, что происходит, и только испуганно охала.

– Люба, ваша очередь, – прошептала Анна.

Любаша и два ее помощника знали свое дело. Они одновременно достали и включили специальную аппаратуру. И не прошло и двадцати минут, как на экране компьютера была высвечена карта забетонированного подвала с кружочками и точками, локализующими предполагаемое место захоронения объекта.

– Вот как-то так, – сказала майор Сидорова. Анохин и его парни не побрезговали взяться за ломы и лопаты. Через полтора часа труп был извечен на свет божий и накрыт тонким полиэтиленом. Захарьина была опытным следователем, но за два десятка лет работы она так и не смогла привыкнуть к виду полуразложившихся человеческих тел. Ее шеф Смирнов в таких ситуациях, когда Анна явно теряла самообладание при виде трупа, иной раз подтрунивал: «Это тебе не в шахматы играть». Милейшая Любовь Николаевна и ее помощники как коршуны набросились на труп с первичным осмотром, после чего стали готовить тело к отправке в лабораторию в Москву.

– Ну что, Люба? – с надеждой спросила Захарьина.

– Все замечательно, – весело ответила майор Сидорова, даже не обращая внимания на всю несуразность контекста этого оптимистичного высказывания. – Это, безусловно, Розенфельд, то есть Розенфельд Владимир Борисович. Ткани, можно сказать, в прекрасном состоянии. Видимо, сказалась изоляция от воздуха. Конечно, мы еще сделаем анализ ДНК. Пусть брат, известный нам Михаил Розенфельд, побыстрее сдаст биоматериал, а ваши ленинградские друзья, Анна, поскорее доставят его в Москву. Но, в общем, это формальность. Розенфельд, он и есть Розенфельд.

– Причина смерти? – отрывисто спросила Анна.

– С этим все ясно. Три выстрела в грудь. Причем из хорошей машины. Думаю, что это ПМ. Баллистики скажут подробнее.

– Ну давайте, ребята, как чеховские три сестры, в Москву, Москву, Москву. Андрей Алексеевич, скомандуйте, чтобы немедленно задержали Брахмана, – распорядилась Захарьина.

– Где его искать? – спросил Анохин.

– Это вам виднее, – не без иронии ответила Анна.

* * *

Время было дорого, но Анюта заехала домой и приняла душ. Ей всюду чудился страшный трупный запах.

– Нет, – хмыкала Захарьина про себя, – надо срочно идти преподавать. По молодости было туда-сюда, но сегодня ведь меня стошнило. Хорошо, что никто не видел. А Любаша в полном восторге от своей работы. Вот что значит разные психотипы людей.

Анна чувствовала, что после «свидания с трупом» ее неприязнь к Брахману достигла исполинских размеров. Одно дело – абстрактный труп, и совсем другое – страшные полуразвалившиеся останки. «Но ничего, ничего, получишь ты свое», – думала Захарьина, когда в допросную вошел свежий, лощеный, прекрасно одетый немолодой джентльмен.

– Здравствуйте, гражданин Брахман, – поприветствовала его Захарьина в духе лексики тридцатых годов.

– Здравствуйте, гражданка следователь, – в тон ей игриво подхватил Петр Михайлович.

– Я должна проинформировать вас, – пошла в лобовую атаку Анна, – что сегодня оперативно-следственной группой обнаружен труп Розенфельда Владимира Борисовича.

– Да, замечательно. Поздравляю с большим успехом.

«Ах ты, б…ь», – подумала про себя Захарьина. Вслух же она сказала:

– А вас не интересует место обнаружение трупа?

– Конечно, интересует. Еще как интересует, – ответил Брахман. – Мы с майором Анохиным облазили весь Истринский район, но так и не смогли его найти. Черт знает, куда я его бросил.

– Да, так вот, – сказала Захарьина, – труп был обнаружен в подвальном этаже строящейся вами дачи на участке, принадлежащем гражданке Марине Ивановне Черышевой, матери вашей законной супруги. Скажу больше, труп свеженький. Свалить его на время сталинских репрессий или трагических событий 41-го года не удастся. Трупу чуть больше месяца. И у нас есть все основания быть уверенными в том, что это господин Розенфельд.

Брахман жестко прервал беседу:

– Хватит. Мне нужно подумать.

– Ну вот что, дорогой Петр Михайлович, – почти заорала на него Захарьина, – связывайтесь с адвокатом. Если нет, мы дадим вам адвоката. Или давайте подписку о том, что вы в адвокате не нуждаетесь.

– Госпожа старший следователь, – повысив голос, заговорил Брахман, – вы видите, в каком я дерьме. Вы же меня в это дерьмо и загнали. Никакой адвокат мне не нужен. Давайте бумажку, я подпишу. Если вы думаете поразить меня вашим открытием, то вы ошиблись. Признаю то, в чем и признавался раньше. Хотел помочь сыну друга, хотел, чтобы этот поганый смердящий труп не разрушил жизнь молодого талантливого художника. Ну помучил я майора Анохина. Конечно, вышло глупо и по-детски. Надо было сразу отвезти его на эту долбаную стройку и представить ему Владимира Борисовича во всей разлагающейся красоте. Ну что ж, теперь режьте меня на куски.

– Гражданин Брахман, я задерживаю вас на сорок восемь часов. А завтра вы поедете в суд, и я обещаю вам, что вас арестуют.

– По какому обвинению я задерживаюсь?

– Вы задерживаетесь по обвинению в препятствии следствию и сокрытии важнейших улик.

* * *

Вся команда собралась в тесном кабинете Захарьиной. Присутствовали Анохин, Измайлов, Трефилов и Сидорова. Все понимали, что сейчас начнется фирменный мозговой штурм следственной группы. Захарьина была сурова и сосредоточенна.

– Коллеги, – обратилась она к присутствующим, – сразу должна сказать, что мы столкнулись с непростой ситуацией. Не буду терять времени на сантименты и мозговые страдания и скажу, что мне очень подозрителен Брахман. Что, если это и есть настоящий убийца? Очень сильные мотивы. Левые деньги ни к чему хорошему не приводят. И потом его лихорадочная деятельность по сокрытию следов. Мотив насчет того, чтобы помочь молодому Крохину, конечно, есть. Но как-то неубедительно. А что если он хотел спасти самого себя? Только вот прижать Брахмана пока не представляется возможным. Говоря шахматным языком, Петр Михайлович пожертвовал фигурой, за счет чего значительно улучшил позицию. Он признает участие в преступлении, но категорически отрицает убийство. По его версии, убил Крохин-старший. Он же, Брахман, виновен в сокрытии трупа. Тело вывезено на автомобиле Брахмана и зацементировано в подвале дачи его тещи. Заметьте, все это он признает добровольно. Если не предполагать, что Брахман – убийца, я бы могла расплакаться и предложить этому благороднейшему человеку написать явку с повинной. Напрямую Брахмана с убийством Розенфельда пока что не связывает ни одна нить. Я подчеркиваю, именно с убийством. Так все вокруг да около. Считаю сложившееся положение прямым следствием нашей плохой работы. Упущено важнейшее направление следствия. Огромное количество очевидных недоработок. И ответственность за все эти безобразия я возлагаю прежде всего на себя. Давайте рассмотрим нашу ситуацию, так сказать, поэлементно. Разложим шахматную партию как некий сборник этюдов и комбинаций. Возражения есть? – задала риторический вопрос Захарьина. – Ну если нет, то поехали. Вопрос первый. И я бы сказала вопрос главный. Орудие убийства. Люба, вы уже посмотрели раны и пули?

– Так точно, Анна Германовна. Нынешней ночью после того, как пули были извлечены, я проверила их по гильзотеке. Работа большая. Несмотря на программу компьютерного распознавания, пришлось повозиться глазками и ручками. По-видимому, это ПМ (пистолет Макарова), проходивший в трех наших делах об убийствах. Трасология очень похожая. Баллистические характеристики тоже сходны. Ну вы же понимаете, что пистолета нет. Тем не менее убеждена, что это тот самый пистолетик. Найдем пистолет – бог даст, получим продвижение по трем висякам.

– Вот что, товарищи, – сказала Захарьина, – есть две возможности. Первая. Преступник, предположим, все-таки Брахман, выбросил пистолет в первый близлежащий водоем, и поскольку мы не знаем, где это случилось, найти его не представляется возможным. Но есть вариант два. Брахман по какой-то причине или по какой-то прихоти сохранил искомый ПМ. Причин много. Брахман скуповат. Таким людям жалко выбрасывать хорошую вещь. Пусть пока полежит. Он ведь вообще не рассчитывал, что мы разыщем тело Розенфельда. Значит, чего было бояться. Ну засыпался бы на незаконном хранении оружия. Ну, получил бы три года условно. Все характеристики-то хорошие, к суду не привлекался. Начал бы ныть в суде, что в ужасные 90-е годы без этого и шагу ступить было невозможно. Плюс хороший адвокат. Ничем особенным не рисковал. И вот еще что, – вспомнила Захарьина. – Меня что-то долго мучило, а потом я сообразила. Видимо, пистолет был с глушителем. Вещь редкая и ценная. Я бы ее просто так в речку не выкинула. – Присутствующие заулыбались. – Есть у меня подозрения, что сохранил рачительный Петр Михайлович такую нужную и недешевую вещь. Андрей Алексеевич, – обратилась она к Анохину, – нужен четкий оперативный план по обеим линиям. Маршруты передвижения Брахмана, места расположения возможных тайников, круг лиц, которым пистолет мог быть доверен или сдан втемную. Затем начнем обыски, досмотры и так далее. Андрей, сейчас это самое важное.

Теперь вопрос второй. Мы начисто провалили вопросы событий, происходивших вокруг квартиры Розенфельда. Тут все. И консьержка, и соседи, и тому подобное. Мы изначально правильно определили время случившейся с Розенфельдом трагедии. Первичные показания указывали на вечер пятого июля. Но опрос консьержки все спутал. Это же она показала нам, что до полудня шестого числа Розенфельд был жив-здоров, ночевал с женщиной. Затем он якобы сел в такси и уехал к маме. Эта чертова брехня очень хорошо легла на наши версии поведения Розенфельда. Мы забросили работу по концу дня пятого июля. Но теперь-то мы знаем, что именно вечером пятого июля Розенфельда убили. А его «жизнь после смерти» – изящно подсунутая нам фальшивка. Федор, убедительно прошу тебя сделать следующее. Сейчас я подпишу у Смирнова бумагу о том, что ты являешься членом оперативно-следственной группы, которой мы придадим формат удостоверения. Если нужно, возьми кого-нибудь из парней Анохина. Ваши объекты – консьержка, соседи, кто-то же что-то должен был слышать, и, главное, камеры. Понятно, что подъездные камеры наверняка не работают, но это надо проверить. А вообще есть же там банки, дорогие магазины. Быть может, с их камер наблюдения (у них-то они всегда работают) можно будет посмотреть подъезд Розенфельда, а, может быть, и парковку, которая расположена наискосок от этого самого подъезда. Федя, – вдруг изменив тон, сказала Захарьина, – теперь мы знаем, что утром 6 июля выходил из квартиры с дамочкой Владимир Крохин, он же заходил в квартиру вечером пятого числа, потом пришел Брахман, но, если верить Крохину и Брахману, убийца заходил в квартиру Розенфельда до Владимира Крохина. И вот кто это, Брахман это или нет, это и есть наш главный вопрос. Обращаю твое внимание, что Петр Михайлович обладает, как бы это по целомудреннее выразиться, весьма выраженной семитской внешностью. Ерунда, конечно. Ну и это может помочь. Хватайся за любую соломинку.

