Ольга Токарчук

Веди свой плуг по костям мертвецов

Збышеку и Агате

1. А теперь берегитесь!

Некогда кроткий,

опасным путем

Шел праведник

Долиною смерти.

Я уже в таком возрасте и вдобавок таком состоянии, что перед сном мне непременно следует хорошенько вымыть ноги — на случай, если Ночью заберет «скорая».

Справься я в тот вечер в «Эфемеридах», чтó происходит на небе, вообще бы не ложилась спать. А я заснула очень крепко; прибегла к помощи чая с хмелем да еще приняла две таблетки валерьянки. Поэтому, когда посреди Ночи меня разбудил стук в дверь — внезапный, оглушительный и потому зловещий, — я не сразу пришла в себя. Вскочила с кровати и замерла, нетвердо стоя на ногах, — заспанному, напуганному телу никак не давался прыжок от невинности сна к яви. Я почувствовала головокружение, пошатнулась, точно вот-вот потеряю сознание. В последнее время такое со мной, к сожалению, случается, это связано с моими Недугами. Пришлось сесть и несколько раз повторить себе: я дома, Ночь, кто-то колотит в дверь — лишь тогда мне удалось взять себя в руки. Нашаривая впотьмах тапочки, я услышала, как стучавший обходит дом вокруг и что-то бормочет. Внизу, в нише для электросчетчика, я держу газовый баллончик, который дал мне Дионисий на случай встречи с браконьерами — и я подумала, что этот момент настал. В темноте мне удалось нащупать знакомую холодную поверхность, и теперь, вооружившись, я зажгла свет на крыльце. Выглянула в боковое окошко. Снег заскрипел, и в поле моего зрения появился сосед, которого я зову Матохой[1]. Матоха придерживал руками полы старого тулупа — я иногда видела, как сосед возится в нем по хозяйству возле дома. Из-под тулупа торчали ноги в полосатых пижамных штанах и тяжелых горных ботинках.

— Открой, — сказал он.

Матоха с нескрываемым удивлением взглянул на мой летний льняной костюм (я сплю в той одежде, которую летом собирались выбросить Профессор с женой и которая напоминает мне о моде былых времен и годах юности, — это позволяет совместить Полезное с Сентиментальным) и бесцеремонно вошел в дом.

— Оденься, пожалуйста — Большая Ступня умер.

Потрясенная, я на мгновение утратила дар речи, молча надела высокие ботинки и сняла с вешалки первую попавшуюся флисовую куртку. Снег перед крыльцом в светлом пятне фонаря превращался в медленный, сонный душ. Матоха безмолвно стоял рядом со мной — высокий, худой, костлявый, точно фигура, намеченная несколькими штрихами карандаша. При каждом движении с него осыпался снег, будто сахарная пудра с «хвороста».

— Как это «умер»? — наконец выдавила я из себя, открывая дверь, но Матоха не ответил.

Он вообще неразговорчив. Наверное, у него Меркурий в молчаливом знаке, полагаю, что в Козероге, а может, в конъюнкции, квадрате или же оппозиции к Сатурну. Возможен также ретроградный Меркурий — тогда он предопределяет скрытность.

Мы вышли из дома, и нас сразу окутал хорошо знакомый холодный и влажный воздух, который каждую зиму напоминает о том, что мир не был создан для Человека, и по меньшей мере на протяжении полугода демонстрирует нам свою неприязнь. Мороз нещадно атаковал наши щеки, изо рта поплыли белые облачка пара. Свет на крыльце погас автоматически, и мы шли по скрипучему снегу в абсолютной темени, если не считать налобного фонарика Матохи, дырявившего эту темень в одной-единственной точке, которая передвигалась вместе с ним. Я семенила во Тьме за спиной Матохи.

— У тебя нет фонаря? — спросил он.

Был, конечно, но где именно, я смогу узнать лишь утром, при дневном свете. С фонариками всегда так — их видно только днем.

Дом Большой Ступни стоял несколько в стороне, выше других. Он был одним из трех, обитаемых круглый год. Только Большая Ступня, Матоха и я жили здесь, не боясь зимы; остальные закупоривали свои дома уже в октябре, сливали воду из труб и возвращались в города.

Теперь мы свернули с более-менее расчищенной дороги, которая проходит через наш поселок и разделяется на дорожки к отдельным домам. К Большой Ступне вела тропинка, протоптанная в глубоком снегу, такая узкая, что ноги приходилось ставить одну перед другой, то и дело рискуя потерять равновесие.

— Зрелище малоприятное, — предупредил Матоха, обернувшись и на мгновение полностью ослепив меня своим налобным фонарем.

Ничего другого я и не ожидала. Он мгновение помолчал, потом сказал, будто бы оправдываясь:

— Меня насторожил свет у него на кухне и лай собаки, такой отчаянный. Ты ничего не слышала?

Нет, не слышала. Я спала, одурманенная хмелем и валерьянкой.

— А где она сейчас, эта Собака?

— Я забрал ее оттуда, отвел к себе, накормил — вроде успокоилась.

Мы снова помолчали.

— Он всегда ложился рано и выключал свет, экономил, а в этот раз свет все горел да горел. Такая светлая полоса на снегу. Ее видно из окна моей комнаты. Я и пошел, думал, может, он напился или собаку мучает — чего она так воет.

Мы миновали разрушенный сарай, и в следующее мгновение фонарик Матохи выхватил из темноты две пары глаз, мерцавших зеленоватым светом.

— Смотри-ка, Косули, — прошептала я возбужденно и схватила его за рукав тулупа. — Так близко к дому подошли. Не боятся?

Косули стояли в снегу почти по брюхо. Спокойно смотрели на нас, словно мы застали их за каким-то ритуалом, смысл которого нам недоступен. Было темно, и я не могла разглядеть — это те же Девы, которые приходили сюда осенью из Чехии, или какие-то другие? И почему, собственно, их только две? Тех было по меньшей мере четыре.

— Идите домой, — сказала я и замахала на них руками.

Они встрепенулись, но не сдвинулись с места. Спокойно проводили нас взглядом до самой двери. Меня пробрала дрожь.

Между тем Матоха топал перед дверью неухоженного домика, отряхивая снег с ботинок. Маленькие окошки были законопачены фольгой и бумагой, деревянная дверь покрыта черным рубероидом.

Стены в сенях были обложены дровами, неровными поленьями. Неприятное место, что и говорить. Грязное и неуютное. Всюду ощущался запах сырости, древесины и земли — мокрой, алчной. Многолетняя вонючая копоть осела на стенах толстым слоем.

Дверь на кухню была приоткрыта, и я сразу увидела распростертое на полу тело Большой Ступни. Мой взгляд едва скользнул по нему и тут же отшатнулся. Только через некоторое время я решилась снова посмотреть туда. Зрелище было ужасное.

Большая Ступня лежал скорчившись, в странной позе, руки у самой шеи, точно он пытался сорвать слишком тесный воротник. Медленно, словно загипнотизированная, я подходила ближе. Увидела открытые глаза, уставившиеся куда-то под стол. Грязная майка разорвана у горла. Такое впечатление, будто тело боролось с самим собой и — поверженное — пало. Я похолодела от Ужаса, кровь застыла в жилах и, казалось, отхлынула куда-то вглубь меня. Еще вчера я видела это тело живым.

— Боже мой, — пробормотала я. — Что случилось?

Матоха пожал плечами.

— Не могу дозвониться до Полиции, телефон снова ловит чешскую сеть.

Я вытащила из кармана мобильник, набрала номер, который запомнила из телепередач, — 997, и через мгновение отозвался чешский автоответчик. Вечно здесь так. Сети блуждают, невзирая на государственные границы. Иногда граница между операторами проходит через мою кухню, бывало, что она на несколько дней замирала возле дома Матохи или на террасе, но предсказать ее причудливое поведение трудно.

— Надо подняться повыше, за домом, на горку, — дала я запоздалый совет.

— Пока они приедут, тело полностью окоченеет, — сказал Матоха тоном, который я у него особенно не любила — этакого всезнайки. Он снял тулуп и повесил на спинку стула. — Не годится так его оставлять. Выглядит он ужасно, а был, как ни крути, нашим соседом.

Я смотрела на несчастное скрюченное тело Большой Ступни, и трудно было поверить, что еще вчера я боялась этого Человека. Он мне не нравился. Пожалуй, это даже мягко сказано — не нравился. Точнее было бы: казался отвратительным, ужасным. Собственно говоря, я вообще не считала его человеческим Существом. Теперь Большая Ступня лежал на заляпанном полу, в грязном белье, маленький и худой, бессильный и безвредный. Просто кусок материи, обратившийся вследствие непостижимых метаморфоз в самодостаточное и хрупкое бытие. Меня охватила печаль, пронзительная печаль, потому что даже такой дрянной человек, как он, не заслуживает смерти. А кто заслуживает? Меня ждет то же самое, и Матоху, и этих Косуль; все мы рано или поздно станем просто мертвой материей.

Я посмотрела на Матоху в поисках хоть какого-то утешения, но он уже начал застилать раскиданную постель — мышиное гнездо на сломанном диване, поэтому я попыталась мысленно утешить себя сама. Тогда мне пришло в голову, что в определенном смысле смерть Большой Ступни была благом. Она освободила нашего соседа от хаоса, каким являлась его жизнь. А других живых Существ освободила от него самого. Я вдруг осознала, насколько добра может быть смерть, насколько справедлива — будто дезинфицирующее средство, будто пылесос. О да, признаюсь, я об этом подумала и, если честно, продолжаю так думать и поныне.

Он был моим соседом, наши дома разделяет метров пятьсот, не больше, но я редко имела дело с Большой Ступней. К счастью. Видела его, как правило, издалека — передвигавшуюся на фоне пейзажа невысокую жилистую фигуру, всегда не очень твердо стоявшую на ногах. На ходу он бормотал что-то себе под нос, и порой ветер, эта акустическая система Плоскогорья, доносил до меня обрывки монолога, примитивного и однообразного. Лексикон Большой Ступни состоял преимущественно из ругательств, к которым он просто прибавлял имена.

Он знал здесь каждый клочок земли, поскольку, кажется, здесь родился и никогда не бывал дальше Клодзко. Большая Ступня разбирался в древесине — на чем можно заработать, кому что продать. Грибы, ягоды, ворованные дрова, сушняк на розжиг, силки, ежегодные ралли на джипах, охота. Лес кормил этого гнома. Так что ему следовало бы уважать лес, но он не уважал. Как-то в августе, во время засухи, поджег целый черничник. Я вызвала пожарных, но спасти мало что удалось. Я так и не смогла выяснить, зачем он это сделал. Летом бродил по окрестностям с пилой и валил деревья в самом соку. Когда я вежливо, с трудом сдерживая Гнев, сделала ему замечание, он со всей прямотой ответил: «Да пошла ты, старая перечница». Только более грубо. Вечно норовил что-нибудь украсть, стянуть, свистнуть; стоило кому-то из дачников оставить во дворе фонарик или секатор — Большая Ступня был тут как тут и моментально подбирал: все пригодится — можно потом продать в городе. Как по мне, он уже не раз заслужил какую-нибудь Кару или даже тюремное заключение. Не знаю, почему ему вечно все сходило с рук. Может, какие-то ангелы его охраняли; иногда случается, что они защищают не того, кого следует.

Еще я знала, что он браконьерствует всеми возможными способами. К лесу Большая Ступня относился как к своей вотчине — все, мол, тут его. По натуре это был типичный хищник.

Ему я обязана многими бессонными Ночами. От бессилия. Несколько раз я звонила в Полицию — если там и брали трубку, то вежливо выслушивали мое сообщение и ничего не предпринимали. Большая Ступня снова отправлялся в свой поход, забросив за плечо связку силков и издавая зловещие возгласы. Маленький злобный божок. Зловредный и непредсказуемый. Он всегда был в легком подпитии и от этого, видимо, всегда в таком раздраженном состоянии. Что-то бормотал себе под нос, палкой лупил по стволам деревьев, словно требуя, чтобы они расступились перед ним; казалось, он уже родился слегка причумленным. Не раз я ходила за соседом по пятам и подбирала примитивные проволочные силки — петли, привязанные к молодым согнутым деревцам так, что попавшееся в ловушку Животное взметывалось, точно выпущенное из пращи, и повисало в воздухе. Иногда мне попадались мертвые Животные — Зайцы, Барсуки и Косули.

— Надо перенести его на кровать, — сказал Матоха.

Мне не понравилась эта идея. Не понравилось, что придется к нему прикасаться.

— Думаю, надо подождать Полицию, — возразила я.

Но Матоха уже приготовил место на диване и засучил рукава свитера. Внимательно посмотрел на меня своими светлыми глазами.

— Ты бы небось не хотела, чтоб тебя нашли в таком виде. В таком состоянии. Не по-людски это.

О да, безусловно, человеческое тело выглядит не по-людски. Особенно мертвое.

Разве не заключен в этом некий мрачный парадокс — что именно мы должны возиться с телом Большой Ступни, что именно нам он предоставил заниматься этими последними хлопотами? Нам, соседям, которых он не уважал, не любил и презирал.

Как по мне, после Смерти должна происходить аннигиляция материи. Это было бы идеальным способом избавления от тела. Таким образом аннигилированные тела возвращались бы прямиком в черные дыры, из которых явились. Души со скоростью света неслись бы к свету. Если такая штука, как Душа, вообще существует.

Преодолевая невероятное отвращение, я делала то, что велел Матоха. Мы подняли тело за руки и за ноги и перенесли на диван. К своему удивлению, я ощутила, что оно тяжелое и ничуть не кажется безвольным, скорее упорно неподатливым, неприятным, точно накрахмаленное белье после прачечной. Еще я увидела носки, вернее то, что их заменяло, — грязные тряпки, портянки, сделанные из разорванной на полосы простыни, серой и покрытой пятнами. Не знаю, почему вид этих портянок заставил меня содрогнуться — грудь, диафрагму, все тело, так, что я не смогла сдержать рыдания. Матоха взглянул на меня холодно, вскользь и явно укоризненно.

— Надо его одеть, пока они не приехали, — сказал он, и я видела, что у соседа тоже дрожит подбородок при виде этого человеческого убожества (хотя он по каким-то причинам не желает в этом признаться).

Сначала мы попытались стащить майку, грязную и вонючую, но и думать было нечего снять ее через голову, так что Матоха извлек из кармана какой-то хитроумный нож и разрезал ткань на груди. Теперь Большая Ступня лежал перед нами на диване полуголый, волосатый, словно тролль, со шрамами на груди и руках, с полустертыми татуировками, ни одной из которых я не сумела разобрать. Он насмешливо щурился, а мы искали в его полуразвалившемся шкафу какую-нибудь приличную одежду, пока тело не окоченело окончательно и снова не превратилось в то, чем, собственно, являлось — кусок материи. Рваные трусы торчали над поясом новеньких серебристых спортивных штанов.

Я осторожно размотала отвратительные портянки и увидела его ступни. Они меня потрясли. Мне всегда казалось, что ступни — наша наиболее интимная, наиболее личная часть тела, вовсе не гениталии, не сердце и даже не мозг, несущественные органы, значение которых все так переоценивают. Именно в ступнях сосредоточено все знание о Человеке, туда стекает с тела глубокий смысл — кто мы на самом деле такие и каково наше место на земле. В соприкосновении с землей, там, где она граничит с телом, заключена вся тайна — что мы сконструированы из элементов материи и одновременно отчуждены от нее, отделены. Ступни — наша вилка в розетку. И теперь эти ступни стали для меня доказательством его иного происхождения. Он не мог быть Человеком. Наверное, какая-нибудь безымянная тварь, одна из тех, что — как утверждал наш Блейк, — отливают из расплавленного металла бесконечность, обращают порядок в хаос. Может, Большая Ступня был чем-то вроде демона. Демоническое существо всегда узнаешь по ступням, они оставляют на земле особые следы.

Его ступни — очень длинные и узкие, с худыми пальцами и черными, бесформенными ногтями, казалось, были созданы, чтобы хватать. Большой палец немного отстоял от остальных, как на руках. И еще эти ступни поросли густыми черными волосами. Неужели такое бывает? Мы с Матохой переглянулись.

В почти пустом шкафу мы отыскали костюм кофейного цвета, немного заляпанный, но, в общем, почти не ношенный. Я соседа никогда в нем не видела. Большая Ступня всегда ходил в валенках и вытертых штанах, а к ним надевал клетчатую рубашку и стеганую безрукавку вне зависимости от времени года.

Одевание покойного навело меня на мысли о ласке. Не думаю, чтобы он при жизни знал такую нежность. Мы слегка поддерживали его под руки и натягивали одежду. Своей тяжестью тело налегало мне на грудь, и, преодолев волну естественного отвращения, от которого подташнивало, я вдруг подумала, что надо бы обнять его, похлопать по плечу, сказать что-то успокаивающее: не расстраивайся, мол, все будет хорошо. Однако я не сделала этого из-за присутствия Матохи. Вдруг бы он воспринял это как извращение.

Нереализованные действия обратились в мысли, и мне стало жаль Большую Ступню. Может, его бросила мать, и он был несчастен всю свою печальную жизнь. Многолетнее несчастье разрушает Человека сильнее, чем смертельная болезнь. Я никогда не видела, чтобы у него кто-то гостил, его не навещали ни родственники, ни друзья. Даже грибники не останавливались возле его дома, чтобы поболтать. Люди боялись и не любили Большую Ступню. Кажется, он общался только с охотниками, и то редко. На вид ему было около пятидесяти, и я бы многое отдала, чтобы поглядеть на его восьмой дом — не обнаружатся ли там случайно объединенные неким аспектом Нептун с Плутоном и Марс где-нибудь на Асценденте, потому что Большая Ступня со своей зубастой пилой в жилистых руках напоминал хищника, который живет только ради того, чтобы сеять смерть и причинять страдания.

Надо было натянуть пиджак, поэтому Матоха приподнял и усадил покойника, и тогда мы заметили, что его огромный, распухший язык что-то удерживает во рту, и, немного поколебавшись, стиснув от отвращения зубы и то и дело отдергивая руку, я осторожно ухватила это что-то за кончик и обнаружила в своих пальцах косточку, длинную и тонкую, острую, точно стилет. Горло мертвеца испустило гортанное бульканье и воздух, чей тихий свист был почти неотличим от вздоха. Мы оба отскочили, и Матоха, вероятно, чувствовал то же, что и я: Ужас. Особенно после того, как в следующее мгновение на губах Большой Ступни показалась темно-красная, почти черная, кровь. Вытекший наружу зловещий ручеек.

Мы замерли, перепуганные.

— Ну что ж, — дрожащим голосом сказал наконец Матоха, — он подавился. Подавился костью. Кость застряла в горле, встала в горле кость, вот он и подавился, — нервно повторял мой сосед. А потом, будто успокаивая сам себя, бросил: — За работу. Конечно, это неприятно, но кто сказал, что наши обязанности по отношению к ближнему непременно должны быть приятными?

Я поняла, что он назначил себя руководителем этой ночной смены, и покорилась.

Теперь мы полностью погрузились в неблагодарное занятие — попытки втиснуть Большую Ступню в бежевый костюм и достойно уложить покойного. Я уже давно не прикасалась к чужому телу, не говоря уже о мертвом. Чувствовала, как с каждой минутой в него вливается неподвижность, как оно с каждым мгновением коченеет; поэтому мы так спешили. И когда Большая Ступня уже лежал в парадном костюме, лицо его наконец утратило человеческое выражение, он превратился в труп, в этом не было никаких сомнений. И лишь указательный палец правой руки не желал подчиниться традиционному жесту смиренно сложенных ладоней, а торчал вверх, словно хотел этим привлечь наше внимание, хоть на секунду остановить наши нервные, торопливые усилия. «А теперь берегитесь! — говорил этот палец. — Берегитесь, ибо существует нечто, чего вы не видите, важный начальный этап скрытого от вас процесса, весьма и весьма примечательного. Это из-за него все мы оказались в данном месте и времени, в маленьком домике на Плоскогорье, в Ночи среди снегов. Я — в виде мертвого тела, а вы — в качестве незначительных и немолодых человеческих Существ. Но это лишь начало. Все еще только начинает происходить».

Мы с Матохой стояли в холодной, сырой комнате, в морозной пустоте, воцарившейся в этот смутный серый час, и мне подумалось, что нечто, покидающее тело, уносит с собой фрагмент мира и, каким бы оно ни было — добрым или злым, грешным или непорочным, — оставляет после себя огромное ничто.

Я посмотрела в окно. Светало, и постепенно это небытие стали заполнять ленивые снежинки. Они медленно опускались, перемещаясь в воздухе и вращаясь вокруг своей оси, точно перышки.

Большая Ступня уже ушел, и не стоило предъявлять ему какие бы то ни было претензии или питать обиды. Осталось тело, мертвое, облаченное в костюм. Сейчас оно казалось спокойным и довольным, будто дух радовался, что наконец высвободился из материи, а материя радовалась, что наконец освобождена от духа. В течение этого короткого времени произошел метафизический развод. Конец.

Мы сели на пороге кухни, и Матоха взял со стола початую бутылку водки. Нашел чистую рюмку и налил — сначала мне, потом себе. Через заснеженные окна медленно сочился рассвет, молочный, как больничные лампочки, и в этом свете я заметила, что Матоха небрит, и щетина у него такая же седая, как мои волосы; что его полосатая застиранная пижама выбилась из-под тулупа, а сам тулуп испещрен пятнами всех видов и сортов.

Я выпила большую рюмку водки, согревшей меня изнутри.

— Думаю, мы выполнили свой долг по отношению к нему. Кто бы это сделал, кроме нас? — говорил Матоха, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Он был маленьким жалким сукиным сыном, ну так что ж?

Налил себе еще рюмку и выпил ее залпом, потом содрогнулся от отвращения. Было заметно, что он не привык пить.

— Пойду позвоню, — сказал Матоха и вышел. Мне показалось, что его тошнит.

Я встала и начала разглядывать этот ужасный беспорядок. Надеялась отыскать где-нибудь паспорт с датой рождения Большой Ступни. Мне хотелось знать, хотелось проверить Баланс его жизни.

На столе, застеленном вытертой клеенкой, стояла гусятница с запеченными кусками какого-то Животного, рядом, в кастрюле, дремал, укрывшись слоем белого жира, борщ. Отрезанный ломоть хлеба, масло в блестящей обертке. На драном линолеуме валялись объедки Животных, упавшие со стола вместе с тарелкой, так же как стакан и кусочки печенья, вдобавок все это было раздавлено и втоптано в грязный пол.

И в эту минуту на подоконнике, на жестяном подносе, я увидела то, что мой мозг, защищаясь от увиденного, распознал не сразу: это была аккуратно отрезанная голова косули. Рядом лежали четыре копытца. Полуоткрытые глаза все это время внимательно наблюдали за нашими действиями.

О да, это была одна из этих изголодавшихся Дев, которые зимой доверчиво позволяют приманить себя мерзлыми яблоками, а попавшись в силки, умирают мучительной смертью, задушенные проволокой.

Я медленно пыталась представить себе, чтó здесь произошло, мгновение за мгновением, и меня охватил Ужас. Он поймал Косулю силками, убил, а тело расчленил, зажарил и съел. Одно Существо поедало другое, в тишине, в Ночи, в молчании. Никто не протестовал, гром не грянул. И все же. Кара настигла демона, хотя смертью не управляла ничья десница.

Я быстро, дрожащими руками принялась собирать объедки, маленькие косточки, в одно место, в кучку, чтобы потом похоронить. Нашла старый пакет и стала складывать их туда, в этот полиэтиленовый саван — косточку за косточкой. И голову тоже осторожно положила туда же.

Мне настолько хотелось узнать дату рождения Большой Ступни, что я начала судорожно искать его паспорт — на буфете, среди немногочисленных бумаг, листочков отрывного календаря и газет, затем в ящиках; там обычно держат документы жители деревенских домов. Там он и лежал — в потрепанной зеленой обложке, небось уже просроченный. На фотографии Большой Ступне было лет двадцать с небольшим — продолговатое, асимметричное лицо и прищуренные глаза. Он не был красив даже в то время. Огрызком карандаша я переписала дату и место рождения. Большая Ступня родился 21 декабря 1950 года. Здесь.

Должна добавить, что в этом ящике обнаружилось еще кое-что: пачка фотографий, совсем свежих, цветных. Я быстро, привычным движением, просмотрела их, и одна привлекла мое внимание. Я поднесла ее к глазам и уже было хотела отложить. Долго не могла понять, чтó передо мной. Внезапно воцарилась тишина и окутала меня коконом. Я смотрела. Мое тело напряглось, изготовившись к борьбе. В голове шумело, в ушах нарастал зловещий гул, гомон, будто из-за горизонта наступала многотысячная армия — голоса, бряцание железа, скрип колес, всё очень далеко. Гнев делает ум ясным и проницательным, добавляет прозорливости. Он довлеет над другими эмоциями и подчиняет себе тело. Нет сомнений, что в Гневе берет свое начало всякая мудрость, ибо Гнев способен преодолеть любые границы.

Дрожащими руками я сунула фотографии в карман и тут же ощутила, как все сдвигается с места, как заводятся двигатели мира и начинает функционировать его механизм — скрипнула дверь, упала на пол вилка. Из моих глаз хлынули слезы.

На пороге стоял Матоха.

— Не стоит он твоих слез.

Он крепко сжал губы и сосредоточенно набирал номер.

— Опять чешская сеть, — бросил Матоха. — Придется подняться на горку. Пойдешь со мной?

Мы тихонько закрыли за собой дверь и зашагали по сугробам. На горке, в поисках сетей, Матоха начал поворачиваться на одном месте, вытянув перед собой руки с мобильниками. Перед нами лежала вся Клодзкая долина, омытая серебряным, пепельным рассветом.

— Привет, сынок, — заговорил Матоха в телефон. — Не разбудил, нет?

Невнятный голос что-то ответил, я не разобрала.

— Видишь ли, у нас тут сосед умер. Думаю, костью подавился. Сейчас. Сегодня ночью.

Голос в телефоне опять что-то сказал.

— Нет. Сейчас позвоню. Не было сети. Мы его уже одели — с пани Душейко, знаешь, это моя соседка. — Матоха мельком взглянул на меня. — Пока совсем не окоченел…

Опять раздался голос, теперь, кажется, более раздраженный.

— В общем, он уже в костюме…

Тогда кто-то там, в трубке, начал говорить много и быстро, так, что Матоха отодвинул телефон от уха и недовольно посмотрел на него.

Потом мы позвонили в Полицию.

2. Тестостероновый аутизм

Пес голодный околеет —

Англия не уцелеет.

Я была ему благодарна за приглашение зайти выпить горячего чая. Чувствовала себя совершенно разбитой, и от мысли, что придется возвращаться в свой пустой, холодный дом, мне стало грустно.

Я поздоровалась с Собакой Большой Ступни, которая уже несколько часов проживала у Матохи. Она узнала меня и явно обрадовалась. Виляла хвостом и, похоже, уже не помнила, что когда-то убежала из моего дома. Бывают на свете простодушные Псы — точно так же, как и люди, и эта Собака явно относилась к их числу.

Мы сели в кухне за деревянный стол, настолько чистый, что хоть ложись на него щекой, словно на подушку. Я так и сделала.

— Устала? — спросил Матоха.

Все здесь было светлым и чистым, теплым и уютным. Какое это счастье, если у тебя есть чистая и теплая кухня. Со мной такого никогда не случалось. Я не умела соблюдать вокруг себя порядок. И смирилась с этим. Ничего не поделаешь.

Не успела я оглянуться, как передо мной уже стоял стакан чая. На подставке, в красивом металлическом подстаканнике с круглой ручкой. Сахар в сахарнице был кусковой — эта картина напомнила мне о сладких временах детства и действительно улучшила довольно-таки дрянное настроение.

— Может, и в самом деле не стоило его трогать, — сказал Матоха и открыл ящик стола, чтобы достать чайные ложечки.

Собака крутилась под ногами, будто не желая выпускать его из орбиты своего маленького худосочного тельца.

— Ты меня уронишь, — сказал Матоха с неуклюжей нежностью. Я сразу поняла, что у него никогда раньше не было Собаки и сосед не очень знает, как с ней обращаться.

— Как ты ее назовешь? — спросила я, когда первые глотки чая согрели нутро и стоявший в горле клубок переживаний слегка подтаял.

Матоха пожал плечами.

— Не знаю, может, будет Муха или Шарик.

Я ничего не ответила, но мне не понравилось. Это не те имена, которые подходят этой Собаке, учитывая ее историю. Надо подумать.

До чего же нетворческий характер носят официальные имена и фамилии. Никто их не помнит, они настолько оторваны от человека и банальны, что ничем его не напоминают. К тому же у каждого поколения своя мода, и вдруг оказывается, что всех вокруг зовут Малгожата, Патрик или, не дай бог, Янина. Поэтому я стараюсь вообще не пользоваться именами и фамилиями — только прозвищами, которые приходят в голову самопроизвольно, когда видишь кого-нибудь в первый раз. Я уверена, что это самый правильный способ обращения с языком в отличие от жонглирования утратившими смысл словами. Например, фамилия Матохи — Сверщиньский, так значится у него на двери, и еще инициал «С» — есть какие-нибудь имена на букву «С»? Он всегда представлялся Сверщиньским, но это же не значит, что мы станем ломать себе язык, выговаривая такое. Мне кажется, все мы видим других Людей по-своему, поэтому имеем право давать им те имена, которые полагаем уместными и подходящими. Так что мы многоименны. У нас столько имен, сколько вокруг людей, с которыми мы вступили в какие-либо отношения. Я назвала Сверщиньского Матохой и думаю, это прозвище точно отражает его Свойства.

Но сейчас, когда я посмотрела на Собаку, мне в голову сразу пришло человеческое имя — Марыся. Может, по ассоциации с сироткой Марысей из сказки — собака была такой же несчастной.

— Ее случайно не Марыся зовут? — поинтересовалась я.

— Возможно, — ответил Матоха. — Да, пожалуй, что да. Ее зовут Марыся.

Подобным образом появилось и прозвище Большая Ступня. Это было несложно, имя пришло само, когда я увидела следы на снегу. Матоха поначалу именовал его Мохнатым, но потом перенял от меня Большую Ступню. Это лишь доказывает, что имя я выбрала правильно.

К сожалению, для себя самой мне не удавалось подобрать никакого приличного имени. То, которое указано в документах, я считаю ужасно неподходящим и оскорбительным — Янина. Думаю, на самом деле меня зовут Эмилия или Иоанна. Иногда, правда, я склоняюсь к Ирмтруд или вроде того. Или Божигневе. Или Навойе.

Вот Матоха как огня избегает обращаться ко мне по имени. Это тоже что-нибудь да значит. Он всегда ухитряется обойтись без него.

— Подождешь со мной, пока они приедут? — спросил он.

— Конечно, — охотно согласилась я и осознала, что не смогла бы назвать его в лицо Матохой. Близкие соседи не нуждаются в именах, чтобы общаться друг с другом. Когда я прохожу мимо его дома и вижу, как он пропалывает огород, мне не требуется имя, чтобы обратиться к нему. Это особый вид близости.

Наш поселок — несколько домов, расположенных на Плоскогорье, вдали от остального мира. Плоскогорье — дальний геологический родственник Столовых гор, их отдаленное будущее. До войны наше поселение называлось Люфтцуг, то есть Сквозняк[2], от которого сейчас осталось разве что неофициальное Люфциг, так как официально мы безымянны. На карте обозначены лишь дорога и несколько домов, буквы отсутствуют. Здесь всегда дует ветер, воздушные массы перекатываются через горы с запада на восток, из Чехии к нам. Зимой ветер становится порывистым и свистящим, завывает в печных трубах. Летом зарывается в листья и шуршит; здесь никогда не бывает тихо. Многие люди могут себе позволить иметь один дом в городе, круглогодичный, официальный, а второй — эдакий легкомысленный, понарошку — в деревне. Именно так эти дома и выглядят — понарошку. Небольшие, приземистые, с крутыми крышами и маленькими окошками. Все построены до войны и все стоят одинаково: длинные стены смотрят на восток и запад, одна короткая — на юг, а другая, к которой примыкает овин, — на север. Только дом Писательницы чуть более эксцентричен — повсюду приделаны террасы и балконы.

Так что не приходится удивляться людям, покидающим Плоскогорье зимой. Здесь трудно живется с октября по апрель, уж я-то знаю. Каждый год выпадает много снега, а ветер старательно ваяет из него сугробы и дюны. В результате климатических изменений последнего времени потеплело везде, только не у нас на Плоскогорье. Наоборот, особенно в феврале, снега стало больше, и лежит он дольше. Мороз нередко достигает двадцати градусов, а зима полностью заканчивается в апреле. Дорога неважная, мороз и снег разрушают то, что по мере своих возможностей пытается отремонтировать гмина. До асфальтового шоссе надо ехать четыре километра по ухабистой грунтовой дороге; впрочем, там, внизу, все равно заняться нечем — автобус в Кудову уходит утром и возвращается после обеда. Летом, когда у здешних детей, блеклых и немногочисленных, каникулы, автобус не ходит вовсе. В деревне есть дорога, которая незаметно, словно волшебная палочка, превращает ее в пригород небольшого городка. При желании эта дорога может привести во Вроцлав или Чехию.

Однако существуют люди, которых все это устраивает. Можно было бы выдвинуть целый ряд Гипотез, если задаться целью прояснить этот вопрос. Психология и социология многое бы тут подсказали, но меня эта тема совершенно не волнует.

Например, мы с Матохой не склоняем голову перед зимой. На самом деле, это не совсем точное определение — «не склонять голову»; скорее мы воинственно выпячиваем нижнюю челюсть, наподобие тех мужиков на мостике в деревне. Если задеть их каким-нибудь недружелюбным словом, услышишь: «Не, ну а чё? А чё?» В определенном смысле мы тоже провоцируем зиму, но она не обращает на нас внимания, как и весь прочий мир. Старые эксцентрики. Хиппи божьей милостью.

Зима бережно окутывает все вокруг белой ватой, максимально сокращает день, так, что опрометчиво засидевшись вечером, рискуешь проснуться во Тьме следующего дня — честно скажу, начиная с прошлого года такое случается со мной все чаще. Небо висит над нами темное и низкое, словно грязный экран, на котором разыгрываются нескончаемые баталии облаков. Для того дома и поставлены — защищать нас от этого неба, иначе оно проникло бы глубоко в тело, туда, где, подобно маленькому стеклянному шарику, таится наша Душа. Если нечто подобное вообще существует.

Не знаю, чем на протяжении этих темных месяцев занят Матоха, мы не поддерживаем настолько близких отношений, хотя — не стану скрывать — я была бы не против. Видимся раз в несколько дней и тогда обмениваемся парой приветственных слов. Не для того мы сюда перебрались, чтобы устраивать совместные чаепития. Матоха купил дом через год после меня и, похоже, решил начать новую жизнь — как всякий, у кого иссякли идеи и средства на прежнюю. Кажется, он работал в цирке, но я не знаю, был ли он там бухгалтером или, скажем, акробатом. Мне больше нравится думать, что акробатом, и видя, как он прихрамывает, я представляю себе, что давным-давно, в благословенные семидесятые, во время какого-нибудь необычного номера случилось так, что Матоха не сумел дотянуться рукой до перекладины и рухнул вниз, на посыпанную опилками арену. Однако, хорошенько подумав, я признаю, что профессия бухгалтера вовсе не так уж плоха, а к присущей бухгалтерам любви к порядку отношусь с уважением, одобрением и неописуемым восторгом. Любовь Матохи к порядку сразу бросается в глаза в его небольшом хозяйстве: дрова на зиму сложены причудливыми поленницами, напоминающими спираль. Получается аккуратный конус, пропорции которого безупречны. Эти поленницы можно считать произведениями искусства местного значения. Трудно остаться равнодушным при виде столь великолепной спиральной гармонии. Проходя мимо дома Матохи, я всегда на минутку останавливаюсь и любуюсь этим вдохновляющим сотрудничеством рук и разума, которое посредством столь банальной вещи, как дрова, выражает совершенство движения Вселенной.

Дорожка перед домом Матохи аккуратно посыпана гравием, и создается впечатление, будто гравий у него какой-то особый: идеально ровные камешки, отобранные вручную на фабриках-пещерах, где трудятся кобольды. На окнах висят чистые занавески, и все складки на них одинаковые; наверное, он пользуется каким-то специальным устройством. И цветы в саду у Матохи красивые и здоровые, прямые и стройные, словно фитнесом занимаются.

И вот теперь Матоха хозяйничал на кухне, угощая меня чаем, а я любовалась тем, как ровно расставлены стаканы в буфете, сколь безупречная салфетка лежит на швейной машинке. Так у него даже швейная машинка есть! Я смущенно зажала ладони между коленями. Давно я не уделяла им внимания. Что ж, не побоюсь признаться — ногти у меня откровенно грязные.

Когда сосед доставал чайные ложечки, передо мной на мгновение открылось содержимое его ящика, и я глаз не могла оторвать. Он был широкий и неглубокий, точно поднос. Внутри, в специальных отделениях, лежали тщательно рассортированные приборы и Орудия, без которых на кухне не обойтись. Каждая вещь имела свое место, хотя большинство Орудий были мне совершенно незнакомы. Костлявые пальцы Матохи, поколебавшись, выбрали две ложечки, которые тут же переместились на салатовые салфетки. К сожалению, поздно, я свой чай уже выпила.

Разговаривать с Матохой сложно. Он очень немногословен, а если нельзя говорить, следует молчать. С некоторыми людьми трудно разговаривать, чаще всего это мужчины. У меня на сей счет имеется собственная Теория. У многих мужчин с возрастом развивается тестостероновый аутизм, проявляющийся в постепенном снижении социальной активности и потере способности к общению, а также в проблемах с формулированием мыслей. Страдающий этим Недугом Человек делается молчалив и кажется погруженным в размышления. Его больше привлекают различные Орудия и механизмы. Он интересуется Второй мировой войной и биографиями знаменитых людей, прежде всего политиков и преступников. Практически полностью утрачивает способность к чтению романов, поскольку тестостероновый аутизм препятствует пониманию психологии героев. Думаю, Матоха страдал этим Недугом.

Но в тот день под утро сложно было требовать от кого-либо красноречия. Мы были очень подавлены.

С другой стороны, я испытывала огромное облегчение. Иногда, если взглянуть на происходящее с более широкой перспективы, оставив в стороне выработанные Разумом Привычки, если принять во внимание Баланс поступков, можно прийти к выводу, что данная конкретная жизнь не приносила окружающим ничего хорошего. Думаю, все со мной согласятся.

Я попросила еще чаю, собственно говоря, только ради того, чтобы помешать его этой красивой ложечкой.

— Однажды я пожаловалась на Большую Ступню в Полицию, — сказала я.

Матоха на мгновение перестал вытирать насухо тарелочку для печенья.

— Из-за собаки? — спросил он.

— Да. И из-за браконьерства. И в письменном виде тоже.

— И что?

— И ничего.

— Ты хочешь сказать — хорошо, что он умер, да?

Еще до этого Рождества я отправилась в город, чтобы лично подать заявление. До сих пор я писала письма. Реакции на них ни разу не последовало, хотя официально гражданам полагается отвечать. Отделение Полиции оказалось небольшим и напоминало домик на одну семью, какие при социализме строились из того, что удавалось раздобыть, — нелепые и невеселые. И настроение здесь царило такое же. На крашеных стенах висели листы бумаги, и на всех значилось «Объявление»; ужасающее, между прочим, слово. Полиция использует массу на редкость омерзительных слов, таких, например, как «потерпевший» или «сожитель».

В этой обители Плутона от меня попытался отделаться сперва молодой человек, сидевший за деревянной перегородкой, затем какой-то его начальник постарше. Я хотела поговорить с Комендантом и настаивала на этом; я не сомневалась, что рано или поздно у обоих лопнет терпение и меня допустят пред его светлые очи. Ждать пришлось долго, я уже опасалась, что закроется магазин, а мне еще предстояло купить продукты. Опустились Сумерки, то есть время было около четырех — я прождала больше двух часов.

Наконец в конце рабочего дня в коридоре появилась какая-то молодая женщина и сказала:

— Заходите, пожалуйста.

Я немного отвлеклась, поэтому теперь пришлось сосредоточиться. Собираясь с мыслями, я направилась за женщиной на второй этаж, где располагался кабинет начальника местной Полиции.

Комендант был полным мужчиной, скажем так, моего возраста, но со мной разговаривал так, словно я была его матерью или даже бабушкой. Едва глянул в мою сторону и сказал:

— Сядайте.

И почувствовав, что этой формой выдал свое деревенское происхождение, кашлянул и поправился:

— Садитесь, пожалуйста.

Я почти читала его мысли — небось называл меня «теткой», а в наиболее кульминационные моменты моей обвинительной речи — «бабой». «Ненормальная баба», «чокнутая». Я видела, с каким отвращением он наблюдает за моими движениями и оценивает (отрицательно) мой вкус. Ему не нравились моя прическа, одежда и неуступчивость. Комендант со все возрастающей неприязнью изучал мое лицо. Однако и мне кое-что открылось: телосложение апоплексическое, много пьет и имеет слабость к жирной пище. Во время моей речи его большая лысая голова побагровела от затылка до кончика носа, а на щеках обозначились расширенные кровеносные сосуды, напоминавшие необычный боевой раскрас. Он наверняка привык командовать и ждать от других повиновения, а также не сдерживать свой Гнев. Тип Юпитера.

Еще я видела, что Комендант не все понимает из того, что я говорю, — во-первых, по той простой причине, что мои аргументы для него ничего не значат, во-вторых, он не знает многих слов. А еще — он из тех Людей, которые презирают то, чего не понимают.

— Он представляет угрозу для многих Существ, человеческих и нечеловеческих, — закончила я излагать свои претензии к Большой Ступне, рассказав о подозрениях и наблюдениях.

Комендант не мог сообразить, шучу я или же перед ним сумасшедшая. Другие варианты он не рассматривал. Я видела, как кровь на мгновение прилила к его лицу, он несомненно обладает эндоморфическим телосложением и рано или поздно умрет от апоплексического удара.

— Мы понятия не имели, что он занимается браконьерством. Разберемся, — сказал Комендант сквозь зубы. — Возвращайтесь домой и не беспокойтесь. Я его знаю.

— Ладно, — примирительно ответила я.

А он уже встал, опираясь о стол и явно давая понять, что визит окончен.

Достигнув определенного возраста, следует смириться с тем, что ты постоянно вызываешь в людях раздражение. Прежде я никогда не задумывалась над существованием и смыслом некоторых жестов — когда собеседник поспешно кивает, отводит взгляд, повторяет «да-да-да», словно попугай. Или поглядывает на часы, потирает кончик носа — теперь-то я хорошо понимаю значение всего этого спектакля, который призван выразить простую фразу: «Оставь меня наконец в покое, чертова старуха». Я часто размышляла — если бы то же самое говорил какой-нибудь роскошный молодой красавец, к нему бы тоже так отнеслись? Или брюнетка в самом соку?

Комендант, видимо, ждал, что я вскочу и покину его кабинет. Но мне нужно было сообщить еще одну вещь, не менее важную.

— Этот Человек на целый день запирает свою Собаку в сарае. Она там воет, ей холодно, потому что помещение не отапливается. Не может ли Полиция навести порядок, отобрать у него Пса, а его самого примерно наказать?

Мгновение Комендант молча смотрел на меня, и то, о чем я подумала вначале, назвав это пренебрежением, теперь явственно отразилось на его лице. Уголки рта опустились, а губы слегка оттопырились. Я также видела, что он пытается держать себя в руках. Прикрыть это выражение лица искусственной улыбкой, обнажившей большие, пожелтевшие от курения зубы. Комендант сказал:

— Знаете, Полиция такими делами не занимается. Собака есть собака. Деревня есть деревня. А чего вы хотели? Собак тут держат в конуре, на цепи.

— Я извещаю Полицию о том, что происходит нечто неладное. Куда же мне обращаться, как не в Полицию?

Он захохотал.

— Раз, вы говорите, неладное, так, может, к ксендзу? — бросил Комендант, довольный своим чувством юмора, но, кажется, сообразил, что меня не особенно рассмешила его шутка, потому что вдруг посерьезнел. — Наверняка имеются какие-нибудь организации по защите животных. Поищите в телефонном справочнике «Общество защиты животных», вот туда и обращайтесь. Мы — человеческая Полиция. Позвоните во Вроцлав. У них там есть какая-то служба.

— Во Вроцлав! — воскликнула я. — Как вы можете так говорить! Это входит в обязанности местной Полиции, я закон знаю.

— О! — иронически улыбнулся он. — Это вы мне будете рассказывать, чтó входит в мои обязанности, а что — нет?

Воображение моментально нарисовало мне наши армии, выстроившиеся на равнине и изготовившиеся к битве.

— Да, с удовольствием, — и уже было собралась произнести длинную речь.

Комендант в панике глянул на часы и, взяв себя в руки, попытался скрыть пренебрежение.

— Ну ладно, мы рассмотрим это дело, — помолчав, равнодушно сказал он, после чего начал собирать со стола бумаги и складывать их в портфель. Ускользнул все-таки.

И тогда я подумала, что он мне не нравится. Более того, на меня внезапно накатила волна неприязни, жгучей, как хрен.

Комендант решительным движением поднялся из-за стола, и я увидела, что у него огромное брюхо, которое не под силу было удержать кожаному форменному ремню. Брюхо застенчиво пряталось где-то внизу, в неудобной, позабытой области гениталий. Шнурки были развязаны — видимо, он под столом снимал ботинки. Теперь следовало поскорее обуться.

— Можно узнать дату вашего рождения? — уже стоя на пороге, вежливо спросила я.

Комендант остановился, озадаченный.

— А зачем вам? — спросил он подозрительно, открывая передо мной дверь в коридор.

— Я составляю Гороскопы, — сказала я. — Хотите? Могу и вам составить.

На его лице появилась веселая улыбка.

— Нет, спасибо. Меня астрология не интересует.

— Узнаете, чего ждать в будущем. Не хотите?

Тогда он заговорщицки взглянул на дежурного полицейского, сидевшего при входе, и, иронически улыбаясь, будто участвуя в забавной детской игре, продиктовал мне все данные. Я записала их, поблагодарила и, натягивая капюшон, двинулась к выходу. На пороге еще услышала, как оба прыснули со смеху, и до меня донеслись эти в недобрый час сказанные слова:

— Психопатка ненормальная.

В тот же вечер, сразу после того как опустились Сумерки, Пес Большой Ступни снова начал выть. Воздух стал голубым, острым, словно бритва. Матовый, низкий голос наполнял его тревогой. Смерть у ворот, подумала я. И сама себе возразила: но смерть ведь всегда у наших ворот, в любое время дня или Ночи. Что ж, лучший собеседник — это ты сам. По крайней мере не приходится ждать недоразумений. Я устроилась на диванчике в кухне и лежала, не в состоянии заняться ничем другим, вслушиваясь в этот пронзительный голос. Когда несколько дней назад я отправилась к Большой Ступне с целью Вмешательства, он меня даже в дом не пустил, сказал, чтобы не совала нос в чужие дела. Правда, эта нелюдь все же выпустила Собаку на несколько часов, но потом опять заперла ее в темнице, и Ночью та снова выла.

Итак, я лежала в кухне на диване, пытаясь думать о чем-нибудь другом, но у меня, разумеется, ничего не выходило. Я чувствовала, как мышцы наполняются беспокойной, вибрирующей энергией, еще немного — и она разорвет мне ноги.

Я вскочила, натянула сапоги и куртку, схватила молоток, металлический прут и другие Орудия, которые попались мне под руку. Вскоре, запыхавшаяся, я уже стояла возле сарая Большой Ступни. Его не было дома, свет не горел, из трубы не поднимался дым. Запер Пса и скрылся. Неизвестно, когда вернется. Но даже будь он дома, я бы сделала то же самое. Через несколько минут — я совершенно взмокла от усилий — мне удалось сломать деревянную дверь: доски у замка разошлись, и я сумела отодвинуть засов. Внутри было темно и влажно, валялись какие-то старые, ржавые велосипеды, лежали пластиковые бочки и прочий хлам. Собака стояла на груде досок, на шее была веревка, которой ее привязали к стене. Мне еще бросилась в глаза кучка экскрементов, видимо, она всегда гадила в одном и том же месте. Собака робко виляла хвостом. Счастливая, смотрела на меня влажными глазами. Я разрезала веревку, взяла Собаку на руки, и мы пошли домой.

Я пока не знала, как поступить. Иногда, когда Человека охватывает Гнев, все кажется ему очевидным и простым. Гнев привносит порядок, позволяет увидеть мир в более сжатой и естественной форме, в Гневе Человек снова обретает дар ЯсноВидения, которого сложно достичь в другом состоянии.

В кухне я опустила Собаку на пол и удивилась, насколько она мала и тщедушна. Судя по голосу, этому мрачному вою, можно было ожидать чего-нибудь размером хотя бы со Спаниеля. А это оказался один из Судетских Уродцев, как именуют здесь подобных Псов, поскольку особой миловидностью те не отличаются. Небольшие, на тоненьких ножках, часто кривоватых, серо-бурой масти, склонные к полноте, да еще и с заметным изъяном прикуса. Что и говорить, красотой эта ночная певица не блистала.

Она беспокоилась и вся дрожала. Выпила пол-литра теплого молока, от чего брюшко стало круглым, как мячик, еще я поделилась с ней хлебом с маслом. Я не ждала Гостей, поэтому мой холодильник был совершенно пуст. Я ласково разговаривала с ней, комментируя все свои действия, а она смотрела на меня вопросительно, явно не понимая причины столь внезапной перемены в жизни. Потом я улеглась на свой диванчик, посоветовав ей тоже подыскать себе место для отдыха. Наконец Собака залезла под батарею и уснула. Мне не хотелось оставлять ее на кухне одну, поэтому я решила переночевать здесь.

Спала я беспокойно, по телу, видимо, все еще перекатывалось возмущение, притягивая одни и те же сны о жарких, раскаленных печах, бесчисленных котельных с красными, горячими стенами. Запертое в печи пламя гудело и рвалось на волю, чтобы, когда это произойдет, с ужасным взрывом выскочить наружу и сжечь все дотла. Думаю, эти сны могли быть проявлением ночной лихорадки, связанной с моими Недугами.

Я проснулась рано утром, когда было еще совершенно темно. От неудобной позы шея совсем затекла. Собака стояла у изголовья и, глядя на меня в упор, жалобно повизгивала. Покряхтывая, я встала, чтобы ее выпустить — ну разумеется, выпитое молоко наверняка просилось обратно. В открытую дверь дохнуло холодным, влажным воздухом, в котором ощущался запах земли и гнили — точно из могилы. Собака вприпрыжку выбежала из дома, помочилась, смешно поднимая заднюю лапу, словно не могла решить, кто же она такая — Мальчик или Девочка. Затем печально посмотрела на меня — могу вас заверить, что она заглянула глубоко в мои глаза, — и помчалась к дому Большой Ступни.

Так Собака вернулась в свою Тюрьму.

Только ее и видели. Я звала Собаку, сердясь, что позволила так легко себя обмануть и бессильна против механизмов рабства. Я уже начала было надевать сапоги, но это страшное серое утро напугало меня. Иногда мне кажется, что мы обитаем в склепе, большом, просторном, многоместном. Я смотрела на мир, окутанный серой Тьмой, холодной и неуютной. Тюрьма не вовне, она внутри каждого из нас. Возможно, мы не умеем без нее жить.

Через несколько дней, еще до сильного снегопада, я видела у дома Большой Ступни полицейскую машину. Признаюсь, эта картина меня порадовала. Да, я испытала удовлетворение оттого, что Полиция наконец заявилась к нему. Разложила два пасьянса, они сошлись. Представляла себе, как его арестуют, выведут в наручниках, конфискуют запасы проволоки, отберут пилу (на это Орудие следовало бы выдавать такое же разрешение, как на оружие, поскольку при помощи его наносится огромный вред миру растений). Однако автомобиль уехал без Большой Ступни, быстро сгустились Сумерки и пошел снег. Собака, которую снова заперли, выла весь вечер. Первое, что я увидела утром на чудесном, безупречно белом снегу, — неровную цепочку следов Большой Ступни и желтые пятна мочи вокруг моей серебряной Ели.

Вот что я вспомнила, когда мы сидели на кухне Матохи. И еще своих Девочек.

Матоха, слушая мой рассказ, сварил яйца всмятку и теперь подал их в фарфоровых рюмках.

— Я не так доверяю органам власти, как ты, — сказал он. — Все приходится делать самому.

Не знаю, чтó он тогда имел в виду.

3. Вечный Свет

Рожденный Матерью Земной

Опять смешается с Землей.

Когда я вернулась домой, было уже светло, и я совсем утратила ощущение реальности, потому что мне снова казалось, что я слышу топот Девочек по полу в сенях, вижу их вопросительные взгляды, морщинки на лбу, улыбку. И тело уже приготовилось к ритуалу приветствия, к нежности.

Но дома было совершенно пусто. Холодная белизна втекала в окна мягкими волнами, и огромное открытое пространство Плоскогорья настойчиво просилось внутрь. Я спрятала голову Косули в гараже, где было холодно, подбросила в печь дров. Легла в чем была и заснула мертвым сном.

— Пани Янина.

И через мгновение снова, громче:

— Пани Янина!

Меня разбудил голос в сенях. Низкий, мужской, робкий. Кто-то стоял и звал меня ненавистным Именем. Я была зла вдвойне: потому что мне снова не давали спать и потому что называли по Имени, которое я не люблю и не приемлю. Мне дали его случайно и необдуманно. Так происходит, когда Человек не вникает в значение Слов и тем более Имен, употребляя их как попало. Я не разрешаю обращаться ко мне «пани Янина».

Я встала и отряхнула одежду, которая выглядела не лучшим образом — я спала в ней уже не первую Ночь, — и выглянула из комнаты. В сенях, в луже растаявшего снега, стояли двое деревенских. Оба высокие, плечистые и усатые. Они вошли, потому что я не заперла дверь, и, видимо, ощущали естественную неловкость.

— Мы бы хотели попросить вас прийти туда, — хрипло сказал один.

Мужчины извиняюще улыбнулись, и я увидела, что у них одинаковые зубы. Я узнала их, они работали на вырубке леса. Время от времени мы сталкивались в магазине, в деревне.

— Я только что оттуда, — буркнула я.

Мужчины сказали, что Полиции еще не было, ксендза ждут. Что Ночью замело дороги. Даже по шоссе на Чехию и Вроцлав не проехать, трейлеры стоят в огромных пробках. Но новости быстро разносятся по округе, и пешком пришли кое-какие знакомые Большой Ступни. Приятно было услышать, что у него имелись знакомые. Казалось, капризы погоды поднимают людям настроение. Метель в качестве противника все-таки предпочтительнее смерти.

Я пошла за ними, мы шагали по пушистому белому снежку. Он был свежим и разрумянился от низкого зимнего Солнца. Мужчины прокладывали мне путь. Оба были обуты в прочные резиновые сапоги с войлочными голенищами, зимой это здесь самая модная модель. Широкими подошвами они вытаптывали для меня узкий тоннель.

Перед домом стояли еще мужчины, курили. Отводя глаза, неуверенно поклонились. Смерть знакомого человека лишает нас уверенности в себе. У всех было одинаковое выражение лица — праздничной серьезности и официальной торжественной печали. Они переговаривались приглушенными голосами. Те, кто докурил, заходили в дом.

Все мужчины без исключения были усаты. Они мрачно обступили диван с телом. То и дело открывалась дверь и появлялись новые, внося в комнату снег и металлический запах мороза. Это были главным образом бывшие работники совхоза, которые теперь получали пособие по безработице и время от времени нанимались рубить лес. Кое-кто ездил на заработки в Англию, но вскоре вернулся, испугавшись чужбины. Другие упрямо возделывали свои маленькие участки земли, не дававшие никакой прибыли и державшиеся на плаву только благодаря евросоюзовским дотациям. Одни мужчины. В комнате сделалось душно от их дыхания, теперь уже ощущался легкий запах перегара, табака и сырой одежды. Они поглядывали на покойника, украдкой, поспешно. Было слышно шмыганье носом, но непонятно, от мороза или, может, действительно у этих крепких мужиков наворачивались на глаза слезы и, не находя другого выхода, вытекали из носа. Не было ни Матохи, ни других знакомых.

Один из присутствующих вытащил из кармана несколько плоских свечек в металлических подсвечниках и протянул их мне столь уверенным движением, что я машинально взяла, не слишком понимая, что с ними делать. Прошло некоторое время, прежде чем я сумела оценить его идею. Ну конечно, надо расставить и зажечь эти свечи, тогда получится строго и торжественно. Может, их пламя высвободит слезы, которые скатятся в пышные усы. И это всем принесет облегчение. Поэтому я занялась свечками и подумала, что многие из присутствующих превратно поняли мои действия. Решили, что я — распорядитель церемонии, дирижер погребального действа, потому что, когда загорелись свечи, все вдруг затихли и вперили в меня печальные взоры.

— Начинайте же, — прошептал один, которого я, казалось, откуда-то знала.

Я ничего не поняла.

— Начинайте петь.

— А что петь? — Я не на шутку забеспокоилась. — Я не умею петь.

— Что угодно, — сказал он. — Лучше всего «Вечный покой».

— Но почему я?

Тогда тот, что стоял ближе других, твердо ответил:

— Потому что вы — женщина.

Вот оно что. Вот такой, значит, сегодня расклад. Я не понимала, какое отношение имеет к пению мой пол, но не хотела в такую минуту противиться традиции. «Вечный покой». Мелодию я помнила с детства; став взрослой, похороны уже не посещала. Только слова забыла. Но оказалось, что достаточно начать, и охрипший хор мгновенно присоединился к моему слабому голосу, образовав шаткую, фальшивую полифонию, которая крепла с каждым повтором. И я вдруг почувствовала облегчение, мой голос сделался увереннее, и я быстро вспомнила простые слова о Свете Вечном, который, как мы уповали, будет сиять и Большой Ступне.

Так мы пели около часа, все одно и то же, пока слова не перестали что-либо значить, словно это была морская галька, которую непрестанно обтачивают волны, делая камешки круглыми и похожими друг на друга, как песчинки. Вне всяких сомнений, это давало передышку, мертвое тело утрачивало реальность и наконец превратилось в повод для встречи измученных тяжким трудом людей на ветреном Плоскогорье. Мы пели о Свете, который, правда, существует где-то далеко и пока неразличим, но стоит нам умереть, как мы его узрим. Сейчас мы видим его сквозь стекло, в кривом зеркале, однако когда-нибудь предстанем прямо перед ним. И он окутает нас, ведь это наша мать — этот Свет, из него мы появились. И даже носим в себе его частицу, каждый из нас, даже Большая Ступня. Поэтому, в сущности, смерть должна нас радовать. Так я размышляла, пока пела, хотя на самом деле никогда не верила в некое персонализированное распределение Света. Никакой Господь не станет этим заниматься, никакой небесный бухгалтер. Как может столько выстрадать одно существо, тем более всеведущее? — думаю, оно бы рассыпалось под натиском этой боли, разве что заранее обеспечило бы себе какие-то защитные механизмы, подобные человеческим. Только машина в состоянии вынести всю мировую боль. Только механизм — простой, эффективный и справедливый. Однако если бы все происходило механически, к чему тогда наши молитвы?

Когда я вышла во двор, оказалось, что усатые мужчины, пославшие за ксендзом, уже приветствуют того возле дома. Он не смог проехать из-за снежных заносов, где-то застрял, и лишь теперь удалось привезти его на тракторе. Ксендз Шелест (так я его про себя назвала) отряхнул сутану и ловко спрыгнул на землю. Ни на кого не глядя, быстро вошел в дом. Я стояла так близко, что ощутила его запах — одеколона и печного дыма.

Оказалось, что Матоха нашел чем заняться. Одетый в свой рабочий тулуп, он, подобно церемониймейстеру, наливал из большого китайского термоса кофе в пластиковые стаканчики и раздавал присутствующим. Итак, мы стояли перед домом и пили горячий, сладкий кофе.

Вскоре приехала Полиция. То есть не приехала, а пришла, потому что машину они вынуждены были оставить на асфальтированной дороге — за неимением зимних шин.

Это были двое полицейских в форме и один в штатском, в длинном черном пальто. Прежде чем, отдуваясь, они добрались в своих облепленных снегом ботинках до крыльца, мы все вышли на улицу. Продемонстрировав, как мне кажется, любезность и уважение к представителям власти. Те, что в форме, вели себя сухо, подчеркнуто официально, и было заметно, что они едва сдерживают злость на весь этот снег, долгий путь и вообще обстоятельства данного дела. Отряхнули ботинки и молча скрылись в доме. А незнакомец в черном пальто ни с того ни с сего подошел к нам с Матохой.

— Ну здравствуйте. Добрый день. Привет, папа.

Он сказал: «Привет, папа», — и эти слова относились к Матохе.

Я бы никогда не подумала, что у Матохи может быть сын-полицейский, да еще в таком забавном черном пальто.

Матоха довольно неловко представил нас друг другу, он был смущен, но я даже не запомнила официального имени Черного Пальто, поскольку они сразу отошли в сторону и я услышала, как сын распекает отца:

— Ради бога, папа, зачем вы трогали тело? Вы что, кино не смотрите? Всем известно: что бы ни случилось, до приезда Полиции тело трогать нельзя.

Матоха робко оправдывался, точно его угнетал разговор с сыном. Я думала, что будет наоборот, что разговор с собственным ребенком придаст ему сил.

— Он выглядел ужасно, сынок. Ты бы тоже так поступил. Он чем-то подавился, тело было все выкручено, в грязи… Это же наш сосед, мы не хотели оставлять его на полу, как, как… — Матоха подыскивал слово.

— …животное, — уточнила я, подходя ближе; невозможно было слушать, как Черное Пальто выговаривает отцу. — Он подавился костью убитой Косули. Месть браконьеру с того света.

Черное Пальто мельком взглянул на меня и обратился к отцу:

— Папа, тебя могут обвинить в том, что ты запутываешь следствие. И вас тоже.

— Ты, наверное, шутишь! Вот так дела… А ведь у меня сын прокурор…

Тот решил завершить этот неловкий разговор.

— Ну ладно, папа. Позже вам обоим придется дать показания. Возможно, будут делать вскрытие.

Он похлопал Матоху по плечу, и в этом ласковом жесте ощущалось чувство превосходства, как будто сын говорил: ладно, старик, теперь я этим займусь.

После чего он исчез в доме покойного, а я, не дожидаясь вердикта Полиции, отправилась домой, замерзшая, с охрипшим горлом. С меня хватит.

Из моих окон было видно, как со стороны деревни приближается снегоочистительная машина, которую все здесь называли Белоруской. Благодаря ей вечером к дому смог подъехать катафалк — длинный, приземистый, темный автомобиль с черными занавесками на окнах. Но только подъехать. Когда около четырех, перед самым наступлением темноты, я вышла на террасу, то заметила вдалеке движущееся по дороге черное пятно — это усатые мужчины самоотверженно толкали катафалк с телом товарища в гору, к вечному покою в сиянии Вечного Света.

* * *

Обычно телевизор включен целый день начиная с завтрака. Это меня успокаивает. Когда за окном царит зимняя мгла или рассвет уже через несколько часов незаметно обращается во Тьму, возникает ощущение, будто там ничего нет. Выглядываешь наружу, а стекла отражают лишь то, что внутри, — кухню, маленький, захламленный центр Вселенной.

Затем и телевизор.

У меня большой выбор программ; антенну, похожую на эмалированный таз, привез однажды Дэн. Она ловит несколько десятков каналов, но это слишком много. И десяти было бы много. И двух. Собственно, я смотрю только прогноз погоды. Разыскала этот канал и счастлива, что могу получить все, в чем нуждаюсь, поэтому даже пульт куда-то задевала.

Так что меня с самого утра сопровождает картина атмосферных фронтов, идеальные абстрактные линии на картах, синие и красные, неумолимо приближающиеся с запада, с чешского и немецкого неба. Они несут воздух, которым только что дышала Прага, а может и Берлин. Который пришел с Атлантики, пронесся над всей Европой — можно сказать, что воздух у нас здесь, в горах, морской. Особенно я люблю, когда показывают карты атмосферного давления, которые объясняют внезапное нежелание встать с постели, боль в коленях или что-то еще — необъяснимую печаль, которая очевидно сродни тропосферному фронту, капризной змеевидной линии в земной атмосфере.

Меня трогают спутниковые фотографии и кривизна Земли. Значит, это правда, что мы живем на поверхности шара, открытые всем планетам, заброшенные в огромную пустоту, где рассеялся, собравшись после Падения в мелкие крошки, свет? Правда. Следует ежедневно напоминать нам об этом, потому что мы забываем. Нам кажется, будто мы свободны, а Бог нам простит. Лично я так не считаю. Любой поступок, превратившись в едва ощутимое колебание фотонов, в конце концов устремится в Космос, словно фильм, который планетам предстоит смотреть вечно.

Когда я завариваю себе кофе, обычно передают прогноз погоды для лыжников. Демонстрируют шероховатый мир гор, спусков и долин и прихотливый снежный покров — на шершавой коже Земли лишь кое-где белеют лоскуты снега. Весной на место лыжников приходят аллергики, и картина становится более красочной. Плавные линии обозначают опасную территорию. Где красное, там природа атакует яростнее всего. Целую зиму она ждала в дреме, чтобы теперь наброситься на хрупкую иммунную систему Человека. Однажды она окончательно от нас избавится. Перед выходными показывают прогноз погоды для водителей, но их мир сводится к нескольким линиям немногочисленных отечественных автострад. Такое разделение людей на три группы — лыжники, аллергики и водители — представляется мне весьма убедительным. Классификация продуктивная и нехитрая. Лыжники — гедонисты. Они мчатся по горным склонам. Водители предпочитают держать судьбу в собственных руках, хотя от этого часто страдает спина; оно и понятно, жизнь — бремя нелегкое. Зато аллергики — постоянно на линии фронта. Я, вне всяких сомнений, аллергик.

Мне бы еще хотелось канал о звездах и планетах. «ТВ Космические воздействия». Собственно, он бы тоже сплошь состоял из карт, показывал линии воздействий, поля планетарного поражения. «Уважаемые телезрители, над эклиптикой начинает свое восхождение Марс, вечером он пересечет пояс воздействия Плутона. Просьба оставить автомобили в гаражах и на крытых стоянках, а также спрятать ножи, осторожно спуститься в погреб, кроме того, пока эта планета будет проходить через знак Рака, рекомендуем избегать купания и ловко уклоняться от семейных ссор», — так говорила бы стройная, изящная телеведущая. Мы бы узнали, отчего сегодня опаздывали поезда, а почтальон увяз в сугробах вместе со своим «Фиатом», почему не удался майонез, а головная боль внезапно утихла сама, без таблетки, так же неожиданно, как и началась. Знали бы, когда точно можно начинать красить волосы и на какой день планировать свадьбу.

Вечером я наблюдаю за Венерой, тщательно слежу за изменениями, происходящими с этой прекрасной Девой. Я предпочитаю ее в роли Вечерней Звезды, когда она появляется словно бы ниоткуда, по волшебству, и опускается вслед за Солнцем. Искра извечного света. Именно в Сумерках происходят самые интересные вещи, потому что тогда исчезают несущественные различия. Я могла бы жить в вечных Сумерках.

4. 999 смертей

Солнце, знай оно сомненья,

Грело б дьявола в геенне.

Голову Косули я похоронила на следующий день на своем кладбище возле дома. Опустила в землю почти все, что взяла из дома Большой Ступни. Пакет, на котором остались пятна крови, повесила на ветку сливы, как дань памяти. Туда сразу нападал снег, который ночной мороз превратил в лед. Мне пришлось потрудиться, чтобы выкопать в мерзлой каменистой почве эту яму. Слезы застывали на моих щеках.

На могилу я, как обычно, положила камень. На моем кладбище уже немало подобных надгробий. Здесь покоились некий старый Кот, чей истлевший труп я нашла в погребе, когда купила этот дом, и Кошка, полудикая, которая умерла после родов вместе со своими Малышами; Лис, которого убили лесорубы, утверждая, что он был бешеный, несколько Кротов и Косуля, которую прошлой зимой загрызли Псы. Это лишь некоторые Животные. Найденных в лесу, в силках Большой Ступни, мертвыми я просто переносила на другое место, чтобы они, по крайней мере, пошли кому-нибудь в пищу.

С этого маленького кладбища, расположенного в красивом месте, на пологом склоне над прудом, было видно, наверное, все Плоскогорье. Я бы тоже хотела здесь лежать и отсюда заботиться обо всем — всегда.

Я старалась дважды в день обходить свои владения. Нужно постоянно следить за Люфцигом, раз уж взялась за это дело. Я навещала по очереди каждый из домов, за которые отвечала, а потом поднималась на горку, чтобы окинуть взглядом все наше Плоскогорье разом.

Оттуда было видно то, чего не увидишь с близкого расстояния: зимой следы на снегу фиксируют здесь каждое движение, все должно быть учтено, снег, будто летописец, старательно записывает шаги Животных и людей, увековечивает немногочисленные отпечатки автомобильных шин. Я внимательно осматривала наши крыши — не нависает ли где снег, который может оборвать водосточный желоб или — не дай бог — скопиться возле дымохода или где-нибудь еще, а потом начнет медленно таять, и вода потечет под черепицу. Разглядывала окна — целы ли стекла, не пропустила ли я чего-нибудь во время предыдущего визита, вдруг, например, остался гореть свет; всматривалась в дворы, двери, ворота, сараи, поленницы.

Я была хранителем имущества моих соседей, пока сами они в городе предавались зимним занятиям и развлечениям — проводила здесь вместо них зиму, берегла их дома от холода и влаги и следила за их бренными пожитками. И, следовательно, сотрудничала от их имени с Теменью.

К сожалению, опять напомнили о себе мои Недуги. Обычно они усиливаются из-за стресса или других чрезвычайных событий. Иногда достаточно одной бессонной Ночи, чтобы все начало меня беспокоить. Дрожат руки, и кажется, что по телу пробегает ток, словно его окутывает невидимая электрическая сеть, и меня настигает чья-то Кара — по мелочи, наугад. Тогда плечи или ноги сводит внезапной неприятной судорогой. Сейчас я чувствовала, что у меня полностью онемела и затекла ступня, ее покалывало иголками. При каждом шаге я подволакивала ее, хромала. И еще одно: уже несколько месяцев у меня постоянно мокрые глаза; слезы начинают течь внезапно и без причины.

Я решила, что сегодня, несмотря на боль, поднимусь на склон и огляжу Плоскогорье сверху. Наверняка в мире всё на своих местах. Может, это меня успокоит, снимет спазм в горле, и я почувствую себя лучше. Я нисколько не жалела Большую Ступню. Но, увидев вдалеке его дом, вспомнила мертвое тело тролля в бежевом костюме и подумала о телах всех знакомых, счастливо живущих в своих домах. И я сама, моя ступня и худое, жилистое тело Матохи — все это показалось мне исполненным невероятной, невыносимой печали. Я смотрела на черно-белый пейзаж Плоскогорья и поняла, что печаль — важное слово в дефиниции мира. Она лежит в основе всего, это пятая стихия, квинтэссенция сущего.

Открывшийся передо мной ландшафт состоял из оттенков черного и белого, сплетенных между собой линиями деревьев на межах. Там, где травы остались нескошенными, снег не сумел накрыть поля однородной белой гладью. Стебли пробивались сквозь ее покров, и издалека это выглядело так, будто огромная рука принялась вычерчивать некий абстрактный узор, упражняться в коротких штрихах, тонких, едва заметных. Я видела четкие геометрические фигуры полей, полосы и прямоугольники, каждый из которых отличался по структуре, имел собственный оттенок, по-своему отражал торопливые зимние Сумерки. И наши дома, все семь, были расставлены таким образом, словно являлись частью окружающей среды, словно выросли здесь вместе с межами, в том числе ручей и мостик через него; всё, казалось, было старательно спроектировано и возведено, возможно, той же рукой, что упражнялась в эскизах.

Я бы тоже могла набросать карту по памяти. Наше Плоскогорье имело бы на ней форму толстого полумесяца, окруженного с одной стороны Серебряными горами, небольшой и невысокой горной грядой, которую мы делим с чехами, а с другой, польской — Белыми холмами. На нем всего одно поселение — наше. Деревня и городок расположены внизу, к северо-востоку, как и все прочее. Разница уровней между Плоскогорьем и остальной Клодзкой котловиной незначительная, но довольно ощутимая, чтобы чувствовать себя несколько превознесенным и смотреть на все свысока. Дорога поднимается с трудом, с северной стороны достаточно полого, но спуск с Плоскогорья по восточному краю в конце довольно крут, и зимой это бывает опасно. В суровые зимы Дорожное управление, или как там оно называется, закрывает движение по этой трассе. Тогда мы ездим по ней незаконно, на собственный страх и риск. У кого, конечно, хорошая машина. Собственно говоря, я имею в виду себя. У Матохи только мопед, а у Большой Ступни были собственные ноги. Этот крутой отрезок мы называем Перевалом. Там неподалеку есть еще каменистый обрыв, но если кто сочтет его природным, то ошибется. Это остатки прежней каменоломни, которая когда-то вгрызалась в Плоскогорье и, наверное, совсем поглотила бы его пастями бульдозеров. Кажется, ее планируют открыть вновь, и тогда мы исчезнем с поверхности Земли, съеденные Машинами.

Через Перевал в деревню ведет грунтовая дорога, по которой можно проехать только летом. На западе она переходит в другую, более широкую, но еще не главную. На ней расположена деревня, которую я называю Трансильвания из-за тамошней атмосферы. Здесь имеются костел, магазин, заброшенные подъемники для лыжников и клуб. Линия горизонта высоко, поэтому постоянно царят Сумерки. Так мне кажется. На краю деревни есть еще небольшая дорога, которая ведет к Лисьей ферме, но я редко хожу в ту сторону.

За Трансильванией, перед самым выездом на международную трассу, есть крутой поворот, на котором часто происходят несчастные случаи. Дэн назвал его Поворотом Воловьего Сердца, потому что однажды видел, как из грузовика, ехавшего с бойни, которая принадлежит одному местному толстосуму, выпал ящик с ливером, и коровьи сердца рассыпались по проезжей части; по крайней мере так он утверждает. Мне эта картина кажется чудовищной, и вообще-то я не уверена, не привиделось ли ему. Дэн иногда слишком эмоционально реагирует на некоторые вещи. Города в Котловине связаны асфальтовым шоссе. В погожий день с нашего Плоскогорья можно увидеть и само шоссе, и нанизанные на него Кудову, Левин, а далеко-далеко на севере даже Новую Руду, Клодзко и Зомбковице — довоенный Франкенштайн.

Это уже дальние края. Я на своем Самурае обычно ездила в город через Перевал. После него можно свернуть налево и подъехать к границе, которая причудливо извивается, и не составляет труда незаметно перейти ее во время любой длительной прогулки. Со мной по невнимательности это частенько случалось, если в процессе своих обходов я забиралась так далеко. Но иногда мне нравилось переходить ее специально, целенаправленно, туда-сюда. Десять, двадцать, тридцать раз. Я забавлялась так с полчаса — притворялась, что нарушаю границу. Это доставляло мне удовольствие, поскольку я помнила времена, когда такое было невозможно. Я люблю преодолевать границы.