– Анна, – ответил Измайлов, – как только выправите ксиву, сразу займусь твоим поручением. А ты, Андрей, направь ко мне для укрепления законности старшего лейтенанта Пантелеева, с ним я буду чувствовать себя спокойнее. Он хорошо умеет надувать щеки и давать понять окружающим, что человек, стоящий рядом с ним, то бишь я, является очень большим начальником, которого и называть-то нельзя.

– Правильно мыслишь, Федя, – одобрила Анна. – Теперь третий вопрос. Любовь Николаевна, сейчас мы с Трефиловым сделаем бумаги и дуйте-ка с этими бумагами на квартиру Розенфельда. Возьмите лучших из своих людей. Выскрести там нужно все. Нельзя совершить убийство, тем более с огнестрелом, и не оставить никаких следов. Так не бывает.

– Ну что это нам даст Анна Германовна? Мы же и так знаем, что было совершенно убийство. Мы знаем, как оно было совершено. Какие индивидуальные характеристики убийцы вы хотите получить?

На минуту показалось, что Анна Захарьина пропустила сильный удар в челюсть. Старший следователь по особо важным делам глубоко задумалась.

– Значит, это отменяется. Сейчас, Любушка, мы поедем к Вове Крохину. Вплоть до вытаскивания с похорон. И узнаем главное, что мы по нашей небрежности не узнали. Мы должны узнать, как был одет Брахман в ночь убийства. После этого мы в процессуально определенном порядке изымаем шмотки товарища Брахмана, и вы, Любовь Николаевна…

– Я знаю, что с этим делать.

– Ну что ж, за работу, товарищи, – завершила совещание Захарьина. – Собираемся по мере поступления новых данных.

* * *

Захарьина и Сидорова ехали в служебном автомобиле в район Лефортово, в котором располагался московский криминальный морг. Там находили упокоение люди, которые не умирали в своей постели.

– Только бы успеть до выноса тела и начала процедуры перевоза тела на кладбище, – произнесла Захарьина. – Там задавать все эти вопросы будет еще неприличнее.

– Анна Германовна, что мы хотим найти на одежде Брахмана?

– Видишь ли, Люба, есть как бы два класса доказательств, которые можно было бы получить с помощью исследования одеяний Петра Михайловича. Я уверена, что ты найдешь следы крови Владимира Розенфельда. Однако скажу тебе прямо – для Брахмана это не будет сильным ударом. Он скажет, что запаковывал труп, перетаскивал, распаковывал и так далее. Конечно, можно провести динамометрическую экспертизу, биометрическую экспертизу, но хороший адвокат от всего этого отобьется. В моем положении мечта следователя – это найти следы пороховых газов на одежде Брахмана.

– Здесь все не так просто, Анна, – сказала Сидорова. – очень много иксов. Был он в пиджаке и рубашке с длинными рукавами или нет. Из какого материала были указанные вещи. Разные материалы сохраняют следы пороховых газов по-разному. Некоторые удерживают следы и после хорошей машинной стирки, некоторые утрачивают следы пороховых газов после первого же смыва. Все зависит от этого. Анна Германовна, ты же знаешь, что человеческая кожа практически не удерживает следы, достаточно один раз помыть руки с мылом. А вообще скажу тебе так – очень многое зависит от методов анализа. То, что умеем делать мы в Москве, делают еще две-три лаборатории в мире. Будем готовиться к худшему, но надеяться на лучшее.

Когда машина с мигалками подъехала ко входу криминального морга, Анна с опозданием ощутила всю бестактность ситуации. Тем не менее успели они вовремя. Тело еще не выносили. Когда Захарьина вышла из машины, к ней быстрым и твердым шагом подошла Мадлен. Она простыми и теплыми словами поблагодарила Захарьину за то, что та нашла возможность посетить их в столь скорбный день. Анна пробормотала казенные слова соболезнований и убедительно попросила Мадлен привести к ней сына. Володя появился через полминуты. Не теряя времени даром, Захарьина попросила молодого человека дать ей точное описание одежды, в которой был Брахман в злополучный вечер убийства Розенфельда.

– Вспомните, – умоляюще просила она Володю, – вы же художник.

Старший следователь по особо важным делам включила диктофон, и Крохин подробно, четко и совершенно спокойно продиктовал перечень предметов туалета Брахмана – от туфель до галстука. Фотоснимок не мог бы дать более ясного представления.

Анна попрощалась с Володей Крохиным, пожелала ему мужества и выразила надежду, что в их семье все будет хорошо. Молодой человек посмотрел на Захарьину:

– Так вы меня не посадите? Ну даже если посадите, не трогайте Катю. Брахман заставил меня втянуть ее в эту историю. Но она вообще не при делах.

– Все будет хорошо, – повторила Захарьина.

В этот момент ее внимание привлекла милая пара Кляйна и Волковой. То, с какой нежностью статусный красавец обращался с заплаканной молодой женщиной, говорило о том, что их отношения, по-видимому, перешли в новую стадию.

«Да, надо бы поговорить с ними, – подумала Захарьина, – но времени нет. Надо ехать и изымать одежду Брахмана».

* * *

«Интересно, есть кто-нибудь дома? – беспокоилась Анна. – И, как в случае чего, искать супругу Брахмана?»

Но все обошлось. После первого же звонка дверь им открыла миловидная женщина, выглядевшая лет на пять моложе своего паспортного возраста, все еще весьма привлекательная.

Представившись, Анна Германовна попросила в рамках обыска квартиры выдать ей одежду и обувь, которые описал ей Крохин-младший. К удивлению Захарьиной, Екатерина Михайловна не стала устраивать истерик, сопротивляться и создавать ненужные помехи. Она знала, что ее муж задержан, знала предъявленные ему обвинения и готовилась посетить районный суд Москвы, где будет слушаться дело о выборе меры пресечения.

Через три минуты она вынесла в целлофановом пакете все указанные предметы одежды и обуви и по списку вручила их Любови Николаевне. Затем она спросила незваных гостей, не нужно ли им еще чего и можно ли считать процедуру законченной.

– Может, выпьете чаю в нашей скромной квартире? – натянутым голосом поинтересовалась Екатерина Михайловна. Причем скромная квартира, по мнению Анны, не была такой уж и скромной. «Метраж никак не меньше 120 квадратных метров. И это на двоих. Не слабо. Для Москвы очень дорого», – оценила Захарьина жилье Брахмана и его супруги.

Анна бросила быстрый взгляд на хозяйку квартиры и мгновенно поняла, какой ужас, горе и отчаяние поселились в душе этой женщины. Вся ее доброжелательность, собранность и четкость были не больше, чем декорация, за которой скрывались тревога и страх за любимого человека. «Сколько же она его ждала – двадцать лет, кажется?» – подумала Захарьина.

Неожиданно Черышева прервала молчание:

– Скажите, вы действительно верите, что Петенька – убийца?

– Екатерина Михайловна, – со всей возможной мягкостью ответила Захарьина, – факты против него. Ну а что получится в конце концов, одному богу известно. Вы же знаете, труп Розенфельда мы нашли в подвале дачи вашей матушки, сами видите. Ну ладно, давайте прощаться. Надейтесь на лучшее. Люба, нам пора.

Сев в машину, Захарьина задумчиво сказала Сидоровой:

– Любушка, ведь есть же способы определить испачкана одежда при перетаскивании трупа или непосредственно в момент убийства, то есть в нашем случае это в процессе стрельбы?

– Ну, конечно, есть, – ответила Сидорова. – Когда преступник пачкается кровью жертвы при перетаскивании, перевозке, ну, в общем, при любом перемещении, следы характерные и легко локализуемы. А если кровь попала на одежду во время стрельбы, ситуация другая. Еще работающее сердце осуществляет функцию насоса, и мы видим следы другого типа. Конечно, вещи Брахмана постираны и замыты, но экспертиза подскажет нам все, что надо. Кстати говоря, отмыты вещи крайне плохо. Явно постирали в машинке обычным порошком.

– Я поняла, – обрадовалась Захарьина. – Люба, от тебя сейчас зависит судьба следствия. Брахман уверен, что ему ничего не грозит. Следы крови он легко признает. А вот их распределение по одежде может все изменить. Ну и, конечно, хорошо бы найти следы пороха. Так что, Люба, будем ждать новостей от тебя.

* * *

В то время как Захарьина и Сидорова навещали «скромное» жилье Брахмана, Федор Измайлов бродил по тихим улочкам и составлял схему расположения видеокамер, в поле зрения которых мог попасть подъезд убитого Розенфельда. Федор понимал полуофициальность своего положения. Честно говоря, он и не думал прикрываться выданным ему удостоверением. В организациях, которым принадлежали интересовавшие его камеры, Измайлов представлялся своим истинным титулом – начальник службы безопасности нефтяной компании Юнгфрау. Он вообще-то любил наблюдать, какое впечатление его установочные данные производят на имеющих с ним дело «безопасников». Конечно, Измайлов сразу же выслушивал глубокомысленные соображения о том, что все это было давно, записи наверняка не сохранились.

«Как же не сохранились», – ухмылялся про себя Измайлов. Уж что-что, а инструкцию он знал. Но он и не собирался переходить к разговору об инструкциях. Он объяснял просто: «Что бы и где ни пропало, это можно восстановить. Конечно, для этого потребуется постараться и этот большой труд будет хорошо оплачен». Измайлов оставлял каждому из своих контрагентов по сто долларов, говоря при этом, что сумма будет утроена, если будет достигнут положительный результат. Федор Петрович оставлял номер своего телефона, добавляя при этом, что будет находиться неподалеку, а точнее – в кафе «Эрзерум». По пути склонный к иронии гигант размышлял о том, почему Эрзерум, откуда Эрзерум, почему название турецкого города, воспетого Пушкиным, вдруг как-то странно локализовалось на юго-западе Москвы. Ждать Измайлову пришлось недолго. Уже через двадцать минут позвонил работник службы безопасности расположенного вблизи от дома Розенфельда Челендж-банка и сказал, что у него есть то, что нужно Федору Петровичу. Федор пригласил молодого человека в кафе. Тот пришел с флешкой. Запись датировалась концом дня пятого июля и на ней был виден подъезд дома Розенфельда. Избавившись от информационного мусора, Федор получил в сухом остатке следующее.

В 18 часов 02 минуты в подъезд Розенфельда вошел человек, одетый точь-в-точь, как описал одежду Брахмана молодой художник Вова Крохин. Он шел спокойно, в руках у него были красивый модный кейс и большая спортивная сумка. Фигура этого человека весьма напоминала слегка располневшую фигуру Брахмана.

– Неплохо, – отметил про себя Измайлов. Но настоящая удача ждала его впереди. В 18 часов 25 минут похожий на Брахмана человек вышел из подъезда, и, о счастье, камера дважды четко зафиксировала его лицо. Это был Петр Михайлович Брахман. Сомнений никаких. Федор продолжил просмотр. Но далее обошлось без сюрпризов, все, как рассказывали участники событий: сначала в подъезд вошел Владимир Крохин, затем прибежал взбудораженный Брахман, после они вдвоем погрузили в машину что-то большое, а потом прибыла Катя. Измайлов попросил опломбировать драгоценную видеокамеру и пообещал, что завтра он пришлет новую аппаратуру, а эта камера будет изъята для следственной работы. Собеседник Федора удивился, но Измайлов доброжелательно успокоил молодого человека, сообщив, что все делается на сугубо законных основаниях, а, кроме того, в деле замешаны такие люди… Измайлов ткнул указательным пальцем в потолок. В сочетании с выданными «письмами за подписью князя Хованского» аргументы Измайлова успокоили служителя безопасности банка.

Когда он ушел, Измайлов позвонил Анне.