Первым я обычно проверяла дом Профессора и его жены, мой любимый. Он невелик и незамысловат. Молчаливый и одинокий домик с белыми стенами. Сами хозяева приезжали редко, чаще их дети с друзьями, тогда ветер доносил оттуда звонкие голоса. С открытыми ставнями, освещенный и наполненный громкой музыкой, дом казался слегка ошеломленным и оглушенным. Можно сказать, что с этими раскрытыми оконными проемами он напоминал увальня. Когда молодежь уезжала, дом приходил в себя. Его слабым местом была островерхая крыша. Снег сползал оттуда и до мая лежал у северной стены, через которую влага проникала внутрь. Приходилось браться за лопату, а это обычно работа тяжелая и неблагодарная. Весной моей задачей было позаботиться о садике — посадить цветы и ухаживать за теми, что уже росли на каменистом клочке земли перед домом. Это я делала с радостью. Случалось, требовался мелкий ремонт, тогда я звонила Профессору или его жене во Вроцлав, они переводили мне деньги. А я уж сама находила мастеров и следила за их работой.

Этой зимой я заметила, что в погребе поселились Летучие мыши, довольно внушительное семейство. Как-то раз мне пришлось туда спуститься, потому что почудилось, будто внизу течет вода. Вот была бы история, лопни какая-нибудь труба. Я увидела их — спящих, сбившихся в кучу под каменным сводом; мыши висели неподвижно, однако мне казалось, что сквозь сон они наблюдают за мной, что свет лампочки отражается в их открытых глазах. Я шепотом попрощалась с ними до весны и, не обнаружив аварии, на цыпочках вернулась наверх.

А в доме Писательницы расположились Куницы. Я не стала давать им имена, поскольку не могла ни сосчитать, ни отличить друг от друга. То, что этих зверьков нелегко увидеть, является их Свойством — они подобны духам. Появляются и исчезают так стремительно, что не верится, будто в самом деле их видел. Куницы — хорошие Животные. Они могли бы быть изображены на моем гербе, если бы таковой мне понадобился. Куницы выглядят нежными и беззащитными, но это иллюзия. На самом деле это опасные и коварные Существа. Они ведут свои местные войны с Котами, Мышами и Птицами. Воюют между собой. В доме Писательницы Куницы пробрались в зазор между черепицей и теплоизоляцией чердака и, подозреваю, занимаются там всякого рода разрушительной деятельностью — уничтожают минеральную вату и прогрызают дыры в деревянных плитах.

Писательница обычно приезжала в мае, на машине, доверху набитой книгами и экзотическими продуктами. Я помогала ей выгружать вещи, потому что у нее больной позвоночник. Она носила ортопедический воротник — кажется, когда-то попала в аварию. А может, позвоночник не выдержал постоянного сидения за столом. Писательница напоминала человека, пережившего гибель Помпеи, — вся словно присыпана пеплом; лицо пепельное, и цвет губ, и серые глаза, и длинные волосы, туго стянутые резинкой и собранные на макушке в небольшой пучок. Знай я ее немного похуже, наверняка прочитала бы написанные ею книги. Но я знала ее достаточно хорошо и поэтому боялась их открывать. Вдруг обнаружу там себя, описанную каким-то непонятным для меня образом. Или любимые места, которые для нее значили бы нечто совсем другое, чем для меня. В определенном смысле люди, подобные ей, те, что владеют пером, бывают опасны. Сразу начинаешь подозревать неискренность — что такой человек не является собой, что это глаз, который непрестанно наблюдает, а увиденное превращает во фразы; и таким образом, лишает действительность самого в ней главного — невыразимости.

Она оставалась здесь до конца сентября. Обычно не выходила из дому; лишь изредка, когда жара, несмотря на наши ветры, становилась невыносимой и липкой, укладывала свое пепельное тело в шезлонг и неподвижно лежала на солнце, старея еще больше. Если бы я могла увидеть ее ступни, может, оказалось бы, что она тоже является не Человеческим Существом, а какой-то иной формой существования. Русалкой логоса, сильфидой. Иногда к ней приезжала подруга, крепкая темноволосая женщина с ярко накрашенными губами. На лице у нее была коричневая родинка, что, по моему мнению, указывает на присутствие Венеры в первом доме в момент Рождения. Тогда они вместе готовили, будто воскрешая архаические ритуалы родства. Прошлым летом я несколько раз пробовала их стряпню: пряный суп с кокосовым молоком, драники с лисичками. Готовили они хорошо, вкусно. Подруга относилась к Пепельной очень нежно и заботилась о ней, как о ребенке. Она наверняка знала, что делает.

Самый маленький домик, у сырой рощицы, недавно купила шумная семья из Вроцлава. У них двое толстых, избалованных детей-подростков и продуктовый магазин в районе Кшики. Дом они собирались перестроить и превратить в польское шляхетское имение — сделают колонны и крыльцо, а сзади будет бассейн. Так рассказывал мне отец семейства. Но начали они с того, что возвели вокруг бетонный забор. Они платили щедро и просили ежедневно заглядывать внутрь — проверять, не взломана ли дверь. Дом был старым, запущенным и, казалось, хотел, чтобы его оставили в покое, позволили дряхлеть, потихоньку продвигаясь в будущее. Но в этом году его ждала революция, уже привезены и выгружены перед воротами кучи песка. Ветер все время сдувал пленку, которой их накрыли, и мне стоило немалых усилий снова ее натянуть. На участке имелся маленький родник, хозяева собирались сделать там рыбные пруды, установить гриль. Звались они Колодяжные. Я долго раздумывала, не дать ли им какое-нибудь другое, свое имя, однако потом пришла к выводу, что это один из двух известных мне случаев, когда фамилия Человеку подходит. Это действительно были люди из колодца — такие, которые упали в него давным-давно и теперь обустраиваются на дне, полагая, что колодец и есть мир.

Последний дом, у самой дороги, сдавался. Чаще всего там жили молодые супруги с детьми, которым хотелось провести выходные на природе. Иногда любовники. Случались и подозрительные субъекты, напивавшиеся вечером и всю Ночь оравшие пьяными голосами, а потом спавшие до полудня. Все они проскальзывали через наш Люфциг, словно тени. Люди на выходной. Однодневки. Маленький, безлико отремонтированный домик принадлежал самому богатому человеку в округе, имевшему недвижимость в каждой долине и на каждом плоскогорье. Фамилия этого типа была Нутряк — это как раз и был тот самый второй случай соответствия имени владельцу. Говорят, он приобрел этот дом ради участка земли, на котором тот стоит. Говорят, купил землю, чтобы потом устроить здесь каменоломню. Говорят, все Плоскогорье может превратиться в одну большую каменоломню. Говорят, мы живем на золотой жиле под названием гранит.

Мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы ничего не упустить. А ведь еще мостик — стои́т ли, не подмыло ли водой опоры, достроенные после последнего наводнения. И не прохудился ли он. Заканчивая обход, я еще раз оглядывала окрестности и, пожалуй, должна была бы чувствовать себя счастливой, что все это существует. Ведь этого могло бы просто не быть. Могла быть только трава — длинные пряди степной травы, исхлестанные ветром, и соцветия девясила. Такая картинка. Или вообще ничего — пустое место в космическом пространстве. Может, так оно было бы и лучше для всех.

Шагая во время своих обходов по полям и пустошам, я любила представлять себе, как все это будет выглядеть через миллионы лет. Сохранятся ли те же растения? А цвет неба, останется ли он таким же? Не сдвинутся ли тектонические плиты, не вспучится ли высокая горная гряда? А может, здесь образуется море, и под ленивое перекатывание волн исчезнет сам повод употреблять слово «место»? Несомненно одно — этих домов здесь не будет, мои усилия слишком скудны, малы, точно булавочная головка, собственно, как и моя жизнь. Вот о чем следовало бы помнить.

Дальше, если выйти за околицу, пейзаж менялся. Повсюду торчали восклицательные знаки, вонзенные в него острые иглы. Когда взгляд натыкался на них, у меня начинали дрожать веки; эти деревянные конструкции, установленные на полях, на межах, на опушке леса, царапали глаза. На Плоскогорье их было восемь, я это точно знала, потому что воевала с ними, словно Дон Кихот с ветряными мельницами. Их сбивали из бревен, крест-накрест, они сплошь состояли из крестов. Эти уродливые постройки стояли на четырех ногах, а сверху торчала деревянная будка с бойницами. Амвоны. Это название всегда меня удивляло и раздражало. Что проповедовали с этих амвонов? Какую весть провозглашали? Разве это не верх гордыни, не дьявольский замысел — назвать амвоном место, с которого убивают?

Я еще различаю их силуэты. Прищуриваюсь, и очертания размываются, исчезают. Я поступаю так только потому, что не в силах выдержать их присутствия рядом. Однако это правда, что кто желает, но не действует, — разводит Чуму. Так утверждал наш Блейк.

Стоя так и глядя на амвоны, я могла в любой момент обернуться, чтобы аккуратно, словно волосок, подхватить потрепанную, шероховатую линию горизонта. Заглянуть за нее. Там лежит Чехия. Туда убегает Солнце, когда вдоволь насмотрится на все эти ужасы. Туда опускается на Ночь моя Дева. О да, Венера ночует в Чехии.

Вечера я проводила так: садилась на кухне за большой стол и занималась тем, что люблю больше всего. Вот мой большой кухонный стол, на нем компьютер, который привез мне Дэн и в котором я использую одну-единственную программу. Вот «Эфемериды», бумага для записей, несколько книг. Мюсли, которыми я лакомлюсь всухомятку во время работы, и чайник с черным чаем; другого я не пью.

Собственно говоря, я могла бы все вычислять вручную и, может, даже немного жалею, что не делаю этого. Но кто сейчас пользуется логарифмической линейкой?

Однако если бы когда-нибудь в будущем мне пришлось составлять Гороскоп, находясь в пустыне, без компьютера, без электричества и без всяких Орудий труда, я бы справилась. Мне бы потребовались только мои «Эфемериды», так что, спроси вдруг меня кто-нибудь (но, к сожалению, никто не спросит), какую книгу я взяла бы с собой на необитаемый остров, я бы ответила, что эту. «Эфемериды планет. 1920–2020».

Меня интересовало, можно ли распознать в человеческих гороскопах дату смерти. Смерть в Гороскопе. Как она выглядит. Как проявляется. Какие планеты играют роль Мойр? Здесь, внизу, в мире Уризена[3], действует закон. От звездного неба до морали внутри нас. Это строгий закон, не знающий жалости и исключений. Если существует очередность Рождения, то почему не быть очередности Смерти?

За все эти годы я собрала тысячу сорок две даты рождения и девятьсот девяносто девять дат смерти и продолжаю вести свои скромные исследования. Проект без евросоюзовских дотаций. Кухонный.

Я всегда считала, что Астрологию следует изучать на практике. Это серьезная наука, в значительной мере эмпирическая и не менее точная, чем, скажем, психология. Надо внимательно наблюдать за несколькими личностями из своего окружения и сопоставлять ситуации их жизни с расположением планет. Также следует проверять и анализировать одни и те же События, в которых участвуют разные люди. Очень быстро можно заметить, что схожие астрологические формулы описывают схожие происшествия. И тогда переживаешь озарение: о да, система существует, до нее рукой подать. Ее определяют звезды и планеты, а небо — шаблон, по которому создается узор нашей жизни. Если провести более тщательный анализ, здесь, на Земле, можно будет по самым незначительным деталям угадывать расположение планет на небе. Послеобеденная буря, письмо, которое почтальон сунул в дверную щель, перегоревшая лампочка в ванной. Ничто не ускользнет от этой системы. На меня это действует словно алкоголь или один из этих новых наркотиков, которые, в моем представлении, наполняют человека чистым восторгом.

Следует внимательно смотреть и слушать, сопоставлять факты. Видеть сходство там, где другие видят лишь различия, помнить, что некоторые события происходят на разных уровнях или, иначе говоря, многие происшествия являются аспектами одного и того же явления. И что мир — большая сеть, единое целое, и нет ничего, что существовало бы обособленно. Что каждый мельчайший фрагмент мира соединен с другими при помощи сложного Космоса взаимосвязей, непостижимых для обычных умов. Вот как это устроено. Наподобие японского автомобиля.

Дэн, который способен с головой уйти в рассуждения о причудливой символике Блейка, не разделяет моей страсти к Астрологии. Это потому, что Дэн родился слишком поздно. У его поколения Плутон в Весах, а это немного ослабляет чутье. Эти дети пытаются уравновесить ад. Не думаю, чтобы им это удалось. Возможно, они умеют писать заявки на грант, однако чутье большинство из них утратило.

Я росла в прекрасную эпоху, увы, миновавшую. Были в ней поразительная готовность к изменениям и умение строить революционные планы. Сейчас всем недостает мужества придумать что-то новое. Они без конца обсуждают то, что есть, и развивают идеи прошлого. Действительность состарилась, замшела, ведь она подчиняется абсолютно тем же законам, что и любой живой организм, — старению. Ее мельчайшие составляющие — смыслы — подвержены апоптозу, подобно клеткам тела. Апоптоз — естественная смерть, вызванная усталостью и истощением материи. По-гречески это слово означает листопад. Ветви мира оголяются.

Однако спустя некоторое время должно наступить что-то новое; так всегда было — разве это не забавный парадокс? Уран находится в Рыбах, но когда он перейдет в знак Овна, начнется новый цикл, и действительность родится вновь. Весной, через два года.

Изучение гороскопов доставляло мне удовольствие, даже когда я открывала эти механизмы смерти. В движении планет есть нечто гипнотическое, оно прекрасно, его нельзя ни остановить, ни ускорить. Приятно думать, что эта система выходит далеко за пределы времени и места Янины Душейко. Приятно быть в чем-то абсолютно уверенной.

Итак: в случае естественной смерти следует проанализировать положение хилега, то есть небесного тела, которое впитывает для нас жизненную энергию из Космоса. Для рожденных днем им является Солнце, для рожденных ночью — Луна, а в некоторых случаях хилегом становится управитель Асцендента. Смерть наступает обычно тогда, когда хилег достигает какого-то особенно негармоничного аспекта с управителем восьмого дома или расположенной в нем планетой.

Размышляя об угрозе внезапной смерти, я учитывала хилег, его дом и планеты, размещенные в этом доме. При этом я обращала внимание на то, какая из зловредных планет — Марс, Сатурн или Уран — сильнее хилега и образует с ним негативный аспект.

В тот день я принялась за работу и вытащила из кармана смятый листок, на котором записала данные Большой Ступни, чтобы проверить, в урочный ли час наведалась к соседу смерть. Когда я вводила дату его рождения, то взглянула на саму бумажку. И увидела, что это страничка из охотничьего календаря, мартовская. Таблица с изображениями Животных, на которых разрешено охотиться в этом месяце.

Гороскоп появился передо мной на экране и на час приковал мое внимание. Сначала я проверила Сатурн. Именно Сатурн в постоянном знаке часто предвещает, что человек умрет, задохнувшись, подавившись или повесившись.

Я трудилась над Гороскопом Большой Ступни два вечера, пока не позвонил Дэн — пришлось отговаривать парня от идеи приехать. Его старенький мужественный «фиатик» увяз бы в этом размокшем снегу. Пускай этот замечательный мальчик сидит в рабочем общежитии и переводит Блейка. Пускай проявляет в темных закоулках своего разума английские негативы, обращая их в польские фразы. Будет лучше, если он приедет в пятницу, тогда я расскажу ему все и в качестве доказательства продемонстрирую точный расклад звезд.

Мне следует быть осторожной. Осмелюсь признаться: Астролог, увы, из меня неважный. В моем характере есть некий изъян, который размывает картину расположения планет. Я смотрю на них через призму своего страха и, несмотря на кажущуюся беззаботность, которую мне наивно и простодушно приписывают окружающие, вижу все словно в темном зеркале, сквозь закопченное стекло. Я смотрю на мир так же, как другие — на затмение Солнца. Да, я вижу затмение Земли. Вижу, как мы ощупью продвигаемся в вечной Тьме, словно Жуки в коробке, посаженные туда жестоким ребенком. Нас легко повредить и обидеть, поломать на куски наше причудливое, искусно выстроенное бытие. Во всем я выискиваю ненормальное, страшное и угрожающее. Вижу одни лишь Катастрофы. Но вначале было Падение, неужели возможно пасть еще ниже?

В любом случае я знаю дату собственной смерти, а потому чувствую себя свободной.

5. Свет сквозь пелену дождя

Тюрьмы строятся из камней закона,

публичные дома — из кирпичей религии.

Удар, приглушенный хлопóк, словно в соседней комнате кто-то лопнул надутый бумажный пакет.

Я села на кровати с ужасным предчувствием, что происходит что-то плохое и что этот звук — возможно, чей-то смертный приговор. Послышались еще хлопки, и я, еще не совсем проснувшись, начала торопливо одеваться. Остановилась посреди комнаты, запутавшись в свитере, внезапно обессилев — что делать? Погода, как всегда в такие дни, стояла отличная, бог погоды, видимо, на стороне охотников. Солнце ослепительно сияло, оно только взошло и, еще красное от усилий, бросало длинные сонные тени. Я вышла из дома, и снова показалось, что вот сейчас Девочки меня обгонят, выбегут на снег, радуясь наступившему дню, и станут демонстрировать свою радость так откровенно и бесстыдно, что она передастся и мне. Я брошу в них снежком, и они воспримут это как приглашение к шалостям и начнут свои беспорядочные догонялки, в которых преследовательница вдруг становится преследуемой, причина беготни ежесекундно меняется, а радость в конце концов делается такой огромной, что нет другого способа ее выразить, кроме как бешено носиться вокруг дома.

Я снова почувствовала на щеках слезы — может, надо обратиться к врачу Али, который, правда, дерматолог, но во всем разбирается и все понимает. Похоже, мои глаза серьезно больны.

Поспешно направляясь к Самураю, я сняла со сливы наполненный льдом полиэтиленовый пакет и взвесила его в руке. «Die kalte Teufelshand», всплыло в памяти из глубины, из прошлого. «Фауст»? Ледяной чертов кулак. Самурай завелся с первого раза и послушно, словно понимая мое состояние, двинулся по снегу. В багажнике загремели лопаты и запасное колесо. Трудно было установить, откуда доносятся выстрелы; они отражались от стены леса, множились. Я поехала в направлении пограничного перехода и километра через два увидела их автомобили — навороченные джипы и небольшой грузовик. Какой-то Человек стоял рядом и курил. Я прибавила скорость и проехала совсем рядом с этой стоянкой. Самурай, очевидно, понимал, чтó от него требуется, и энергично разбрызгивал вокруг мокрый снег. Человек пробежал за мной несколько метров, размахивая руками, видимо, пытался остановить. Но я не обращала на него внимания.

Я увидела, как они идут неплотной цепью. Два или три десятка мужчин в зеленых охотничьих костюмах, пятнистых ветровках защитного цвета и этих идиотских шляпах с перьями. Я остановила машину и побежала к ним. Некоторых я знала. Они тоже меня заметили. Смотрели с удивлением и весело переглядывались.

— Что, черт возьми, происходит? — крикнула я.

Подошел один из них, загонщик. Это был тот самый усатый мужчина, который заходил за мной на следующий день после смерти Большой Ступни.

— Пани Душейко, не приближайтесь, пожалуйста, это опасно. Пожалуйста, идите отсюда. Мы стреляем.

Я помахала руками перед его лицом.

— Это вы убирайтесь прочь. Или я звоню в Полицию.

К нам подошел еще один мужчина, отделившийся от остальных, я его не знала. Он был одет в классический охотничий костюм со шляпой. Цепь двинулась вперед; они держали перед собой ружья.

— В этом нет необходимости, поверьте, — вежливо сказал он. — Полиция уже здесь. — Мужчина снисходительно улыбнулся.

Вдалеке я действительно разглядела пузатого Коменданта Полиции.

— В чем дело? — крикнул кто-то.

— Ничего, ничего, это та пожилая дама из Люфцига. Полицию хочет вызвать. — В его голосе послышалась ирония.

Я возненавидела его.

— Пани Душейко, не дурите, — примирительно сказал Усач. — Мы ведь здесь правда стреляем.

— Вы не имеете права убивать живых Существ! — закричала я что было сил. Ветер выхватил эти слова прямо у меня изо рта и понес по всему Плоскогорью.

— Все в порядке, будьте добры, поезжайте домой. Мы стреляем по фазанам, — успокаивал меня Усач, словно не понимая причины моего протеста. А другой заметил елейным тоном:

— Не спорь с ней, она сумасшедшая.

И тогда меня охватил Гнев, настоящий, можно сказать Праведный. Плеснул где-то внутри горячей волной. Действие этой энергии было приятным, казалось, она поднимает меня в воздух — маленький большой взрыв во вселенной моего тела. Во мне пылал огонь, нейтронная звезда. Я бросилась вперед и толкнула мужчину в дурацкой шляпе с такой силой, что он — чрезвычайно удивленный — упал на снег. А когда Усач кинулся ему на помощь, напала и на Усача — изо всех сил ударила по плечу. Тот вскрикнул от боли. Я вам не нежная девочка.

— Э-э-э, дама, это еще что за фокусы? — Его лицо исказилось, он пытался поймать меня за руку.

Тогда подбежал тот, что стоял возле машин — видимо, ехал следом, — и крепко обхватил меня сзади.

— Я вас провожу, — сказал он мне на ухо, но отнюдь не провожал, а тянул назад так, что я упала.

Усач помог мне встать, но я с отвращением оттолкнула его. Мне с ними не справиться.

— Не волнуйтесь, прошу вас. Мы здесь законно.

Он так и сказал: «Законно». Я отряхнула снег и направилась к машине. Меня трясло от волнения, я спотыкалась. Между тем цепь охотников скрылась в низких зарослях молодого ивняка на заболоченных лугах. Через мгновение снова зазвучали выстрелы; они убивали Птиц. Я села в машину и сидела неподвижно, положив руки на руль, но пришлось немного подождать, прежде чем я смогла тронуться с места.

Я ехала домой, плача от бессилия. У меня дрожали руки, и я уже знала, что добром это не кончится. Самурай, облегченно вздохнув, остановился перед домом, и мне показалось, что он полностью на моей стороне. Я прижалась лицом к рулю. Печально отозвался клаксон — словно призыв. Словно траурный вопль.

Мои Недуги появляются вероломно, никогда неизвестно, в какой момент это случится. Тогда в моем теле что-то происходит, у меня начинают болеть кости. Это боль неприятная, томительная, как я ее называю. Она не делает пауз, не прекращается часами, иногда целыми днями. От этой боли невозможно спрятаться, от нее нет таблеток или уколов. Болит — как река течет, как горит огонь. Боль ехидно напоминает о том, что я состою из материальных частиц, ежесекундно разрушающихся. Может, попытаться привыкнуть? Жить с этой болью так, как люди живут в Освенциме или в Хиросиме, — совершенно не задумываясь о том, чтó здесь в свое время произошло. Просто живут.

Однако после боли в костях начинается боль в животе, внутренностях, печени, всем том, что есть у нас там, внутри, бесконечная. На некоторое время ее можно заглушить глюкозой, флакончик которой я всегда ношу в кармане. Никогда не знаешь, в какой момент произойдет Приступ, в какой момент состояние ухудшится. Иногда мне кажется, что на самом деле я состою из одних только симптомов болезни, что я фантом, сконструированный из боли. Когда уже совсем невозможно найти себе место, я воображаю, что на животе, от шеи до лобка у меня есть замок-молния, и я медленно ее расстегиваю, сверху вниз. А потом вытаскиваю руки из рук, а ноги из ног и вылущиваю голову из головы. Выскальзываю из собственного тела, и оно падает с меня, точно старая одежда. Я становлюсь меньше, хрупкая, почти прозрачная. Мое тело подобно Медузе, белое, молочное, мерцающее.

Только эта фантазия приносит мне облегчение. О да, тогда я оказываюсь свободна.

* * *

В конце недели, в пятницу, мы договорились с Дионисием, что он приедет позже, чем обычно, — мне было так плохо, что я решила сходить к врачу.

Я сидела в коридоре в очереди, и мне вспомнилось наше знакомство с доктором Али.

В прошлом году меня снова обожгло Солнце. Должно быть, я выглядела довольно жалко, раз испуганные медсестры из приемного покоя сразу повели меня в отделение. Велели подождать; проголодавшись, я вытащила из сумки печенье, посыпанное кокосовой стружкой, и принялась его уплетать. Врач появился через несколько минут. Он был светло-коричневым, словно грецкий орех. Посмотрел на меня и сказал:

— Я тоже люблю кокосовую стрижку.

Это меня покорило. Оказалось, он обладал таким Свойством — как бывает у людей, выучивших язык уже во взрослом возрасте, — иногда заменять одни слова совсем другими.

— Сейчас погрожу, что с вами такое, — сказал Али в тот раз.

Этот Человек очень серьезно занялся моими Недугами, не только кожными. Его темное лицо всегда оставалось спокойным. Он неторопливо рассказывал мне какие-то запутанные байки, между делом измеряя пульс и давление. О да, он, видимо, был далеко не только дерматологом. Али, родом с Ближнего Востока, применял чрезвычайно традиционные и почтенные методы лечения кожных болезней — заставлял провизоров делать очень сложные мази и кремы, состоящие из множества компонентов и очень трудоемкие в приготовлении. Подозреваю, что аптекарей это к нему не слишком располагало. Его микстуры имели поразительные цвета и сногсшибательно пахли. Возможно, Али был убежден, что лечение аллергической сыпи должно быть не менее зрелищным, чем сама сыпь.

Сегодня он внимательно разглядывал также синяки на моих плечах.

— Откуда это у вас?

Я не придавала им значения. Всегда было достаточно легкого ушиба, чтобы я потом месяц ходила с красным пятном. Еще доктор Али заглянул мне в горло, пощупал лимфоузлы и послушал легкие.

— Пожалуйста, выпишите что-нибудь обезболивающее, — сказала я. — Ведь наверняка есть такие лекарства. Вот чего мне хотелось бы. Не чувствовать, не беспокоиться, спать. Это возможно?

Он стал выписывать рецепты. Над каждым долго размышлял, грызя кончик ручки, наконец вручил мне стопку бумажек, причем все лекарства надо было делать на заказ.

* * *

Вернулась я домой поздно. Уже давно стемнело, а со вчерашнего дня дул хальный[4], так что таяло на глазах и валил мокрый снег. К счастью, огонь в печи не погас. Дэн тоже опоздал, потому что из-за липкого, скользкого снега по нашей дороге снова невозможно было проехать. Он оставил свой маленький «Фиат» на шоссе и пришел пешком, взмокший и замерзший.

Дэн — Дионисий — появлялся у меня каждую пятницу, а поскольку он приезжал сразу после работы, я в этот день готовила обед. Раз в неделю — для себя-то я варю по воскресеньям большую кастрюлю супа, который потом только разогреваю. Обычно хватает примерно до среды. В четверг я ем всухомятку — таскаю что-нибудь из буфета — или съедаю в городе пиццу «Маргарита».

У Дэна ужасная аллергия, поэтому я не могу дать волю своей кулинарной фантазии. Ему нельзя молочных продуктов, орехов, перца, яиц, пшеничной муки, а это весьма ограничивает наше меню. Тем более что мясо мы не едим. Бывало, он легкомысленно соблазнялся чем-нибудь запретным, тогда кожа покрывалась зудящей сыпью, а маленькие пузырьки наполнялись жидкостью. Дэн начинал чесаться как безумный, царапины превращались в кровоточащие раны. Так что лучше не экспериментировать. Даже Али не сумел унять аллергию Дэна своими микстурами. Ее природа таинственна и коварна, а симптомы изменчивы. Ни разу не удалось поймать ее с поличным при помощи какого-нибудь анализа.

Дэн вытащил из потрепанного рюкзака черновик и кучу цветных ручек, на которые нетерпеливо поглядывал во время еды, а потом, когда мы съели все без остатка и пили черный чай (другого мы не признаем), принялся рассказывать о том, чтó ему удалось сделать на этой неделе. Дэн переводил Блейка. Такое решение он принял несколько лет назад и до сих пор строго его придерживался.

Когда-то давно он у меня учился. Сейчас ему за тридцать, но, в сущности, он ничем не отличается от того Дэна, у которого во время выпускного экзамена по английскому заело замок в школьном туалете и он получил двойку. Постеснялся позвать на помощь. Он всегда был худощав, мальчишеская, а может, даже девчачья, фигура, небольшие ладони и мягкие волосы.

Неудивительно, что судьба вновь свела нас спустя много лет после этого злосчастного экзамена здесь, на рыночной площади. Я увидела его однажды, когда выходила из здания почты. Дэн пришел получать книги, которые заказал через интернет. К сожалению, я, видимо, очень изменилась, потому что он не сразу меня узнал и вытаращил глаза, открыв рот и хлопая ресницами.

— Это вы? — прошептал он наконец изумленно.

— Дионисий?

— Что вы здесь делаете?

— Живу неподалеку. А ты?

— Я тоже.

И тогда мы не сговариваясь кинулись друг другу в объятия. Оказалось, что он работал во Вроцлаве, в Полиции, компьютерщиком, но подпал под какую-то реорганизацию и реструктуризацию. Ему предложили место в провинции и даже временно обеспечили общежитием, пока он не подыщет нормальное жилье. Однако квартиру себе Дэн так и не нашел и продолжал жить в этом рабочем общежитии — огромной, отвратительной бетонной коробке, где останавливались по дороге в Чехию все шумные экскурсии, а фирмы устраивали корпоративы с пьянками до утра. У него была просторная комната с прихожей, а кухня — на этаже, общая.

Сейчас Дэн трудился над «Первой книгой Уризена» — задача, по-моему, намного более сложная, чем перевод «Пословиц Ада» и «Песен невинности», с которыми я ему до сих пор самоотверженно помогала. Мне действительно приходилось нелегко, поскольку я ничего не понимала в этих великолепных драматических картинах, которые Блейк наколдовывал при помощи слов. Неужто он в самом деле так думал? Что он описывал? Где? Где это происходит и когда? Это легенда или миф? Я спрашивала у Дэна.

— Это происходит всегда и везде, — отвечал тот, сверкая глазами.

Закончив фрагмент, Дэн с серьезным видом зачитывал мне вслух каждую строку и ждал замечаний. Иногда мне казалось, что я понимаю лишь отдельные слова и вообще не улавливаю смысл. Толку от меня было мало. Я не любила поэзию, и все стихи на свете представлялись мне излишне сложными и туманными. Я не могла понять, почему эти откровения нельзя описать по-человечески — прозой. Тогда Дэн раздражался и горячился. Мне нравилось поддразнивать его таким образом.

Сомневаюсь, что действительно могла ему помочь. Дэн справлялся гораздо лучше меня, мозги у него работали быстрее, ум был, скажем так, цифровой — тогда как мой оставался аналоговым. Мальчик быстро схватывал суть и умел взглянуть на фразу, которую переводил, с совершенно иного ракурса, не цепляться за слова, оттолкнуться от них, а после вернуться обратно, предложив нечто поразительное и абсолютно новое. Я все пододвигала к нему солонку, поскольку у меня есть Теория, что соль значительно активизирует процессы передачи нервных импульсов. И Дэн привык, послюнявив, совать туда палец, а затем слизывать с него соль. Я английский успела здорово подзабыть, мне бы соль не помогла, съешь я даже целую Величку[5], и потом, такая кропотливая работа быстро меня утомляла. Я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Вот как перевести считалку, с которой могли бы начинать игру маленькие дети, вместо того чтобы бесконечно повторять «Эники-беники ели вареники»:

Every Night & every Morn

Some to Misery are Born

Every Morn & every Night

Some are Born to sweet delight,

Some are Born to Endless Night[6].

Это самое известное стихотворение Блейка. Невозможно перевести его на польский так, чтобы не пострадали ритм, рифма и детская лаконичность. Дэн брался за него много раз, и это напоминало решение шарады.

Сейчас он съел суп; согрелся и разрумянился. Под шапкой волосы наэлектризовались и теперь образовали над головой небольшой забавный ореол.

В тот вечер мы никак не могли сосредоточиться на переводе. Я устала и нервничала. Не в состоянии была думать.

— Что с тобой? Ты сегодня очень рассеянная, — сказал Дионисий.

Я согласилась. Болело меньше, но до конца не прошло. Погода была ужасная, ветер, дождь. Когда дует хальный, собраться с мыслями непросто.

— Что за Демон мог создать столь гнусной пустоты бездушный вакуум? — спросил Дэн.

Блейк соответствовал настроению этого вечера: нам казалось, что небо низко нависло над Землей, оставив всем сущим Созданиям слишком мало пространства для жизни, слишком мало воздуха. Тяжелые, темные облака целый день мчались по небу, а теперь, поздно вечером, терлись о вершины гор своими мокрыми брюхами.

Я уговаривала Дэна остаться на Ночь, мы иногда так делали — тогда я стелила ему на диване в своей небольшой гостиной, включала электрокамин и оставляла дверь в комнату, где спала сама, открытой — чтобы слышать дыхание друг друга. Но сегодня он не мог. Сонно потирая лоб, объяснял, что комендатура переходит на какую-то новую компьютерную систему; мне не слишком хотелось вникать, какую именно, факт тот, что в результате у Дэна прибавилось работы. Рано утром он должен быть на службе. А тут еще эта оттепель.

— Как ты поедешь? — беспокоилась я.

— Лишь бы до шоссе добраться.

Мне не нравилась эта идея — идти пешком. Я натянула две флисовые куртки и надела шапку. Мы оба были в желтых резиновых дождевиках и напоминали гномов. Я проводила Дэна до дороги и, собственно, охотно прошлась бы с ним дальше, до шоссе. Под плащом у него была тонкая куртка, висевшая на нем как на вешалке, а ботинки, хоть мы и сушили их на батарее, нисколько не высохли. Но Дэн не хотел, чтобы я его провожала. Мы попрощались, и я уже было двинулась домой, когда он меня окликнул.

Дэн показывал рукой в сторону Перевала. Что-то там светилось едва заметно. Странно.

Я вернулась.

— Что это может быть? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Может, кто-то бродит там с фонарем?

— Пошли проверим. — Дэн схватил меня за руку и потянул, точно маленький скаут, нащупавший разгадку тайны.

— Сейчас, Ночью? Перестань, такая мокрядь везде, — воскликнула я, удивленная его упрямством. — Может, это Матоха потерял свой фонарик, вот он теперь лежит там да светит.

— Это не свет фонарика, — сказал Дэн и зашагал наверх.

Я пыталась его удержать. Схватила за руку, но в моей ладони осталась лишь перчатка.

— Дионисий, нет, мы туда не пойдем. Ну пожалуйста.

Но эта идея уже втемяшилась ему в голову, и он просто не реагировал.

— Я остаюсь, — попыталась я прибегнуть к шантажу.

— Ладно, иди домой, я сам пойду проверю. Может, что-то случилось. Иди.

— Дэн! — воскликнула я со злостью.

Он не ответил.

Так что я шла за ним следом, подсвечивая нам фонариком, с его помощью выхватывая из темноты световые пятна, в которых цвета делались неразличимы. Облака висели так низко, что можно было ухватиться за них и позволить унести себя далеко на юг, в теплые края. А там спрыгнуть вниз, прямо в оливковую рощу или хоть в моравский виноградник, где делают это чудесное зеленое вино. Тем временем ноги вязли в снежной каше, и дождь, нещадно раздававший пощечины, пытался забраться к нам под капюшоны.

Наконец мы это увидели.

На Перевале стоял автомобиль, большой джип. Все дверцы были открыты, поэтому внутри горел свет, тусклый. Я остановилась в нескольких метрах, боялась приблизиться, чувствовала, что сейчас расплачусь как ребенок от страха и волнения. Дэн взял у меня фонарик и медленно подошел к автомобилю. Посветил внутрь. Там было пусто. На заднем сиденье лежал портфель, черный, и еще какие-то пакеты, видимо с продуктами.

— Послушай… — тихо, растягивая слова, сказал Дэн. — Я знаю этот джип. Это «Тойота» нашего Коменданта.

Теперь он обшаривал лучом фонарика пространство возле автомобиля. Машина стояла в том месте, где дорога сворачивает влево. Справа шли заросли; при немцах здесь были дом и мельница. А теперь — поросшие кустарниками руины и высокий орех, к которому осенью со всей округи сбегались Белки.

— Смотри, — сказала я, — посмотри, чтó тут, на снегу!

Луч фонарика выхватил странные следы — множество круглых вмятин размером с монету, их повсюду было полно, вокруг машины, на дороге. И еще — следы мужских ботинок с подошвами, словно гусеницы трактора. Они были ясно различимы, потому что снег таял, и каждая впадина заполнялась темной водой.

— Это следы копыт, — сказала я, присев на корточки и внимательно рассматривая небольшие круглые отпечатки. — Следы Косуль. Видишь?

Но Дэн смотрел в другую сторону, туда, где размокший снег был вытоптан, уничтожен до основания. Луч фонарика продвигался дальше, к зарослям, и через мгновение я услышала, как Дэн ахнул. Он стоял, склонившись над старым колодцем — в кустах у обочины.

— Боже мой, боже мой, боже мой, — повторял он как заведенный, и это совершенно лишило меня самообладания. Ясно ведь, что никакой бог не явится и не наведет здесь порядок.

— Боже мой, там кто-то есть, — вскрикнул Дэн.

Меня обдало жаром. Я подошла и выхватила у него фонарик. Посветила в колодец, и нашим глазам предстала чудовищная картина.

В неглубоком колодце головой вниз лежало скрюченное тело. Из-за плеча виднелась часть лица, страшного, залитого кровью, с открытыми глазами. Из колодца торчали ботинки, массивные, на толстой подошве. Колодец давно засыпали, он был мелкий — так, яма, не более того. Когда-то я сама прикрывала ее ветками, чтобы туда не свалились Овцы Стоматолога.

Дэн присел и беспомощно прикоснулся к этим ботинкам, погладил кожу.

— Не трогай, — шепнула я.

Сердце бешено колотилось. Мне казалось, что эта окровавленная голова вот-вот повернется к нам, из-под засохших потеков крови сверкнут белки глаз, а губы шевельнутся, чтобы произнести какое-то слово, и тогда это массивное тело полезет обратно — наверх, к жизни, разъяренное собственной смертью, разгневанное, и схватит меня за горло.