– Аня, победа, – сказал он. – Брахман входил в квартиру Розенфельда примерно за полтора часа до Владимира Крохина. Вся конструкция преступника рухнула, теперь он в твоих руках.

– Везет так везет, – философски проговорила Захарьина, – бывают же удачные дни. Ты что собираешься делать, Федя? – спросила она мужа.

– Сейчас встречусь с другими «телевизионщиками». Вдруг повезет? Но это уже так, больше для порядка. Теперь тебе можно будет браться за Брахмана. Сложно ему будет отвертеться.

– Подожди, Федя, нужны и другие результаты. Где у нас орудие убийства?

– Брось, Аня, я знаю, что ты чистодел, но с орудием убийства ты перегибаешь палку. Брахман сам выдаст его тебе.

– Кто знает, кто знает, – закончила разговор Анна.

День подходил к концу. Анна чувствовала, что мозг у нее вот-вот взорвется. Больше всего она ненавидела часы вот такого томительного ожидания.

Четверг, 26 августа

Утром Анна Захарьина пришла на работу в приподнятом настроении. Вчера вечером она посмотрела видео, подготовленное ребятами Федора Петровича. В глубине души она понимала правоту мужа. Теперь Брахману деваться некуда. Еще вчера Трефилов доложил ей, что Черемушкинский суд в качестве меры пресечения арестовал гражданина Брахмана на два месяца. Позиция становилась выигрышной, но технически сложной. Анна упорно думала о том, как преодолеть эти технические сложности с наименьшими затратами. И в это время раздался звонок Сидоровой. Любовь Николаевна сообщила неприятные вещи. Следы крови на одежде Брахмана были замыты и застираны, но вот их локализация по одежде и обуви была амбивалентна. Никаких твердых заключений о том, что Брахман стрелял в Розенфельда не было. Также экспертам не удалось обнаружить никаких следов пороховых газов.

– Я сейчас по электронке сброшу вам отчет, все сами увидите.

Захарьина разочарованно хмыкнула. Выстроенная ею конструкция давала трещину. Но все равно нужно было выходить на разговор с Брахманом.

Анна распорядилась, чтобы подследственного Брахмана к одинадцати часам доставили в допросную комнату. Туда же она пригласила своих верных помощников Петра Трефилова и майора Анохина. Времени у нее было достаточно, чтобы разработать план допроса, наметить ключевые точки и спрогнозировать поведение непростого подследственного. Ох, до чего непростого. Захарьина обсудила некоторые вопросы с Трефиловым, а тут и Брахмана привели. Он находился в допросной комнате, ожидал следователей. Через пару минут «троица сыщиков» приступила к допросу.

– Здравствуйте, Петр Михайлович, – бодро начала Захарьина. – Сегодня я более готова побеседовать с вами, чем это было при нашей прошлой встрече.

– Никакого разговора не будет, – жестко ответил Брахман. – Я требую адвоката.

– Давно бы так, – сказала Захарьина. – Кому же вы хотите поручить вашу защиту?

– Моим адвокатом будет Самуил Абрамович Каплан. Кстати, известный московский юрист.

– Да, – протянула Анна, – я хорошо знаю Сэма, то есть господина Каплана. Мы с ним вместе учились. И даже, как говорили, в позапрошлом веке, приятельствовали. Вы уже связывались с господином Капланом? Он дал согласие на вашу защиту?

– Мою защиту организовала супруга. Она еще вчера сразу после вашего визита встречалась с Самуилом Абрамовичем и уговорила его стать моим адвокатом. Вот его телефон. Можете вызывать Каплана.

– Я знаю телефон Сэма, – сказала Захарьина и позвонила по номеру, который был забит в телефонную книгу ее мобильного телефона.

Когда абонент взял трубку, Анна весело сказала:

– Привет, Сэм, мы опять сталкиваемся с тобой на сугубо служебной почве.

– А на какой же почве нам с тобой сталкиваться? – не без иронии ответил господин Каплан. – Ты замужняя дама, молодая мама. Как тут до тебя доберешься?

– Ну ладно, ладно, не сердись, – сказала Захарьина. – Насколько я понимаю, ты согласился быть адвокатом Брахмана Петра Михайловича.

– Да, согласился, – коротко и жестко ответил известный московский адвокат.

– Тогда я попрошу тебя немедленно приехать к нам и принять участие в допросе твоего клиента.

Каплан приехал через пятнадцать минут. «Как это ему удается?» – подумала Анна. Каплан был уже знаком с Трефиловым, а майору Анохину Анна представила адвоката не без видимого удовольствия. Она испытывала сложные чувства. С Сэмом ее связывала давняя дружба. Когда-то они учились вместе. Но с тех пор симпатяга Сэм стал зубастым волчарой-адвокатом, грозой следователей, прокуроров, судей и всех участников уголовного процесса. Карьера Сэма была продумана и спланирована его продвинутыми родственниками до мелочей. Мальчик из адвокатской династии Капланов поступил учиться не на юрфак МГУ, а в высшую школу милиции, что по тем временам было не так уж и просто. Нужно было как минимум отслужить действительную военную службу. Сэм был блестящим студентом. Но после окончания пошел не в аспирантуру, а работать в милицию «на землю». Через пару лет он из оперативников перевелся в органы следствия и только потом, используя свои связи, через несколько лет Сэм вступил в коллегию адвокатов. Способный юноша прекрасно понимал, что в отечественных реалиях эффективно защищать людей можно только, в совершенстве зная все приемы и «понятия» оперативной работы дознания и следствия. Очень скоро адвокат Каплан стал известен в московском юридическом мире не только благодаря своей фамилии. Он оказался блестящим защитником, которому можно было доверить весьма сложные и запутанные дела. Как-то раз, спустя пару лет после начала адвокатской карьеры, Анна спросила своего однокашника, который будто излучал благополучие, уверенность и значимость:

– Сэм, как ты с твоим талантом берешься защищать отпетых негодяев? Не секрет, что ты так стремительно попал в адвокатуру благодаря династии адвокатов Капланов. Я знаю, какая прекрасная репутация у твоей семьи. Но как ты-то можешь защищать заведомых отморозков? Тебе это не противно?

Сэм выдохнул сигарный дым.

– Эти негодяи, – ответил он, – мне точно так же противны, как и тебе. И не в деньгах дело. Наша семья обеспечена на несколько поколений вперед. Мой интерес не в том, чтобы защищать подлецов, а в том, чтобы рвать глотки вам, людям, которые со сталинских времен, да что со сталинских, с революционных времен привыкли плевать на нормальное правосудие и руководствуются отнюдь не уголовным правом. Должны быть зубастые адвокаты, как мой отец, дядя и дед. Они мало что могли, но всегда шли до конца. Я надеюсь стать как раз таким злобным адвокатом, который, прости меня за резкость, будет ставить на место халтурщиков-милиционеров, неумелых следователей, беспринципных прокуроров и безразличных судей. Я признаю, что в правоохранительных органах есть замечательные и честные люди, но их мало. И вот, чтобы их было больше, должны ходить по лесу такие вот волки, как адвокаты династии Капланов. Вот почему я пошел в адвокатуру. А теперь, милая моя, что меня гораздо больше волнует, так это вопрос, как такая чистая девочка, как ты, сможет вмонтироваться в систему наших правоохранительных монстров, которая всегда-то была хороша, а сейчас пошла в разнос.

Анна не помнила, что тогда она ответила Самуилу. Они не виделись довольно давно. Может быть, поэтому ее удивило, насколько солидным, лощеным и элегантным выглядел ее институтский друг Сэм. Несмотря на генеральские погоны, Захарьина выглядела молодой девушкой. А напротив нее сидел мэтр, прекрасно разбирающийся в самых темных уголках человеческой души.

– Анна… Германовна, я лишь в самых общих чертах знаком с нашим делом, поэтому простите, если я буду задавать вопросы, направленные на ликвидацию моего процессуального невежества. Я очень устал, добираясь к вам по пробкам. Не могли бы вы угостить меня чашкой крепкого чая.

– Конечно, конечно, – ответила Анна, – пройдемте ко мне в кабинет.

Когда они остались вдвоем. Каплан резко сменил тон.

– Анютка, ты ведь понимаешь, что я не чай пришел к тебе пить. Коротко расскажи, в чем тут дело. Я хорошо помню твои способности, как ты за три минуты можешь рассказать фабулу «Тихого Дона».

– Хорошо, Сэм, – ответила Анна. – Это не «Тихий Дон», а очень противное и мерзкое уголовное дело. Слушай меня внимательно.

Анна уложилась в пятнадцать минут. И Каплан, очевидно, помрачнел.

– Ты знаешь, Анюта, когда я вошел в допросную и увидел Брахмана, мне он не понравился. А после того, что ты рассказала, ясно, что он преступник. Но учти, мои ощущения в ход не идут. Я сделаю все и выверну вам кишки, чтобы найти ваши проколы и вытащить на свет божий смягчающие обстоятельства. Ты поняла меня?

– Да уж чего там не понять, – буркнула Анна, а потом сказала: – Пойдем в допросную. Хорошие и плохие парни нас заждались.

– Ну что ж, приступим, – сказала Захарьина после того, как все расселись по своим местам. – Мне кажется, что назрел момент для того, чтобы осуществить допрос, когда ответы на задаваемые следствием вопросы будут заверяться росписью подследственного. Самуил Абрамович, у вас нет возражений по этому вопросу?

– Такая процедура предусмотрена, – сухо ответил Каплан.

– Тогда вопрос первый. Господин Брахман, вы посещали квартиру, в которой проживал Владимир Борисович Розенфельд 5 июля сего года?

– Уже тысячу раз отвечал. Я был в этой квартире.

– Тогда извольте указать время, когда вы находились в квартире, занимаемой Владимиром Розенфельдом.

– Ну… – протянул Брахман, – вызвал меня туда Вова Крохин примерно в 19.45. Добрался я туда быстро. И был в квартире убитого, ну скажем, в 20.10–20.15. Волновался так сильно, что на часы особенно не смотрел.

Трефилов подошел к Брахману с распечатанным листом, и Брахман собрался с ходу подписать свои показания. Его остановил Каплан.

– Дайте мне ознакомиться.

Адвокат быстро прочитал документ и сказал Брахману:

– Подписывайте.

Захарьина задала следующий вопрос.

– Господин Брахман, а в этот же день, раньше, вы не заходили в квартиру Розенфельда?

– Нет, не заходил, – четко ответил Брахман.

После короткой заминки Трефилов опять поднес распечатанный вопрос и ответ.

– Подпишите, – мягко сказал он.

– Ни в коем случае, – чуть ли не заорал Каплан. – Мы не будем отвечать на этот вопрос, поскольку он не имеет отношения к существу уголовного дела.

– Вот здесь вы ошибаетесь, Самуил Абрамович, – сладчайшим голосом сказала Захарьина. – Я прошу посмотреть на этом мониторе специально подготовленную для вас видеопродукцию. Это запись у входа в подъезд дома, в котором проживал убитый господин Розенфельд. Вот. Пятое июля, 18.02. Пара часов до предполагаемого убийства. В подъезд входит кто? Мы видим его здесь со спины. Это не вы, Петр Михайлович?

– Вы меня с кем-то путаете, – упавшим голосом сказал темпераментный Брахман.

– Вы отрицаете тот факт, что вы – это вы?

Брахман молчал.

– Так, а вот теперь. Тот же день. 5 июля. 18 часов 25 минут. Из подъезда выходит гражданин, который поразительно напоминает вас, Петр Михайлович. Это вы?

Повисло гробовое молчание.

– Да, это я. Катитесь вы все к … матери. Не хочу я больше отвечать на вопросы.

– Ну тогда, если вы не хотите отвечать на вопросы, ознакомьтесь с результатами экспертизы вашей одежды, в которой вы были в день и час убийства. На ней, по данным наших экспертов, следы крови Розенфельда.

– Этого не может быть, – закричал Брахман. – Эта вся одежда выстирана в стиральной машинке и…

Брахман с ужасом понял, что невольно выдал себя.

– Ну и что это доказывает? Я в очередной раз повторяю, что паковал и таскал труп Розенфельда. Конечно, я испачкался. Поэтому и устроил генеральную стирку. Стирал в машинке, но я не большой спец по этому делу.

– Господин Брахман, мне кажется, что вам лучше на некоторое время остаться вдвоем с вашим адвокатом. Я думаю, что Самуил Абрамович разъяснит вам ситуацию, в которой вы оказались.

– Господин адвокат, мы пойдем работать, а вы через дежурного позовите нас тогда, когда сочтете, что ваш подзащитный готов к продолжению допроса.

Сыщики удалились в кабинет Анны Германовны, где коротали время за ничего не значащими разговорами и крепким чаем.

«Боже, как есть хочется, – думала Анна. – Что бы ни случилось дальше на допросе, нужно обязательно пойти и пообедать всей сыщицкой компанией. Правда, с Трефиловым могут быть сложности. Возможно, ему придется остаться и юридически закреплять результаты допроса в виде разнообразных протоколов. Ну да посмотрим».

* * *

А в это время адвокат Каплан вел душеспасительную беседу с Петром Михайловичем Брахманом.

– Петр Михайлович, – ласково начала Каплан, – вы ведь понимаете, что убийство вами господина Розенфельда считается практически доказанным.

– Вы адвокат? – огрызнулся Брахман. – Вот вы и вытаскивайте меня из создавшейся ситуации. Есть же какие-то способы, которыми адвокаты, подчеркиваю, дорогие адвокаты вытаскивают бедолаг вроде меня.

Каплан выжидающе молчал.

– Во-первых, насчет дорогих адвокатов. Когда я вчера увидел вашу супругу, я не смог ей отказать. Женщина плакала и умоляла. Так-то у меня все расписано на несколько месяцев вперед. Но вы счастливец, Петр Михайлович. Скажите спасибо жене. Теперь насчет, как вы выразились, способов. Конечно, я могу затянуть время, буду проверять законность установки камер наблюдения, с которых просматривается подъезд Розенфельда, еще можно покуражиться насчет качества экспертизы, ну и все в таком роде. Но у меня к вам вопрос: вы хоть понимаете, кто вцепился вам в горло? Захарьина, несмотря на всю свою экстравагантность, – один из лучших следователей в стране. Ее расследования впечатляли даже нашу не слишком впечатлительную власть. Я вам гарантирую, что у нее все будет в порядке. И камеры будут правильные, и экспертизы будут правильные, и все бумаги будут правильные. Поэтому мой совет – идти на добровольное чистосердечное признание.

– Вы ведете себя как прокурор, а не адвокат, – огрызнулся Брахман.

– Слушай, ты, – взорвался Каплан, – единственная законная цель моего пребывания здесь заключается в том, чтобы ты получил по минимуму, над этим я и работаю. Или ты слушаешься меня, или мои попытки помочь бесполезны.

– Я не убивал, – выдохнул Брахман.

– Хорошо, расскажите мне свою версию.

– Дело было так. Я принес Розенфельду 400 тысяч евро, это была часть моего долга перед ним. Вообще-то говоря это был не долг. В ходе операции с обналом я взял себе 1 миллион 600 тысяч евро.

– Украли?

– Понимайте, как хотите. Но я бы выразился так: одолжил на время. Розенфельд это заметил и потребовал возврата денег. Ситуация была сложной, не в милицию же ему было идти. Но есть другие способы давления. Вы о них знаете. Мы договорились, что 400 тысяч евро я ему верну пятого июля. Они ему нужны были срочно для поездки в Штаты и устройства там мамы. А на остальные деньги я выдал ему нотариально заверенную долговую расписку. Я пришел к этому гаду, Розенфельду, то есть, оставил ему сумку. Мы немножко поговорили, о том о сем. Знаете, он мне даже сесть не предложил. Наконец царственным жестом он отпустил меня, не пожав руки. Я вышел. Потом пошел во двор. Сел в свою машину. И поехал перекусить в одно симпатичное кафе неподалеку. Там меня и застал звонок Вовы Крохина. Мое положение было трудным. Моих следов в квартире Розенфельда навалом, было ясно, что я первый кандидат в убийцы. Поэтому я решил вмешаться, как-нибудь затереть следы, а заодно помочь этой божьей корове Вове. Кстати говоря, этот Вова – не кто иной, как биологический сын Розенфельда. Похож на него как две капли воды. На этом я и построил план разруливания ситуации. На следующий день мы должны были предъявить консьержке, а возможно, и другим людям живого и здоровенького Владимира Розенфельда, которого, пользуясь фантастическим фамильным сходством, должен был сыграть сын Розенфельда Володя Крохин.

– Да, – протянул Каплан, – мексиканская мыльная опера, а может быть, и бразильская. Кстати, гражданин подзащитный, а куда делись деньги, которые были переданы Розенфельду в сумке, я имею в виду 400 тысяч евро?

– Понятия не имею. Когда я приехал во второй раз в квартиру Розенфельда, денег не было. Вова говорит, что никакой сумки не видел. Думаю, он не врет.

– История, рассказанная вами, – Каплан опять перешел на уважительное «вы», – имеет некоторые признаки правдоподобия. Парадокс заключается в том, что разобраться в этой, прямо скажем, непростой истории нам должно помочь следствие под чутким руководством Анны Захарьиной. Давайте позовем следователей.

* * *

В кабинете Захарьиной раздался звонок, и Ане сообщили, что подследственный Брахман готов к продолжению допроса. «Хороший адвокат – большая помощь следователю, – улыбнулась Анна. – Объяснил-таки Сэм мерзавцу, что к чему».

Сыщики вошли в допросную. Каплан важно надул щеки и сказал:

– Мой клиент категорически отрицает участие в убийстве господина Владимира Борисовича Розенфельда. Вместе с тем он признает, что вечером пятого июля за пару часов до убийства или около того он был в квартире Розенфельда, имел с ним короткий разговор деловой направленности и вручил означенному Розенфельду сумку с 400 тысячами евро. Мы просим запротоколировать эти показания под роспись.

Анна кивнула Трефилову. Петр Петрович исполнительно застучал по клавиатуре. В этот момент Захарьина была поглощена своими мыслями. С одной стороны, рухнула блестящая конструкция, с таким трудом возведенная ею вместе с помощниками. С другой стороны, она испытывала чувство огромного облегчения. Где-то в глубине души она ведь понимала, что рулит следствие не туда, куда надо. Экспертиза Сидоровой разрушала версию об убийце Брахмане. Локализация кровяных пятен показывала, что почтенный Петр Михайлович перепачкался кровью мертвого Розенфельда, а не был забрызган ею в результате трех выстрелов. Следов пороховых газов тоже не нашли. Это и было какое-то темное пятно, сущность которого сыщики не понимали.

Отправив в камеру предварительного заключения Брахмана и тепло попрощавшись с адвокатом Капланом, Захарьина вместе со своей свитой удалилась к себе в кабинет.

* * *

– Коллеги, – начала Анна, – второпях мы упустили очень важный момент. Где деньги? Брахман принес Розенфельду 400 тысяч евро. Это вроде бы подтверждается записью видеокамер. Он вошел к Розенфельду с маленьким изящным чемоданчиком и большой сумкой. Деньги были в этой сумке. Но данные видеозаписи показывают, что сумку Брахман не выносил. А Крохин говорит, что этих денег не видел. Чувствуете, в чем загвоздка? – Сыщики понуро опустили головы.

– Товарищи, у меня есть некоторые идеи, но потребуется ваша настойчивая работа. Андрей Алексеевич, сколько часов записи с главной камеры Челендж-банка есть в нашем распоряжении?

– Ну этого добра хватает. Ваш супруг так зарядил банковских безопасников, что они не поскупились.

– Андрей Алексеевич, сделайте нам фильм, то есть контроль подъезда Розенфельда. Давайте этак с 14 часов. Сколько на это потребуется времени?

– Ну, дайте полчаса, – сказал Анохин.

Только тут Анна сообразила, что у нее начисто пропал аппетит. А ведь еще недавно она умирала от голода.

– Андрей Алексеевич, мы с Петром Петровичем ждем вас здесь через полчаса.

Тактичный Трефилов вместе с Анохиным удалился из кабинета. Он знал, что государственному советнику юстиции третьего класса нужно дать время помедитировать.

Когда дверь за коллегами закрылась, Анна села в кресло, закрыла глаза и задумалась. Друзья и коллеги знали, что такие моменты глубоких размышлений составляют сущность метода сыщика Захарьиной. Когда Трефилов и Анохин вернулись в кабинет Захарьиной, она была весела, энергична и напориста.

– Ну что, Андрюшенька, дорогой. Смотрим видео?

– Анна Германовна, – вмешался Трефилов, – стесняюсь спросить, мы ищем кого-то или что-то конкретное, или же просто изучаем обстановку?

– Мы будем искать абсолютно конкретного человека. Друзья мои, – продолжила Захарьина, – мы ищем высокого стройного мужчину брюнета с легкой проседью, с красивыми чертами лица и орлиным носом.

– Это что же получается, – воскликнул Анохин, – мы ищем на экране Кляйна?

– Его самого, – легкомысленно ответила Захарьина. – Андрей, вам нужен кто-то для работы на компьютере или вы сами умеете ускорять и замедлять картинку?

– Да уж как-нибудь справлюсь, поиграем скоростью.

Игорь Юлианович Кляйн был обнаружен через 45 минут работы. На экране было отчетливо видно подъехавшее такси, из которого вышел статусный красавец и быстро направился в подъезд, где было расположено последнее земное убежище Владимира Розенфельда. Захарьина хлопнула в ладоши и диким голосом закричала: «Йес!»

После этого она упала в кресло и какое-то время пребывала в полузабытье. Придя в себя, она сказала присутствующим:

– Ищите его выход обратно на свет божий. Но произойдет это не скоро. Предположительно утром следующего дня после торжественного выхода из дома псевдо-Розенфельда, то есть Вовы Крохина, и красавицы Кати. Ищите, ребята, ищите. Простите, но я больше не могу, – продолжила Захарьина, – старею.

Трефилов с глубоким сомнением посмотрел на пышащую жаром молодую красавицу, которая как будто бы закачивала энергию в окружавших ее людей.

«На выходе» господин Кляйн был обнаружен примерно в то время, которое предсказала Захарьина. Он появился минут через 20 после того, как псевдо-Розенфельд, то есть Вова Крохин, и Катя вышли из подъезда. Кляйн вышел уверенной походкой и направился к дальнему концу двора, где его, по-видимому, ожидало такси. Но все это с камеры было не видно. Зато видно было другое. Игорь Юлианович не без напряжения нес большую ручную сумку.

– Готов побиться об заклад, что это та самая сумка, с которой накануне шел к Розенфельду Брахман, – радостно вскричал Анохин.