— Может, он еще жив, — умоляюще произнес Дэн.

Я молилась, чтобы это оказалось не так.

Мы стояли, окоченевшие и потрясенные. Дэн вздрагивал, словно его сотрясали судороги, — мне стало за него страшно. Зубы у парня стучали. Мы обнялись, и Дэн заплакал.

Вода лилась с неба, вытекала из земли, которая, казалось, превратилась в огромную губку, пропитанную ледяным дождем.

— Схватим воспаление легких, — всхлипывал Дэн.

— Идем отсюда. Пойдем к Матохе, он знает, чтó делать. Ну давай же, пошли. Не надо здесь стоять, — предложила я.

Мы двинулись назад, неуклюже, в обнимку, точно раненые солдаты. Я чувствовала, как голова у меня пылает от неожиданных, тревожных мыслей, я почти видела, как от этих мыслей идет под дождем пар, как они превращаются в дым и соединяются с черными тучами. И пока мы так шли, поскальзываясь на размокшей земле, у меня внутри вдруг родились слова, которыми я очень хотела поделиться с Дэном. Очень хотела произнести эти слова вслух, но пока что не в силах была их из себя извлечь. Они убегали прочь. Я не знала, как начать.

— Господи Иисусе, — всхлипывал Дэн. — Это Комендант, я видел его лицо. Это был он.

Мнение Дэна всегда много значило для меня, и я не хотела, чтобы он считал меня сумасшедшей. Только не он. Когда мы уже подошли к дому Матохи, я собрала в кулак всю свою волю и решила сделать еще один шаг — сказать ему, чтó я обо всем этом думаю.

— Дэн, — начала я. — Это Животные мстят людям.

Он всегда доверял моим словам, но на этот раз вообще не слушал.

— Это не так уж невероятно, — продолжала я. — Животные сильные и умные. Мы даже не представляем себе насколько. Когда-то Животные представали перед судом. Им даже выносили приговоры.

— Что ты говоришь? Что ты говоришь? — бормотал Дэн, как в забытьи.

— Я где-то читала о Крысах, которых судили за то, что они нанесли большой ущерб. Дело откладывали, поскольку Крысы не являлись на заседания суда. В конце концов им даже предоставили государственного адвоката.

— Господи, что ты такое говоришь?

— Это было, кажется, во Франции в шестнадцатом веке, — продолжала я. — Не знаю, чем все закончилось, наказали их или нет.

Дэн вдруг остановился, крепко схватил меня за плечи и встряхнул.

— Ты просто в шоке. Что ты несешь?

Я отлично знала, чтó говорю. И решила как-нибудь при случае это проверить.

Матоха появился из-за забора со своим налобным фонариком. Его лицо при таком освещении казалось призрачным, бледным, как у покойника.

— Что случилось? Чего вы бродите по ночам? — спросил он тоном часового.

— Там мертвый Комендант. Рядом с машиной, — сказал, стуча зубами, Дэн и махнул рукой назад.

Матоха открыл рот и беззвучно шевельнул губами. Я уже было подумала, что сосед в самом деле потерял дар речи, но через некоторое время он произнес:

— Я сегодня видел этот его огромный автомобиль. Рано или поздно это должно было случиться. Он ездил пьяным. Вы позвонили в Полицию?

— А надо? — спросила я, имея в виду нервное состояние Дэна.

— Вы обнаружили тело. Вы свидетели.

Матоха подошел к телефону, и в следующее мгновение мы услышали, как он спокойно сообщает о смерти человека.

— Я туда больше не вернусь, — сказала я, зная, что Дэн тоже не пойдет.

— Он лежит в колодце. Ногами вверх. Головой вниз. Залитый кровью. Везде полно следов. Маленьких, как копыта косули, — бормотал Дэн.

— Будет скандал, потому что это полицейский, — сухо заметил Матоха. — Надеюсь, вы не затоптали следы. Вы же смотрите детективные фильмы, да?

Мы вошли в его теплую и светлую кухню, а Матоха остался во дворе ждать Полицию. Больше мы друг с другом не разговаривали. Сидели на табуретках неподвижно, точно восковые фигуры. Мои мысли напоминали тяжелые дождевые тучи.

Полиция приехала на джипе примерно через час. Последним из машины вышел Черное Пальто.

— О, привет, папа, я так и думал, что увижу тебя здесь, — саркастически отозвался он, и бедный Матоха не на шутку смутился.

Черное Пальто поздоровался с нашей троицей, по-военному пожав нам руки, словно мы были скаутами, а он — нашим вожатым. Мы совершили хороший поступок, и он нас благодарит. Только на Дэна посмотрел с подозрением:

— Мы вроде знакомы?

— Да, я работаю в комендатуре. Наверное, виделись.

— Это мой друг. Он приезжает ко мне по пятницам, мы вместе переводим Блейка, — поспешно объяснила я.

Черное Пальто взглянул на меня неодобрительно и любезно пригласил всех в свою машину. Когда мы подъехали к Перевалу, полицейские огородили место вокруг колодца пластиковой лентой и включили прожекторы. Лил дождь, и в свете прожекторов капли превращались в длинные серебристые нити, похожие на елочный серпантин.

Мы провели в комиссариате все утро втроем, хотя, собственно говоря, Матоха был совершенно ни при чем. Он выглядел напуганным, и я чувствовала себя ужасно виноватой, что втянула его в эту историю.

Нас допрашивали так, будто это мы собственноручно убили Коменданта. К счастью, у них в отделении нашлась необычная кофеварка, которая умеет готовить еще и горячий шоколад. Он оказался очень вкусным, и я сразу почувствовала себя бодрее, хотя вообще-то, учитывая мои Недуги, следовало бы поберечься.

Когда нас отвезли домой, уже давно перевалило за полдень. Огонь в печи погас, и пришлось повозиться, чтобы разжечь его снова.

Я уснула, сидя на диване. Одетая. Не почистив зубы. Спала как убитая, а под утро, когда за окном еще царила темнота, вдруг услышала странные звуки, и мне показалось, что перестал работать отопительный котел, смолкло его ласковое гудение. Я накинула на себя какую-то одежду и спустилась вниз. Открыла дверь в котельную.

Там стояла моя Мама в цветастом летнем платье, на плече сумочка. Выглядела она озабоченной и смущенной.

— Ради бога, Мама, что ты здесь делаешь? — воскликнула я ошеломленно.

Она сложила губы так, словно хотела мне ответить, и несколько мгновений молча ими шевелила. Затем замерла. Взгляд беспокойно скользил по стенам и потолку котельной. Она не понимала, где находится. Снова попыталась что-то произнести и снова остановилась.

— Мама, — прошептала я, пытаясь поймать ее ускользающий взгляд.

Я рассердилась на нее, потому что она давно умерла. Матери, которые ушли от нас, так себя не ведут.

— Как ты здесь оказалась? Тебе здесь не место, — начала было я ее упрекать, но мне вдруг сделалось ужасно грустно. Мама посмотрела на меня испуганными глазами и, вконец смешавшись, стала озираться по сторонам.

Я поняла, что нечаянно вытащила ее откуда-то. Что это моя вина.

— Иди отсюда, Мама, — ласково сказала я.

Но она меня не слушала, а может, просто не слышала. Ее взгляд не желал останавливаться на мне. Разволновавшись, я захлопнула дверь котельной и теперь стояла по ту сторону, прислушиваясь. Но оттуда доносился только шелест, как бывает, когда шуршат Мыши или Короед в древесине.

Я вернулась на диван. Все это вспомнилось мне утром, как только я проснулась.

6. Тривиальное и банальное

Лань, крадущаяся в кущах,

Охраняет сон живущих.

Матоха, похоже, был создан для жизни в одиночестве, как и я, но наши отдельные одиночества никоим образом не удавалось объединить. После этих драматических событий жизнь вернулась на круги своя. Приближалась весна, поэтому Матоха с энтузиазмом принялся наводить порядок и наверняка в тиши своей мастерской уже готовил различные Орудия, которыми летом станет отравлять мое существование — вроде электропилы, секатора и самого ненавистного для меня устройства — газонокосилки.

Порой во время своих ежедневных ритуальных обходов я видела его худую, сутулую фигуру, однако всегда издали. Как-то раз даже помахала ему с горки, но он не ответил. Возможно, не заметил меня.

В начале марта случился очередной Приступ, очень сильный, и на мгновение у меня мелькнула мысль позвонить Матохе или доковылять до него и постучать в дверь. В печи погас огонь, а я даже не в силах была спуститься вниз. Поход в котельную никогда не относился к моим любимым занятиям. Я пообещала себе, что, когда летом мои клиенты вернутся в свои дома, я скажу им, что, к сожалению, в будущем году уже не возьмусь за эту работу. И что, возможно, это последний год моей жизни здесь. Не исключено, что к следующей зиме мне придется вернуться в свою маленькую квартирку на улице Тюремной во Вроцлаве, возле самого университета, откуда можно часами наблюдать, как Одра с гипнотическим упорством катит свои воды на север.

Хорошо, что меня навещал Дэн и топил эту старую печь. На тачке возил от поленницы дрова, пропитанные мартовской сыростью, дававшие много дыма и мало тепла. Из банки соленых огурцов и остатков овощей умел сварить отличный суп.

Несколько дней я лежала, подчиняясь своему взбунтовавшемуся телу. Терпеливо пережидала приступы онемения ног и это невыносимое ощущение, будто они горят огнем. Мочилась красным и уверяю вас, что унитаз, заполненный красной жидкостью, производит жуткое впечатление. Занавешивала окна, не в состоянии терпеть отражавшийся от снега яркий мартовский свет. Боль терзала мой мозг.

У меня есть одна Теория. А именно: произошла ужасная вещь, человеческий мозжечок оказался неправильно подсоединен к мозгу. Возможно, это крупнейший сбой в нашем программном обеспечении. Неудачное решение конструктора. А следовательно, мы — как модель — подлежим замене. Будь наш мозжечок соединен с мозгом, мы бы обладали исчерпывающими знаниями о собственной анатомии, о том, чтó происходит внутри нашего тела. Ага, говорили бы мы себе, упал уровень калия в крови. В третьем шейном позвонке ощущается напряжение. Периферическое кровяное давление сейчас низкое, надо подвигаться, а после вчерашних яиц под майонезом уровень холестерина достиг верхней границы, поэтому — следим за питанием.

У нас есть тело, этот обременительный груз, мы, в сущности, ничего о нем не знаем и нуждаемся в различных Орудиях, чтобы узнавать о самых естественных процессах. Разве это не возмутительно, что в прошлый раз, желая проверить, чтó происходит в моем желудке, врач назначил гастроскопию? Пришлось глотать толстенную трубку, и только с помощью камеры удалось разглядеть мое нутро. Единственное грубое и примитивное орудие, которым нас одарили в качестве компенсации, — боль. Ангелы, если они существуют, животики надорвали со смеху. Получить тело и ничего о нем не знать. Без инструкции по эксплуатации.

К сожалению, эта ошибка была допущена в самом начале, как и все прочие.

Хорошо, что у меня снова изменился режим сна; я засыпала на рассвете и просыпалась после полудня, может, интуитивно защищаясь от дневного света и вообще от дня, всего, что с ним связано. Я просыпалась, а может, все это происходило во сне, и часто слышала шаги Девочек на крыльце, их топот, и мне казалось, что все случившееся в последнее время было мучительным бредом, вызванным лихорадкой. Это были прекрасные мгновения.

В полусне я также думала о Чехии. Перед моими глазами возникала граница, а за ней эта замечательная, ласковая страна. Все там озарено солнцем, позолочено светом. Поля дышат спокойствием у подножия Столовых гор, которые, казалось, выросли только ради красоты этой картины. Дороги прямые, ручьи чистые, в загонах возле домов пасутся Олени и Муфлоны; во ржи носятся Зайчата, а к комбайнам привязывают колокольчики, чтобы осторожно отгонять их на безопасное расстояние. Люди не торопятся и не пытаются во всем друг друга переплюнуть. Не строят воздушных замков. Им хорошо такими, какие они есть, и с тем, что имеют.

Недавно Дэн рассказал мне, что в маленьком магазине в чешском городе Наход обнаружил неплохое издание Блейка, и теперь мы представляем себе, как эти добрые люди, живущие по ту сторону границы и общающиеся на ласковом, детском языке, по вечерам, после работы, растапливают камин и читают Блейка. И возможно, сам Блейк, будь он жив, увидев все это, сказал бы, что есть во Вселенной такие места, где Падения не случилось, мир не перевернулся с ног на голову и остался Эдемом. Человек здесь руководствуется уже не законами разума, глупыми и негибкими, но сердцем и интуицией. Люди не переливают из пустого в порожнее, щеголяя своими познаниями, а, пользуясь воображением, создают удивительные вещи. Государство перестает быть оковами, ежедневным бременем и помогает людям воплотить их мечты и надежды. А Человек является не винтиком в системе, функцией, но свободным Существом. Так мне мечталось, и это делало мое лежание даже приятным.

Иногда мне кажется, что лишь больной действительно здоров.

В первый же день, когда мне стало лучше, я кое-как оделась и, подгоняемая чувством долга, отправилась на свой обход. Я была слаба, словно картофельный росток, вытянувшийся в темноте подвала.

Оказалось, что подтаявший снег сорвал водосточный желоб на доме Писательницы и вода стекает прямо по деревянной стене. Грибка не избежать. Я позвонила, но, разумеется, ее не было дома, а может, и в Польше. Это означало, что с желобом мне придется разбираться самой.

Это загадка, почему любой вызов пробуждает в нас подлинную витальность. Мне действительно стало лучше, только левую ногу продолжала терзать боль, подобная электрическому току, поэтому я переставляла ее не сгибая, точно протез. Потом, когда дело дошло до лестницы, я вообще перестала думать о Недугах. Забыла о боли.

Не меньше часа я стояла на этой лестнице в неудобной позе с вытянутыми руками и безуспешно пыталась закрепить водосточный желоб специальными хомутами. К тому же один из них оторвался и, вероятно, лежал где-нибудь в сугробе возле дома. Можно было бы дождаться Дэна, который собирался вечером привезти новое четверостишие и продукты, но Дэн хрупкий, у него маленькие, почти девичьи ладони, и, что там говорить, он немного неловок. Я говорю это любя. Это не изъян. Столько черт и Свойств на свете, что можно щедро одарить каждого, думала я.

С лестницы я обозревала изменения, которые принесла на Плоскогорье оттепель. Кое-где, особенно на южных и восточных склонах, появились темные пятна — там зима отводила свои войска, однако все еще удерживала позиции на межах и у леса. Весь Перевал был белым. Почему распаханная земля теплее, чем земля, поросшая травой? Почему в лесу снег тает быстрее? Почему у ствола дерева образуется в снегу круглое углубление? Может, деревья теплые?

Я задала эти вопросы Матохе. Пошла к нему, чтобы попросить помочь мне с водосточным желобом. Матоха беспомощно взглянул на меня и ничего не ответил. Дожидаясь, пока он соберется, я рассматривала диплом участника соревнований по сбору грибов, ежегодно организуемых Обществом грибников «Боровик».

— Я и не знала, что ты так хорошо собираешь грибы.

Матоха мрачно усмехнулся и, по своему обыкновению, промолчал.

Мы вместе пошли в его мастерскую, которая напоминала операционную — столько там разных ящичков и полочек, и на каждой какое-нибудь Орудие, особое, придуманное для конкретного мелкого действия. Он долго шарил в коробке, наконец вытащил оттуда кусок плоского алюминиевого провода, свернутого в незамкнутое кольцо.

— Хомут, — сказал Матоха.

Слово за словом, медленно, словно преодолевая прогрессирующий паралич языка, он признался мне, что в последние недели ни с кем не разговаривал и, похоже, слегка утратил способность к членораздельной речи. Наконец, то и дело откашливаясь, сообщил, что Большая Ступня умер, подавившись костью. И что это был несчастный случай. Говорят, вскрытие подтвердило. Сын сказал.

Я засмеялась.

— Мне казалось, что Полиция способна на более впечатляющие открытия. То, что он подавился, было ясно с первого взгляда…

— С первого взгляда ничего не бывает ясно, — возразил Матоха; учитывая его характер, можно сказать, что возразил он очень решительно, так, что эти слова врезались мне в память.

— Ты же знаешь, чтó я об этом думаю, правда?

— Что?

— Помнишь тех Косуль, которых мы видели возле его дома? Это они его убили.

Он умолк и начал очень внимательно разглядывать хомут.

— Как?

— Как, как… Точно я не знаю. Может, просто напугали в тот момент, когда он, точно варвар, поедал их сестру.

— Хочешь сказать, что это была динтойра? Заговор Косуль?

Я долго молчала. Похоже, Матохе требуется немало времени, чтобы собраться с мыслями, а потом их переварить. Ему следует потреблять больше соли. Я уже говорила, что соль делает человека сообразительнее. Матоха медленно натягивал валенки и тулуп.

Когда мы шли по мокрому снегу, я сказала:

— А Комендант в колодце?

— Ты о чем? Хочешь знать причину смерти? Не знаю. Он не рассказывал.

Матоха имел в виду Черное Пальто.

— Нет-нет, я знаю причину смерти в колодце.

— И что это за причина? — спросил он так, словно это его нисколько не интересовало.

Поэтому я ответила не сразу, а подождала, пока мы дошли до мостика и двинулись к дому Писательницы.

— Та же самая.

— Костью, что ли, подавился?

— Не ехидничай. Его убили Косули.

— Подержи лестницу, — отозвался Матоха.

Он поднялся по ступенькам и стал возиться с водосточным желобом, а я продолжала излагать свою теорию. Сослалась на свидетеля — Дэна. Мы с Дэном знали больше других, так как первыми оказались на месте происшествия и видели то, чего Полиция потом уже не могла заметить. Когда они приехали, было темно и мокро. Снег таял на глазах и стер самое главное — те странные следы вокруг колодца, много, сотни, а может, и больше — маленькие, круглые, словно Человека окружило стадо Косуль.

Матоха слушал, но не отвечал, на сей раз из-за того, что держал во рту шурупы. Поэтому я продолжила: может, сначала Комендант ехал на машине и зачем-то остановился. Может, Косуля, одна из убийц, прикинулась больной, а он обрадовался, что попалась легкая добыча. Стоило Коменданту выйти, Косули окружили его и начали теснить к колодцу.

— У него была окровавлена голова, — отозвался сверху Матоха, прикрутив последний шуруп.

— Да, потому что он ударился, падая в колодец.

— Готово, — сказал Матоха после долгой паузы и начал спускаться.

Водосточный желоб действительно держался на новом алюминиевом хомуте. Старый небось отыщется через месяц, как сойдет снег.

— Лучше никому не рассказывай об этой теории. Она очень неправдоподобна и может тебе навредить, — посоветовал Матоха и, не глядя на меня, отправился домой.

Я подумала, что он тоже считает меня сумасшедшей, как и все остальные, и мне стало обидно.

Ну что ж. Блейк писал: «В Противоборстве суть истинной Дружбы».

* * *

Меня снова вызвали на допрос, заказным письмом, которое привез Почтальон. Ему пришлось взбираться на Плоскогорье, поэтому он был сердит и не преминул мне это продемонстрировать.

— Следует запретить людям селиться так далеко, — заявил он с порога. — Какой вам прок от того, что вы тут попрятались от мира? Он все равно вас достанет. — В его голосе слышалось злорадство. — Подпишите вот здесь, повестка из Прокуратуры.

Да уж, Почтальон не относился к числу друзей моих Девочек. Они всегда ясно давали мне понять, что не любят его.

— Ну и как оно — жить в башне из слоновой кости, над головами плебса, задрав нос до облаков? — поинтересовался Почтальон.

Вот этого я не люблю в людях больше всего — ледяной иронии. Очень трусливая позиция; что угодно можно высмеять, принизить, ни разу ни во что не вмешаться, ни с чем не ощутить связи. Жить, словно импотент, который сам никогда не изведает наслаждения, однако сделает все, чтобы отвратить от него и других. Ледяная ирония — главное оружие Уризена. Броня бессилия. Причем у этих умников всегда имеется какое-нибудь мировоззрение, которое они с триумфом пропагандируют, хотя, если прижать их к стенке и расспросить поподробнее, окажется, что все их теории состоят из тривиального и банального. Я бы никогда не решилась назвать кого-нибудь просто глупым и не хотела априори осуждать Почтальона. Я пригласила его сесть и сделала кофе, такой, какой любят Почтальоны, — крепкий, заваренный в стакане. Угостила пряниками, которые пекла еще до праздников, — надеюсь, не зачерствели и зубы он себе не поломает.

Почтальон снял куртку и сел за стол.

— Я таких повесток много в последнее время разношу, думаю, это все из-за смерти Коменданта, — сказал он.

Мне было очень любопытно, кто еще получил письма из Прокуратуры, но я не подала виду. Почтальон ждал вопроса, который так и не последовал. Он ерзал на стуле, прихлебывал кофе. Однако я умела держать паузу.

— Например, я такие повестки разнес всем его дружбанам, — сказал наконец Почтальон.

— Вот как, — равнодушно отозвалась я.

— Все они друг друга стоят, — начал он медленно и осторожно, но я догадалась, что Почтальон входит в раж и остановиться ему будет нелегко. — Дорвались до власти. Откуда у них такие автомобили, такие особняки? Вот у этого, к примеру, Нутряка? Неужто вы верите, что он на бойне так поднялся? — Почтальон красноречиво оттянул нижние веки, обнажив слизистую оболочку. — Или на лисах! Всё это для виду, пани Душейко.

Мы немного помолчали.

— Говорят, это была одна банда. Кто-то ему помог упасть в тот колодец, уж поверьте мне, — с величайшим удовлетворением заметил Почтальон.

Его потребность в перемывании косточек ближним была столь велика, что и за язык не приходилось тянуть.

— Все знают, что они играли в покер на большие деньги. А этот его новый ресторан «Касабланка» — просто бордель, где живым товаром торговали.

Мне показалось, что тут уж Почтальон загнул.

— Говорят, они переправляли из-за границы дорогие иномарки. Ворованные. Мне один человек, не буду называть фамилию, говорил, что видел у нас тут на рассвете крутой «БМВ». Откуда бы, интересно? — задал Почтальон риторический вопрос, ожидая, очевидно, что, услышав подобную сенсацию, я просто в обморок упаду.

Вероятно, многое из того, что он рассказывал, было высосано из пальца.

— Брали огромные взятки. А откуда у них такие тачки, как, например, у Коменданта? С полицейской зарплаты? Скажете, власть в голову ударяет? Ну и будете правы. Человек теряет ощущение границ. Распродали нашу Польшу за гроши. Я Коменданта знаю с давних пор. Когда-то он был обычным милиционером, а в милицию пошел, только чтоб не на стеклокомбинат, как другие. Лет двадцать назад вместе в футбол играли. А теперь он меня знать не хотел. Так вот дорожки у людей расходятся… Я — обыкновенный почтальон, а он — великий Комендант. У меня — «Фиат Чинквеченто», у него — «Джип Чероки».

— «Тойота», — поправила я. — «Тойота Ленд Крузер».

Почтальон тяжело вздохнул, и мне вдруг стало его жалко, потому что, видимо, он тоже принадлежал к числу невинных, а теперь желчь заливает сердце. Ему наверняка тяжело. Небось из-за этой горечи он такой злой.

— Бог сотворил человека Счастливым и Богатым, и лишь хитроумие распорядилось так, что невинные бедны, — не слишком точно процитировала я ему Блейка. Впрочем, я и сама так считаю.

Только слово «Бог» беру в кавычки.

* * *

Когда после полудня приехал Дэн, выяснилось, что он простужен. Сейчас мы трудились над Mental Traveller и, еще не успев начать, поспорили, следует ли переводить заглавие как «Духовный странник» или «Странник духа». Дэн, чихая, декламировал:

I travel’d thro ‘a Land of Men,

A Land of Men & Women too,

And heard & saw such dreadful things

As cold Earth wanderers never knew.

Сперва каждый писал собственный вариант, потом мы их сравнивали и начинали переплетать наши идеи. Это немного напоминало логическую игру, какой-то усложненный «Скрэббл».

Я странник был. В краю Мужей

и Жен мои пути прошли.

Едва ль кто столько страшных див

видал из странников Земли.

Или:

Я странствовал в земле Людей,

где были Жены и Мужья.

Кто на Земле знал страх сильней,

Чем то, что видел, слышал я!

Или:

Я странник был в стране Мужей,

в стране Мужей и с ними — Жен.

Кто по суровой брел Земле,

Едва ль, как я, был в страх введен.

— А чего мы, собственно, так уперлись в этих «Мужей» или «Людей» в конце строки? — спросила я. — Что, если закончить словом «край» и с ним рифмовать? Например, «рай» или «май».

Но Дэн молчал, грыз ногти и наконец торжествующе предложил:

Я странник — по земле Мужчин

И Женщин путь мой пролегал.

В холодном нашем Мире кто б

Знал ужасы, что я узнал.

Мне это «знал… узнал» не слишком нравилось, но мы сразу сдвинулись с мертвой точки, и к десяти часам текст был готов. Потом мы ели запеченные корни петрушки с маслом. И еще рис с яблоками и корицей.

После этого замечательного ужина, вместо того чтобы анализировать сложные места у Блейка, мы невольно вернулись к делу Коменданта. Дэн неплохо ориентировался в том, что известно полиции. У него ведь имелся доступ к полицейской сети. Конечно, всего он не знал. Следствие по делу о смерти Коменданта передали в высшие инстанции. Кроме того, Дэн был обязан хранить служебную тайну, но на меня это не распространялось. Кому я могла рассказать доверенный мне страшный секрет? Я даже сплетничать не умею. Поэтому Дэн обычно много чем со мной делился.

Итак, удалось установить, что Комендант погиб, ударившись головой обо что-то твердое, скорее всего когда рухнул в полузасыпанный колодец. Также выяснилось, что он был пьян, и это должно было смягчить падение, поскольку алкоголь расслабляет мышцы. Тем не менее ушиб у него вроде слишком сильный для обычного падения в колодец. Чтобы получить такой, Комендант должен был свалиться с многометровой высоты. Однако другого объяснения не нашли. Удар пришелся в висок. Орудия предполагаемого убийства нет. Улик нет. Собрали немного мусора — фантики от конфет, полиэтиленовые пакеты, старые жестянки, использованный презерватив. Погода была ужасная, а спецгруппа прибыла довольно поздно. Сильный ветер, дождь и резкая оттепель. Мы оба очень хорошо запомнили эту Ночь. Сфотографировали странные отпечатки на земле, те, о которых я говорила, будто это следы копыт Косуль. Но Полиция не уверена, были ли там вообще эти следы, а если и были, то связаны ли они каким-то образом со смертью Коменданта. В подобных обстоятельствах проверить это невозможно. И следы ботинок нечеткие.

Оказалось однако — сенсация! — что при Коменданте нашли двадцать тысяч злотых в засунутом за пояс брюк сером конверте. Деньги были аккуратно разложены на две пачки, перехваченные аптечными резинками. И это удивляет следователей больше всего. Почему предполагаемый убийца их не забрал? Не знал об их существовании? А если это был тот, кто дал Коменданту эти деньги? Но за что? Если повод неизвестен, скорее всего, дело в деньгах. Так принято считать, но мне кажется, это чудовищно упрощенный подход.

Предполагали также несчастный случай, но это была слабая версия. Потому что тогда получалось, что Комендант спьяну искал, куда бы спрятать деньги, упал в Колодец и умер.

Однако Дэн настаивал, что это Убийство.

— Мне это вся моя интуиция подсказывает, мы ведь оказались там первыми. Помнишь — в воздухе буквально пахло преступлением?

Я была того же мнения.

7. Воззвание к Пуделю

Конь, исхлестанный плетьми, —

Сигнал к расправе над людьми.

Полиция терзала нас еще не однажды. Мы дисциплинированно являлись на допросы, попутно улаживая в городе разные дела — покупка семян, получение евросоюзовских дотаций, — а как-то даже в кино сходили. Потому что мы всегда ездили вместе, даже если вызывали только одного из нас. Матоха признался в Полиции, что слышал, как в тот день после обеда автомобиль Коменданта с ревом промчался мимо наших домов. Он говорил, что, напившись, Комендант всегда гонял по проселочным дорогам, так что это его не слишком удивило. Полицейские, слушавшие его показания, вероятно, чувствовали себя неловко.

К сожалению, я не могла подтвердить то, что сказал Матоха, хоть мне и очень хотелось.

— Я была дома, не слышала никаких машин и не видела Коменданта. Наверное, я подбрасывала дрова в печь, а в котельную никакие звуки с дороги не долетают.

И меня это быстро перестало интересовать, хотя в последние недели окружающие не говорили ни о чем другом, выдвигая самые невероятные предположения. Я просто старалась отгонять от себя любые мысли на эту тему — разве мало смертей вокруг, чтобы с маниакальным упорством заниматься исключительно этой?

Я вернулась к одному из своих Изысканий. На сей раз я тщательно анализировала распечатку с полной программой телепередач и устанавливала зависимость между содержанием фильмов, показанных в тот или иной день, и расположением планет. Обнаружить взаимосвязи было нетрудно, и они казались очевидными. Я часто задумывалась, не пытается ли составитель программы, там, на телевидении, продемонстрировать нам свои глубокие астрологические познания. А может, он, не владея этим огромным пластом информации, делает это неосознанно? Ведь не исключено, что взаимосвязи существуют вовне нас, а мы просто невольно их улавливаем. Свои исследования я решила пока ограничить скромными рамками и занялась лишь несколькими позициями. Так, например, я заметила, что фильм под названием «Медиум», очень трогательный и необычный, показывали по телевидению, когда транзитное Солнце входило в какой-либо аспект к Плутону и планетам в Скорпионе. Фильм рассказывал о жажде бессмертия и о том, как подчинить себе человеческую волю. Еще в нем говорилось о состояниях на грани смерти, сексуальных маниях и прочих плутонических делах.

Подобную зависимость мне удалось выявить и в случае с серией фильмов о Чужом, том, что с космического корабля. Здесь обнаружились едва заметные корреляции между Плутоном, Нептуном и Марсом. Когда Марс находился в аспекте одновременно к этим двум медленным Планетам, по телевидению в очередной раз показывали серию «Чужого». Разве это не поразительно?

Такие совпадения просто удивительны. У меня достаточно эмпирического материала, чтобы написать об этом целую книгу. Однако пока я ограничилась небольшим количеством примеров и отослала результаты в несколько журналов. Не думаю, что кто-то это напечатает, но, может, кто-нибудь Задумается.

В середине марта, почувствовав себя совсем хорошо, я отправилась на более серьезный обход, то есть не только проверила дома, за которыми присматриваю, но решила также сделать круг побольше, дойти до самого леса, потом лугами — до шоссе и мимо обрыва.

В это время года мир выглядит наиболее отвратительно. Снег еще лежит большими белыми пятнами, твердый и плотный, трудно узнать в нем тот чудесный, невинный пух, который старается нас порадовать на Рождество. Сейчас он напоминает лезвие ножа, поверхность металла. По нему трудно идти, ноги вязнут. Если бы не высокие сапоги, можно было бы поранить икры. Небо низкое, серое — кажется, только руку протяни, достаточно подняться на любую мало-мальски приличную горку.

Шагая, я думала, что не смогу жить здесь вечно, в этом доме на Плоскогорье, присматривая за другими домами. Рано или поздно Самурай сломается, и мне не на чем будет ездить в город. Деревянные ступени сгниют, снег посрывает водосточные желоба, испортится печь, в какой-нибудь февральский мороз лопнут трубы. Да и я постепенно теряю силы. Мои Недуги разрушают тело, медленно, неумолимо. Болят колени, с каждым годом все сильнее, а печень, очевидно, приходит в негодность. Я ведь уже долго живу. Такие у меня возникали мысли, довольно жалобные. Но ведь когда-то надо начинать всерьез об этом думать.

И тогда я заметила быструю и стремительную стайку Дроздов-рябинников. Это Птицы, которых никогда не увидишь поодиночке. Они передвигаются слаженно, как единый — огромный, ажурный, воздушный — организм. Где-то я читала, что, если на них нападет какой-нибудь Хищник, например один из этих скучающих Ястребов, зависающих в небе наподобие Святого Духа, они будут защищаться. Оказывается, стая умеет бороться довольно необычным и коварным образом, способна и отомстить — птицы стремительно взлетают в воздух и, словно по команде, испражняются на преследователя: десятки белых птичьих клякс падают на прекрасные крылья Ястреба, пачкают их, перья слипаются, их разъедает кислотой. В этой ситуации хищнику ничего не остается, кроме как опомниться, прекратить погоню и опуститься на траву. Он готов умереть от отвращения — так чудовищно выглядят перья. Ястреб чистит их целый день, и назавтра тоже. Не спит — просто не может заснуть, когда перья такие грязные. Такое ощущение, что всё вокруг воняет, самочувствие ужасное. Он кажется себе Мышью, Лягушкой, падалью. Клювом затвердевший помет не счистить, хищник мерзнет, а сквозь слипшиеся перья на нежную птичью кожу легко проникает дождевая вода. От него шарахаются сородичи, другие Ястребы. Он подобен прокаженному, зараженному ужасной болезнью. Его величавость рассеивается, словно дым. Все это для Ястреба невыносимо, и порой Птица гибнет.

Теперь Рябинники, осознающие силу коллектива, дурачились передо мной, выделывая в воздухе сложные пируэты.

Еще я увидела двух Сорок и удивилась, что они добрались аж до Плоскогорья. Но я знаю, что эти Птицы размножаются быстрее других и вскоре будут повсюду, как сейчас Голуби. Одна Сорока — к несчастью, две — к счастью. Так говорили во времена моего детства, но тогда Сорок было меньше. Сейчас можно увидеть и больше, чем две штуки зараз. В прошлом году, после того как вывелись птенцы, я наблюдала, как сотни Сорок слетались на ночлег. Интересно, предвещает ли это какое-то невероятное счастье?

Я глядела на Сорок, купавшихся в луже растаявшего снега. Птицы поглядывали на меня искоса, но, видимо, не боялись, потому что смело разбрызгивали воду крыльями и окунали в нее головки. При виде этой радостной кутерьмы не приходилось сомневаться, что купаться таким образом исключительно приятно.

Говорят, Сороки не могут жить без частых ванн. Кроме того, они умные и наглые. Всем известно, что они крадут материал для гнезд у других Птиц, а потом стаскивают туда блестящие предметы. Еще я слышала, что иногда они по ошибке приносят в гнездо тлеющие окурки и таким образом оказываются поджигательницами дома, где устроили себе жилище. На латыни хорошо известная нам Сорока зовется очень красиво — Pica pica.

До чего же велик и жизнелюбив мир.

Далеко-далеко я увидела знакомого Лиса, которого называю Консулом — такой он изысканный и благовоспитанный. Ходит всегда одними и теми же путями; зима раскрывает тайны его троп — прямых, как линейка, и решительных. Это старый самец, он появляется из Чехии и потом возвращается туда — видимо, у него есть свои дела на приграничной территории. Я наблюдала за ним в бинокль: Лис энергично спускался вниз легкой трусцой, по следам, оставленным на снегу в прошлый раз — наверное, для того чтобы его преследователи думали, будто он шел там лишь однажды. Я наблюдала за ним, как наблюдают за старым знакомым. И вдруг заметила, что на сей раз Консул свернул с привычного пути и, прежде чем я успела понять, в чем дело, исчез в зарослях на меже. Там стоял амвон, а через несколько метров — еще один. Как-то я уже имела с ними дело. Лис скрылся из поля зрения, а поскольку заняться мне пока было нечем, я зашагала по опушке следом.

Тут раскинулось большое, покрытое снегом поле. Осенью его распахали, и теперь было трудно идти по кучкам полузамерзшей земли. Я уже пожалела, что решила проследить за Консулом, и вдруг, когда мне удалось немного подняться в гору, поняла, чтó привлекло его внимание. Большой черный силуэт на снегу, засохшие пятна крови. Рядом, на небольшой возвышенности, стоял Консул. Он посмотрел на меня долгим взглядом, спокойно, без страха, словно говоря: «Видишь? Видишь? Я тебе показал, теперь ты этим займись». И скрылся.

Я подошла поближе и увидела — это был Кабан. Скорее подсвинок. Он лежал в луже бурой крови. Снег вокруг был вытерт до самой земли, точно Животное в агонии каталось по нему. Вокруг виднелись и другие следы — Лис и Птиц. Оставленные Косулями. Многие Животные здесь побывали. Пришли, чтобы увидеть преступление своими глазами и оплакать юное существо. Я предпочитала разглядывать эти следы, нежели тело Кабана. Сколько можно смотреть на мертвые тела? Неужели это никогда не кончится? Мои легкие болезненно сжались, я с трудом дышала. Села на снег, и из глаз снова побежали слезы. Я ощутила огромную, невыносимую тяжесть собственного тела. Почему нельзя было пойти в другую сторону, не следовать за Консулом, проигнорировать его мрачные тропы? Почему я непременно должна становиться свидетелем каждого Преступления? Этот день оказался бы совсем иным, возможно и другие дни тоже. Я видела, куда попали пули — в грудь и в брюхо. Видела, куда он направлялся — в сторону границы, в Чехию, прочь от новых амвонов, поставленных за лесом. Наверное, оттуда и стреляли, а он, раненый, еще пробежал такое расстояние. Пытался укрыться в Чехии.

Скорбь, огромная скорбь, бесконечный траур по каждому мертвому Животному. Один траур перетекает в другой, так что я пребываю в нем постоянно. Это мое состояние. Опустившись на колени на окровавленный снег, я гладила жесткий мех, холодный, смерзшийся.

* * *

— Вам больше жаль животных, чем людей.

— Неправда. Мне одинаково жаль тех и других. Однако по беззащитным людям никто не стреляет, — сказала я работнику Муниципальной полиции вечером того же дня. И добавила: — По крайней мере пока.

— Факт. Мы — страна, где действует закон, — подтвердил полицейский. Мне он показался добродушным и не слишком сообразительным.