– Спорить с вами не стану, – весело сказала Захарьина. – Итак, первая часть марлезонского балета закончена. Преступник вычислен. Теперь поговорим о мероприятиях на завтра. Я тут немножко подумала и готова сформулировать следующие предложения. Андрей Алексеевич, оперативным путем узнайте, где сейчас живет Кляйн, точнее, где он проведет предстоящую ночь. Ошибки быть не должно. Завтра мы очень рано, не позднее половины восьмого, приезжаем к Кляйну (а я очень подозреваю, что это будет квартира, которую он снимает для Тани Волковой). Я задерживаю его, но, самое главное, стараюсь вместе с вами обнаружить пресловутую сумку, а также одежду и обувь, в которой Кляйн был во время убийства. Вообще-то Кляйн совсем не дурак, так что думаю, он благополучно избавился и от одежды, и от обуви. Но будем надеяться на лучшее. Может, что-то осталось – рубашка, носки и тому подобное? Скажу сразу, очень сомневаюсь в том, что мы обнаружим в квартире Тани и сумку с деньгами. В связи с этим вы, Андрей, немедленно берете под контроль дачу Кляйна, так сказать, его наследственное родовое гнездо. На всякий случай надо посмотреть за официальной квартирой Кляйна. Учитывая их непростые отношения с женой, которые могут в ближайшее время закончиться разводом, я не думаю, что нас ждет там что-то интересное. Поэтому обыск в квартире мы устроим только после внимательного изучения ситуации в квартире Волковой и, разумеется, на даче. Любовное гнездышко у Волковой я беру на себя. Петр Петрович, вы мне поможете. Еще нужно пару крепких оперативников для, так сказать, силовой поддержки мероприятия. Дачу возьмет на себя Анохин. Я убеждена, Андрей, что сумка с деньгами спрятана на даче. Поселок тихий, спокойный, думаю, деньги спрятаны как-то не хитро. Сегодня надо еще успеть оформить все документы. Это ваша епархия, – обратилась Захарьина к Трефилову. – Ну что ж, я поехала домой, очень я устала, а завтра такой трудный день. А вы, товарищи, работайте! Работайте, товарищи.

Анна очень любила киноязык соцреализма.

* * *

Вечер прошел в домашней обстановке, в долгой беседе Анны и Федора. Они обсудили ситуацию в целом, а затем начали игру, напоминавшую шахматы. Только шахматы криминальные. Выглядело это так. Если Кляйн поведет себя таким образом, то следствие примет такие меры. Меры подробно расписывались. Если же Кляйн поведет себя иначе, то и действия следствия, разумеется, будут другими. Надо отметить, что такого рода многоходовки касались не только Игоря Юлиановича, но и его жены, любовницы и так далее. Анна старалась просчитать малейшие возможности. Никаких экспромтов. Слишком серьезным было дело. Федор был незаменим. Его огромный опыт, наблюдательность и здравый смысл были бесценным подспорьем в разыгрывании криминальной шахматной партии. Уже было ясно, кто убийца. Но нужна была триада. Мотивы, возможность и доказательная база. Все должно было срастись в нерушимый алмазный кристалл. Далеко за полночь Анна и Федор продолжали просчитывать варианты, которые предстояло реализовать в зависимости от складывающихся обстоятельств и позиции основных фигурантов дела.

Пятница, 27 августа

Рано утром Захарьина вместе со своей свитой подъехала к дому, где находилась съемная квартира Татьяны Волковой.

Оперативники сообщили: «Он у нее». Сыщики поднялись на 7-й этаж стандартного панельного девятиэтажного дома и позвонили в нужную им квартиру. За дверью послышались легкие, почти воздушные шаги. Дверь открыла Таня Волкова. Было ясно, что она только что проснулась. Никакой косметики, распущенные волосы, на плечи впопыхах был накинут легкий халат. «До чего же она хороша, – подумала Захарьина, – в своем естественном виде она гораздо симпатичнее, чем после сложных макияжей». Татьяна явно была изумлена.

– Анна Германовна, вы в такой час?!

– Татьяна, у меня здесь два дела. Я хочу побеседовать с Игорем Юлиановичем. И произвести обыск вашей квартиры.

Таня прислонилась к стене. Анна решительно шагнула в квартиру, и в это время из спальни вышел недовольный Кляйн. Несмотря на то что сыщики нарушили его здоровый сон, выглядел он великолепно.

«Вот что значит порода», – подумала Захарьина. Красивое лицо предполагаемого убийцы было абсолютно спокойным. Руки не дрожали, потливости не наблюдалась. Кляйн был в шикарном шелковом халате, но босой. Следователя Захарьина поразила степень деформированности стоп Игоря Юлиановича, обезображенных огромными шишками.

– Здравствуйте, госпожа следователь, – вежливо произнес Игорь Юлианович, – вероятно, у вас есть очень веские причины поднимать людей в такую рань.

– Конечно, – ответила Захарьина, и, в свою очередь, поздоровалась, – здравствуйте, господин Кляйн. Я сразу должна сообщить вам, что задерживаю вас на 48 часов. Постараюсь как можно скорее добиться в суде вашего ареста.

– Позвольте спросить, – сладчайшим голосом спросил Кляйн, – по какому обвинению я задержан?

– Вы задержаны по обвинению в убийстве Розенфельда Владимира Борисовича, гражданина США.

– У вас, вероятно, есть необходимые доказательства столь тяжкого обвинения?

– Конечно, есть, – решительно ответила Захарьина. – Но об этом мы поговорим на допросе. Так, с первой частью нашего сегодняшнего задания мы справились. Теперь у меня вторая просьба, Игорь Юлианович. Я прошу вас выдать следствию одежду и обувь, в которых вы были вечером пятого июля и в которых вы входили в квартиру убитого Розенфельда.

Кляйн задумался.

– С чего вы вообще решили, что вечером пятого числа я был там. Мы с Володей расстались в офисе, как я уже имел удовольствие вам сообщить.

– Вы были в доме Розенфельда, – сухо ответила Захарьина, – вас изобличает запись с видеокамеры. Домовых камер нет. Но есть камера Челендж-банка, на которой все отлично видно. Кстати, поблизости есть еще несколько камер, которые вместе с камерой Челендж-банка полностью помогут нам восстановить картину рокового для Розенфельда дня.

– Интересно, – сказал Кляйн. – Если я убийца, то почему у вас в предвариловке сидит мой друг Брахман.

– Ваш друг Брахман скоро выйдет на свободу, хотя, впрочем, потом может быть посажен по другому делу, но это уже не моя компетенция. Я повторяю свою просьбу. Выдайте одежду и обувь, в которых вы были в тот вечер.

– Не помню, в чем я был, – вяло сказа Кляйн.

И тут зрачки Анны расширились. О счастье! Она увидела под вешалкой те самые знаменитые замшевые туфли Кляйна, неуклюжее одевание которых она заметила при первом посещении офиса московского представительства Колорадо Текнолоджис.

– Для начала я изымаю вот эти замшевые туфли. Теперь давайте брюки, рубашку и пиджак, в которых вы были в означенный день.

– Не знаю, где они, ищите.

Анна сразу поняла, что они ничего не найдут. Выбросил, гад. Это было довольно давно, и бомжи наверняка все довели до ума. Но туфли, бесценные туфли. Они были на месте.

Анна не поленилась, взяла в руки туфли и поняла, почему же осторожный Кляйн решил сохранить их.

Замшевые туфли были совершенно особенными. Они были сшиты на заказ и, по-видимому, очень хорошо облегали ступни Кляйна, сильно деформированные артрозом.

«Боже мой, – подумала Анна, – такой красавец и такие ноги».

Именно уникальные качества туфель не позволили Кляйну сразу же избавиться от них, выбросив в первый попавшийся мусорный ящик.

Анна переглянулась с Кляйном.

– Да, – сказал он, – вот такой поганой болезнью я страдаю с 35 лет. Артроз – ужасная вещь. Тут и наследственность, и несколько лет работы в тундре, и пристрастие к хорошему вину.

– Петр Петрович, – обратилась Анна к Трефилову, – вместе с понятыми проведите полный обыск квартиры. Да, и оформите изъятие обуви господина Кляйна.

После этого Захарьина вышла в коридор, набрала номер Сидоровой и сказала: «Все в порядке, замшевые туфли Кляйна у меня. Везу их к тебе».

Когда Анна закончила разговор с Сидоровой, раздался телефонный звонок.

Это был Анохин. Он буквально орал в трубку:

– Анна Германовна, сумку нашел, деньги пока не пересчитывал, но, похоже, что все на месте. Везти к вам в офис?

– Да, конечно, – выдохнула Анна. Она с огромным удовольствием проинформировала Кляйна о том, что сумка с 400 тысячами евро найдена на его даче.

– Ладно, хватит, – сказал Кляйн, – везите меня в камеру. Я думаю, на допросах у нас будет время поговорить.

После этих слов Кляйна Таня лишилась чувств. Захарьиной было искренне жаль эту красивую и такую неудачливую молодую женщину.

– Что за невезуха такая. Впервые полюбила по-настоящему, а избранник оказался убийцей.

Сыщики кое-как привели молодую женщину в сознание, после чего кавалькада оперативников покинула ее квартиру.

* * *

Анна не вызывала Кляйна на допрос. Она ждала главного – результатов экспертизы обуви. Недовольный Анохин горячился.

– Ну чего еще надо, Анна Германовна, сумку же взяли. Деньги пересчитали. Уже есть акт опознания сумки Брахманом. Он уже узнал все чернильные пятнышки, все кусочки оторванной подкладки, все сходится.

– Андрей, – ответила ему Захарьина, – мы можем налететь на адвоката класса Самуила Каплана, и он раздавит нас. Зашел Игорь Кляйн к другу Розенфельду, увидел того мертвого, а рядом сумка. Посмотрел, что в сумке. Ну и решил прихватить с собой. Вот так вот.

– Ну а квартира, квартира, которую, он, гад, снял в доме Розенфельда в июне. Кстати, снял нелегально. Для чего ему эта квартира?

– Адвокат и тут придумает объяснение. Скажет, что его подзащитный – извращенец. И поэтому он получал особое удовольствие, имея интимные отношения с невестой своего друга прямо там же, где этот друг живет. Поверьте мне, Андрей, в устах Каплана, например, это будет звучать и пикантно, и убедительно. Присяжные пустят слезу. Доказательная база должна быть жесткой. Все зависит от Любы. Нужна локализация кровяных пятен, если они будут. Но если мы не ошибаемся, они там должны быть. И у Кляйна нет того объяснения, которое было у Брахмана. Ведь Кляйн не утверждает, что он возился с трупом, а потом транспортировал его к себе на дачу. Тут так просто не выпутаешься. И вообще, Андрей, не надо нервничать. Мы все проделали такую большую работу не для того, чтобы пустить дело насмарку из-за нашей торопливости.

– Как гад все устроил, – не без восхищения пробормотал Анохин.

– Вы знаете, Андрюша, убийство – это смертный грех, но Кляйн – тот редкий преступник, который не вызывает у меня личного отвращения. Розенфельд был хорошей скотиной. А уж что он делал с женщиной – а ведь это была любимая женщина Кляйна – представить невозможно. Мне их обоих, хоть чуточку, но жалко.

– Вот уж не ожидал, – тихо сказал Анохин. – В наших кругах у вас репутации грозной фурии, ревнительницы правосудия.

– Вот как ты меня представляешь, – обиделась Захарьина. – Правосудие правосудием, а жизнь есть жизнь. Симпатичный Кляйн сядет как миленький лет на восемь как минимум. Если бы этот Розенфельд не приехал из Америки и не сколотил банду из своих институтских друзей, жил бы Кляйн поживал, вел бы светский образ жизни, встречался с женщинами… и все такое.

В это время раздался звонок. Любовь Сидорова сообщила интересные вещи. Обувь Кляйна была буквально пропитана кровью Розенфельда. И кожаные подошва, и замшевый верх. Причем локализация кровяных микрочастиц полностью соответствовала модели ситуации после выстрела в еще живого человека.

– Дурак он, – сказал Анохин, имея в виду Кляйна, – ботиночки пожалел.

Анна не стала напоминать ему обстоятельства состояния здоровья Игоря Юлиановича.

– Ну что ж, – сказала она, – завтра всю команду на допрос. Петр Петрович, организуйте нам допросную на 10 часов. Придется поработать в субботу. Я пойду расскажу ситуацию шефу, а потом еду домой. Встречаемся завтра.

* * *

– Молодец, Аня, – говорил Смирнов, – но кто бы это дело, кроме тебя, распутал. Я тебе не хотел говорить, не хотел нервировать, но тут зашевелились американцы. Атакуют прокуратуру вопросами, куда делся их драгоценный гражданин Соединенных Штатов, как это он пропал на территории России, не удерживают ли его где-нибудь неизвестные бандитские группировки. Но все это ерунда. Ты же их методы представляешь. Потихоньку подтянули желтую прессу. Есть уже две статьи, описывающие все сложности и опасности работы американских бизнесменов в нашей варварской стране. Так, ничего особенного, но исчез талантливый бизнесмен Розенфельд, а российские правоохранительные органы до сих пор его не нашли. И делается намек, понимаешь, что и искать не хотят. Завтра ты расколешь Кляйна, а в начале той неделе мы им покажем, кто убийца, кто негодяи, а кто доблестные работники правоохранительных органов. Вообще-то, Анюта, настало время нам серьезно поговорить – и по делу Розенфельда, и по делу Захарьиной.

Анна удивленно подняла брови.

– Не удивляйся, не удивляйся. Между нами остается много недосказанного. Давай сделаем так. Приезжай ко мне на работу в воскресенье. Я все равно в этот день работаю. Сначала обсудим дела грешников из окружения Розенфельда, а потом – и научную работу товарища Захарьиной. Ну как, идет?

– Конечно, идет, – согласилась Анна, – только ближе к вечеру желательно было бы мне освободиться. Родители с дочкой приезжают из Питера. Кончилась жара. Такое вот радостное событие.

– Ну, конечно, Анюта, о чем ты говоришь. Подъезжай ко мне часам к 11. Думаю, за час-полтора мы управимся. Как муж-то, Анна Германовна? Он ведь здорово помог нам во всей этой розенфельдовский истории.

– Да, на работе у Федора все в порядке. В Юнгфрау идет тотальная проверка оборудования. Уже понятно, как это все проворачивалось.

– Ну а дома как?

– Да все ничего, только Федя очень скучал без Верочки и, представьте себе, без моего папы. У них установилась какая-то особая идейная и чувственная близость. Я побегу, Анатолий Борисович.

– Ну, Анюточка, с богом, – сказал пребывавший в отличном настроении шеф.

Суббота, 28 августа

В допросной присутствовали Захарьина, Трефилов и Анохин. Дежурный ввел Кляйна, который не потерял ни спокойствия, ни выправки, ни изящных манер. Анна решила форсировать эндшпиль затянувшейся партии.

– Гражданин Кляйн, – сказала она, – для начала я ознакомлю вас с результатами экспертизы обуви.

– Так я и знал, – зло усмехнулся Игорь Юлианович.

– На вашей обуви обнаружены следы крови убитого Розенфельда. Вы должны учитывать то обстоятельство, что кровь трудно смыть, отскоблить практически с любого материала, а уж с замши и кожи тем более. Ваша обувь буквально напичкана кровяными следами. Причем, как утверждают эксперты, кровь попала на ваши ботинки при выстреле в живого человека. В живого Розенфельда. Брюки и рубашку вы предусмотрительно выбросили, а вот туфли пожалели. Мы знаем, почему вы так поступили. С учетом представленных доказательств, а сюда входит еще и сумка с деньгами, спрятанная на вашей даче, вы признаетесь, что это вы убили Розенфельда Владимира Борисовича вечером 5 июля сего года?

– Мне нужно подумать, – сказал Кляйн.

– Хорошо, – согласилась Захарьина.

Напряженное молчание длилось несколько минут. Наконец Игорь Юлианович произнес:

– Я добровольно и чистосердечно признаю, что это я вечером 5 июля убил тремя выстрелами в грудь гражданина США Владимира Розенфельда. Если бы такое было возможно, я убил бы его еще раз. Ни о чем не жалею и ни в чем не раскаиваюсь. Розенфельд был подонком и получил по заслугам.

– Игорь Юлианович, – мягко перебила его Захарьина. – Нужны определенные детали. Где орудие убийства? Я так понимаю, это ПМ с глушителем?

– Вы все правильно понимаете, госпожа следователь, хотя подождите, я теперь ведь должен называть вас гражданкой?

– Не стоит, – спокойно ответила ему Захарьина. – Так где пистолет?

– Смешно сказать, – ответил Кляйн, – он в летнем сортире на моей даче. Есть там такой в углу участка.

– Ой, – вздохнул Анохин.

– Ничего, ничего, Андрей Алексеевич, заказывайте специальные службы и продолжайте поисковую операцию. Понятым, конечно, будет противно. Игорь Юлианович, прежде, чем вы перейдете к письменному изложению вашего чистосердечного признания, поясните нам мотивы, толкнувшие вас на столь дерзкое преступление.

– Мотив был один. Это месть за любимую женщину и за те издевательства, которым он ее подвергал.

– Игорь Юлианович, не проще было бы просто вырвать Татьяну из лап этого чудовища?

– Вы понимаете, – ответил Кляйн, – Таня была в капкане. И я ничего не мог с этим поделать.

– Вы бы не могли хотя бы в общих чертах обрисовать следствию ту ситуацию, которую вы называете капканом?

– Госпожа следователь, – сказал Кляйн, – зачем вам это? Поймите, я пошел на убийство человека. Конечно, главным образом из мести. Но в то же время и для того, чтобы вырвать Татьяну из этой страшной ситуации. Вы же предлагаете мне фактически сдать ее. Как это вы выражаетесь – в руки правосудия. Давайте обойдем этот вопрос, тем более что я все признаю, все беру на себя и ни от чего отказываться на суде не собираюсь.

Захарьина задумалась.

– Игорь Юлианович, для того, чтобы раскрыть дело во всей его полноте, я должна знать все обстоятельства, толкнувшие вас на столь страшное преступление. У меня такое впечатление, что вы кое-что знаете обо мне от вашей любимой женщины. Вы ведь слышали, что я вытащила ее из уголовного дела об убийстве профессора Николая Верта. Она проходила как свидетель. Из этого можно сделать вывод о том, что я не являюсь кровожадной стервой, более того, я чувствую, будто бы принимаю участие в судьбе непутевой Тани Волковой.

При этих словах Кляйн покраснел.

– Я знаю обо всем этом.

– Пока еще не ясно, в какой форме и когда будет представлено дело о злоупотреблениях в московском представительстве компании Колорадо Текнолоджис. Мы сейчас рассматриваем очень важную, но всего лишь одну из составных частей этих нарушений и преступлений. Я всеми силами постараюсь помочь запутавшейся женщине, но по поводу ваших приключений я должна знать все.

Кляйн угрюмо молчал.

– Гражданин Кляйн, – атаковала Захарьина, – давайте поступим так. Я сформулирую свою версию по поводу капкана, в котором находилась Таня Волкова, а вы дадите мне знать, на правильном ли я пути.

Кляйн отвернулся в сторону окна.

– По моему мнению, Розенфельд поймал Татьяну на некоем служебном проступке, по существу, равном преступлению. Я думаю, что в какой-то момент она подделала его подпись на некоем важном документе, и эта подделка сыграла очень негативную роль для деятельности вашего представительства.

Кляйн молчал.

– Еще я думаю, – продолжала Захарьина, – что подпись была подделана на документах, которые позволили вашим жуликам за спиной Розенфельда подсунуть контрафактное оборудование, а конкретно бракованные превенторы. Я права? – Голос Захарьиной звенел в тяжелой густой тишине.

И тут произошло непредвиденное. Кляйн обоими кулаками ударил по столу старшего следователя по особо важным делам.

– Будь они все прокляты, – заорал он. – Розенфельд развел дикий бардак в офисе. На работе бывал редко. Корреспонденции много, он сам заставил Таньку изображать его подпись. Так, пользы ради, для экономии времени. Доверием девочка пользовалась неограниченным. Сначала согласовывала такие номера по телефону, ну а потом он разрешил проявлять инициативу на не слишком важных документах. Всякие отписки, распоряжения и тому подобное. Вообще-то Таня – чудо природы. Она, например, копирует мою подпись так, что я не могу отличить, моя эта подпись или подделка. Криминалисты замучаются. Никаких остановок, все на одном дыхании, движении, все очень точно. Так вот, этот негодяй Петя Брахман примчался как-то к ней, когда Розенфельд отсутствовал, и заорал, что все пропало, что срывается большой проект из-за того, что мы не подготовили вовремя необходимые документы. «Что будет, что будет», – рыдал Петя. Эта дура, добрая душа Танечка, спросила, подписаны ли документы или завизированы ли документы Брахманом. Он сказал, что конечно, и показал свои закорючки. Тогда Таня, ничтоже сумняшеся, предложила подмахнуть бумаги за Розенфельда, что и сделала с присущим ей мастерством. Что она натворила, поняла только, когда гад Розенфельд разоблачил эту аферу и выкатил свое обещание посадить ее к чертовой матери. Ну вы понимаете, все это шло на фоне нашего с ней романа. Вот такая картина. Но все равно, я надеюсь на вас. Надеюсь, что вы пощадите Татьяну в рамках возможностей, допускаемых законом.

Анна сухо сказала:

– Продолжим. Попытка вырвать Таню из лап Розенфельда была единственным мотивом совершенного вами преступления?

– Главным, но далеко не единственным. Вы себе не представляете, как трудно иметь дело с наглой надменной мордой, с человеком, который вообразил себя фараоном, а когда-то был твоим близким институтским другом. Откуда мы все могли предположить высокомерие, заносчивость, цинизм и откровенную грубость, которые проявились в Розенфельде образца XXI века. Он же был хорошим милым парнем. Ну, конечно, были у него свои заносы, но это был мой друг, которому я всецело доверял и которого очень любил. Моя ненависть к нему зашкаливала. Знаете, есть поговорка – из грязи, мол, в князи. Вот это про Вову Розенфельда. Терпеть его было невозможно. Я всю ночь думал в камере, что, наверное, убил бы гада даже вне истории с тем, как мы делили Таню. Ни о чем не жалею.

– А как у вас возник умысел на подготовку и исполнение убийства? – продолжала наступление Захарьина.

– Ах, вы об этом, – ответил Игорь Юлианович, – в разгар наших терок, когда Розенфельд застукал нас с Татьяной, я был у него дома и в подъезде заметил объявление о сдаче квартиры. Я незаметно сунул в карман отрывной талончик объявления, потом встретился с арендодателем. Такая, знаете ли, старушка, в силу обстоятельств ставшая владелицей трех или четырех квартир в Москве. Мы очень культурно поговорили, я объяснил ей, что квартира нужна мне для встречи с женщиной, кутить, пить и делать химические опыты я не собираюсь, ну и сразу же без торговли согласился на ее цену и дал задаток за два месяца. Я понимал, что это мой единственный шанс подобраться к Розенфельду. Я еще не был уверен, что убью этого гада, в голове у меня крутились идеи разных жестоких подстав и розыгрышей, но в глубине души я знал, что на этот раз Володе от меня не отбиться. Кто-то должен был положить конец похождениям этого мерзавца.

– Гражданин Кляйн, где вы приобрели оружие?