Я сказала:

— О стране свидетельствуют ее Животные. Отношение к Животным. Если люди ведут себя по-зверски с Животными, им не поможет ни демократия, ни что-либо еще.

В Полиции я только оставила заявление. Они меня отфутболили. Дали листок бумаги, и я написала все, что требовалось. Подумала, что Муниципальная полиция — тоже орган защиты правопорядка, затем я сюда и пришла. Пообещала себе, что, если это не поможет, поеду в прокуратуру. Завтра. К Черному Пальто. И заявлю об Убийстве.

Молодой красивый мужчина, немного похожий на Пола Ньюмена, вытащил из ящика пачку бумаги и теперь искал ручку. Из другой комнаты вышла женщина в форме и поставила перед ним кружку.

— Кофе хотите? — спросила она меня.

Я благодарно кивнула. Мне было холодно. Опять разболелись ноги.

— Почему они не забрали тело? Как вы думаете? — спросила я, не рассчитывая получить ответ. Оба, казалось, были застигнуты врасплох моим приходом и не очень понимали, как себя вести. Я взяла у этой молодой женщины кружку с кофе и сама ответила на свой вопрос: — Потому что они вообще не знали, что убили его. Стреляли по всему, что движется, незаконно, подстрелили Кабана и забыли. Думали, свалится где-нибудь в кустах, и никто не узнает, что они охотились не в сезон. — Я вытащила из сумки листок и сунула мужчине под нос. — Я все проверила. Сейчас март. Взгляните, по Кабанам уже нельзя стрелять, — удовлетворенно закончила я, и мне показалось, что ход моих мыслей безупречен, хотя мне непонятна логика, согласно которой 28 февраля кого-то убивать еще можно, а на следующий день — уже нет.

— Послушайте, — сказал Пол Ньюмен. — Это действительно не в моей компетенции. Поезжайте и сообщите о кабане ветеринару. Он знает, чтó делать в таких случаях. Может, кабан был бешеный?

Я со стуком опустила чашку на стол.

— Нет, это тот, кто убил, был бешеный, — сказала я, потому что отлично знала этот аргумент; немало Убийств Животных оправдывают тем, что те могли быть бешеными. — У Кабана пробиты легкие, он наверняка мучился перед смертью; они подстрелили его и думали, что он убежал. Кроме того, ветеринар — та еще штучка, тоже охотится.

Мужчина беспомощно взглянул на свою сотрудницу.

— Чего же вы от нас хотите?

— Чтобы вы завели дело. Наказали виновных. Изменили закон.

— Это слишком. Нельзя требовать так много, — сказал он.

— Можно! Я сама знаю, чего могу требовать, — воскликнула я в ярости.

Он смутился, ситуация выходила из-под контроля.

— Ну ладно, ладно. Мы сделаем официальный запрос.

— Куда?

— Сначала потребуем объяснений в Союзе охотников. Пускай они выскажутся.

— А это не первый случай, потому что на той стороне Плоскогорья я нашла череп Зайца с дыркой от пули. Знаете где? Недалеко от границы. С тех пор я называю эту рощу Место Черепа.

— Одного зайца могли не заметить.

— Не заметить! — воскликнула я. — Они стреляют по всему, что движется. — На мгновение я замолчала, потому что меня словно ткнули в грудь огромным кулаком. — Даже по Собакам.

— Бывает, что деревенские собаки загрызают животных. У вас тоже есть собаки, и я помню, что в прошлом году на вас поступали жалобы…

Я замерла. Удар оказался болезненным.

— Нет у меня больше Собак.

Кофе был противный на вкус, растворимый. Он отозвался спазмом в желудке.

Я согнулась пополам.

— Что с вами? Вам нехорошо? — спросила женщина.

— Нет, ничего, — сказала я. — У каждого свои Недуги. Мне противопоказан растворимый кофе, и вам тоже не советую. Вредно для желудка.

Я поставила кружку на стол.

— Так что? Вы напишете рапорт? — спросила я, как мне казалось, очень деловито.

Они снова переглянулись, и мужчина нехотя пододвинул к себе бланк.

— Ну ладно, — ответил он, и я почти услышала его мысли: «Напишу, чтобы она отвязалась, а показывать никому не стану», — поэтому добавила:

— И, пожалуйста, дайте мне копию с датой и вашей подписью.

Пока он писал, я пыталась как-то унять мысли, но они, видимо, уже превысили дозволенную скорость и неслись в моей голове, каким-то чудом проникая в тело, в кровь. Удивительно, но меня медленно, от стоп, от земли, охватывал странный покой. Это было состояние, которое я уже знала, — состояние ясности, праведного Гнева, страшного, безудержного. Я чувствовала, как у меня чешутся ноги, как в кровь откуда-то вливается жар, и она стремительно течет, несет это пламя в мозг, и теперь мозг пышет искрами, кончики пальцев пылают, и лицо тоже, и кажется, что все тело окутывает лучезарная аура, легонько приподнимая меня, отрывая от земли.

— Подумайте, для чего делаются эти амвоны. Это зло, следует называть вещи своими именами: коварное, жестокое, изощренное зло — строить кормушки, насыпать туда свежие яблоки и зерно, приманивать Животных, а когда они попривыкнут, стрелять по ним из засады, с амвона в голову, — начала я тихо, не поднимая глаз. Я чувствовала, что они встревоженно взглянули на меня и продолжили заниматься своими делами. — Хотела бы я знать азбуку Животных, — говорила я, — знаки, которыми можно было бы писать для них предостережения: «Не ходите туда. Этот корм несет смерть. Держитесь подальше от амвонов, с них вам не провозгласят никакую благую весть, не скажут доброе слово, не пообещают спасения после смерти, не смилостивятся над вашей бедной душой, потому что у вас нет души. Они не увидят в вас ближнего своего, не благословят. Душа есть даже у самого гнусного злодея, но не у тебя, хрупкая Косуля, не у тебя, Кабан, не у тебя, дикая Гусыня, не у тебя, Свинья, и не у тебя, Собака». Убийство сделалось безнаказанным. А раз оно сделалось безнаказанным, никто его не замечает. А раз никто его не замечает, оно не существует. Проходя мимо витрин магазинов, где выставлены красные ломти изрубленных тел, вы думаете — что это такое? Вы ведь не задумываетесь, верно? А когда заказываете шашлык или отбивную — что́ вам приносят? Ах, да ничего страшного. Преступление признали чем-то само собой разумеющимся, оно стало обыденным. Все его совершают. Именно таков был бы мир, сделайся концлагеря нормой. Никто бы не видел в этом ничего дурного.

Так я говорила, а он писал. Женщина вышла, и я слышала, как она разговаривает по телефону. Никто меня не слушал, но я продолжала свою речь. Не могла остановиться, потому что слова являлись откуда-то сами, и я не могла не произносить их. После каждой фразы я испытывала облегчение. А еще больше приободрило меня то, что в это время появился какой-то посетитель с Пудельком и, очевидно взволнованный моим тоном, тихонько прикрыл дверь и начал шептаться с Ньюменом. Но Пудель спокойно сел и, склонив голову, смотрел на меня. А я продолжала:

— Ведь Человек в долгу перед Животными — он обязан помочь им выжить, а домашних — отблагодарить за любовь и нежность, ведь те дают нам несравнимо больше, чем получают взамен. И надо, чтобы они прожили жизнь достойно, чтобы Баланс их счетов сошелся и чтобы они получили хорошие оценки в кармическую зачетку: я был Животным, жил и ел; я паслась на зеленых пастбищах, производила на свет Малышей, согревала их собственным телом; я вил гнезда, исполнил все, что был должен. Когда их убивают и они умирают в страхе, как этот Кабан, чье тело вчера лежало передо мной, поруганное, заляпанное грязью и забрызганное кровью, превращенное в падаль, — тогда мы низвергаем их в ад, и весь мир становится адом. Неужели люди этого не видят? Неужели человеческий разум не способен пожертвовать мелкими эгоистическими удовольствиями? Долг человека по отношению к Животным — привести их (в следующих жизнях) к Освобождению. Мы все движемся в одном направлении: от детерминированности к свободе, от ритуала к свободному выбору.

Так я говорила, употребляя умные слова.

Из каморки появился уборщик с пластмассовым ведром и с любопытством взглянул на меня. Полицейский по-прежнему невозмутимо заполнял бланк.

— Это лишь один Кабан, — продолжала я. — А поток мяса со скотобоен, который ежедневно захлестывает города, словно бесконечное апокалиптическое цунами? Это цунами предвещает резню, болезни, массовое безумие, помутнение и утрату Разума. Ибо ни одно человеческое сердце не в силах выдержать такую боль. Предназначение всей сложной человеческой психики — не дать Человеку понять, чтó на самом деле предстает перед его глазами. Чтобы он не постиг истину, прикрытую иллюзиями, пустой болтовней. Мир есть исполненная страданий тюрьма, сконструированная так, что условием выживания является причинение боли другим. Вы поняли? — обратилась я к ним, но теперь меня не слушал даже уборщик, разочарованный моими словами и принявшийся за работу, так что я обращалась к одному Пуделю: — Что это за мир? Чье-то тело, превращенное в ботинки, котлеты, сосиски, коврик у кровати… Бульон из чьих-то костей… Обувь, диваны, сумка через плечо с чьего-то живота, согревание себя чужим мехом, поедание чьего-то тела, разделывание его и поджаривание на сковородке… Неужели это возможно, неужели весь этот кошмар происходит на самом деле, это массовое убийство, жестокое, безразличное, автоматизированное, без каких-либо угрызений совести, без малейшей рефлексии, которой вроде бы в избытке во всех наших философиях и теологиях. Что это за мир, если убийство и боль в нем — норма? Что пошло не так?

Воцарилась тишина. У меня кружилась голова, и я вдруг закашлялась. Тогда подал голос Мужчина с Пуделем.

— Вы правы. Абсолютно правы, — сказал он.

Я смутилась. Бросила было на него сердитый взгляд, но заметила, что он взволнован. Это был худощавый пожилой человек, хорошо одетый, в костюме-тройке, насколько я понимаю, добытом в магазине Благой Вести. Его Пудель был чист и ухожен, я бы сказала, торжественен. Однако на полицейского моя речь не произвела ни малейшего впечатления. Он был из тех ироничных людей, которые не любят пафоса, а потому молчат как рыбы, чтобы случайно им не заразиться. Пафоса они боятся больше, чем адских мук.

— Вы преувеличиваете, — только и сказал он, помолчав, спокойно складывая бумаги на столе. — Вообще интересно, — продолжал он, — почему пожилые женщины… женщины вашего возраста столько возятся с животными. Неужели вокруг нет людей, которым они могли бы помочь? Может, это из-за того, что дети выросли и не о ком больше заботиться? А инстинкт этого требует, ведь женщина инстинктивно стремится о ком-нибудь заботиться, верно? — Он посмотрел на свою коллегу, но та никак не подтвердила его Гипотезу. — Например, у моей бабушки, — продолжал он, — дома семь кошек, вдобавок она всех бездомных котов в округе кормит. — Прочитайте, пожалуйста. — Он протянул мне листок бумаги с коротким текстом. — Вы слишком эмоционально это воспринимаете. Судьба животных волнует вас больше человеческой, — повторил он в заключение.

Мне расхотелось говорить. Я сунула руку в карман и вытащила оттуда клок окровавленной щетины Кабана. Положила перед ними на стол. Они потянулись рассмотреть, чтó это такое, но тут же с отвращением отшатнулись.

— Боже, что это? Тьфу! — воскликнул Ньюмен. — Уберите это к черту!

Я с удобством откинулась на спинку стула и удовлетворенно ответила:

— Это Останки. Я их собираю и храню. У меня дома стоят коробки, все тщательно подписанные, и я всё это туда складываю. Шерсть и кости. Когда-нибудь появится возможность клонировать всех этих убитых Животных. Может, это будет хоть какой-то компенсацией.

— Крыша поехала, — пробормотала женщина-полицейский в телефонную трубку, склоняясь над щетиной и морщась от отвращения. — Совсем крыша поехала.

Засохшая кровь и грязь испачкали их бумаги. Полицейский вскочил со своего места и отодвинулся от стола.

— Брезгуете кровью? — язвительно спросила я. — Но кровянкой полакомиться не откажетесь, да?

— Успокойтесь, пожалуйста. Прекратите этот паноптикум. Мы же стараемся вам помочь.

Я поставила подпись на всех копиях, и тогда женщина осторожно взяла меня под руку и подвела к двери. Словно сумасшедшую. Я не сопротивлялась. При этом она продолжала разговаривать по телефону.

* * *

Мне снова приснился тот же сон. Снова моя Мать была в котельной. И я снова сердилась на нее, что она сюда пришла.

Я смотрела ей прямо в лицо, но она отводила взгляд, не могла взглянуть мне в глаза. Увиливала, будто знала какую-то постыдную тайну. Улыбалась, а потом вдруг становилась серьезной, выражение ее лица менялось, картинка расплывалась. Я сказала, что не хочу, чтобы она сюда приходила. Это место для живых, а не для мертвых. Тогда Мать повернулась к двери, и я увидела, что там стоит моя Бабушка, молодая крепкая женщина в сером платье. В руках она держала сумочку. Обе выглядели так, словно собирались в костел. Я помнила эту сумочку — довоенную, смешную. Что в нее кладут, приходя с того света? Горсть праха? Пепел? Камень? Истлевший платок для несуществующего носа? Теперь они обе стояли передо мной, рядом, мне даже показалось, что я чувствую их запах — выдохшихся духов, белья, ровной стопкой сложенного в деревянном шкафу.

— Уходите отсюда, возвращайтесь домой. — Я замахала на них руками, как на Косуль.

Но они не сдвинулись с места. Поэтому я отвернулась первой и вышла оттуда, закрыв за собой дверь на ключ.

Старый способ справиться с ночными кошмарами: рассказать сон вслух над открытым унитазом, а потом спустить воду.

8. Уран во Льве

То, во что можно поверить,

похоже на правду.

Понятно, что первый Гороскоп, который Человек составляет, — всегда его собственный, так случилось и со мной. Тогда у меня получилась конструкция, в основе которой лежит круг. Я удивленно рассматривала ее: это — я? Передо мной был проект меня самой, самый простой и вместе с тем самый сложный из возможных, мое обобщенное «я». Зеркало, которое превращает выражение живого лица в примитивный график. То, что казалось мне в собственной внешности знакомым и очевидным, исчезло; осталась характерная конфигурация точек, символизирующих планеты на небесном своде. Ничто не стареет, ничто не меняется, точки на небесах постоянны и неизменны. Время рождения разделило это пространство круга на дома, и график стал по сути неповторимым, уникальным, словно папиллярные линии.

Думаю, каждый из нас, глядя на свой Гороскоп, испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, можно гордиться, что на твоей индивидуальной жизни стоит отпечаток неба, точно почтовый штемпель с датой на конверте, таким образом ты выделен из толпы, единственен и неповторим. Однако одновременно это и лишение свободы, вытатуированный лагерный номер. От этого не убежишь. Нельзя быть кем-то другим, не тем, кто ты есть. Это ужасно. Нам бы хотелось думать, что мы свободны и в любой момент можем создать себя заново. И что наша жизнь полностью зависит от нас. Связь с такой огромной и монументальной штукой, как небо, подавляет. Лучше бы мы были маленькими, тогда бы и грешки наши были простительны.

Поэтому я убеждена, что следует тщательно изучать нашу тюрьму.

По специальности я инженер-мостостроитель, я уже говорила? Возводила мосты в Сирии и Ливии, а также в Польше, близ Эльблонга и на Подляшье — два. Тот, что в Сирии, был необычным — он соединял берега реки, которая появлялась лишь периодически — вода текла по своему руслу в течение двух-трех месяцев, потом ее поглощала раскаленная земля, и русло превращалось в нечто наподобие бобслейной трассы. По ней носились дикие пустынные Псы.

Наибольшее удовольствие мне всегда доставляла трансформация фантазии в цифры — эти цифры образовывали конкретную картинку, затем рисунок, затем проект. Цифры сбегались ко мне на лист бумаги и выстраивались в осмысленном порядке. Мне это очень нравилось. Алгебраические способности пригодились при составлении Гороскопов — в те времена все приходилось вычислять самостоятельно, с помощью логарифмической линейки. Сейчас в этом нет необходимости; существуют готовые компьютерные программы. Кто сейчас вспомнит о линейке, если панацеей от любой жажды знаний стал клик мышкой? Однако именно тогда, в самый удачный для меня период, начались мои Недуги и пришлось вернуться в Польшу. Я долго лежала в больнице, и никак не удавалось установить, чтó на самом деле со мной происходит.

В свое время я спала с одним Протестантом, который прокладывал автострады, и он мне говорил, цитируя, кажется, Лютера, что страдающий видит Бога сзади. Я задумалась, имеется ли в виду спина или, может, ягодицы, и как выглядит Бог сзади, если мы не можем представить себе перёд? Получается, что страдающий имеет особый доступ к Богу, через черный ход, он благословен, ему открывается некая истина, которую трудно было бы объять без страданий. Поэтому в определенном смысле здоров лишь страдающий, как ни странно это звучит. Мне кажется, это не противоречит остальному.

Целый год я вообще не могла ходить, а когда Недуги начали понемногу отступать, уже поняла, что возведение мостов на пустынных реках — не для меня и что не следует слишком отдаляться от холодильника с глюкозой. Поэтому я сменила профессию и стала учительницей. Работала в школе, обучая детей разным полезным вещам: английскому, ручному труду и географии. Всегда старалась полностью завладеть их вниманием, сделать так, чтобы они запоминали важную информацию не потому, что боятся получить двойку, а искренне поддавшись увлечению.

Это доставляло мне массу удовольствия. Дети всегда привлекали меня больше, чем взрослые, поскольку я и сама немного инфантильна. В этом нет ничего плохого. По крайней мере, хорошо, что я это осознаю. Дети гибки и податливы, искренни и нетребовательны. И не ведут пустых разговоров, за которыми любой взрослый способен провести всю свою жизнь. К сожалению, с возрастом их все больше подчиняет себе разум, превращая, как сказал бы Блейк, в жителей Ульро[7], и довольно непросто указать им нужный путь. Поэтому меня радовали только маленькие дети. Старшие, начиная, скажем, с десяти лет, были еще противнее взрослых. В этом возрасте дети теряют свою индивидуальность. Я видела, как они закостеневают, неизбежно вступая в период созревания, который приводит к тому, что ребенок постепенно попадает в зависимость от желания быть таким же, как другие. В редких случаях происходит какая-то внутренняя борьба, противостояние этой новой форме, однако в конечном счете капитулируют почти все. Я никогда не стремилась быть рядом в такой момент — это означало бы стать свидетелем Падения, уже не впервые. Чаще всего я учила детей помладше, максимум до пятого класса.

Наконец меня выпроводили на пенсию. Я считаю, что рано. Непонятно, в чем было дело, работала я хорошо, опыт имела разнообразный и немалый, проблем никаких, кроме разве что моих Недугов, которые проявлялись лишь изредка. Я поехала в отдел образования и там подала соответствующие заявления, документы и ходатайства, чтобы мне позволили работать дальше. К сожалению, ничего не вышло. Это был сложный период — реформы, реорганизация системы, изменения программ и рост безработицы.

После я искала работу в другой школе, потом еще в одной, на полставки и на четверть, почасовую, взялась бы и за поминутную, лишь бы разрешили, но повсюду ощущала, что за спиной стоит толпа других учителей, помоложе, слышала, как они дышат мне в затылок, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, хотя работа у нас неблагодарная и низкооплачиваемая.

Только здесь у меня получилось. Когда я уже уехала из города, купила этот домик и начала выполнять обязанности сторожа близлежащих домов, ко мне через горы добралась запыхавшаяся молоденькая директор школы. Она, мол, знает, что я учительница — меня тогда очень тронуло употребленное ею настоящее время, ведь педагог — это состояние духа, а не конкретное место службы. Директриса предложила мне несколько часов английского в ее школе, с маленькими детьми, как раз мой любимый возраст. Поэтому я согласилась и начала раз в неделю обучать детей английскому. Семи- и восьмилетки, которые относятся к учебе с большим рвением, но так же быстро теряют интерес. Она хотела, чтобы я вела еще и уроки музыки, — видимо, слышала, как мы пели Amazing Grace[8], но это уже было для меня тяжеловато. Достаточно того, что каждую среду я отправляюсь вниз, в деревню, одежда должна быть чистой плюс прическа и легкий макияж — я подкрашиваю зеленым карандашом веки и припудриваю лицо. Все это требует от меня немалого времени и терпения. Я могла бы взять еще уроки физкультуры, я высокая и сильная. Когда-то занималась спортом. Где-то в городской квартире сохранились мои медали. Однако как раз с этим предметом у меня не было никаких шансов из-за возраста.

Надо сказать, что сейчас, зимой, добираться в школу мне бывает нелегко. В такой день приходится встать раньше обычного, затемно, подбросить дров в печь, очистить от снега Самурая, а иногда, если он стоит далеко, у дороги, добрести до него по сугробам, а это удовольствие сомнительное. Зимние утра сделаны из стали, у них металлический привкус и острые края. В январе по средам, в семь утра, становится очевидно, что мир не был создан ради человека, во всяком случае уж точно не ради его комфорта и удовольствия.

* * *

К сожалению, ни Дэн, ни кто-либо из моих друзей не разделяет моей страсти к Астрологии, поэтому я стараюсь об этом не распространяться. Меня и так считают чудачкой. Я выдаю себя только в тех случаях, когда мне требуется дата и место чьего-нибудь рождения, как это было с Комендантом. С этой целью я опросила едва ли не всех жителей Плоскогорья и половину городских. Сообщая день своего рождения, люди, в сущности, называют мне свое подлинное имя, показывают небесный штемпель и, таким образом, открывают передо мной собственное прошлое и будущее. Однако есть много тех, кому я никогда не смогу задать этот вопрос.

Раздобыть дату относительно нетрудно. Достаточно паспорта, любого другого документа, иногда удается отыскать ее в интернете. Дэн имеет доступ к различным реестрам и базам, но здесь я не стану вдаваться в подробности. Однако час, то есть время рождения! Его не указывают в документах, а ведь именно час служит настоящим ключом к Человеку. Гороскоп без точного часа не много стоит — мы знаем ЧТО, однако не знаем КАК и ГДЕ.

Неодобрительно относящемуся к моей страсти Дэну я всегда объясняю, что Астрология когда-то являлась тем же, чем сейчас социобиология. Тогда у него по крайней мере делается более заинтересованный вид. Не стоит возмущаться по поводу такого сравнения. Астролог верит, что на личность человека влияют небесные тела, а социобиолог — что дело в таинственной эманации молекулярных тел. Разница в масштабах. Ни те, ни другие не знают, в чем заключается это влияние и как оно осуществляется. В сущности, они говорят об одном и том же, просто используют разные мерки. Иногда меня и саму поражает это сходство и тот факт, что я настолько люблю Астрологию и безо всякого уважения отношусь к социобиологии.

В Гороскопе дата рождения определяет и дату смерти. Это понятно — тот, кто родился, должен умереть. Многие позиции в Гороскопе указывают на время и вид смерти, надо уметь их увидеть и связать между собой. Например, проверить транзитные аспекты Сатурна к хилегу и то, что происходит в восьмом доме. Еще раз поинтересоваться, какое отношение ко всему этому имеют светила.

Это довольно сложно и может наскучить человеку несведущему. «Но если присмотреться внимательно, — говорила я Дэну, — если связать между собой различные факты, окажется, что совпадение событий здесь, внизу, с расположением планет там, наверху, совершенно очевидно». Меня это всегда приводит в состояние глубокого волнения. Однако в основе моего волнения лежит понимание. Так что Дэну оно не передается.

Защищая Астрологию, я часто вынуждена прибегать к ненавистным статистическим аргументам, которые всегда столь убедительны для юных умов. Молодежь доверяет статистике бездумно и благоговейно. Достаточно представить им что-либо в процентах или в виде вероятности, и они уже принимают это за чистую монету. Поэтому я ссылалась на Гоклена и его «эффект Марса»[9] — явление, которое может показаться странным, но подтверждается статистикой. Гоклен доказал, что в Гороскопах спортсменов Марс — планета силы, состязательности и тому подобного — статистически чаще занимает определенное место, чем у не-спортсменов. Дэн, конечно, пренебрег этим доказательством, как и всеми прочими, которые его не устраивали. Даже когда я приводила ему многочисленные примеры осуществления предсказаний. Например, случай Гитлера, которому личный Астролог Гиммлера, Вильгельм Вольф, предсказал «eine Grоsse Gefahr fur Hitler am 20.07.44», то есть большую опасность для Гитлера в тот день, а известно, что это был день покушения в Вольфшанце. Позже тот же мрачный Астролог невозмутимо предсказал «dass Hitler noch vor dem 7.05.45 eines geheimnissvollen Todes sterben werde», то есть что Гитлер умрет таинственной смертью до 7 мая.

— Невероятно, — отзывался Дэн. — Неужели это возможно? — спрашивал он сам себя, однако тут же обо всем забывал, и его недоверие вспыхивало снова.

Я пыталась его убедить другими способами — демонстрируя безупречное взаимодействие земного с небесным.

— Вот, например, посмотри внимательно — лето 1980-го[10], Юпитер в конъюнкции с Сатурном в Весах. Мощная конъюнкция. Юпитер представляет Власть, Сатурн — рабочих. Кроме того, у Валенсы еще и Солнце в Весах. Видишь?

Дэн недоверчиво качал головой.

— А Полиция? Что на небе представляет Полицию? — спросил он.

— Плутон. Он также отвечает за спецслужбы и мафию.

— Ну да, да… — повторял Дэн недоверчиво, но я видела, что он полон доброй воли и старается.

— Теперь смотри дальше, — продолжала я и показывала расположение планет. — Сатурн в Скорпионе находился в 1953 году — смерть Сталина и оттепель; в 1952—1956-м — тоталитаризм, война в Корее, изобретение водородной бомбы. 1953 год был самым тяжелым для польской экономики. Смотри, именно тогда Сатурн восходил в Скорпионе. Разве это не удивительно?

Дэн заерзал на стуле.

— Ну хорошо, гляди сюда, — Нептун в Весах — хаос, Уран в Раке — народный бунт, ликвидация колониального режима. Когда Уран входил в созвездие Льва, вспыхнула французская революция, произошло Январское восстание[11] и родился Ленин. Не забывай, что Уран во Льве всегда представляет революционную власть.

Я видела, что Дэн начинает скучать.

Нет, никак не удавалось его заставить поверить в астрологию. Ну и ладно.

Оставаясь одна, я раскладывала на кухне свои Орудия анализа, радовалась, что могу исследовать эти необычные закономерности. Сперва я занялась Гороскопом Большой Ступни и сразу после этого — Коменданта.

Если говорить в общих чертах, о склонности того или иного Человека к несчастным случаям свидетельствуют: Асцендент, его управитель и планеты, находящиеся на Асценденте. На естественную смерть указывает управитель восьмого дома. Если он окажется в первом доме, это означает, что смерть произойдет по собственной вине Человека. Например, по рассеянности. Если сигнификатор связан с третьим домом, Человек будет осознавать причину собственной смерти. Если не связан — жертва даже не поймет, где совершила роковую ошибку. Во втором доме: смерть наступит из-за имущества и денег. В этом случае к гибели может привести нападение с целью ограбления. Третий дом характерен для происшествий на дороге и автокатастроф. В четвертом: смерть из-за земельной собственности или по вине родственников, в первую очередь отца. В пятом: из-за детей, сибаритства или в результате занятий спортом. В шестом: мы сами провоцируем болезнь, по неосторожности или вследствие неумения отдыхать. Если управитель восьмого дома находится в седьмом, причиной смерти станет супруг; это может быть поединок, отчаяние из-за измены. И так далее.

В Гороскопе Коменданта в восьмом доме (угроза жизни, дом смерти) — Солнце, тело, символизирующее жизнь, а также пребывание у власти. Оно находится в квадратуре — очень сложном аспекте — к Марсу (насилие, агрессия) в двенадцатом доме (Убийство, покушение, тайное убийство) в Скорпионе (смерть, убийство, Преступление). Управитель Скорпиона — Плутон, следовательно, власть может быть связана с такими структурами, как Полиция… гм… ну или мафия. Плутон находится в конъюнкции с Солнцем во Льве. Все это, на мой взгляд, свидетельствует о том, что Комендант являлся человеком весьма непростым и загадочным, был замешан во всякого рода грязных делишках. Что он умел быть жестоким и беспощадным и явно злоупотреблял своим служебным положением. Вполне возможно, что помимо официальной власти, в Полиции, Комендант обладал немалой властью в каких-то других сферах, тайных и зловещих.

К тому же управитель Асцендента находится в Овне, которому подчиняется голова, поэтому насилие (Марс) касается этой части тела; причина смерти — удар по голове. И еще я вспомнила, что Сатурн в животном знаке — Овне, Тельце, Льве, Стрельце и Козероге — предвещает опасность для жизни со стороны дикого или агрессивного Животного.

— Вергилий в «Аду» Данте говорит, что у звездочетов устрашающе вывернуты шеи, — заметил Дэн, выслушав мои выводы.

* * *

— Шевелись, братишка, не позорь меня, — сказала я Самураю, который лишь рыкнул в ответ, но тут же удивил. Это можно назвать лояльностью. Когда столько времени живешь бок о бок и не на кого больше рассчитывать, возникает что-то вроде дружбы. Я знаю, что он уже немолод и с каждым годом ему все труднее сдвинуться с места. Точно так же, как и мне. Знаю и то, что плохо за ним ухаживаю, эта зима далась ему тяжело. Как и мне. Я держу в нем все необходимое на случай какой-нибудь Катастрофы. Лопату и веревки, электропилу, канистру с бензином, минеральную воду и пачку крекеров, наверняка уже отсыревших — я вожу их с осени. Есть еще фонарик (вот он где!), аптечка, запасное колесо и оранжевый туристический холодильник. Имеется здесь и второй баллончик со слезоточивым газом, если вдруг на меня нападут в дороге, хоть это и маловероятно.

Мы ехали по Плоскогорью в сторону деревни, через луга и чудесные пустоши. Робко, едва-едва пробивалась зелень. Высунулись из-под земли ростки крапивы, маленькие и еще слабые. Трудно себе представить, что через два месяца они будут стоять торчком, надменные и грозные, с пушистыми зелеными кистями, полными семян. У самой земли на обочине я видела миниатюрные личики маргариток — и, как всегда, не могла отделаться от ощущения, что они молча наблюдают за каждым проезжающим мимо и строго нас оценивают. Армия цветочных гномиков.

Я припарковалась возле школы, и к машине сразу подбежали мои ученики — их всегда восхищала Волчья голова, наклейка на передней дверце Самурая. Потом, болтая и перебивая друг друга, они повели меня в класс. Тянули за рукава свитера.

— Good Morning[12], — сказала я.

— Good Morning, — ответили дети.

Поскольку была среда, мы приступили к своему привычному ритуалу. К сожалению, половина класса снова отсутствовала — мальчиков забрали с урока для каких-то приготовлений к первому причастию. Пришлось снова повторять пройденный материал. С другим классом я учила слова, связанные с природой, поэтому уборщица потом меня выругала.

— После вас в классе свинарник. Это школа, а не детский сад. Зачем вам эти грязные камни и водоросли?

В этой школе она была единственной, кого я боялась, а ее скрипучий укоряющий голос доводил меня до исступления. Уроки очень утомляли, даже физически. Я нехотя поплелась по магазинам и на почту. Купила хлеб, картошку и другие овощи, всего помногу. Разорилась на камбоцолу, надеясь хотя бы сыром поднять себе настроение. Иногда я покупаю всякие журналы и газеты, но обычно их чтение вызывает у меня смутное чувство вины. Что я чего-то не сделала, о чем-то забыла, не соответствую каким-то требованиям, в чем-то существенном уступаю остальным. Вполне возможно, что газеты правы. Но, внимательно понаблюдав за снующими по улице прохожими, начинаешь подозревать, что множество других людей мучается теми же проблемами и чего-то в жизни не сделали.

До города первые робкие проявления весны еще не добрались, видимо, она расположилась на подступах к нему — окраинах, дачных участках, берегах ручьев — словно вражеское войско в давние времена. На брусчатке еще лежал песок, которым в зимний гололед посыпали дороги и который сейчас, на Солнце, поднимался пылью и пачкал только что извлеченные из шкафов весенние туфли. Городские клумбы выглядели жалко. Газоны загажены собаками. По улицам ходили посеревшие люди и щурили глаза. Они казались потрясенными. Выстраивались в очереди к банкоматам, чтобы снять двадцать злотых, ровно столько, сколько понадобится сегодня на еду. Спешили в поликлинику, потому что у них был талончик на 13.35, или направлялись на кладбище, чтобы поменять зимние искусственные цветы на живые весенние нарциссы.

Меня до глубины души трогала эта людская суета. Иногда я ощущаю прилив такой растроганности — думаю, это связано с моими Недугами; иммунитет слабеет. Я остановилась на покатой рыночной площади, и во мне стало медленно нарастать чувство общности с прохожими. Каждый был братом и каждая — сестрой. Мы были так схожи. Бесконечно хрупкие, недолговечные, легкоуязвимые. Доверчиво суетились под небесами, которые не сулили нам ничего хорошего.

Весна — лишь короткая передышка, за ней наступает мощная армия смерти; она уже осаждает городские стены. Мы живем в осаде. Если рассмотреть вблизи каждую долю секунды, дыхание перехватит от ужаса. В наших телах неудержимо прогрессирует разложение, скоро мы заболеем и умрем. Нас покинут наши любимые, память о них затеряется в хаосе; не останется ничего. Лишь одежда в шкафу да чье-то лицо на фотокарточке, уже никем не узнаваемое. Потускнеют самые дорогие воспоминания. Все исчезнет, все поглотит тьма.

Я увидела на скамейке молодую беременную женщину, читавшую газету, и вдруг подумала, насколько блаженно любое неведение. Зная все это — как можно сохранить ребенка?

Мои глаза снова начали слезиться; это уже превращалось в серьезную проблему, вызывало чувство неловкости. Я не могла удержать слезы. Пусть Али наконец примет меры.

Магазин Благой Вести располагался на боковой улочке у рыночной площади, вход прямо с парковки, что не слишком привлекало потенциальных клиентов секонд-хенда.

Впервые я заглянула сюда в прошлом году, поздней осенью. Я замерзла и проголодалась. Влажные ноябрьские сумерки нависали над городом, и люди стремились ко всему, что могло дать им свет и обогреть.

От входной двери внутрь вели коврики, чистенькие, разноцветные, затем они разбегались между вешалками, одежда на которых, не рассортированная по цветам, переливалась всеми оттенками радуги; пахло ароматическими палочками, и было тепло, почти жарко, из-за огромных промышленных радиаторов под окнами. Когда-то здесь находился Швейный кооператив инвалидов, о чем свидетельствовала до сих пор различимая на стене надпись. Большой цветок, огромная тетрастигма, которая наверняка уже давно бы не поместилась в квартире своего бывшего владельца, стояла в углу, а ее могучие побеги тянулись по стенам к витрине. Смесь кафе времен социализма, химчистки и пункта проката карнавальных костюмов. А посреди всего этого — Благая Весть.

Именно так я ее назвала. Имя для девушки пришло ко мне само, триумфально. При первом взгляде на нее. Триумфально — замечательное, мощное слово; воспользовавшись им, мы, в сущности, можем ничего больше не объяснять.

— Мне бы хотелось теплую куртку, — робко сказала я и встретила проницательный взгляд блеснувших в ответ черных глаз. Девушка приветливо покивала.

Поэтому, сделав небольшую паузу, я продолжила:

— Чтобы она грела и защищала от дождя. Чтобы не была похожа на другие куртки — серые или черные, которые легко перепутать в гардеробе. Чтобы в ней были карманы, много карманов, для ключей, собачьих лакомств, мобильного, паспорта, тогда не придется носить сумочку, которая только занимает руки.

Я сказала это, осознавая, что этой просьбой отдаю себя в ее руки.

— Пожалуй, у меня найдется кое-что для вас, — сказала Благая Весть и повела меня вглубь этого длинного кишкообразного помещения.

В самом конце стояла круглая вешалка с куртками. Девушка уверенно протянула руку и вытащила чудесный пуховик карминного цвета.

— Что скажете? — Большие окна отразились в ее глазах, озарив их чудесным чистым светом.

Да, куртка была в самый раз. Я почувствовала себя Животным, которому вернули содранный мех. В кармане обнаружила маленькую ракушку и решила, что это скромный подарок от предыдущей владелицы. Пожелание: носите с радостью.

В этом магазине я купила еще перчатки, две пары. Затем собиралась покопаться в корзине с шапками и увидела, что там лежит большой черный Кот. А рядом, на шарфах — еще один, такой же, только побольше. Я мысленно назвала этих Котов Шапкой и Шарфом, но различала их потом с трудом. Черные Коты Благой Вести.

Эта милая миниатюрная продавщица с маньчжурской внешностью (вдобавок на голове у нее была шапка из искусственного меха) заварила мне чаю и подвинула стул к печке, чтобы я могла согреться.

Так началось наше знакомство.

Есть люди, на которых смотришь — и горло сжимается, а глаза наполняются слезами умиления. Кажется, будто они наделены более полной памятью о нашей прежней невинности, будто по прихоти природы избежали Падения. Может, это чьи-то посланники, вроде тех слуг, что ищут принца — потерявшегося, позабывшего о своем происхождении, показывают ему наряд, который он носил когда-то у себя на родине, и напоминают о том, что пора домой.

Она тоже страдала от своей болезни. Очень редкой и странной. У нее не было волос. И бровей, и ресниц тоже. Никогда, такой она родилась. Гены или Астрология. Я, конечно, склоняюсь к Астрологии. Да, конечно, я потом проверила в ее Гороскопе: ущербный Марс близ Асцендента, со стороны двенадцатого дома и в оппозиции к Сатурну в шестом (такой Марс дает также тайные поступки и неочевидные мотивации).