– Гражданка следователь, – с издевкой ответил Кляйн, – вопрос непростой, поскольку оружие состоит собственно из двух частей. Пистолет ПМ я купил еще в 90-е. Конечно, мне может быть поставлено в вину незаконное хранение оружия, но вспомните то время. Какой занимающийся бизнесом человек, а, впрочем, и не занимающийся бизнесом, не имел тогда оружия? Этот пистолетик я купил, как это ни странно, в обители советского спорта, а тогда большой барахолке в Лужниках. Там запросто можно было купить и АК и АКМ, но для моих целей они были слишком громоздкие. А вот ПМ – то, что надо. Понятно, что никаких сертификатов я не имел и фамилию продавца я не знаю. Гораздо сложнее со второй частью. То есть с глушителем. Его сделал мне за большие деньги по спецзаказу один знакомый умелец. Мастер-золотые руки. Дружим мы с ним давно, когда-то он мне и моим детям точил коньки, фамилию его я забыл, да и никогда не знал. Так, встречались, в разных шалманах у стадиона юных пионеров. Больше по этому поводу ничего сказать не могу. Есть ли у моего пистолета криминальная история, вам узнать легче, чем мне. Когда из говна его вытащите, пробьете, номер не спилен, все в полном порядке.

– Так, – протянула Захарьина, – будем считать, что глушитель вам изготовило неустановленное лицо. Поехали дальше. Как вы разработали план убийства Розенфельда именно пятого июля?

– Ну здесь все просто, – протянул в ответ Кляйн. – Во-первых, Вова скоро уезжал, не знаю точно, когда, но во время наших разговоров 5 июля, он долго распространялся о том, что к вывозу мамы все готово. Я очень боялся, что он вынудит уехать с ним Татьяну. Во-вторых, я слышал ругань между Розенфельдом и Брахманом утром пятого числа и слышал, как Розенфельд в жесткой форме приказал привезти то, что было обещано, к нему на квартиру не позднее шести вечера. Более подходящих условий для совершения убийства и не придумаешь. Нужно было просто дождаться, чтобы Брахман навестил Розенфельда, а потом убить его. И пусть его труп гнил бы в квартире. Хватились бы нескоро. Ну а дальше вы знаете. Я застрелил Розенфельда, взял сумку с деньгами, ведь не пропадать добру, и поднялся в съемную квартиру. Я хотел уйти через часик, но здесь началась кутерьма, устроенная Вовой Крохиным. Вот такие дела. Поэтому эвакуировался я только утром после того, как дом покинули Володя с Катей. Меня вообще-то такое событие устраивало весьма и весьма. Подонок Брахман вдруг решил помочь сыну своего закадычного друга Крохина. Такого поступка я от него, честно говоря, не ожидал. Но потом этот гад подтолкнул Мишу к самоубийству. Хотя и я хорош. Бедняга Крохин приходил ко мне советоваться и сказал, что умные люди считают, что спасти Вову можно, только приняв вину на себя. По кое-каким деталям я понял, что эту мысль подкинул ему Петя Брахман. А дальше я совершил несусветную глупость. Я начал объяснять Мише, что следователь Захарьина выведет его на чистую воду после получасовой беседы и следственного эксперимента. Вот тут-то я и ляпнул фразу: «Вот если бы ты написал признание и уехал бы куда-нибудь, где тебя не сразу бы нашли, это другое дело». Вот так я погубил друга. Он уехал в такие места, которые, как говорил Воланд, значительно дальше Соловков. Во всей этой истории мне только Мишку-то и жалко. Непутевый был парень, дурак, можно сказать, занимался у Розенфельда самым грязным делом – заносом денег. Но ведь когда-то Миша был прекрасным промысловым инженером. Работал отлично. Жизнь его сломала. А уж как он любил свою Мадлен и сына Володю. Вот ведь какая история получилась, – грустно закончил статусный красавец.

– Гражданин Кляйн, – задала следующий вопрос Захарьина, – расскажите подробно о похищении вами денежных средств в размере 400 тысяч евро.

– Не было никакого похищения. Сумку вы нашли, деньги пересчитали, ни одного еврика не истрачено. Я вообще очень напряженно думал о том, что с этими деньгами делать. Не хотелось мне тратить грязные деньги Розенфельда. Но и оставлять их на месте преступления тоже было нельзя. Эти деньги либо сперли бы те, кто нашел труп. Либо обратили бы в доход любимого государства, к которому, я прямо скажем, не испытываю теплых чувств. Я продумывал вариант в духе Юрия Деточкина, то есть направить эти средства хорошему проверенному детскому дому или интернату. Но это требовало времени и аккуратной работы. Мерзких жуликов, прячущихся под личиной благотворителей, хватает. К тому же слышал, что в детских домах, даже в интернатах идет разворовывание пожертвований детям. Времена Деточкина давно прошли.

– Последний вопрос на сегодня, – грустно сказала Захарьина, – скажите, гражданин Кляйн, Татьяна Волкова была посвящена во всю эту историю с убийством.

– Ну что вы, Анна Германовна. Танюша и понятия обо всем этом не имеет. Когда она плакала у меня на плече после каждого принудительного похода к Розенфельду, я выдумывал для нее всякие благостные истории о том, как мы отделаемся от Володьки и как мы будем жить долго и счастливо.

– Хотелось бы верить, – сказала Захарьина. – Гражданин Кляйн, теперь вами будет заниматься в основном Петр Петрович Трефилов. Его задачей является точное юридическое закрепление полученных результатов расследования.

– Это что значит? Вы перестаете вести мое дело? – разочарованно сказал Кляйн.

– Конечно нет, – грустно сказала Захарьина, – Пока я являюсь руководителем оперативно-следственной группы. Но чем черт не шутит.

Анохин с грустью посмотрел на старшего следователя по особо важным делам.

Воскресенье, 29 августа

К 11 часам дня Анна Захарьина прибыла в приемную своего шефа. «Какая приятная пустота, – подумала она, – даже секретарши нет».

Ровно в 11 часов Смирнов выглянул из своего кабинета и приглашающими жестами позвал к себе. К удивлению государственного советника юстиции третьего класса, на столе Анатолия Борисовича красовался серебряный поднос, на котором возвышалась гора изумительных румяных сырников и две вазочки с вареньем и сметаной. Анну удивило, что уже стояли два чайных прибора и одна из чашек прямо указывала на место за приставным столом, где надлежало устроиться Анне. «Шеф уже полопал и, видимо, будет продолжать лопать дальше», – радостно подумала Анна. Лучшей обстановки представить себе невозможно. Анатолий Борисович широко улыбался. Казалось, встреча с Захарьиной в чудесный воскресный день доставляла ему некоторое удовольствие.

– Ну, Анна Германовна, – полуофициально начал Смирнов, – излагай свои соображения по завершению дела об убийстве Розенфельда. Ты же ведь понимаешь, решать будет суд. Но суд будет рассматривать те решения, которые будут заложены в обвинительном заключении по результатам следствия, а оно будет сформировано, прямо скажем, тобой и твоей группой. Рассказывай мне суть вопроса, исходя из этого.

– Анатолий Борисович, – серьезно ответила Анна, – здесь все не так просто, нужен ваш совет и ценные указания. Есть как бы два плана в этом деле. Первый план очевидный. Это убийство Розенфельда, в общем-то, на чисто бытовой почве. Убийца Кляйн производит неплохое впечатление. В том гадючнике, который устроил Владимир Розенфельд под видом московского представительства компании Колорадо Текнолоджис, он, как мне кажется, самый приличный человек. Конечно, он должен понести наказание. Но скажу честно, как следователь следователю. – Смирнов ухмыльнулся. – У меня при всей моей многолетней выучке чесались бы руки пришить этого негодяя Розенфельда. Но понятно, что здесь все будет по уставу, то есть по уголовному кодексу. Но здесь тоже есть один больной вопрос. Я хочу постараться оставить на свободе биологического сына Розенфельда Володю Крохина и его жену Екатерину. Буду откровенна. Из достоверных источников мною получено мнение о том, что этот парень необыкновенно талантливый, а, может быть, и гениальный художник. Это мнение не какой-нибудь тети Моти от искусства, а нашего авторитетного искусствоведа и блестящего художника Рыбаря-Панченко. Этот деятель комплиментов зря не раздает. Мальчишка великолепный. А тогда действовал как в помутнении. Сделать его свидетелем я не могу. Он явно виновен в сокрытии улик и введении следствия в заблуждение. Но не сажать же за это.

Но есть и второй план. Как мы, правоохранительные органы, должны реагировать на тот бардак, который устроил убиенный Владимир Розенфельд? Обнал больших сумм, раздача взяток. Как нам ко всему этому относиться и что мы должны, а что не должны делать? Причем, Анатолий Борисович, вор у вора дубинку украл. Уже за спиной Розенфельда эти деятели, ну, как минимум, Брахман, организовали подмену дорогой американской продукции на китайский контрафакт. В компании Газойл погибли два человека. Сейчас специалисты Юнгфрау и Газойл изымают всю эту псевдотехнику.

Смирнов заметно помрачнел.

– Да, Аня, с тобой легко не бывает. Хотя, в общем, ничего особенного. Давай решать так. Ты занималась делом об исчезновении Розенфельда. Так уж получилось, что он вообще исчез с белого света. Определяй конфигурацию этого дела. Убийца, конечно, должен сидеть, остальных ребят не трогай, наверное, надо им сделать подписку о невыезде. Вот так и двинетесь в суд. Во всех бумагах надо подчеркнуть, какую неоценимую помощь следствию оказал этот художник Крохин.

У Анны взлетели кверху брови.

– Ну как же, он ведь вам описал, кто в чем был одет?

– Ну вообще-то он описывал Брахмана, – прошептала Анна.

– А ты это как-нибудь выгодно подай, – сказал Смирнов. – Мне ли тебя учить следственной беллетристики? И вот еще что, Аня, – Смирнов опять перешел на доверительный тон. – Всем им нужен хороший адвокат, очень хороший адвокат, который бы сумел превратить грязную бытовуху в шекспировские страсти, не говоря уже о талантливом художнике, которого он уподобит новому Караваджо. Далее, – продолжил Смирнов, – самая поганая фигура во всем этом деле – это Петр Михайлович Брахман. Так ведь его зовут?

– Ага, – подтвердила Анна.

– По существу, он идеолог и организатор упрятывания трупа Розенфельда. Реальный срок прямо написан у него на лбу. Другое дело, захотим ли мы ориентировать суд на этот реальный срок. Это тебе еще надо обдумать. Теперь более сложные дела. Это, как ты изволила выразиться, второй план – хозяйственное преступление, которое прямого отношения к расследуемому тобой делу не имеет. Здесь надо действовать осторожно с учетом международных отношений, перезагрузки и всей этой словесной дребедени. Руководство требует от нас, чтобы мы избегали действий, направленных на ухудшение делового климата.

– Но разве схватить преступников за руку, – возмутилась Анна, – это ухудшить деловой климат?

– Аня, действовать надо политически. Свяжись с этим Громилааром и прижми его как следует. Я думаю, что смерть Розенфельда произвела на него тяжелое впечатление. Пусть исправляют свои косяки. Посоветуйся с мужем, подумайте, что можно сделать По крайней мере эти поганые контрафактные презервативы надо менять на настоящие и сделано это должно быть за счет Колорадо Текнолоджис.

– Анатолий Борисович, – хихикнула Анна, – не презервативы, а превенторы.

– Ну и черт с ними, смысл-то один. Так что здесь все должно быть очень аккуратно и поэтапно. Взятки, полученные от тандема Брахмана – Крохина, мы вряд ли докажем. Ты ведь знаешь, как организуются такие операции. А здесь дела давно минувших дней. Если бы так можно было брать взяточников на хапок, наши СИЗО и зоны не вместили бы всех клиентов. В нашей стране борьба со взяточничеством будет вестись упорно и постоянно… всю жизнь. Ну как, обсудили ситуацию?