Поэтому она карандашом рисовала себе красивые брови, а на веках — крошечные черточки, притворяющиеся ресницами; иллюзия была абсолютной. На голове всегда носила тюрбаны, шапки, порой даже парики или повязывала платок. Летом я удивленно разглядывала ее руки, совершенно лишенные крошечных светлых или темноватых волосков, какие есть у всех нас.

Я часто задумываюсь, почему нам нравится именно этот человек, а не другой. И у меня есть на сей счет своя Теория. Существует некая идеальная по своей гармонии форма, к которой инстинктивно стремится наше тело. Мы выбираем в других те черты, которые могли бы дополнить этот идеал. Цель эволюции — чисто эстетическая, ни о каком приспособлении к внешним условиям и речи нет. Для эволюции значение имеет красота, достижение наиболее совершенной гармонии всякой формы.

Лишь наблюдая за этой девушкой, я заметила, насколько, в сущности, уродлив наш волосяной покров — брови посреди лба, ресницы, щетина на голове, подмышки и лобок. Зачем нам эти причудливые стигматы? Думаю, в раю мы все были бы безволосы. Голые и гладкие.

Она рассказала, что родилась в деревне под Клодзко, в очень большой семье. Отец пил и рано умер. Мать серьезно болела. У нее была депрессия, и она закончила свои дни в больнице, одурманенная лекарствами. Благая Весть выживала как умела. Отлично сдала выпускные экзамены, но учиться дальше не пошла, потому что не было денег, к тому же на ее попечении оставались братья и сестры. Решила заработать на учебу, но не удавалось найти работу. Наконец ее взяла к себе владелица сети секонд-хендов, но зарплата оказалась настолько мизерной, что Благая Весть с трудом сводила концы с концами, и перспектива учебы с каждым годом делалась все более призрачной. Когда в магазине никого не было, девушка читала. Я знала, чтó именно, потому что она ставила книги на полку и одалживала клиентам. Мрачные триллеры, готические романы в потрепанных обложках с изображением Летучей мыши. Монах-извращенец, отделившаяся от тела рука-убийца, гробы, всплывшие во время наводнения. Видимо, подобное чтиво убеждало ее, что мы живем еще не в худшем из миров, и наполняло оптимизмом.

Слушая повествование Благой Вести о ее жизни, я начала было мысленно задавать все эти вопросы, начинающиеся со слов «почему ты не…» — далее следует описание того, как, по нашему мнению, следовало поступить в той или иной ситуации. Мои губы уже приготовились произнести это бесцеремонное «почему», но я вовремя прикусила язык.

Именно такова стратегия глянцевых журналов, и мне на мгновение захотелось стать похожей на них: рассказывать о том, чего мы не сделали, где ошиблись, что упустили, и наконец натравить нас на себя, заставить преисполниться к себе презрения.

Я ничего не сказала. Жизненные истории — не повод для дискуссий. Их надо выслушать и рассказать в ответ собственные. Поэтому я тоже поведала Благой Вести о своей жизни и пригласила ее домой, чтобы познакомить с Девочками. Она приняла мое приглашение.

Я обратилась по ее делу в гмину, но узнала, что для таких людей, как Благая Весть, финансовой поддержки не предусмотрено. Не существует никаких стипендий. Чиновница посоветовала взять в банке кредит. Такой, который выплачивают, закончив обучение и начав работать. Есть также бесплатные курсы компьютерщиков, портных и флористов. К сожалению, только для безработных. Так что девушке пришлось бы уволиться, чтобы иметь возможность их посещать.

Я отправилась в банк, где мне выдали кучу бумаг, которые следовало заполнить. Но значение имело только одно — Благая Весть должна учиться. И я знала, что рано или поздно она своего добьется.

Приятно сидеть в магазинчике Благой Вести. Это самое уютное место в городе. Сюда заходят матери с детьми и пенсионерки по дороге в дешевую столовую. Заглядывают охранник с парковки и озябшие продавщицы с близлежащего рынка. Каждый получает чашку горячего чая или кофе. Можно сказать, Благая Весть устроила здесь кафе.

Сегодня я должна была подождать, пока она закроет свою лавочку, после чего мы втроем, вместе с Дэном, собирались съездить в Чехию, в книжный, где продается Блейк. Благая Весть раскладывала какие-то шарфики. Она была немногословна, а уж если что-то говорила, то тихонько, и приходилось слушать очень внимательно. Последние клиенты еще рыскали между вешалок в поисках обновок. Я удобно устроилась на стуле и блаженно прикрыла глаза.

— А вы слышали, что в лесах на Плоскогорье, где-то там, у вас, появились лисы? Белые и пушистые.

Я замерла. Где-то у меня? Открыла глаза и увидела Господина с Пуделем.

— Говорят, тот богатей, у него еще такое забавное прозвище, выпустил часть животных со своей фермы, — рассказывал он, стоя передо мной, с плеча свешивалось несколько пар брюк. Пудель глядел на меня, улыбаясь по-собачьи и явно узнавая.

— Нутряк? — спросила я.

— Да-да, — подтвердил Господин, а потом обратился к девушке:

— У вас не найдется брюк, восемьдесят сантиметров в поясе?

— Никак не разыщут этого Нутряка. Исчез. Бесследно. Как иголка в стоге сена, — продолжал пожилой мужчина. — Небось сбежал со своей любовницей куда-нибудь в теплые края. Деньги у него есть, спрятаться — не проблема. Говорят, он был замешан в каких-то махинациях.

Молодой человек с бритой головой, интересовавшийся спортивным костюмом фирмы «Найк» или «Пума», а теперь искавший что-то на вешалках, сказал, почти не разжимая губ:

— Никакие это не махинации, а мафия. Контрабандой возили меха из России, а делали вид, что это с его фермы. Не сумел мирно разойтись с российской мафией, испугался и смылся.

Этот разговор меня встревожил. Напугал.

— Ваш Пудель — это он или она? — любезно поинтересовалась я, отчаянно пытаясь направить разговор в другое русло, менее мрачное.

— А, мой Максик? Парень, конечно. Пока холостяк, — засмеялся мужчина. Но его явно больше интересовали местные сплетни, поскольку он обратился к бритому и продолжил:

— Он был очень богат. Отель на выезде из Клодзко. Продуктовые магазины. Звероферма. Бойня и мясоперерабатывающий цех. Конюшни. А сколько еще того, что записано на жену!

— Пожалуйста, вот, восемьдесят сантиметров, — я протянула ему довольно приличные серые брюки.

Мужчина тщательно осмотрел их и надел очки, чтобы взглянуть на ярлычок с инструкцией по уходу.

— Да, мне нравится, возьму. Знаете, я люблю хорошо подогнанные вещи, облегающие. Это подчеркивает фигуру.

— Вот видите, какие люди разные. А я всегда покупаю так, чтобы было велико. Это дает ощущение свободы, — ответила я.

Дэн привез хорошую новость. Местный еженедельник «Клодзкий край» предложил ему опубликовать в рубрике «Поэзия» переводы Блейка. Дэн был одновременно взбудоражен и растерян. Мы ехали по почти пустому шоссе в сторону границы.

— Мне бы хотелось сначала перевести его «Письма», а потом уже вернуться к поэзии. Но раз они хотят стихи… Боже мой, что я могу им предложить? С чего начнем?

По правде говоря, я уже не могла сосредоточиться на Блейке. Заметила, что мы миновали будку пограничника и въехали в Чехию. Дорога здесь была ровнее, и машина Дэна перестала дребезжать.

— Дэн, это правда — про тех лис? — спросила его Благая Весть, сидевшая на заднем сиденье. — Что они сбежали с фермы и бродят по лесу.

Дэн ответил утвердительно.

— Это случилось несколько дней назад. Сначала в Полиции думали, что Нутряк, прежде чем исчезнуть, продал кому-то всех животных. Но, похоже, он их выпустил. Странно, правда?

— А его разыскивают? — спросила я.

Дэн ответил, что никто не заявлял о его исчезновении, поэтому нет оснований для поисков. Жена не заявляет, дети не заявляют. Может, отпуск себе устроил. Жена утверждала, что такое с ним уже случалось. Исчезал на неделю, потом звонил из Доминиканы. Пока его не начали разыскивать банки, причин для беспокойства нет.

— Человек свободен и может распоряжаться собственной жизнью так, как считает нужным, пока не перейдет дорогу банкам, — заявил Дэн столь убежденно, что мы ему поверили. Думаю, из него вышел бы отличный пресс-секретарь Полиции.

Еще Дэн рассказал, что Полиция догадывается, откуда те деньги, что были у Коменданта за поясом брюк. Взятка. Полиция установила, что Комендант возвращался от Нутряка. Полиция тратит массу времени на то, чтобы установить абсолютно очевидные факты.

— И еще одно, — добавил он напоследок. — На орудии, которым, вероятно, был убит Комендант, обнаружены следы крови животного.

Мы вбежали в магазин за мгновение до закрытия. Седенький Гонза протянул Дэну две заказанные книги, и я увидела, как парень вспыхнул. Счастливый, он взглянул на нас с Благой Вестью, а потом сделал такой жест, словно хотел заключить Гонзу в объятия. Это старые издания семидесятых годов, с подробными комментариями. Таких сейчас не сыщешь. Мы ехали обратно в приподнятом настроении, и никто больше не вспоминал о мрачных событиях.

Дэн одолжил мне на несколько дней «Избранные письма», и, вернувшись домой, я подкинула дров в печь, заварила крепкий чай и немедленно принялась за чтение.

Особенно мне понравился один отрывок, перевод которого я торопливо записала на бумажном пакете.

«Я уверен, что мой Организм находится в хорошем состоянии, — писал Блейк, — но страдает многочисленными Недомоганиями, о которых никому, кроме меня, не известно. В молодости многие места неизменно вызывали у меня приступ болезни — на следующий День, порой спустя два, три дня, один и тот же Недуг, одна и та же Боль в Желудке. Сэр Фрэнсис Бэкон имел обыкновение говорить о необходимости дисциплины, которой следует придерживаться в Горных Краях. Сэр Фрэнсис Бэкон — лжец. Никакие упражнения не способны сделать Человека иным, даже в малейшей степени, а дисциплину такого рода я называю Тщеславием и Глупостью».

Я была в восторге. Читала и не могла остановиться. И, кажется, все складывалось так, как мечтал Автор: прочитанное проникло в мои сны, и целую Ночь мне являлись видения.

9. Великое в малом

Жаворонка подобьешь —

Добрых ангелов спугнешь.

Весна начинается в мае, а извещает об этом, сам того не ведая, Стоматолог, который выносит и ставит перед домом старую бормашину и такое же допотопное стоматологическое кресло. Обмахивает их тряпкой — раз, другой, стряхивает паутину и сено — оба предмета зимовали в сарае, их вытаскивали лишь время от времени, в случае крайней необходимости. Зимой Стоматолог, как правило, отдыхает; зимой здесь много не наработаешь, люди утрачивают интерес к собственному здоровью, кроме того, зимой темно, а он плохо видит. Ему требуется яркое солнце, майское, июньское, чтобы светило прямо в рот пациентам, среди которых — лесорубы, а также усатые мужчины, что целыми днями простаивают на деревенском мостике, а потому зовутся работниками «Мостостоя».

Когда подсыхала апрельская грязь, мои прогулки по окрестностям под видом обходов делались все смелее. В это время года я охотно навещала Ахтозию, маленький поселок у самой каменоломни, где жил Стоматолог. Как и каждый год, меня ждала потрясающая картина — на ярко-зеленой траве, под голубым платом неба стояло белое стоматологическое кресло, а на нем полулежал кто-то с неизменно открытым Солнцу ртом. Над пациентом склонялся Стоматолог с бором в руке. Его нога выполняла едва заметное с такого расстояния монотонное движение, ритмично нажимая на педаль бормашины. В нескольких метрах стояли еще двое или трое мужчин — потягивая пиво, они в сосредоточенном молчании наблюдали за процессом.

Главным занятием Стоматолога было удаление больных зубов. Иногда, значительно реже — лечение. Он также изготовлял протезы. Когда я еще не подозревала о его существовании, долго не могла понять, чтó за порода людей обитает в этих краях. Зубы у многих из них были схожи, словно все жители находились в родстве друг с другом и имели один и тот же ген или одинаковое расположение планет в Гороскопе. Особенно пожилые: их зубы были продолговатыми, узкими, сизоватыми. Странные зубы. У меня возникла еще одна Гипотеза — я слышала, что глубоко под Плоскогорьем находятся залежи урана, которые, как известно, порождают различные Аномалии.

Теперь я уже знала, что это просто протезы Стоматолога, его фирменный знак, автограф. Как всякий художник, он был уникален.

С моей точки зрения, работай он легально, стал бы главной достопримечательностью для посещающих Клодзкую котловину туристов. К сожалению, Стоматолога давно лишили права заниматься профессиональной деятельностью по причине злоупотребления алкоголем. Странно, почему людей не лишают права заниматься профессиональной деятельностью по причине плохого зрения. Этот Недуг может представлять для пациента гораздо бóльшую опасность. А Стоматолог носил толстые очки, в которых одно стеклышко было скреплено скотчем.

В тот день он сверлил зуб какому-то мужчине. Трудно было разглядеть черты лица, искаженного болью и слегка отупевшего от водки, которую Стоматолог использовал в качестве анестезии. Пронзительный звук бормашины ввинчивался в мозг и пробуждал самые жуткие детские воспоминания.

— Как жизнь? — поздоровалась я.

— Терпимо, — ответил Стоматолог с широкой улыбкой, которая заставляла вспомнить древнее высказывание: «Врачу, исцелися сам». — Давно я вас не видел. В последний раз, кажется, когда вы здесь искали своих…

— Да-да, — перебила я его. — Зимой трудно ходить так далеко. Пока проберешься через сугробы, уже стемнеет.

Он вернулся к своему пациенту, а я присоединилась к группе зевак и глубокомысленно наблюдала за манипуляциями бормашины в человеческом рту.

— А вы видели белых лис? — спросил меня один из мужчин. У него было красивое лицо. Сложись его жизнь иначе, наверняка стал бы киноактером, героем-любовником. Однако сейчас его красота меркла под сетью морщин и борозд.

— Говорят, Нутряк выпустил их, прежде чем сбежать, — добавил другой.

— Может, совесть мучила, — заключила я. — Может, эти Лисы его и загрызли.

Стоматолог взглянул на меня с интересом. Покачал головой и опустил бор в зуб. Бедный пациент подпрыгнул на кресле.

— Неужели нельзя запломбировать зуб без этого сверления? — спросила я.

Однако похоже, что судьба больного никого особо не интересовала.

— Сначала Большая Ступня, потом Комендант, теперь вот Нутряк… — вздохнул Красивый Мужчина. — Страх из дому выйти. Как стемнеет, я, если что во дворе надо, жену посылаю.

— Это вы здорово придумали, — бросила я, а потом медленно произнесла: — Животные им мстят за то, что они охотились.

— Да ладно… Большая Ступня не охотился, — усомнился Красавчик.

— Зато силки ставил, — возразил другой мужчина. — Пани Душейко права. Кто здесь больше него браконьерствовал?

Стоматолог растер на блюдечке немного белой массы и принялся лопаточкой накладывать на рассверленный зуб.

— Да, это возможно, — бормотал он себе под нос. — Это действительно возможно, должна же быть какая-то справедливость. Да-да. Животные.

Пациент жалобно застонал.

— Вы верите в божье провидение? — вдруг спросил меня Стоматолог, застыв над креслом; голос у него был такой, словно он на что-то намекал.

Мужчины захихикали, будто он сказал глупость. Я задумалась.

— А я вот верю, — заявил Стоматолог, не дожидаясь ответа. Дружески хлопнул пациента по спине, и тот радостно вскочил. — Следующий, — пригласил он.

От кучки зевак отделился один и неохотно сел в кресло.

— Что беспокоит? — спросил Стоматолог.

Вместо ответа тот раскрыл рот, и Стоматолог туда заглянул. Но тут же отпрянул, пробормотав «Мать твою», что, очевидно, являлось лаконичной оценкой состояния ротовой полости пациента. Пальцами проверил, не шатаются ли зубы, потом потянулся за бутылкой водки, стоявшей за его спиной.

— На вот, выпей. Будем рвать.

Мужчина что-то невнятно пробормотал, вконец подавленный неожиданным приговором. Он взял из рук Стоматолога почти доверху наполненный водкой стакан и залпом выпил. Я была уверена, что после такого наркоза боли он не почувствует.

Дожидаясь, пока алкоголь подействует, мужчины принялись возбужденно обсуждать каменоломню — мол, скоро ее снова откроют. Год за годом она станет поглощать Плоскогорье, пока не сожрет полностью. Придется отсюда переселяться. Если она действительно заработает, поселок Стоматолога ликвидируют первым.

— Нет, не верю я в божье провидение. Организуйте комитет сопротивления, — посоветовала я им. — Устройте демонстрацию.

— Апре ну делиж[13], — сказал Стоматолог и сунул пальцы в рот пациента, который находился в полуобморочном состоянии. И легко, безо всяких усилий вытащил оттуда почерневший зуб. Послышался разве что легкий хруст. Меня затошнило.

— Они должны отомстить, — сказал Стоматолог. — Животные должны разнести все это к чертовой матери.

— Именно так. Расхреначить в пень, — подхватила я, и мужчины посмотрели на меня удивленно и уважительно.

Я возвращалась окольными путями, день клонился к вечеру. На опушке увидела белых Лис, двух. Они шли медленно, одна за другой. Их белизна на фоне зеленого луга казалась неземной. Казалось, это дипломатическая миссия Животного Королевства, прибывшая сюда, чтобы разобраться в сложившейся ситуации.

В начале мая расцвели одуванчики. В хорошие годы они зацветали уже на Пасху, когда хозяева впервые после зимы навещали свои дома. В худшие — испещряли луга желтыми точками только ко Дню победы. Сколько раз мы с Дэном наблюдали это чудо из чудес.

К сожалению, для Дэна одуванчики предвещали тяжелые времена; спустя две недели его начинала мучить аллергия на всё — глаза слезились, он хрипел и задыхался. В городе еще можно было как-то выдержать, но когда по пятницам он приезжал ко мне, приходилось плотно закрывать все окна и двери, чтобы невидимые аллергены не проникли в нос. На время цветения трав, в июне, наш переводческий семинар пришлось перенести к Дэну.

После такой долгой, изнурительной, бесплодной зимы Солнце и на меня влияло плохо. Утром не спалось, я просыпалась на рассвете и постоянно ощущала тревогу. Целую зиму приходилось защищаться от вечно задувающего на Плоскогорье ветра, поэтому теперь я настежь открывала окна и двери, чтобы он мог ворваться внутрь и разогнать затхлость, беспокойство и все Недуги.

Все начинало бурлить, под травой, под слоем земли ощущалась какая-то лихорадочная вибрация, будто вот-вот лопнут огромные, взбухшие от усилий подземные нервы. Мне трудно было отделаться от впечатления, что за всем этим кроется чья-то мощная бездумная воля, такая же отвратительная, как сила, заставлявшая Лягушек забираться друг на друга и без устали спариваться в пруду у Матохи.

Стоило Солнцу приблизиться к горизонту, как появлялось семейство Летучих мышей. Они летели бесшумно, плавно, мне всегда казалось, что в их полете есть нечто влажное. Однажды вечером, когда они навещали дома — один за другим, я насчитала их двенадцать штук. Мне бы хотелось знать, как Летучая мышь видит мир; хоть раз пролететь в ее теле над Плоскогорьем. Что мы все для нее? Тени? Пучки вибраций, источники шума?

Ближе к вечеру я садилась перед домом и ждала их появления — соблюдая очередность, они по одной перелетали от дома Профессора и его жены к моему. В знак приветствия я слегка махала им рукой. Собственно говоря, у меня с ними было много общего — я тоже видела мир иначе, вверх тормашками. Тоже предпочитала Сумерки. Не умела жить на Солнце.

Моя кожа плохо реагировала на злые, жесткие лучи, еще не смягченные ни листьями, ни легкими облаками. Она краснела, возникало раздражение. Как всегда, в первые же летние дни на ней появились маленькие, зудящие пузырьки. Я лечилась простоквашей и мазью от ожогов, которую дал мне Дэн. Надо было отыскать в шкафу прошлогодние шляпы с широкими полями и завязками, чтобы ветер не сорвал с головы.

Однажды в среду, возвращаясь в такой шляпе из школы, я сделала крюк, чтобы… сама не знаю зачем. Бывают такие места, посещение которых не доставляет удовольствия, но словно бы что-то туда влечет. Возможно, это что-то — Ужас. Может, потому что я, как и Благая Весть, тоже люблю триллеры.

Непонятно как, но я оказалась в ту среду возле Лисьей фермы. Ехала на Самурае домой и вдруг на распутье свернула в противоположную сторону. Вскоре асфальт закончился, и я ощутила тот невыносимый смрад, который отпугнул бы любого, кому вздумалось бы здесь прогуливаться. Чудовищный запах никуда не делся, хотя официально ферму закрыли две недели назад.

Самурай поступил так, словно тоже обладал обонянием — остановился. Я сидела в машине, потрясенная вонью, и впереди, в ста метрах, видела огороженные высокой сеткой строения — ряд бараков. Над сеткой была протянута тройная колючая проволока. Ослепительно сияло Солнце. Каждый стебелек отбрасывал четкую тень, каждая ветка напоминала копье. Было тихо, хоть мак сей. Я напрягала слух, словно ожидая, что из-за этого забора до меня донесутся ужасающие звуки, эхо того, что творилось на ферме раньше. Но там, разумеется, никого не было, ни одной живой души — ни человеческой, ни звериной. За лето все это зарастет лопухами и крапивой. Через год-два ферма скроется среди зелени и в лучшем случае сделается пристанищем привидений. Я подумала, что здесь можно было бы устроить музей. В качестве предостережения.

Через несколько мгновений я завела машину и вернулась на шоссе.

О да, я знаю, как выглядел пропавший хозяин фермы. Вскоре после того, как я сюда перебралась, мы столкнулись на мостике. Это была странная встреча. Я еще не знала, кто он такой.

Однажды после обеда я возвращалась на Самурае из города, куда ездила за покупками. У моста через наш ручей увидела джип — на обочине, будто машине вдруг захотелось размять кости, все дверцы нараспашку. Я притормозила. Не люблю такие здоровенные автомобили, придуманные скорее для военных действий, чем для прогулок на лоне природы. Их огромные колеса оставляют глубокие колеи на грунтовой дороге, портят тропинки. От мощных двигателей много шума и выхлопных газов. Я уверена, что у их владельцев маленькие «достоинства» и размером машины они компенсируют себе этот изъян. Каждый год я обращаюсь в администрацию, протестуя против того, чтобы тут устраивались ралли на этих жутких автомобилях, посылаю петиции. Получаю отписку, что, мол, староста рассмотрит заявление в установленный законом срок, и — тишина. Сейчас здесь стояло одно из этих чудовищ — у самого ручья, у края долины, буквально на пороге наших жилищ. До предела сбросив скорость, я внимательно рассматривала незваного гостя.

Впереди сидела молодая красивая женщина и курила сигарету. У нее были обесцвеченные перекисью волосы до плеч и тщательный макияж с акцентом на обведенные темным карандашом губы. Она была такой загорелой, что казалась только что снятой с гриля. Женщина выставила наружу ноги, с голой ступни с ярко-красными ногтями соскользнула и упала в траву босоножка. Я остановила машину и выглянула в окно.

— Помощь не нужна? — спросила я дружески.

Женщина отрицательно покачала головой, потом подняла глаза к небу и большим пальцем ткнула куда-то за спину; при этом заговорщицки улыбалась. Она показалась мне довольно милой, хоть я и не поняла, что означал ее жест. Поэтому вышла из машины. Так как незнакомка изъяснялась жестами, без слов, я тоже постаралась не шуметь; подошла к ней почти на цыпочках. Вопросительно приподняла брови. Мне нравилась такая таинственность.

— Ничего-ничего, — вполголоса ответила она. — Я жду… мужа.

Мужа? Здесь? Я совершенно не понимала смысла сцены, участницей которой нечаянно оказалась. Подозрительно оглянулась, и тогда увидела этого самого мужа. Он вышел из кустов. Выглядел довольно странно и смешно. Одет был в нечто вроде камуфляжного костюма с зелеными и коричневыми пятнами. Весь утыкан еловыми ветками — с головы до пят. Каска обтянута такой же пятнистой тканью. Лицо вымазано темной краской, на фоне которой выделялись ухоженные седые усы. Глаз я не видела, потому что их закрывало странное устройство с кучей винтиков и шарниров, похожее на аппарат, с помощью которого окулисты проверяют зрение. А на широкой груди и большом животе болтались котелки, планшетки, футляры и патронташ. В руке он держал ружье с оптическим прицелом; оно напоминало мне оружие из «Звездных войн».

— Матерь Божья, — невольно прошептала я.

Несколько секунд я была не в состоянии произнести ни слова, глядела на этого чудака, удивленная и испуганная, пока женщина не бросила окурок на дорогу и не произнесла с изрядной долей иронии:

— А вот и он.

Мужчина подошел к нам и снял с головы каску.

Пожалуй, до сих пор я никогда не встречала Человека, обладающего столь выразительной сатурнической внешностью. Он был среднего роста, широколобый, с кустистыми бровями. Немного сутулился и немного косолапил. У меня было четкое ощущение, что он привык к разврату и в жизни ценит лишь одно — последовательное воплощение собственных желаний, любой ценой. Как раз он и был самым богатым Человеком в округе.

У меня сложилось впечатление, что мужчина обрадовался, увидев рядом с женой еще кого-то. Он явно собой гордился. Махнул мне рукой в знак приветствия, однако тут же забыл о моем существовании. Опять надел каску и эти удивительные очки и посмотрел в сторону границы. Я сразу все поняла и почувствовала, как во мне вспыхнул Гнев.

— Поехали уже, — нетерпеливо, будто к ребенку, обратилась к нему жена. Возможно, ощутила исходившие от меня вибрации Гнева.

Мгновение он делал вид, будто не слышит, однако потом подошел к машине, снял с головы все эти причиндалы и положил ружье.

— Что вы тут делаете? — поинтересовалась я — ничего другого не пришло мне в голову.

— А вы? — бросил он, не глядя на меня.

Жена надела босоножки и села за руль.

— Я здесь живу, — холодно ответила я.

— А, так эти две собаки ваши… Мы же просили вас держать их при себе.

— Они находятся на частной территории… — начала было я, но он меня перебил. На измазанном лице зловеще сверкнули белки глаз:

— А для нас не существует частных территорий.

Это произошло два года назад, когда все еще не казалось столь запутанным. Я забыла о той встрече с Нутряком. Какое мне было до него дело? Но потом вдруг какая-то планета с разгону прошла невидимую точку, и произошла перемена, одна из тех, которых мы здесь, внизу, даже не осознаем. Возможно, едва приметные знаки указывают нам на это космическое событие, но их мы тоже не замечаем. Кто-то наступил на ветку, лежавшую на тропинке, в морозильнике лопнула бутылка с пивом, которую вовремя оттуда не вынули, с куста шиповника упали две красные ягоды. Как можно за всем этим уследить?

Очевидно, что великое содержится в малом. Никаких сомнений, вот взгляните. Сейчас, когда я это пишу, на столе выложена конфигурация планет, может, даже целый Космос. Термометр, монета, алюминиевая ложка и фаянсовая чашка. Ключ, мобильник, бумага и ручка. И мой седой волос, в атомах которого сохранилась память о зарождении жизни, космической Катастрофе, давшей начало миру.

10. Плоскотелка Красная

Коль погибнет стрекоза —

Грянет божия гроза.

В начале июня, когда дома́, во всяком случае по выходным, уже были обитаемы, я продолжала со всем тщанием исполнять свои обязанности. Например, хотя бы раз в день поднималась на горку и в бинокль наблюдала за территорией. Сначала, конечно, осматривала сами дома. Ведь в определенном смысле это живые существа, которые сосуществуют с Человеком, образуя идеальный симбиоз. Сердце радовалось, потому что теперь вид домов со всей очевидностью свидетельствовал о том, что их симбионты вернулись. Заполнили пустые помещения суетой, теплом тела, мыслями. Их небольшие руки ликвидировали образовавшиеся за зиму ранки и повреждения, сушили влажные стены, мыли окна и ремонтировали бачки в туалетах. И дома выглядели так, словно очнулись от тяжелого сна, в который погружается никем не тревожимая материя. Во дворы уже вынесены пластиковые столы и стулья, раскрыты деревянные ставни, наконец-то в комнаты сможет заглянуть Солнце. По выходным из труб поднимался дым. Все чаще приезжали Профессор с женой, непременно с друзьями. Они гуляли по дороге, никогда не заходили на межи. Ежедневно отправлялись на послеобеденную прогулку в часовню и обратно, время от времени останавливаясь и что-то живо обсуждая. Иногда, если ветер дул с их стороны, до меня доносились отдельные слова: Каналетто, светотень, тенебризм.

По пятницам начали приезжать и Колодяжные. Эти принялись дружно вырывать растения, прежде росшие возле дома, чтобы посадить другие — купленные в магазине. Трудно было понять, какой логикой они руководствуются. Чем им не нравилась черная бузина, которой они предпочли глицинию. Как-то, привстав на цыпочки, чтобы видеть за высоким забором лица, я сказала, что глициния вряд ли выдержит здешние февральские морозы, но они покачали головами, улыбнулись и продолжали делать по-своему. Выкорчевали замечательный куст шиповника и выдрали кучу душицы. Перед домом сложили из камней причудливую горку и посадили вокруг нее, как они их называли, хвойные: тую, ель, кипарисы и сосенки. По-моему, полнейший абсурд.

На подольше приезжала уже и Пепельная, я видела, как она неспешно ходит по межам, прямая точно палка. Как-то вечером я отправилась к ней с ключами и счетами. Она угостила меня травяным чаем. Я из вежливости выпила. А когда мы рассчитались, решилась спросить:

— Вот если бы мне захотелось написать воспоминания, то как за это лучше взяться? — я говорила довольно смущенно.

— Надо сесть за стол и заставить себя писать. Дальше само пойдет. Нельзя себя останавливать. Надо записывать все, что приходит в голову.

Странный совет. Я бы не хотела писать «все». Только то, что кажется мне хорошим и полезным. Я думала, Пепельная скажет еще что-нибудь, но она молчала. Я ощутила разочарование.

— Разочарованы? — спросила она, словно читая мои мысли.

— Да.

— Когда нельзя говорить, надо писать, — сказала Пепельная. — Это очень помогает, — добавила она спустя мгновение и умолкла. Ветер усилился, и теперь мы видели, как деревья за окном равномерно раскачиваются в такт неслышной музыке, точно слушатели на концерте в амфитеатре. Где-то наверху сквозняк хлопнул дверью. Словно кто-то выстрелил. Пепельная вздрогнула.

— Меня пугает этот шум, тут все как живое!

— Ветер всегда так шумит. Я уже привыкла, — отозвалась я.

Я поинтересовалась, какие книги она пишет, Пепельная ответила, что триллеры. Это меня обрадовало. Надо их обязательно познакомить — Пепельную и Благую Весть, им наверняка будет о чем поговорить. Они — звенья одной цепи. Тот, кто умеет писать о таких вещах, — наверняка Человек смелый.

— И в конце зло непременно бывает наказано? — спросила я.

— Меня это не интересует. Не интересует наказание. Мне просто нравится писать о страшных вещах. Может, потому что сама я трусиха. Мне это помогает.

— Как это случилось? — спросила я, осмелев от наступающей Тьмы, и указала пальцем на ее ортопедический воротник.

— Дегенерация шейных позвонков, — пояснила Пепельная таким тоном, словно речь шла об испорченной бытовой технике. — Наверное, голова у меня слишком тяжелая. Так мне кажется. Слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и — хрусть-хрусть — дегенерируют.

Пепельная улыбнулась и подлила мне своего ужасного чая.

— А вы не чувствуете себя одинокой? — спросила она у меня.

— Иногда.

— Я вами восхищаюсь. Я бы хотела быть такой, как вы. Вы мужественная.

— Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, здесь есть чем заняться.

— Мне без Агаты тоже не по себе. Мир тут такой огромный, такой необъятный, — она подняла глаза и несколько секунд испытующе смотрела на меня. — Агата — моя жена.

Я заморгала. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина говорила о другой — «моя жена». Но мне это понравилось.

— Вы удивлены, да?

Я на мгновение задумалась.

— У меня тоже могла бы быть жена, — убежденно ответила я. — Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

Пепельная не ответила. Разговаривать с ней было трудно. Наконец я попросила дать мне почитать одну из ее книг. Какая пострашнее. Она пообещала, что попросит Агату привезти. Опускалась Тьма, свет Пепельная не зажигала. Когда мы обе совсем утонули в потемках, я попрощалась и вернулась домой.

* * *

Теперь, зная, что домами снова занимаются их хозяева, я с удовольствием уходила все дальше и дальше, продолжая называть эти вылазки обходами. Расширяла свои владения, точно одинокая Волчица. С облегчением оставляла позади дома и дорогу. Углублялась в лес и могла бродить по нему бесконечно. Звуки отступали, лес казался огромным уютным омутом, в котором можно укрыться. Он убаюкивал мои мысли. Там мне не приходилось стесняться наиболее досаждавшего мне Недуга — плача. В лесу слезы могли течь, промывая глаза и улучшая зрение. Вероятно, поэтому я видела больше, чем те, у кого глаза сухие.

Сперва я заметила отсутствие Косуль — они исчезли. А может, трава была такой высокой, что скрывала их рыжие, дивной красоты спины? Это означало, что Косули уже принесли потомство.

В тот же день, когда я впервые наткнулась на Деву с малышом, красивым пятнистым Козленком, я заметила в лесу Человека. Довольно близко, хотя он меня не видел. У него был рюкзак, зеленый, с внутренней рамой — такие делали в семидесятые, и я подумала, что это Человек примерно моего возраста. Собственно, так он и выглядел — старым. Лысый, а на лице седая щетина, короткая, наверное подстриженная при помощи дешевого китайского триммера, какие продаются на рынках. Слишком просторные вылинявшие джинсы некрасиво обвисли сзади.

Человек шагал по дороге вдоль леса — осторожно, глядя себе под ноги. Видимо, поэтому к нему удалось подкрасться так близко. Дойдя до перекрестка, куда стаскивали срубленные ели, он снял рюкзак, прислонил его к дереву, а сам углубился в лес. Картинка в бинокле была размытой, нечеткой, поэтому я могла только догадываться, чтó он там делает. А он склонялся к земле, ковырялся в лесной подстилке. Можно было бы подумать, что это грибник, но для грибов еще рано. Я наблюдала за ним около часа. Мужчина сидел на траве, ел бутерброды и что-то записывал в тетрадь. Потом примерно полчаса лежал навзничь, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Затем подхватил свой рюкзак и скрылся в чаще.

Из школы я позвонила Дэну — сообщить новость. Мол, по лесу ходит какой-то чужак. Еще рассказала, чтó говорили люди в магазине Благой Вести. Если им верить, то Комендант был замешан в перебросе террористов через границу. Неподалеку отсюда якобы поймали каких-то подозрительных субъектов. Но Дэн отнесся к этим сенсациям довольно скептически. Мне не удалось его убедить, что, возможно, тот, кто бродит по лесу, что-то скрывает. А вдруг у него там оружие спрятано?

— Не хочу тебя разочаровывать, но дело, наверное, закроют, потому что не обнаружили ничего, что позволило бы выдвинуть какие-то новые версии.

— Как это? А следы Животных вокруг? Это Косули столкнули его в колодец.

Наступила тишина, а потом Дэн спросил:

— Зачем ты всем рассказываешь об этих Животных? Тебе же все равно никто не верит, и говорят, что ты немного… ну, в общем… — он запнулся.

— Чокнутая, да? — подсказала я.

— Ну да. Зачем ты об этом болтаешь? Ты же понимаешь, что это невозможно, — сказал Дэн, и я подумала, что им в самом деле нужно все это четко объяснить.

Я возмутилась. Но потом, когда прозвенел звонок на урок, быстро сказала:

— Следует говорить людям, чтó они должны думать. Я не могу поступить иначе. В противном случае это сделает кто-нибудь другой.

Я не очень хорошо спала той Ночью, зная, что неподалеку от дома бродит какой-то незнакомец. Известие о том, что следствие, возможно, прекратят, тоже отозвалось щемящим чувством тревоги. Как это «закрыть»? Так, сразу? Не проверив все версии? А эти следы? Приняли ли они их во внимание? Ведь погиб Человек. Как это «закрыть», черт побери?

Я впервые с тех пор, как поселилась здесь, заперла двери и окна. Сразу стало душно. Я не могла уснуть. Было начало июня, Ночи уже стояли теплые и душистые. Я чувствовала себя так, будто меня живьем замуровали в котельной. Прислушивалась, не ходит ли кто-нибудь возле дома, гадала, чтó там может шелестеть, подскакивала от каждого шороха. Ночь раздувала самые тихие звуки, превращая их в кашель, стоны, голоса. Пожалуй, я испытывала ужас. Первый раз за все то время, что живу тут.

На следующий день утром я увидела того самого Человека с рюкзаком — он стоял возле моего крыльца. Сначала я помертвела от страха, и рука сама потянулась к тайнику с газовым баллончиком.

— Добрый день. Простите за беспокойство, — сказал он низким баритоном, от которого завибрировал воздух. — Я хотел бы купить немного молока от вашей коровы.

— Коровы? — удивилась я. — Молока от коровы у меня нет, есть из «Лягушки»[14], подойдет?

Он был разочарован.

Сейчас, днем, он показался мне довольно симпатичным. Газовый баллончик без надобности. Незнакомец был одет в белую льняную рубашку с воротничком-стойкой, такие носили в старые добрые времена. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он вовсе не лыс. На затылке оставалось немного волос, которые он заплетал в маленькую тоненькую косичку, напоминавшую не слишком чистый шнурок.