– Спасибо, Анатолий Борисович, – сказала Захарьина.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно вздохнул Смирнов. – Ты давай, давай, еще варенье. Тебе же можно. Вон какая худющая. – Анна слегка покраснела. – А теперь поговорим о делах старшего следователя по особо важным делам товарища Захарьиной. Пора, пора тебе на руководящий уровень.

– Анатолий Борисович, – выпалила Анна, – дело не только в моих желаниях или нежеланиях. Я беременна. И для меня сейчас главное – семья и будущий ребенок. Вот такие мои перспективы.

Тяжеловес Смирнов явно пропустил сильный удар.

Ни с того ни с сего он почти промычал, разглядывая Анну:

– А ведь ничего и незаметно.

– Срок еще маленький, – ответила Анна, – думаю, что скоро будет заметно.

– Да, – продолжил Смирнов, – крепко вы с Федором взялись за дело. Вот ты знаешь, много бездельников, которые любят рассуждать, почему женщины в карьерном отношении уступают мужчинам. Я ведь рассчитывал, что через пять – семь лет ты займешь мое место. Ты пользуешься большим уважением и у власти, и у коллег. Но вот ведь беда какая. Ты мать и женщина. Даже такие высокие профессионалы, как ты, все равно думаете, как женщины. Заготовленная мною речь для нашего разговора теряет смысл. Тащить тебя в высокопоставленные чиновники глупо. Конечно, нужно идти на преподавательскую работу, а там, как бог даст. Но я в любом случае сделаю все, чтобы сохранить тебя для следствия. Дай бог, чтобы мы скорее отделились от прокуратуры. Я постараюсь выбить для тебя должность и статус советника председателя Следственного комитета Российской Федерации. Да, дела, – еще раз протянул Смирнов. – Понимаешь, будут возникать дела, в которых мы без тебя не обойдемся. Но, конечно, без рутины, протоколов и прочей требухи. Ну что ж, Анюта, – помолчав продолжил Смирнов, – желаю тебе и супругу всего самого лучшего. А я как-то должен переварить то, что ты мне сказала.

– Понимаю, – ответила Анна, – и очень благодарна.

– Ну, слава богу, – сказал Смирнов, – давай допьем чай, и ты свободна.

Он подошел к окну, распахнул его, и в комнату ворвался прохладный и свежий московский воскресный воздух.

«Боже мой, – подумала Анна, – как же хорошо, кончилась жара».

А ведь эта жара, как будто нарочно, втолкнула ее в клубок событий и преступлений, который сплелся вокруг семьи Розенфельдов.

Да, в очень большой степени все это ужасное дело и раскрыл «страшный следователь жара».

Эпилог

В солнечный субботний день 8 октября 2011 года состоялось важное и интересное событие в культурной жизни столицы. В элитной галерее известного искусствоведа, ученого и художника Антония Денисовича Рыбаря-Панченко открылась персональная выставка молодого художника Владимира Крохина. Это событие, само по себе нетривиальное, несло на себе некий отпечаток таинственности. Даже знатоки художественной жизни столицы понятия не имели о том, кто таков Владимир Крохин. Кто-то что-то слышал, видел отдельные работы. Теперь уж и не упомнишь. И вдруг. Для этого неизвестного человека персональная выставка, да еще где – в галерее самого Рыбаря. Московские художники, да и не только московские, считали большой честью для себя, чтобы какое-либо полотно, на месяц-другой задержалось в галерее столичного гуру.

Все немножко нервничали, и особенно сам виновник торжества. В великолепном костюме, белой рубашке и бабочке в горошек высокий красивый молодой человек казался напряженным и не вполне отдающим себе отчет в происходящем. Его явно опекала моложавая женщина средних лет, довольно высокая, стройная, с удивительно приятным и вместе с тем простым лицом. В этой светской даме, одетой в чудесное коктейль-платье цвета электрик, кое-кто мог узнать и. о. профессора МГУ, советника председателя Следственного комитета РФ, государственного советника юстиции второго класса Анну Германовну Захарьину.

За ней с большим интересом наблюдали две дамы, явно имеющие отношение к правоохранительной системе, и которых мы согласно гоголевской традиции будем называть дамой приятной и дамой приятной во всех отношениях.

– Ты посмотри на нее, – сказала приятная дама. – Черт знает что. Прошло всего полгода, как родила сына, а все прихорашивается и скачет на одной ножке. Этот художник-то, между прочим, – ее бывший подследственный.

– Да, – прощебетала в ответ дама приятная во всех отношениях. – Необычный она человек. Раньше таких женщин считали ведьмами. Кстати, сколько ей лет-то?

– Кто ее знает, – ответила приятная дама.

– Но ты посмотри, – перехватила инициативу дама приятная во всех отношениях, – какие она пируэты закладывает. Прошлой осенью уволилась из органов, получила при этом следующее звание, пошла преподавать, а потом заделалась в советники председателя Следственного комитета. Это кто б еще такое мог позволить! Слухи до меня дошли, что до последних дней беременности читала лекции. Все думали, что начнет рожать прямо в аудитории.

– Ничего не скажешь, – подхватила приятная дама, – сильный характер. Кстати, ты в курсе ее шашней с нефтяниками. Нет? Вон посмотри, там у окошечка стоит нефтяной магнат Серебровский. По-моему, наша Захарьина клеит его в меценаты и знатоки современной живописи. Он привнес на эту выставку замечательную картину – портрет своего покойного друга, какого-то профессора. Когда начнется проход, надо будет взять по лишнему каталогу. Вообще-то спасибо Захарьиной, что пригласила нас.

Разговор продолжался в том же приятном и ни к чему не обязывающем духе.

Прерывая диалог двух дам, сообщим читателю, как портрет профессора Верта кисти Владимира Крохина оказался на персональной выставке. После разгрома московского представительства компания Колорадо Текнолоджис и лично ее вице-президент Роберт Громилаар приложили все усилия для того, чтобы загладить ущерб, причиненный действиями присных Розенфельда. Негодное оборудование было заменено на первоклассное американское, американцы оплатили все издержки, связанные с компенсацией материального и морального ущерба. Зная о глубокой дружбе между Серебровским и Вертом, Громилаар преподнес нефтяному магнату великолепный портрет Верта, написанный восходящей звездой русской живописи.

Как и предполагал Смирнов, политические соображения явились решающими в оценке недостойной деятельности московского представительства Колорадо Текнолоджис, и шкодливый господин Брахман практически отделался серьезным испугом. Сейчас этот достойный джентльмен вместе со своей очаровательной супругой скромно стояли рядом с матерью замечательного художника Мадлен Крохиной.

Тем временем Захарьина успокаивала виновника торжества.

– Ну что ты так волнуешься, Володя? Радоваться надо. Персональная выставка у почтеннейшего Рыбаря. Счастлив должен быть. Катя, отвлеки его как-нибудь, – обратилась Захарьина к молодой красавице, одетой в алое вечернее платье и сильно смущавшейся всего происходящего. – И ты туда же! – удивилась Захарьина.

– Ну а как мне не смущаться, – ответила Катя, – через полчаса меня голую на картине будет рассматривать вся собравшаяся публика.

Захарьина нежно погладила Катю по плечу:

– Хорошо, что есть что рассматривать.

В этот момент к Володе подошел маленький человек, сопровождаемый двумя женщинами. Под руку он вел седую леди в строгом черном платье, в которой читатель конечно же узнал бы Эмму Марковну Розенфельд. Справа от Миши важно шествовала его супруга Лариса, бывшая Оксана. Эмма Марковна с любовью и восторгом смотрела на своего недавно обретенного внука. В силу своего возраста она не очень хорошо ориентировалась во времени и в глубине души была уверена, что высокий молодой человек с серыми глазами и длинной шеей – не кто иной, как ее любимый сын Володя. Миша сумел избежать тягостного объяснения с матерью по поводу судьбы младшего брата, и теперь старуха видела своего младшего сына, правда, почему-то сильно помолодевшего, на этой роскошной выставке. У входа на афишах почему-то стояла другая фамилия. Вова там назывался Крохиным. Но это, наверное, художнический псевдоним, они все так делают. Главное, что вот он, любимый сын, родная кровиночка перед ней.

Володя вел себя с бабушкой нежно и почтительно. Все складывалось очень хорошо. Вот-вот должен был появиться Рыбарь-Панченко, и начался бы торжественный проход почетных гостей. Анна знала, что великий специалист отобрал двадцать картин, и на них, собственно, и строилась вся экспозиция. Поддержать Володю подошел Федор Измайлов, который нашел какие-то теплые слова, действительно приободрившие молодого художника. Но в это время к центральной группе приблизился веселый, как всегда великолепно одетый, элегантный, но слегка пьяный знаменитый московский адвокат Самуил Каплан. Он с размаху хлопнул Володю по спине и не к месту сказал:

– Ну, как себя чувствуешь, несостоявшийся тюремный сиделец? Небось на такой выставке лучше, чем на зоне. – Все обомлели.

Каплан напомнил о совсем недавних событиях. Он выступал защитником в нашумевшем деле об убийстве американского бизнесмена, руководителя московского представительства Колорадо Текнолоджис Владимира Розенфельда. Сэм был великолепен. Его линия защиты вполне заслуживала того, чтобы войти в учебники по адвокатскому мастерству. Даже убийца Кляйн получил умеренные для 105-й статьи семь лет. Как выразился сам Каплан, «присяжные рыдали и плакал прокурор». После всех судебных закавык проходившие по делу Брахман и Крохин, виновные в целом перечне прегрешений – тут были и сокрытие улик, и введение следствия в заблуждение, и так далее и тому подобное, – получили всего лишь условные сроки. Брахман – пять лет. А Владимир Крохин – два года. Катюшу Захарьина сумела аккуратно вывести из обвиняемых в свидетели.

Володя Крохин страшно переживал суд и, не стесняясь, говорил о том, что больше всего на свете он боится тюрьмы.

– Не надо законы нарушать, – наставляла его Захарьина.

– Анна Германовна, я же думал, что это отец убил Розенфельда.

«Да, дела, – подумала Захарьина. – Мальчик решил, что его настоящий отец убил его биологического отца. Тут и не такое можно наворотить. Но все позади».

В это время официанты начали разносить бокалы с шампанским и более крепкими напитками. Аня подумала, как все-таки здорово, когда у человека такой талант, как у Володи Крохина. О своем таланте она как-то не подумала. Сейчас в жизни Захарьиной был сложный период. В конце года должна была состояться защита ее докторской диссертации. Автореферат был уже вывешен на сайте ВАКа. Анна не волновалась, но, конечно, испытывала некий азарт и возбуждение. Но ей уже было ясно, что, если жизнь сложится так, что ей совсем придется отойти от следствия, будет тяжело. Ну да ладно. Бог даст, посмотрим. Федя, дети и родители были рядом, а это было главное в новой жизни Анны Захарьиной.

Content

Владимир Славкин, Мария Славкина
Жара

Четверг, 5 августа 2010 года

Суббота, 7 августа

Воскресенье, 8 августа

Понедельник, 9 августа

Вторник, 10 августа

Среда, 11 августа

Четверг, 12 августа

Пятница, 13 августа

Суббота, 14 августа

Воскресенье, 15 августа

Понедельник, 16 августа

Вторник, 17 августа

Среда, 18 августа

Четверг, 19 августа

Пятница, 20 августа

Суббота, 21 августа

Воскресенье, 22 августа

Понедельник, 23 августа

Вторник, 24 августа

Среда, 25 августа

Четверг, 26 августа

Пятница, 27 августа

Суббота, 28 августа

Воскресенье, 29 августа