— А хлеб вы печете сами?

— Нет, — удивленно ответила я, — тоже покупаю в магазине, внизу.

— А… Ну ладно, давайте.

Я уже было отправилась на кухню, но обернулась, чтобы сказать:

— Я вас видела вчера. Вы спали в лесу?

— Да, я там ночевал. Можно, я присяду? Кости немного ноют.

Он выглядел рассеянным. Рубашка на спине была зеленой от травы. Видимо, во сне вывалился из спальника. Я тихонько хихикнула.

— Может, кофе выпьете?

Он решительно махнул рукой.

— Я кофе не пью.

Похоже, особой сообразительностью он не отличался. Иначе понял бы, что дело не в его кулинарных симпатиях или антипатиях.

— Тогда, может, угостить вас пирогом? — я кивнула на стол, который мы с Дэном недавно вынесли на улицу. Там лежал пирог с ревенем, я пекла его позавчера и уже почти весь съела.

— А туалетом можно воспользоваться? — спросил незнакомец таким тоном, как будто мы торгуемся.

— Конечно, — и я пропустила его в дом.

Он пил кофе и ел пирог. Звали его Борис Шнайдер, но свое имя он произносил забавно, протяжно — «Боороос». Так я его и назвала. Говорил Борос с легким акцентом, как на восточных окраинах Польши, и довольно быстро выяснилось, почему. Он был родом из Белостока.

— Я энтомолог, — сказал Борос, жуя пирог. — Занимаюсь одним жуком, реликтовым, редким и очень красивым. А вы знаете, что живете в месте, которое является самой южной точкой ареала обитания Cucujus haematodes, плоскотелки красной, в Европе?

Я не знала. И, честно говоря, обрадовалась, как будто это был новый член нашей семьи.

— А как эта плоскотелка выглядит? — поинтересовалась я.

Борос протянул руку к потрепанному брезентовому мешку, осторожно вытащил оттуда пластмассовую коробочку и сунул мне под нос:

— А вот так.

В прозрачной коробочке лежал мертвый Жук. Небольшой, коричневый, в общем обычный. Мне случалось видеть очень красивых Жуков. А в этом не было абсолютно ничего особенного.

— А почему он мертвый? — спросила я.

— Только не думайте, что я из тех любителей, которые убивают насекомых, чтобы превратить их в экспонаты. Я его нашел уже мертвым.

Я пристально посмотрела на Бороса, пытаясь угадать, чем он болен.

Энтомолог внимательно осматривал мертвые стволы, трухлявые или срубленные, и искал личинок Плоскотелки. Подсчитывал их количество. Классифицировал и результаты заносил в тетрадь, на обложке которой значилось: «Распространение в лесах Клодзкого графства[15] некоторых видов сапроксильных жуков, занесенных в реестр приложений II и IV Директивы по биотопам Европейского Союза, и предложения по их охране. Проект». Я очень внимательно прочитала название, и это избавило меня от необходимости заглядывать внутрь.

Борос уверял, что Гослес совершенно не отдает себе отчета в том, что статья 12 Директивы обязывает членов Евросоюза разработать систему охраны биотопов и препятствовать их уничтожению. Чиновники позволяют вывозить из леса деревья, в которых Насекомые откладывают яйца. Вылупившиеся личинки в результате оказываются на лесопилках и древкомбинатах. От них и места мокрого не остается. Они погибают, и никто этого не замечает. А следовательно, и виновных вроде нет.

— Здесь, в этом лесу, в каждой колоде множество личинок плоскотелки, — сказал Борос. — Когда вырубают лес, часть ветвей сжигают. В огонь летят ветки, полные личинок.

Тогда я подумала, что каждый невинно убиенный имеет право на своего рода публичность. Даже если речь идет о насекомых. Смерть, которую никто не заметил, несправедлива вдвойне. Поэтому мне понравилось то, что делает Борос. Да-да, он меня убедил, я была полностью на его стороне.

Я все равно собиралась на свой обход, поэтому решила совместить интересное с полезным и отправилась вместе с Боросом в лес. С его помощью колоды открывали моему взору свои тайны. Обычные пеньки оказались поистине царствами Существ, которые устраивали коридоры, кладовые, переходы и откладывали туда свои драгоценные яйца. Личинки, может, выглядели и не особенно привлекательно, но меня трогала их доверчивость — они препоручали свою жизнь деревьям, не подозревая, что эти огромные незыблемые Существа столь уязвимы и к тому же зависят от людской воли. Страшно себе представить погибающих в огне личинок. Борос приподнимал лесную подстилку и показывал мне другие виды, редкие и не очень: Жук-Отшельник, Жук-Точильщик — кто бы мог подумать, что он сидит здесь, под корой, Жужелица Золотоямчатая — ага, вот кто это такой, я столько раз ее видела, и всегда она оставалась для меня сверкающим анонимом. Карапузик Черный, великолепный, точно капля ртути. Носорог Малый. Интересное имя. Следовало бы называть детей именами Жуков. А также Птиц и других Животных. Жук-Дубовик. Дубовик Ковальский. Дрозофила Новак. Жужелица Душейко. Это только те названия, которые я запомнила. Руки Бороса делали пассы, чертили в воздухе таинственные знаки, и вдруг появлялось какое-нибудь Насекомое, личинка, уложенные гроздью яйца. Я спросила, какие из них являются полезными, и этот вопрос чрезвычайно возмутил Бороса.

— С точки зрения природы нет существ полезных и бесполезных. Это все дурацкие человеческие выдумки.

Он пришел вечером, в Сумерках — я предложила ему переночевать. Раз больше негде… Постелила в гостиной, но мы еще немного посидели. Я вытащила полбутылки Матохиной наливки. Сначала Борос рассказывал о всевозможных пакостях и злоупотреблениях Гослеса, но потом немного расслабился. Я не очень понимала его реакцию — ну как можно столь эмоционально относиться к тому, что носит имя «Гослес». Единственным человеком, который ассоциировался у меня с этим учреждением, был лесник Волчье Око. Я назвала его так, потому что зрачки у него, как мне казалось, были удлиненные. А так вообще Человек он порядочный.

В результате Борос задержался у меня на несколько дней. Каждый вечер обещал, что завтра за ним приедут студенты или волонтеры «Акции сопротивления Гослесу», но потом оказывалось, что у них сломалась машина или что им пришлось уехать в другое место по важным делам, что по дороге они завернули в Варшаву, а однажды даже потеряли сумку с документами. И так далее. Я уже начала опасаться, что Борос приживется у меня, словно личинка Плоскотелки в стволе ели, и только Гослесу будет под силу его выкурить. Хотя я видела, что он старается не причинять хлопот и даже помогает. Например, вдохновенно и очень тщательно вымыл ванную.

В рюкзаке Борос держал небольшую лабораторию, коробку с ампулами и бутылочками, а в них, как он утверждал, имелись синтетические химические Вещества, очень похожие на естественные феромоны Насекомых. Вместе со своими студентами Борос экспериментировал с этими сильнодействующими химическими средствами, чтобы в случае необходимости заставить Насекомых размножаться в другом месте.

— Если капнуть этим на кусок дерева, самки жуков бросятся туда и отложат яйца. Сбегутся к этой колоде со всей округи, почуют за много километров. Достаточно нескольких капель.

— А почему люди так не пахнут? — спросила я.

— Кто тебе сказал, что не пахнут?

— Я ничего не чувствую.

— Может, ты, моя дорогая, просто не догадываешься о том, чтó чувствуешь, и в силу человеческой гордыни продолжаешь верить в собственный свободный выбор.

Присутствие Бороса напоминало мне, чтó это такое — жить в одном доме с кем-то. И как это неудобно. Как ужасно сбивает с мыслей и отвлекает. Как другой Человек начинает раздражать не столько своими действиями, сколько своим присутствием. И когда по утрам он уходил в лес, я благословляла мое чудесное одиночество. Неужели это возможно, думала я, десятилетиями жить вместе, бок о бок. Спать в общей постели, дышать друг на друга, нечаянно толкать сквозь сон. Не стану утверждать, что со мной такого не случалось. Некоторое время я спала в одной постели с Католиком, и ничего хорошего из этого не вышло.

11. Пение Летучих мышей

Если птицу в клетку прячут,

Небеса над нею плачут.

В Полицию

Я вынуждена написать это письмо, поскольку меня беспокоит пассивность местной Полиции в деле расследования смерти моего соседа в январе этого года, а также гибели Коменданта полтора месяца спустя.

Оба этих печальных события произошли совсем неподалеку, поэтому вас не должно удивлять то, что я лично ими Обеспокоена и Встревожена.

По моему мнению, существует немало очевидных доказательств того, что эти люди были Убиты.

Я бы никогда не стала делать столь далеко идущих заявлений, если бы не тот факт (а я понимаю, что факты являются для Полиции тем же, чем кирпичи для дома или клетки для организма — из них строится вся система), что я и мои друзья оказались свидетелями не столько самой смерти, сколько вида места происшествия сразу после нее, еще до прибытия полиции. В первом случае еще одним свидетелем был мой сосед Сверщиньский, во втором — мой бывший ученик Дионисий.

Мое убеждение, что Покойные стали жертвами Убийства, базируется на двоякого рода наблюдениях.

Во-первых, на месте Преступления в обоих случаях находились Животные. В первом случае у дома Большой Ступни мы вместе со свидетелем Сверщиньским видели нескольких Косуль (в то время как их товарка уже лежала разделанная на кухне потерпевшего). Что же касается Коменданта, свидетели, в том числе нижеподписавшаяся, обнаружили бесчисленное количество следов копыт Косуль на снегу вокруг колодца, где было найдено тело. К сожалению, вследствие неблагоприятной для глубокоуважаемой Полиции погоды эти чрезвычайно важные и весомые доказательства, которые прямо указывают на виновников обоих преступлений, оказались уничтожены.

Во-вторых, я решила проанализировать весьма характерную информацию, которую мы можем почерпнуть из космограмм (обычно их называют Гороскопами) потерпевших, причем и в том и в другом случае представляется очевидным, что гибель людей могло повлечь за собой нападение на них Животных. Это очень редкое расположение планет, почему я и предлагаю глубокоуважаемой Полиции обратить на него особое внимание. Позволю себе приложить оба Гороскопа в надежде, что полицейский Астролог их рассмотрит и поддержит мою Гипотезу.

С уважением,

Душейко.

* * *

На третий или четвертый день пребывания у меня Бороса притащился Матоха, что также следует считать событием из ряда вон выходящим, поскольку он почти никогда меня не навещает. Мне показалось, что сосед несколько встревожен присутствием чужого мужчины в моем доме и пришел на разведку. Передвигался Матоха, согнувшись пополам и положив руку на поясницу, лицо искажала гримаса боли. Испустив тяжелый вздох, он сел.

— Поясницу схватило, — сообщил Матоха вместо приветствия.

Выяснилось, что он замесил в ведрах цементный раствор и собрался было делать новую прочную дорожку к дому со стороны двора, но едва наклонился над ведром, как в спине что-то хрустнуло. Поэтому Матоха застыл в этой неудобной позе, с протянутой вперед рукой — боль не позволяла распрямиться даже на миллиметр. Только сейчас его немного отпустило, и он пришел ко мне за помощью — знает, что я разбираюсь в строительстве, да и сам видел, как в прошлом году я делала похожую цементную дорожку. Матоха посмотрел на Бороса исподлобья и очень неприветливо, особенно на его косичку — наверняка счел, что тот попросту выпендривается.

Я познакомила их. Матоха, явно поколебавшись, протянул руку.

— Опасно вот так шататься по здешним местам, тут происходят странные вещи, — угрожающе сказал он, но Борос пренебрег его предостережением.

Поэтому мы отправились спасать цемент, пока тот не застыл в ведрах. Работали мы с Боросом, а Матоха сел на стул и отдавал распоряжения, которые облекал в форму рекомендаций, начиная каждую фразу словами: «Мой вам совет…»

— Мой вам совет — лейте понемногу, в одном месте, в другом, а как растечется — дольете. Мой вам совет — подождите, пока не осядет. Мой вам совет — не мешайте друг другу, не суетитесь.

Это изрядно выводило нас из себя. Но потом, закончив работу, мы уселись в теплом солнечном пятне перед домом Матохи, где неторопливо готовились расцвести пионы, и весь мир, казалось, был покрыт тоненьким слоем позолоты.

— А чем вы вообще в жизни занимались? — спросил вдруг Борос.

Его слова прозвучали так неожиданно, что я моментально погрузилась в воспоминания. Они поплыли перед моими глазами, и, как это часто случается с воспоминаниями, все в них казалось лучше, привлекательнее, радостнее, чем было на самом деле. Удивительно, но мы замолчали.

Для людей моего возраста нет уже мест, которые ты действительно любил и частью которых являлся. Перестают существовать места детства и молодости, деревни, куда мы ездили на каникулы, парки с неудобными скамейками, где расцветала первая любовь, былые города, кафе, дома. Даже если сохранилась их внешняя оболочка, это тем более болезненно, потому что напоминает скорлупу, под которой ничего нет. Мне некуда возвращаться. Это сродни заключению. Стены камеры — горизонт видимого. За ними существует мир, который мне чужд и который мне не принадлежит. Поэтому для таких, как я, возможно только здесь и сейчас, ибо любое потом сомнительно, любое будущее едва намечено и туманно, напоминает мираж, готовый рассеяться от малейшего дуновения ветра. Так я размышляла, пока мы сидели и молчали. Это было лучше, чем разговор. Понятия не имею, о чем думали мужчины. Может, о том же самом.

Мы все-таки договорились собраться вечером втроем и выпили немного вина. Нам даже удалось попеть хором. Начали с «Лесной колыбельной», но тихо и нерешительно, словно под открытыми в сад окнами притаились большие уши Ночи, готовые подслушать все наши мысли, все слова — даже слова песни, и предъявить на рассмотрение верховного суда.

Один Борос не стеснялся. Оно и понятно — этот был не дома, а на гастролях всегда можно дать себе волю. Откинулся на стуле и, делая вид, будто аккомпанирует себе на гитаре, прикрыл глаза и запел:

— Зер-и-и-з э ха-а-аус ин Нью-у-у Орли-ин, Зей ко-о-ол зе Ра-а-айзин Са-а-ан…

А мы как зачарованные подхватили мелодию и слова и, глядя друг на друга и удивляясь этому неожиданному согласию, запели вместе.

Оказалось, что мы все более или менее знаем текст до слов: О mother, tell your children[16], что свидетельствует о неплохом состоянии нашей памяти. Потом принялись что-то мурлыкать, делая вид, что знаем, чтó поем. Хотя вообще-то не знали. И расхохотались. Да, это было чудесно, так трогательно. Потом мы сидели молча, пытаясь вспомнить другие песни. Не знаю, у кого как, но у меня весь песенник выветрился из головы. Тогда Борос пошел в комнату и принес крошечный полиэтиленовый пакетик, вытащил оттуда щепотку сухого зелья и начал скручивать папиросу.

— Господи, я уже лет двадцать травку не курил, — неожиданно сказал Матоха, и глаза его засияли, а я посмотрела на него с удивлением.

Это была очень светлая Ночь. Июньское полнолуние называют полнолунием голубой Луны, потому что Луна приобретает тогда необыкновенно красивый голубой оттенок. Если верить моим «Эфемеридам», эта Ночь длится всего пять часов.

Мы сидели в саду под старой яблоней, на которой уже появились завязи. Сад благоухал и шелестел. Я потеряла ощущение времени, и каждая пауза между репликами казалась бесконечной. Бездна времени распахнулась перед нами. Мы разговаривали целую вечность, постоянно возвращаясь к одному и тому же, одно и то же излагали то одни уста, то другие, и никто из нас не помнил, что аргумент, с которым мы спорили в данный момент, — тот же самый, который отстаивали минуту назад. Да мы, в сущности, и не спорили; мы вели диалог, триалог, трое представителей фауны, иная порода людей, полулюди-полуживотные. И я поняла, что нас много в саду и в лесу, а наши лица покрыты шерстью. Диковинные существа. А на дереве сидят наши Летучие мыши и поют. Их тоненькие вибрирующие голоса колеблют микроскопические частицы тумана, и Ночь вокруг нас начинает тихо звенеть, созывая всех Существ на ночную службу.

Борос на целый эон скрылся в доме, и мы сидели с Матохой молча. Глаза его были широко раскрыты, и он смотрел на меня так пристально, что пришлось сбежать от этого взгляда в тень дерева. Там я и спряталась.

— Прости меня, — только и сказал он, а мой ум, подобно огромному локомотиву, тронулся с места, пытаясь разгадать его слова. Что же такое мне следовало простить Матохе? Мне вспомнилось, как он несколько раз не ответил на мое приветствие. Или как говорил со мной через порог, когда я принесла ему письма, и не хотел пустить меня внутрь, в свою нарядную, чистенькую кухню. И еще: он ни разу не справился обо мне, когда я, поддавшись Недугам, тлела в постели.

Но ведь это не те дела, которые я должна ему простить. Может, он имел в виду своего холодного, насмешливого сына в черном пальто? Что ж, за своих детей мы не в ответе.

Наконец Борос появился в дверях с моим ноутбуком, которым уже приноровился пользоваться, и подключил к нему свое ожерелье в виде волчьего клыка. Очень долго стояла тишина, а мы ждали какого-то знака. Наконец услышали звуки грозы, но они не испугали нас и не удивили. Гроза подчинила себе колокольчики тумана. Мне показалось, что эта музыка — самая подходящая, что ее создали именно для этого вечера.

— Riders on the storm, — раздалось откуда-то.

Riders on the storm

Into this house we’re born

Into this world we’re thrown

Like a dog without a bone

An actor out on loan

Riders on the storm…[17]

Борос напевал, раскачиваясь на стуле, слова песни то и дело повторялись, все время одни и те же. Других не было.

— Почему некоторые люди такие злые и противные? — задал Борос риторический вопрос.

— Сатурн, — сказала я. — Традиционная древняя Астрология Птолемея объясняет это влиянием Сатурна. В своих негармоничных аспектах он обладает способностью порождать людей малодушных, мерзких, одиноких и плаксивых. Злобные, трусливые, бесстыдные, мрачные, они вечно плетут интриги, ругаются и не заботятся о собственном теле. Всегда хотят больше, чем имеют, и всё им не по душе. Ты таких имеешь в виду?

— Это может быть следствием ошибок в воспитании, — добавил Матоха, выговаривая каждое слово медленно и старательно, словно опасался, что язык вот-вот выкинет какой-нибудь фокус и сболтнет не то. Когда ему удалось произнести это предложение, он решился на второе: — Или классовой борьбы.

— Или ребенка поздно начали приучать к горшку, — добавил Борос, а я сказала:

— Деспотичная мать.

— Авторитарный отец.

— Сексуальное насилие в детстве.

— Искусственное вскармливание.

— Телевидение.

— Нехватка лития и магния в организме.

— Биржа, — разошедшись, воскликнул Матоха, но тут уж он, по-моему, загнул.

— Да ладно, — возразила я. — Каким образом?

Тогда он поправился:

— Посттравматический синдром.

— Психофизика.

Мы перебрасывались этими гипотезами, пока их не исчерпали, и это нас очень развеселило.

— Все-таки Сатурн, — сказала я, умирая со смеху.

Мы проводили Матоху до дому и старались вести себя очень тихо, чтобы не разбудить Писательницу. Но получалось не очень, мы то и дело прыскали от смеха.

Перед сном, осмелев от вина, мы с Боросом обнялись, благодарные друг другу за этот вечер. Потом я видела, как он глотает в кухне свои таблетки, запивая их водой из крана.

Я подумала, что он очень хороший Человек, этот Борос. И хорошо, что у него тоже есть свои Недуги. Здоровье — состояние неустойчивое и не предвещает ничего хорошего. Лучше уж спокойно болеть, тогда по крайней мере знаешь, от чего помрешь.

Он пришел ко мне Ночью и присел на корточки у постели. Я не спала.

— Спишь? — прошептал он.

— Ты верующий? — Я не могла не спросить его об этом.

— Да, — гордо сказал он. — Я атеист.

Это показалось мне занятным.

Я откинула одеяло и пригласила его к себе, но, не будучи ни Экзальтированной, ни Сентиментальной, не стану больше об этом распространяться.

* * *

На следующий день была суббота, и Дэн пришел с самого утра.

Я как раз работала в своем садике возле дома, проверяя одну Теорию. Мне кажется, я обнаруживаю доказательства того, что фенотип мы наследуем вопреки законам современной генетики. Я заметила, что некоторые приобретенные черты нерегулярно, но появляются в следующих поколениях. И три года назад решила повторить эксперимент Менделя с душистым горошком; именно этим я сейчас и занималась. Надрывала лепестки, уже в пятом поколении подряд (по два в год), и проверяла, не начали ли из семян прорастать цветы с деформированными лепестками. Следует сказать, что результаты эксперимента выглядели весьма обнадеживающе.

Тарахтелка Дэна выскочила из-за поворота так поспешно, что казалась запыхавшейся и возбужденной.

Из нее вышел не менее взволнованный Дэн.

— Нашли тело Нутряка. Он мертвый, уже давно. Много недель.

Мне стало нехорошо. Пришлось сесть. Я не была к этому готова.

— Значит, не сбежал он с любовницей, — сказал Борос, выходя из кухни с чашкой чая. Он не скрывал своего разочарования.

Дэн удивленно посмотрел на него, потом на меня и, озадаченный, умолк. Пришлось их быстренько познакомить. Мужчины обменялись рукопожатием.

— О, это было давно известно, — сказал Дэн уже менее возбужденно. — Он оставил кредитные карточки и кучу денег на счетах. Хотя ведь загранпаспорт действительно нигде не нашли.

Мы сели во дворе. Дэн рассказал, что Нутряка обнаружили типы, воровавшие древесину. Вчера после обеда они заехали на машине в лес со стороны лисьей фермы и там, почти в Сумерках, наткнулись на, как они выразились, останки. Останки лежали в яме, откуда раньше брали глину, среди зарослей папоротника. Вид у них был ужасный, тело скрючено и настолько изуродовано, что воры не сразу признали в нем Человека. Сначала они испугались и убежали, но совесть замучила. Понятно, что в Полицию они боялись идти по одной простой причине — тогда сразу выплывут их делишки. Но, в конце концов, можно же сказать, что они там просто проезжали… Поздно вечером они все-таки позвонили в Полицию, и Ночью приехала группа. По остаткам одежды удалось предварительно опознать Нутряка — он носил очень приметную кожаную куртку. Но точная информация будет в понедельник.

Сын Матохи позже назвал наше поведение «инфантильным», но мне оно показалось как нельзя более благоразумным — мы все сели в Самурая и поехали в лес, за зверофермой, туда, где нашли тело. И оказались отнюдь не единственными, кто повел себя инфантильно — собралось около двух десятков человек, мужчины и женщины из Трансильвании, и лесорубы, те, усатые, тоже были здесь. Между деревьями натянули пластиковую оранжевую ленту, и с расстояния, предусмотренного для публики, было трудно что-либо разглядеть.

Ко мне подошла женщина средних лет и сказала:

— Говорят, тело пролежало здесь не один месяц, и лисы сильно его изуродовали.

Я кивнула. Я узнала эту женщину. Мы часто сталкивались в магазине Благой Вести. Ее звали Инноцента, и это мне очень нравилось. Но вообще я ей не завидовала — у нее было несколько сыновей, бездельников, совершенно никчемных.

— Ребята говорили, что он был весь белый от плесени. Весь заплесневел.

— Неужели такое бывает? — в ужасе спросила я.

— Конечно, — уверенно ответила она. — И что на ноге у него была проволока, словно бы вросшая в мясо — так сильно затянулась.

— Силок, — догадалась я, — он наверняка попался в силок. Тут их всегда ставили.

Мы шли вдоль оранжевой ленты, пытаясь высмотреть что-нибудь интересное. Место преступления всегда вызывает ужас, поэтому зеваки почти не переговаривались или говорили тихо, как на кладбище. Инноцента шла за нами, выступая от имени всех, кто, ужаснувшись, молчал:

— Но от силков не умирают. Стоматолог упорно твердит, что это месть животных. Знаете, они ведь охотились. Нутряк с Комендантом.

— Да, знаю, — ответила я, удивленная тем, что слухи распространяются с такой скоростью. — Я тоже так считаю.

— В самом деле? Вы думаете, что это возможно, чтобы животные…

Я пожала плечами.

— Я знаю. Думаю, что они отомстили. Иногда мы чего-то не понимаем, зато хорошо чувствуем.

Она немного помолчала и, в конце концов, согласилась со мной. Мы прошлись вдоль ленты и остановились в том месте, откуда были хорошо видны полицейские машины и мужчины в резиновых перчатках — присев на корточки, они вглядывались в лесную подстилку. Видимо, Полиция хотела сразу собрать все возможные доказательства, чтобы не допустить таких ошибок, как с Комендантом. Ведь это были именно ошибки. Нам не удалось подойти ближе, поскольку двое полицейских отгоняли нас назад, на дорогу, точно стайку Цыплят. Однако было заметно, что они старательно ищут следы, и еще несколько полицейских бродили по лесу, обращая внимание на малейшие детали. Дэн испугался. Он не хотел, чтобы его тут видели, он ведь как-никак работал в Полиции.

Во время полдника, который мы устроили во дворе — погода была прекрасная, — Дэн продолжал строить догадки:

— Таким образом, моя гипотеза полностью провалилась. Признаюсь, у меня была мысль, что это Нутряк помог Коменданту упасть в колодец. У них имелись общие делишки, поругались, может, Комендант его даже шантажировал. Я думал, они встретились у того колодца и подрались. Нутряк толкнул Коменданта, и готово.

— А теперь выясняется, что все гораздо хуже, чем всем нам казалось. Убийца по-прежнему неуловим, — заметил Матоха.

— Подумать только, что он шатается где-то здесь неподалеку. — Дэн занялся десертом с клубникой.

Мне ягоды показались совершенно безвкусными. Интересно, это потому, что их удобряют какой-то дрянью, или, может, потому, что наши вкусовые рецепторы состарились вместе с нами. И никогда уже нам не ощутить былых вкусов. Еще одна необратимая перемена.

За чаем Борос начал со знанием дела рассказывать о роли Насекомых в разложении тела. Он уговорил меня еще раз съездить в лес, когда опустятся Сумерки и Полиция уедет, чтобы он мог провести свои исследования. Дэн и Матоха заявили, что это невероятно дурацкая затея, и, недовольные, остались на веранде.

* * *

Лента светилась и мерцала оранжевым светом в нежной лесной тьме. Сначала я не хотела подходить ближе, однако Борос вел себя уверенно и без лишних разговоров потянул меня за собой. Я стояла, а он налобным фонариком освещал лесную подстилку, разыскивая среди папоротников следы Насекомых. Удивительно, как Ночь стирает все цвета, словно ей наплевать на подобного рода чудачества. Борос что-то бормотал себе под нос, а я, со сжимающимся горлом, предалась видéниям.

Приходя на ферму и выглядывая в окно, Нутряк видел лес, стену леса, заросшего папоротником, и в тот день заметил красивых диких Лис — рыжих и пушистых. Они нисколько не боялись; присаживались, как Собаки, и все время дерзко смотрели на него. Возможно, в его ничтожном, жадном сердце зародилась надежда — вот они, легкие деньги, ведь этих ручных красивых Лис можно приманить. Но откуда они взялись, такие доверчивые, ручные, думал он. Может, это потомки тех, что живут в тесных клетках и всю свою недолгую жизнь мечутся в них, таких крошечных, что носом утыкаешься в собственный драгоценный хвост. Нет, не может быть. Но эти Лисы были крупными и красивыми. И в тот вечер, увидав их снова, Нутряк решил проследить за ними и воочию убедиться, чтó же такое его соблазняет, какая нечистая сила. Накинул кожаную куртку и вышел из дома. И понял, что они его поджидали — эти прекрасные, исполненные чувства собственного достоинства Животные с умными мордочками. «Фью-фью», — свистнул он им, точно щенятам, но чем ближе подходил, тем дальше те отступали в лес, еще голый и мокрый в это время года. Казалось, не составит труда поймать одного Лиса, они ведь совсем рядом. В голове еще мелькнуло — а вдруг они бешеные? — но ему было уже все равно. В конце концов, ему делали прививку от бешенства — когда его покусал пес, которого Нутряк подстрелил. Пришлось добить его прикладом. Так что, если даже и так, ничего. Лисы вели с ним странную игру, то исчезали из виду, то появлялись снова, по двое, по трое, а потом ему привиделись еще молодые Лисички, красивые и пушистые. Наконец, когда один, самый крупный, породистый Самец спокойно уселся перед ним, потрясенный Анзельм Нутряк присел на корточки и дальше двигался на полусогнутых ногах, склонившись вперед с вытянутой рукой, как будто у него в ладони лакомство. Может, этот Лис соблазнится, и тогда удастся превратить его в красивый воротник. И вдруг Нутряк обнаружил, что попал ногой в какую-то ловушку, которая его не выпускает, и он не может больше следовать за Лисом. Штанина задралась, лодыжку обхватило что-то холодное и металлическое. Он дернул ногой. Поняв, что это силок, инстинктивно отпрянул, но было уже поздно. Этим движением Нутряк подписал себе смертный приговор. Проволока натянулась и высвободила примитивный крюк, молодая березка, согнутая до самой земли, вдруг резко выпрямилась, вздернув Тело Нутряка вверх с такой силой, что оно на мгновение повисло в воздухе, болтая ногами, но всего лишь на мгновение, потому что сразу замерло. Береза моментально сломалась, не выдержав такой тяжести, и Нутряк упокоился в глиняной яме, на дне которой под прошлогодними листьями готовились проклюнуться побеги папоротника.

Сейчас на этом месте стоял на коленях Борос.

— Посвети мне, пожалуйста, — попросил он, — кажется, у нас тут личинки Cleridae.

— А ты веришь, что дикие Животные могут убить Человека? — спросила я, взволнованная своим видением.

— Да, разумеется. Львы, леопарды, быки, змеи, насекомые, бактерии, вирусы…

— А Косули, например?

— Наверняка бы что-нибудь придумали.

Итак, он был на моей стороне.

К сожалению, мое видение не объясняло, каким образом Лисы с фермы оказались на свободе. И того, как силок (в который попала нога) стал причиной смерти.

— Я нашел Acarina, Cleridae, личинок ос и Dermaptera, или, как их называют, уховерток, — рассказывал Борос за ужином, который приготовил в моей кухне Матоха. — Ну и муравьев, конечно. Ага, и еще много плесени, но когда труп забирали, ее почти всю уничтожили. Я полагаю, это свидетельствует о том, что тело находилось на стадии маслянокислого брожения.

Мы как раз ели макароны с соусом из сыра с плесенью.

— Неизвестно, — продолжал Борос, — чтó это было, плесень или adipocere, то есть трупный воск.

— Что ты такое говоришь? Что такое трупный воск? Откуда ты все это знаешь? — спросил Матоха, набив рот макаронами; на коленях у него сидела Марыся.

Борос объяснил, что когда-то служил консультантом в Полиции. И немного изучал тафономию.

— Тафономию? — поинтересовалась я. — А что это такое?

— Это наука о разложении тела. «Тафос» по-гречески означает «могила».

— Боже мой, — вздохнул Дэн, словно просил кого-то вмешаться. Но ничего такого, конечно, не произошло.

— Это свидетельствует о том, что тело пролежало там дней сорок-пятьдесят.

Мы мысленно принялись подсчитывать. Дэн сообразил первым.

— То есть это могло быть начало марта, — задумался он. — Всего лишь месяц после смерти Коменданта.

Три недели все говорили только об этом, пока не произошло еще кое-что. Но теперь количество распространявшихся по окрестностям версий относительно смерти Нутряка было огромно. Дэн говорил, что Полиция вообще не разыскивала его после исчезновения в марте, потому что пропала также его любовница, о которой все знали. Даже жена. И хотя знакомые удивлялись, что пара так внезапно уехала, но все-таки были убеждены, что Нутряк занимался какой-то сомнительной деятельностью. Никто не хотел совать свой нос в чужие дела. Жена тоже смирилась с исчезновением, вполне вероятно, что ей это было даже на руку. Она уже подала на развод, но теперь получается, что в этом нет необходимости. Она овдовела. Кажется, так для нее даже лучше. Любовница нашлась, и выяснилось, что они с Нутряком расстались еще в декабре и с Рождества она гостила у сестры в Америке. Борос считал, что полицейские, если у них имелись хоть малейшие подозрения, должны были объявить Нутряка в розыск. Но, возможно, Полиции было известно что-то такое, о чем мы не знали.

В следующую среду в магазине Благой Вести я услыхала, что по окрестностям рыскает какое-то Животное, которое особенно охотно убивает людей. И что это же Животное рыскало в прошлом году в районе Ополе, правда, там оно нападало на домашних Животных. Деревенские в панике, по вечерам запирают дома и овины на засов.

— Я тоже заколотил все дыры в заборе, — сообщил Господин с Пуделем, на сей раз покупавший элегантный жилет.

Я обрадовалась, увидев его. И его Пуделя. Пес послушно сидел и смотрел на меня умными глазами. Пудели мудрее, чем всем кажется, хотя на первый взгляд не скажешь. Это касается и многих других смышленых Существ — мы недооцениваем их разум.

Мы вышли вместе из лавки Благой Вести и остановились возле Самурая.

— Я помню, чтó вы тогда говорили, в Полиции. Это было очень убедительно. Думаю, речь идет не о каком-то одном животном-убийце, а о многих. Возможно, вследствие климатических изменений животные стали более агрессивны, даже косули и зайцы. И теперь мстят за все.

Так говорил этот пожилой мужчина.

Борос уехал. Я отвезла его в город, на вокзал. Студенты так и не появились, потому что у этих экологов окончательно сломалась машина. А может, никаких студентов и не было. Может, у Бороса имелись тут какие-то другие дела, а не только те, что касались Плоскотелки Красной.

Несколько дней мне очень его не хватало — его умывальных принадлежностей в ванной, даже чашек из-под чая, которые он оставлял по всему дому. Борос звонил каждый день. Потом немного реже, скажем, через день. Голос звучал так, словно он находится в другом измерении, в каком-то потустороннем мире на севере страны, где стоят тысячелетние деревья, а огромные Животные гуляют среди них медленно-медленно, вне времени. Я спокойно смотрела на то, как образ Бороса Шнайдера, энтомолога и тафонома, блекнет и рассеивается, оставляя на память разве что дурацкую седую косичку. Все пройдет.

Мудрый Человек знает об этом с самого начала и ни о чем не сожалеет.

12. Душемор

Покорми кота и пса —

Тебя прокормят небеса.

В конце июня полили дожди. Летом здесь такое часто случается. Тогда слышно, как в этой вездесущей сырости шуршат, прорастая, травы, как плющ ползет по стене, как землю снизу распирает грибница. После дождя, когда Солнце на миг пробьется сквозь облака, все приобретает такую глубину, что глаза наполняются слезами.

Теперь я несколько раз в день ходила проверять мостик через ручей — не подмыло ли его поднявшейся водой.

Матоха явился в теплый день после грозы с робкой просьбой. А именно — не помогу ли я ему смастерить маскарадный костюм для бала, устраиваемого в ночь Ивана Купалы Обществом грибников «Боровик», где он, как я с удивлением узнала, состоял казначеем.

— Да ведь сезон еще не начался, — неуверенно начала я, не зная, что и думать.

— Ошибаешься. Сезон начинается вместе с первыми маслятами и шампиньонами, а это обычно происходит в середине июня. Потом уже не до балов, все будут грибы собирать. — В подтверждение своих слов он протянул ладонь, на которой лежали два отличных красных подберезовика.

Я как раз сидела на террасе под крышей и занималась своими астрологическими исследованиями. С середины мая Нептун благотворно аспектировал мой Асцендент, и это — я заметила — меня вдохновляло.

Матоха уговаривал меня пойти с ним на собрание, возможно он даже хотел, чтобы я немедленно вступила в Общество грибников и уплатила взносы. Но мне не нравится состоять в каких бы то ни было обществах. Я быстренько заглянула в гороскоп Матохи, и оказалось, что у него тоже Нептун благотворно аспектирует Венеру. Может, это и в самом деле неплохая идея — пойти на бал грибников? Я посмотрела на соседа. Он сидел передо мной в серой вылинявшей рубашке, на коленях держал корзину с клубникой. Я пошла на кухню и принесла миску. Мы начали чистить клубнику — следовало поспешить, ягоды немного перезрели. Матоха, конечно, пользовался своими щипчиками. Я тоже попыталась отрывать хвостики с их помощью, но оказалось, что пальцами это делать удобнее.

— Как тебя, собственно говоря, зовут? — спросила я. — Что означает это «С» перед твоей фамилией?

— Святополк, — ответил он после паузы, не глядя на меня.

— Не может быть! — воскликнула я, однако потом подумала, что, кто бы ни выбрал для него это имя, попал в десятку. Святополк. Мне показалось, что, признавшись в этом, Матоха испытал облегчение. Он положил в рот ягоду и сказал:

— Папа назвал меня так назло матери.

Отец Матохи был горным инженером. После войны он стал одним из тех польских специалистов, которых направили восстанавливать бывшую немецкую угольную шахту в Вальденбурге, позже превратившемся в Валбжих. У него работал один пожилой немец, технический директор шахты, которому не разрешали выехать, пока техника не заработает[18]. Город был тогда совершенно безлюден, поезда ежедневно привозили новых рабочих, но те селились в одном месте, в одном районе, словно пустой город пугал их своими масштабами. Немец прилагал все усилия, чтобы как можно быстрее сделать все необходимое и уехать в какую-нибудь Швабию или Гессен. Он приглашал отца Матохи к себе обедать, и вскоре оказалось, что инженеру приглянулась дочь директора, красавица. Собственно, это был бы идеальный выход — чтобы молодые поженились. И для предприятия, и для директора, и для народной власти, которая таким образом получала немецкую дочь вроде как в заложницы. Но брак с самого начала оказался неудачным. Отец Матохи много времени проводил на работе, часто спускался в шахту, поскольку предприятие было очень непростым — антрацит добывали на огромной глубине. В конце концов, он стал лучше чувствовать себя под землей, чем на ее поверхности, хоть это и трудно себе представить. Когда все работы были благополучно завершены и шахта заработала, в семье родился первый ребенок. Девочку назвали Живией, знаменуя, таким образом, воссоединение Возвращенных территорий с отчизной. Однако становилось все более очевидно, что ужиться супруги не в состоянии. Сверщиньский начал пользоваться отдельным входом и перебрался в подвальные помещения. Там он оборудовал себе кабинет и спальню. Тогда у них и родился сын, то есть Матоха, возможно, плод последних, прощальных любовных ласк. И именно тогда, зная, что жене-немке сложно произносить свою новую фамилию, инженер, руководствуясь каким-то непостижимым уже сегодня чувством мести, назвал сына Святополком. Мать, не умевшая выговорить имена собственных детей, умерла, едва те закончили школу. А отец совсем тронулся рассудком и провел остаток своей жизни в подземелье, продолжая устраивать под виллой все новые комнаты и коридоры.

— И пожалуй, я унаследовал от отца эти странности, — закончил свой рассказ Матоха.

Я была искренне тронута этой историей и тем, что никогда прежде (а также после) сосед не произносил столь длинных монологов. Я бы с радостью послушала о дальнейшей его жизни, например, мне было любопытно, кем была мать Черного Пальто, но Матоха выглядел опустошенным и печальным. К тому же оказалось, что мы незаметно съели всю клубнику.

Теперь, когда он открыл мне свое настоящее имя, я не могла ему отказать. После полудня мы отправились на собрание. Когда Самурай тронулся, в багажнике загремели Орудия, которые я там держала.

— Что ты там возишь, в этой машине? — спросил Святополк. — Зачем тебе все это? Туристический холодильник… Канистра… Лопаты…

Будто он не знает, что, если живешь один в горах, следует быть готовым ко всему?

Мы приехали, когда все уже сидели за столом и пили крепкий, заваренный прямо в стаканах, кофе. Я с удивлением увидела, что среди членов Общества грибников «Боровик» — множество людей, с которыми я хорошо знакома по встречам в магазинах, у киосков, на улице, а также те, кого я просто знаю в лицо. То есть это занятие — сбор грибов — способно объединять людей. Инициативой в разговоре с самого начала завладели двое — мужчины из породы Глухарей, наперебой повествовавшие о своих малоинтересных приключениях; оба называли это «байками». Несколько других тщетно пытались их унять. От соседки слева я узнала, что бал должен состояться в здании склада, который находится неподалеку от Лисьей фермы, рядом с Поворотом Воловьего Сердца, но часть членов Общества была против.

— Не очень-то приятно развлекаться рядом с тем местом, где погиб человек, которого мы знали, — сказал председательствующий, я с радостью узнала в нем школьного историка. Я и не подозревала, что он увлекается грибами.

— Это во-первых, — сказала сидевшая напротив меня пани Гражина, продавщица из киоска, которая часто оставляла для меня свежую газету. — Кроме того, там, возможно, до сих пор небезопасно, а кто-то из собравшихся, например, курит и захочет выйти на свежий воздух…

— Напоминаю, что курить в помещении запрещено, зато алкоголь можно пить только внутри, такое мы получили распоряжение. Иначе это подпадает под статью «Потребление алкоголя в общественном месте», что незаконно.

Собравшиеся зашептались.

— Как это? — воскликнул какой-то человек в жилете цвета хаки. — Я, например, курю, когда пью. И наоборот. Что же мне делать?

Председательствующий на собрании учитель истории явно расстроился, поднялся шум, все начали предлагать свои варианты решения проблемы.

— Можно стоять в дверях, рука с рюмкой — в помещении, а рука с сигаретой — на улице, — крикнул кто-то в конце зала.

— Дым все равно пойдет внутрь…

— Там есть крытая веранда. Веранда — это помещение или улица? — резонно поинтересовался кто-то еще.

Председательствующий громко постучал по столу, и в этот самый момент вошел опоздавший Председатель Общества, являвшийся также его почетным членом. Все умолкли. Председатель относился к числу тех людей, которые привыкли быть в центре внимания. С ранней юности он всегда входил в какое-нибудь правление: школьной организации, Харцерства Народной Польши, Совета гмины, Общества каменотесов, всевозможных попечительских советов. И хотя даже был избран на один срок депутатом, все продолжали называть его Председателем. Привыкший командовать, он моментально нашел выход.

— В самом деле, поставим на веранде столы и объявим эту территорию буферной зоной, — мило пошутил он, но почти никто не засмеялся.

Должна сказать, что Председатель был человеком статным, хоть его и портил большой живот. Уверенный в себе, обаятельный, а будившая доверие внушительность производила весьма положительное впечатление. О да, этот Человек родился, чтобы командовать. И ничего другого делать не умел.

Довольный собой Председатель произнес короткую речь о том, что даже после величайших трагедий жизнь должна идти вперед. Он все время шутил и постоянно обращался к «нашим очаровательным дамам». А также имел достаточно распространенное обыкновение злоупотреблять каким-нибудь выражением. В данном случае это были слова «в самом деле».

У меня имеется своя Теория насчет такого рода вкраплений: у каждого Человека есть слова, которые он употребляет слишком часто. Или неправильно. И такое выражение является ключом к его мыслям. Пан «Как бы», пан «В общем и целом», пан «Вроде как», пан «Блин», пани «А что — нет, что ли?», пан «Так сказать». Председатель был — пан «В самом деле». Случается, конечно, и мода на какое-нибудь выражение — точно так же, как, охваченные внезапным помешательством, люди бросаются носить одинаковые ботинки или одежду, они вдруг начинают массово употреблять какое-нибудь выражение. Недавно модным было «в общем и целом», а сейчас лидирует «актуальный».

— Светлой памяти покойный, в самом деле, — тут Председатель сделал такой жест, словно собирался перекреститься, — был моим другом, нас многое связывало. Он также был страстным грибником и в этом году непременно присоединился бы к нам. Это был, в самом деле, очень порядочный человек, очень многогранный. Давал людям работу, поэтому мы, в самом деле, должны чтить его память. Работа на улице не валяется. Он погиб при таинственных обстоятельствах, но Полиция, в самом деле, вскоре раскроет это дело. Однако мы не позволим себя запугать, в самом деле, не будем паниковать. Жизнь идет дальше, и мы не можем ее остановить. Мужайтесь, мои дорогие, наши очаровательные дамы, я за то, чтобы, в самом деле, положить конец сплетням и прекратить необоснованную истерию. Надо, в самом деле, доверять власти и придерживаться принципов. — Он сказал это так, словно вел предвыборную кампанию.

После чего покинул собрание. Присутствующие были в восторге.

Я не могла отделаться от впечатления, что человек, злоупотребляющий выражением «в самом деле», врет.

Участники собрания продолжили беспорядочную дискуссию. Кто-то снова вспомнил о прошлогоднем монстре из-под Кракова. Можно ли считать бал в здании склада, стоящего на опушке крупнейшего в округе лесного массива, безопасным мероприятием?

— Помните, в сентябре по телевидению показывали облаву, которую Полиция устроила на таинственное животное где-то под Краковом? Кто-то из жителей случайно снял на видео, как тот хищник бежит, кажется, это был молодой лев, — возбужденно рассказывал молодой человек. Мне показалось, что я видела его в доме Большой Ступни.

— Ты, наверное, что-то напутал. Лев? Здесь? — удивился человек в костюме защитного цвета.

— Это был не лев, а молодой тигр, — возразила пани Мэрифифа; я назвала ее так, поскольку она была высокой и нервной и шила для местных женщин причудливые платья, так что это имя очень ей подходило. — Я видела фотографию по телевизору.

— Не мешай ему, все он правильно говорит, — возмутились женщины.

— Два дня его разыскивала полиция, этого льва или тигра, в общем зверя, вызвали вертолеты и антитеррористическую бригаду, помните? Потратили полмиллиона, но не нашли.

— Может, он сюда перебрался?

— Говорят, убивал одним ударом лапы.

— Голову отгрызал.

— Душемор, — сказала я.

На мгновение воцарилась тишина. Даже оба Глухаря уставились на меня.

— Что такое душемор? — обеспокоенно спросила Мэрифифа.

— Это как раз и есть такое таинственное и неуловимое Животное. Животное-мститель.

Теперь все заговорили одновременно. Я заметила, что Матоха занервничал. Потирал ладони, будто собирался встать и придушить первого, кто попадется ему под руку. Было понятно, что собрание подошло к концу и никому уже не под силу навести тут порядок. Я чувствовала себя немного виноватой, что вообще вспомнила об этом Душеморе, но что поделаешь, у меня тоже есть своя миссия.

Нет, люди в нашей стране не умеют объединяться и действовать сообща, даже под флагом боровика. Мы — страна индивидуалистов-невротиков, каждый из которых, едва оказавшись среди прочих, принимается всех поучать, критиковать, оскорблять и демонстрировать свое несомненное превосходство.

Думаю, в Чехии все совсем иначе. Там люди умеют спокойно обсуждать проблемы, и никто ни с кем не спорит. Даже захоти они, ничего бы не получилось, ведь их язык не подходит для ссор.

* * *

Мы вернулись домой поздно, раздраженные. На обратном пути Матоха со мной не заговаривал. Я вела Самурая напрямик, по ухабам, и получала удовольствие, когда он швырял нас из стороны в сторону, преодолевая одну лужу за другой. Попрощались мы коротким: «Пока».

Я стояла в пустой темной кухне и чувствовала приближение уже привычного состояния — плача. Поэтому подумала, что будет лучше, если я перестану думать и чем-нибудь займусь.

Тогда я села к столу и написала это письмо:

В Полицию

Поскольку я не получила ответа на предыдущее письмо, невзирая на то, что, согласно закону, любая государственная организация обязана сделать это в течение 14 дней, вынуждена повторить свои объяснения, касающиеся недавних весьма трагических событий в нашей местности, и представить ряд наблюдений, которые прольют свет на таинственную смерть Коменданта и владельца Лисьей фермы Нутряка.

Хотя это напоминает несчастный случай при выполнении полицейским своей опасной работы или же трагическое стечение обстоятельств, следует, однако, спросить, установила ли Полиция, ЧТÓ ДЕЛАЛ ПОТЕРПЕВШИЙ В ЭТО ВРЕМЯ В ЭТОМ МЕСТЕ. Известны ли его мотивы, поскольку многим, в том числе и нижеподписавшейся, все это кажется весьма странным. Впрочем, нижеподписавшаяся была на месте смерти и заметила (это может оказаться важным для Полиции) огромное количество следов Животных, особенно Косуль. Было такое ощущение, что пострадавшего выманили из машины и завели в кусты, где прятался злосчастный колодец. Возможно, Косули, которых он преследовал, совершили самосуд.

Сходным образом выглядит ситуация со второй жертвой, хотя следов спустя столь продолжительное время не найти. Однако драматургию событий восстановить можно, учитывая то, как погиб покойный. Несложно представить себе ситуацию, при которой потерпевшего заманили в кусты, туда, где обычно расставляют силки. Он попался в ловушку и был умерщвлен (каким образом — предстоит установить).

В то же время хочу обратиться к глубокоуважаемой Полиции с призывом не отвергать саму идею того, что виновниками вышеуказанных трагических событий могут являться Животные. Я подготовила кое-какие материалы, способные пролить свет на эту проблему; ведь случаев совершения преступлений этими существами у нас действительно давно не было.

Следует начать с Библии, в которой четко говорится, что если Вол забодает женщину или мужчину до смерти, то Вола побить камнями. Святой Бернард отлучил от церкви рой Пчел, которые гудели, мешая ему работать. Пчелам пришлось отвечать за смерть Человека в Вормсе в 846 году. Тамошний сейм приговорил их к смертной казни через удушение. В 1394 году во Франции Свиньи убили и съели ребенка. Свиноматка была приговорена к повешению, однако шестерых ее детей помиловали, учитывая их юный возраст. В 1639 году во Франции, в Дижоне, суд приговорил Лошадь к казни за убийство Человека. Люди подавали в суд на Животных не только в связи с Убийствами, но и столкнувшись с тем, что противно природе. Так, например, в Базеле в 1471 году состоялся процесс против Курицы, которая несла необычно яркие яйца. Она была приговорена к смертной казни через сожжение на костре, как подозреваемая в сношениях с дьяволом. Здесь не могу не добавить от себя лично, что человеческая ограниченность и жестокость не знают границ.

Самый громкий процесс состоялся в 1521 году во Франции, это был иск против Крыс, нанесших жителям немалый урон. Горожане подали на них в суд, а Животным назначили государственного адвоката, которым оказался сообразительный юрист Бартоломео Шассен. Когда его клиенты не явились на первое слушание, адвокат внес ходатайство об отсрочке рассмотрения дела, утверждая, что территория обитания Крыс очень обширна, а кроме того, на пути в суд их подстерегает немало опасностей. Он даже обратился к судьям с просьбой гарантировать, что по дороге на судебное заседание принадлежащие истцам Кошки не причинят ответчикам вреда. К сожалению, суд не смог предоставить таких гарантий, так что рассмотрение дела откладывалось еще несколько раз. Наконец, после пламенной речи адвоката, Крысы были признаны невиновными.

В 1659 году в Италии владельцы уничтоженных Гусеницами виноградников подали на виновников в суд. Листы бумаги с текстом иска развесили на деревьях по всей округе, чтобы Гусеницы могли ознакомиться с предъявленным им обвинением.

Приводя эти известные исторические факты, я требую серьезного отношения к моим Подозрениям и Предположениям. Они свидетельствуют о том, что в европейской юрисдикции подобное мышление имело место и может считаться прецедентом.

В то же время прошу не наказывать Косуль и других предположительно Виновных Животных, поскольку действия, возможно ими совершенные, явились реакцией на бездушное и жестокое поведение потерпевших, которые, как я достоверно установила, были заядлыми охотниками.

С уважением,

Душейко.

Я поехала на почту на следующий день с самого утра. Хотела отправить письмо заказным, чтобы у меня была квитанция. Однако потом подумала, что все это без толку, ведь здание Полиции расположено прямо напротив почты, только дорогу перейти.

Когда я выходила, возле меня остановился автомобиль, из которого выглянул Стоматолог. Напившись, он вызывает такси и катается по округе, спуская заработанные на вырванных зубах деньги.

— Эй, пани Душенька, — воскликнул он. Лицо у него было красное, взгляд мутный.

— Душейко, — поправила я.

— День мести уже недалек. Полки ада на подходе, — крикнул он и помахал мне. Машина с визгом шин сорвалась с места и поехала в сторону Кудовы.

13. Ночной Охотник

Тот, кто мучает жука,

Будет мучиться века.

За две недели до бала грибников я пришла к Благой Вести, и в подсобке мы вместе пересмотрели кучу шмоток, подбирая что-нибудь подходящее для маскарадного костюма. К сожалению, выбор для взрослых оказался невелик. Большей частью попадались детские вещи, и здесь поводов для радости было хоть отбавляй; ребенок мог превратиться в кого угодно — в Жабу, в Зорро, в Бэтмена, в Тигра. Однако нам удалось найти вполне приличную волчью маску. Остальное мы смастерили сами — я решила нарядиться Волком. Костюм сидел на мне идеально и состоял из мехового комбинезона с лапами из вывернутых перчаток и маски. Все происходящее можно было отлично видеть через волчью пасть.

Хуже, увы, обстояло дело с Матохой. На такого крупного мужчину нам ничего не удалось подыскать. Все было малó. Наконец у Благой Вести родилась простая, но гениальная идея. Раз у нас уже имеется Волк… Оставалось только убедить в этом Матоху.

В день бала, с самого утра, оценивая урон, нанесенный моему подопытному горошку ночным ливнем, я заметила на дороге машину лесника и махнула ему, чтобы остановился. Это был приятный молодой человек, которого я мысленно называла Волчье Око, ибо, даю руку на отсечение, с его зрачками что-то не так — они всегда казались мне удлиненными и необычными. Он тоже приехал из-за грозы — подсчитывал по всей округе сломанные высокие ели.

— Вы знакомы с Плоскотелкой Красной? — спросила я у него, переходя от приветствия к сути дела.

— Знаком, — сказал он. — В общих чертах.

— А вам известно, что она откладывает яйца в стволы деревьев?

— К сожалению, известно. — Я видела, что он изо всех сил пытается понять, куда я клоню. — И таким образом уничтожает здоровые экземпляры. Но почему вы спрашиваете?

Я коротко осветила проблему. Рассказала почти все, что услышала от Бороса. Однако, встретив взгляд Волчьего Ока, поняла, что он принимает меня за сумасшедшую. Лесник снисходительно улыбнулся и заговорил со мной как с ребенком:

— Пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— Вы такая добрая женщина. Обо всем переживаете. Но вы же не думаете, что ради Плоскотелки мы прекратим вырубку деревьев? У вас чего-нибудь холодненького попить не найдется?

Я вдруг ощутила полный упадок сил. Волчье Око не воспринимал меня всерьез. Будь я Боросом или Черным Пальто, он бы, возможно, выслушал, пытался что-то доказывать, спорил. Но я была для него старухой, вконец спятившей в этой глуши. Бесполезной и ничтожной. Хотя нельзя сказать, что он плохо ко мне относился. Даже с симпатией, я чувствовала.

Я побрела домой, он следом. Уселся на террасе и выпил пол-литра компота. Глядя, как он пьет, я подумала, что могла бы добавить в этот компот сока ландыша или снотворного порошка, который выписал мне Али. А когда лесник заснет — запереть его в котельной и подержать там некоторое время на хлебе и воде. Или, наоборот, откармливать и ежедневно проверять по толщине пальца — годится ли уже на жаркое. Пускай поучится смирению.

— Нет больше дикой природы, — говорил он, и я вдруг поняла, кто он такой на самом деле, этот лесник — чиновник. — Слишком поздно. Природные механизмы нарушены и приходится всё контролировать, чтобы не произошла катастрофа.

— Нам грозит катастрофа из-за Плоскотелки?

— Разумеется, нет. Нам нужна древесина для лестниц, полов, мебели, бумаги. Как вы себе это представляете? Что мы станем ходить по лесу на цыпочках, потому что там размножается Плоскотелка Красная? Надо отстреливать лис, потому что иначе их популяция возрастет настолько, что это будет угрожать другим видам. Несколько лет назад зайцев развелось слишком много, они уничтожали посевы…

— Можно было бы разбрасывать контрацептивные средства, чтобы Животные перестали размножаться, а не убивать их.

— Ну-у, знаете, сколько это будет стоить, да и неэффективно. Один съест слишком мало, другой — слишком много. Нужно как-то все упорядочить, раз уж природа больше этим не занимается.

— Лисы… — начала было я, вспомнив почтенного Консула, прогуливавшегося в Чехию и обратно.

— Вот-вот, — перебил он меня. — Вы можете себе представить, какую угрозу представляют, например, лисы, выпущенные с фермы на волю? К счастью, часть из них уже переловили и отвезли на другую ферму.

— О нет, — застонала я. Мне трудно было смириться с этой мыслью, но я утешила себя, что они по крайней мере немного побыли свободными.

— Эти лисы уже не могли жить на воле, пани Душейко. Они бы погибли. Охотиться не умели, у них изменилось пищеварение, ослабли мышцы. Что им с их великолепного меха на свободе?

Волчье Око посмотрел на меня, и я заметила, что его радужка имеет очень неоднородную пигментацию. Зрачки же были самые обычные — круглые, как у всех.

— Не расстраивайтесь так. Не переживайте за судьбу всего мира. Все будет хорошо. — Он вскочил со стула. — Ну, за работу. Мы будем собирать эти ели. Не желаете купить немного дров на зиму? Дешевле обойдется.

Я не желала. Когда он уехал, я ощутила болезненную тяжесть собственного тела, мне действительно совершенно не хотелось идти ни на какой бал, да еще к занудным грибникам. Люди, которые целыми днями бродят по лесу в поисках грибов, не могут не быть жуткими занудами.

* * *

Мне было жарко и неудобно в моем костюме; хвост волочился по земле, и приходилось следить, чтобы на него не наступить. Я подъехала на Самурае к дому Матохи и в ожидании его любовалась пионами. Через некоторое время он появился на пороге. От восторга я потеряла дар речи. Матоха был в черных ботинках, белых чулках и прелестном цветастом платье с фартучком. На голове — красная шапочка, завязывавшаяся под подбородком лентами.

Он злился. Сел на переднее сиденье и до самого склада не сказал ни слова. Свой красный головной убор держал на коленях и надел лишь тогда, когда мы остановились у входа.

— Как видишь, у меня напрочь отсутствует чувство юмора, — заявил он.

Народ стал съезжаться сразу после службы за здравие грибников, как раз начинались тосты. Их с энтузиазмом подхватывал Председатель, настолько уверенный в собственном обаянии, что пришел в обычной одежде, изображая, таким образом, самого себя. Большинство гостей еще переодевались в туалете; видимо, не посмели явиться в костел в маскарадных костюмах. Но был здесь и ксендз Шелест, в своей черной сутане, с нездоровым цветом лица он тоже напоминал человека, только что нарядившегося ксендзом. Приглашенный Ансамбль деревенских домохозяек спел несколько народных песен, потом заиграл оркестр, состоявший из одного человека, который ловко управлялся с клавишными; он довольно удачно наигрывал разные хиты.

Так все это выглядело. Громкая и навязчивая музыка. Разговаривать под нее было трудно, так что все занялись салатами, бигосом и мясной нарезкой. В плетеных корзинах, имевших форму различных грибов, стояли бутылки водки. Поев и опрокинув пару рюмок, Шелест встал и попрощался. Лишь после этого люди пошли танцевать, будто присутствие ксендза их смущало. Звуки отражались от высокого потолка старого здания и с грохотом валились на танцующие пары.

Неподалеку от меня сидела, застыв в напряженной позе, миниатюрная женщина в белой блузке. Она напоминала мне Собаку Матохи, Марысю — такая была нервная и возбужденная. До этого я видела, как она подошла к подвыпившему Председателю и несколько секунд разговаривала с ним. Он наклонился к женщине, потом раздраженно поморщился. Схватил ее за плечо и, видимо, слишком сильно сжал, потому что она дернулась. Потом махнул рукой, словно отгоняя надоедливое Насекомое, и исчез среди танцующих пар. Поэтому я подумала, что это, наверное, его жена. Она вернулась к столу и теперь ковыряла вилкой бигос. А поскольку Матоха в костюме Красной Шапочки отнюдь не скучал, я подсела к ней и представилась.

— А, это вы, — сказала она, и на ее печальном лице возникла тень улыбки.

Мы попытались поговорить, но к громкой музыке прибавился еще и топот танцоров по деревянному полу. Бум-бум-бум. Чтобы разобрать, чтó она говорит, мне приходилось внимательно вглядываться в ее губы. Я поняла, что она хотела бы пораньше увезти мужа домой. Все знали, что Председатель если гуляет, то с поистине сарматским размахом и может навредить как себе, так и окружающим. Приходится потом заглаживать его выходки. А еще оказалось, что я учила их младшую дочь английскому, поэтому разговор пошел живее, тем более что девочка считала меня «cool»[19]. Очень приятный комплимент.

— Это правда, что именно вы нашли тело нашего Коменданта? — спросила меня женщина, отыскивая глазами высокую фигуру мужа.

Я подтвердила.

— И вы не испугались?

— Разумеется, испугалась.

— Знаете, все это друзья моего мужа. У них были очень близкие отношения. Муж, видимо, тоже испугался, хотя я не знаю точно, какие именно дела их связывали. Меня только одно беспокоит… — Она заколебалась и замолчала. Я посмотрела на нее, ожидая окончания фразы, но женщина лишь покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

Музыка стала еще более оглушительной и лихой — заиграли «Эй, сокóлы»[20]. Все, кто еще сидел, как ошпаренные повскакали со своих мест и пустились в пляс. Я не собиралась перекрикивать человека-оркестр.

Когда ее муж на мгновение вынырнул из толпы с какой-то красивой Цыганкой, жена дернула меня за волчью лапу.

— Пойдемте покурим.

Она сказала это так, что стало совершенно не важно, курят здесь или нет. Поэтому я не возразила, хоть и бросила курить лет десять назад.

Мы пробрались через толпу, нас толкали и тянули танцевать. Бал грибников обратился в дионисийскую оргию. Мы с облегчением остановились на свежем воздухе, в пятне света, падавшего из окон склада. Был мокрый июньский вечер, пахло жасмином. Только что прошел теплый дождь, но небо ничуть не прояснилось. Казалось, вот-вот польет снова. Я вспомнила такие вечера из своего детства и вдруг загрустила. Я не была уверена, что хочу разговаривать с этой встревоженной, растерянной женщиной. Она нервно закурила, глубоко затянулась и сказала:

— Я не могу об этом не думать. Мертвые тела. Знаете, вернувшись с охоты, он швыряет на кухне четверть косули. Они обычно делят ее на четверых. Темная кровь растекается по столу. Затем он режет тушу на куски и кладет в морозилку. Проходя мимо холодильника, я каждый раз думаю, что там лежит расчлененное тело. — Она снова затянулась. — Или зимой подвешивает мертвых зайцев на балконе, чтобы мясо стало мягче, и они висят там с открытыми глазами и запекшейся на носу кровью. Знаю, знаю, это все нервы, я слишком впечатлительная, и мне надо лечиться.

Женщина посмотрела на меня с внезапной надеждой, будто ждала с моей стороны возражений, а я подумала, что в этом мире еще остались нормальные люди.

Но даже не успела ответить, потому что она заговорила снова:

— Помню, я, когда была маленькой, слышала рассказы о Ночном Охотнике. Знаете?

Я покачала головой.

— Это местная легенда, кажется, еще немецкая. Будто по ночам тут рыскал Ночной Охотник, преследовавший плохих людей. Он летал на черном аисте в сопровождении собак. Люди его боялись, ночью запирались на все замки. И вот какой-то парень, местный или, может, из Новой Руды или Клодзко, крикнул в печную трубу: мол, давай, Ночной Охотник, подстрели кого-нибудь для меня. Несколько дней спустя к парню в дымоход упала четверть человеческого тела, и так происходило еще трижды, пока останки не сложили вместе и не похоронили. Охотник с тех пор не появлялся, а его собаки превратились в мох.

Я вздрогнула от холода, которым вдруг пахнуло из леса. Эта картинка — превращающиеся в мох Собаки — все еще стояла у меня перед глазами. Я поморгала.

— Странная байка, как ночной кошмар, верно? — Женщина снова закурила, и теперь я заметила, что у нее дрожат руки.

Мне хотелось как-то ее успокоить, но я понятия не имела как. Я никогда в жизни не видела человека на грани нервного срыва, поэтому положила волчью лапу ей на плечо и легонько погладила.

— Вы хороший Человек, — сказала я, а она посмотрела на меня глазами Марыси и вдруг заплакала. Она плакала тихонько, как маленькая девочка, только плечи вздрагивали. Это продолжалось долго, видимо, ей много всего надо было выплакать. Мне пришлось стать свидетелем этого, стоять рядом и смотреть. Кажется, она ничего другого от меня и не ждала. Я обняла ее, и мы стояли так вместе — ненастоящий Волк и хрупкая женщина — в пятне света. По нашим фигурам мелькали тени танцоров.

— Поеду домой. Сил больше нет, — жалобно сказала она.

Из клуба доносился громкий топот. Опять танцевали под «Эй, соколы», в версии диско, видимо, эта песня имела больший успех, чем другие, поэтому до нас то и дело доносилось: «Эй! Эй!» Словно пушечные залпы. Я на мгновение задумалась.

— Поезжай, — решила я. Оттого, что мы перешли на ты, я испытала облегчение. — Подожду твоего мужа и отвезу его. Я готова. Все равно соседа ждать. Где вы живете?

Она назвала одну из улиц за Поворотом Воловьего Сердца. Я знала, где это.

— Ни о чем не беспокойся, — сказала я. — Сделай себе ванну и отдохни.

Женщина достала из сумки ключи и засомневалась:

— Иногда я думаю, что можно совсем не знать человека, с которым прожил столько лет. — Она смотрела мне в глаза с таким ужасом, что я замерла. Я поняла, чтó она имеет в виду.

— Нет, это не он. Точно не он. Я уверена, — ответила я.

Теперь уже женщина взглянула на меня вопросительно. Я засомневалась, стоит ли вообще говорить ей об этом.

— Когда-то у меня жили две Собаки, они очень следили, чтобы все было поделено поровну, честно — еда, ласки, привилегии. У Животных вообще очень сильно развито чувство справедливости. Помню их взгляд, когда я была неправа, например, ругала их понапрасну или не держала слово. Тогда они смотрели с таким укором, словно не понимали, как я могла нарушить священный уговор. Я училась у них азам справедливости. — Я на мгновение умолкла, а потом добавила: — У нас есть мировоззрение, а у Животных — мироощущение, понимаешь?

Она снова закурила.

— И что с ними случилось?

— Умерли.

Я поплотнее натянула на лицо волчью маску.

— У них были собственные игры, они могли друг друга обмануть забавы ради. Стоило одной найти какую-нибудь старую кость, другая, не зная, как ее отобрать, делала вид, будто по дороге едет машина, которую надо облаять. Тогда первая бросала кость и неслась к обочине, не догадываясь, что тревога ложная.

— В самом деле? Как люди.

— Они даже больше походили на людей, чем люди. Были ласковее, мудрее, радостнее… А людям кажется, будто с Животными можно сделать что угодно, что они — как вещи. Думаю, что моих Собак застрелили охотники.

— Да нет, зачем бы они стали это делать? — обеспокоенно спросила жена Председателя.

— Они говорят, что убивают только одичавших Собак, которые угрожают диким Животным, но это вранье. Охотники подходят к самым домам.

Я хотела еще сказать о мести Животных, но вспомнила предостережения Дэна, который просил не распространяться о моих Теориях. В темноте наши лица сделались неразличимы.

— Глупости, — сказала она. — Никогда не поверю, что он застрелил собаку.

— А разве такая уж большая разница между Зайцем, Собакой и Свиньей? — спросила я, но она не ответила.

Села в машину и резко тронулась с места. Это был большой, навороченный «Джип чероки». Давний знакомец. Интересно, как такая маленькая, хрупкая женщина справляется с таким огромным автомобилем, подумала я и вернулась к грибникам, потому что в этот момент снова пошел дождь.

Матоха, у которого забавно алели щеки, танцевал с пышнотелой краковянкой и выглядел вполне довольным жизнью. Я смотрела на него. Он двигался грациозно, без нарочитости, уверенно вел партнершу. Наверное, заметил, что я за ним наблюдаю, и вдруг причудливо ею крутанул. Он явно забыл, как выглядит, поэтому зрелище было смешное — две танцующие женщины, одна огромная, вторая — крошка.

После этого танца объявили результаты конкурса на лучший костюм. Выиграли супруги из Трансильвании, переодетые мухоморами. Приз — атлас грибов. Второе место досталось нам, мы получили торт в виде гриба. Пришлось вместе станцевать перед публикой в костюмах Красной Шапочки и Волка, после чего о нас благополучно забыли. Лишь теперь я опрокинула рюмку водки и, пожалуй, не прочь была развлечься, можно бы даже под «Эй, соколы» сплясать. Но Матоха уже засобирался домой. Он беспокоился за Марысю, которую еще ни разу не оставлял надолго, она ведь пережила стресс в сарае Большой Ступни. Я сказала, что пообещала отвезти Председателя домой. Большинство мужчин остались бы, чтобы помочь мне справиться с этой непростой задачей, но только не Матоха. Он нашел кого-то, кто тоже хотел уехать пораньше, может даже ту самую красивую Цыганку, и исчез отнюдь не по-джентльменски. Ну что ж, я привыкла: вечно самую тяжелую работу приходится выполнять самой.

* * *

Под утро мне снова приснился тот сон. Я спустилась в котельную, и они опять были там — мои Мать и Бабушка. Обе в летних цветастых платьях, обе с сумочками, будто собирались в костел, да позабыли дорогу. Когда я начала упрекать их, они отвели взгляд.

— Мама, что вы тут делаете? — сердито спросила я. — Разве так можно?

Они стояли между кучей дров и печкой, абсурдно нарядные, хотя узоры на их платьях казались поблекшими и застиранными.

— Идите отсюда! — прикрикнула я на них, но слова вдруг застряли у меня в горле. Потому что со стороны гаража послышались шорохи и нарастающий шепот.

Я обернулась в ту сторону и увидела, что там стоит масса народу: женщины, мужчины и дети в посеревших, странно праздничных нарядах. Их взгляды тоже испуганно блуждали, словно эти люди не понимали, чтó, собственно, они здесь делают. Они в огромном количестве появлялись откуда-то, толпились в дверях, не зная, можно ли войти. Суетливо перешептывались, шаркали подошвами по каменному полу котельной и гаража. Напиравшие толпы теснили первые ряды вперед. Меня охватил настоящий ужас.

Я нащупала за спиной ручку и украдкой, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула оттуда. Потом трясущимися от страха руками долго запирала дверь котельной на засов.

* * *

Когда я проснулась, испуг после сна не прошел. Я не могла найти себе места и подумала, что самое лучшее, что можно сделать, — зайти к Матохе. Солнце было еще низко, спала я недолго. Над всем стоял легкий туман, который вот-вот превратится в росу.

Матоха открыл мне, заспанный. Видимо, он не очень тщательно умылся, потому что на щеках виднелись следы нарисованного мною накануне румянца.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Я не знала, чтó ему ответить.

— Заходи, — пробормотал он. — Как ты вчера, справилась?

— Нормально. Все в порядке, — ответила я коротко, зная, что Матоха любит короткие вопросы и короткие ответы.

Я села, а он стал заваривать кофе. Сначала долго чистил кофеварку, меркой наливал воду, и мне казалось, что он все время разговаривает. Очень странное оживление. Неумолкающий Святополк.

— Мне всегда хотелось увидеть, чтó у тебя там, в этом ящике, — сказала я.

— Пожалуйста. — Он выдвинул ящик и показал: — Смотри, только самое необходимое.

— Точь-в-точь, как у меня в Самурае.

Ящик выдвигался бесшумно, достаточно было слегка потянуть пальцем. Там лежали аккуратно разложенные по красивым серым ячейкам кухонные Орудия. Скалка, венчик для яиц, крошечный венчик для молока на батарейках, ложка для мороженого. И еще Орудия, которые я даже назвать не умею, — какие-то длинные ложки, лопаточки, странные крючки. Все это напоминало хирургические инструменты, предназначенные для сложных операций. Было видно, что хозяин тщательно за ними ухаживает, все блестело, все на своих местах.

— Что это такое? — спросила я, взяв в руки широкий металлический пинцет.

— Это щипчики для фольги, если вдруг она приклеится к рулону, — сказал Матоха и разлил кофе по чашкам.

Затем взял маленький венчик, с его помощью взбил молоко и налил в кофе. Вынул из ящика набор трафаретов и коробочку с какао. На мгновение задумался, какой узор выбрать, и остановился на сердечке. Посыпал какао, и на белоснежной пенке возникло коричневое сердце. Матоха широко улыбнулся.

Я потом еще возвращалась мыслями к этому ящику. Подумала, что его вид меня удивительно успокаивает. И что, в сущности, я бы и сама хотела быть таким полезным Орудием.

В понедельник уже всем было известно, что Председатель умер. Его обнаружили в воскресенье вечером женщины, которые пришли убирать после бала. Кажется, одна из них находится в шоковом состоянии и доставлена в больницу.

* * *

В Полицию

Я понимаю, что у глубокоуважаемой Полиции имеются какие-то крайне важные причины не отвечать на письма (не являющиеся анонимками) граждан. Не стану гадать, чтó это за причины, однако позволю себе вернуться к теме, которую уже поднимала в предыдущем письме. Замечу также, что ни Полиции, ни кому-либо другому не желаю испытать на себе подобное пренебрежительное отношение. Гражданин, игнорируемый учреждением, в определенном смысле обречен на небытие! Но следует помнить: кто не имеет прав, тот не обременен и обязанностями.

Хочу сообщить, что мне удалось раздобыть дату рождения (к сожалению, без указания времени, что делает мой Гороскоп неточным) потерпевшего Нутряка, и я обнаружила в космограмме нечто чрезвычайно интересное, полностью подтверждающее Гипотезу, которую я уже высказывала прежде.

Итак, оказывается, что у вышеуказанного пострадавшего на момент смерти Марс был в транзите к Венере, что, согласно принципам традиционной Астрологии, отсылает к пушным Животным. В то же время Солнце в Рыбах указывает на уязвимые части тела, в данном случае — на щиколотки. Итак, похоже, что смерть потерпевшего была точно предсказана его радиксом. Таким образом, если бы Полиция учитывала предостережения Астрологов, это могло бы многих людей уберечь от несчастья. Расположение планет со всей очевидностью свидетельствует о том, что виновниками этого ужасного Убийства стали пушные Животные, скорее всего Лисы, дикие или те, что сбежали с фермы (или же эти две группы действовали по предварительному сговору), каким-то образом загнавшие жертву в силки, которые там уже много лет ставят люди. Пострадавший попал в чрезвычайно жестокую ловушку под названием «виселица» и на некоторое время завис в воздухе.

Это открытие подводит нас к ряду общих выводов. Обращаю внимание глубокоуважаемой Полиции на то, где у всех потерпевших находился Сатурн. Сатурн у всех у них находился в животных знаках, а у господина Председателя — вдобавок в Тельце, что предвещает внезапную смерть от удушения, причиненную Животным…

Прилагаю также вырезку из газеты, где анализируется сообщение о некоем прежде неизвестном Животном, замеченном в районе Ополе. Будто бы оно убивает других Животных одним ударом лапы в грудь. Недавно я видела по телевизору видео, снятое на мобильный телефон, там отчетливо виден молодой Тигр. Все это происходит в окрестностях Ополе, то есть неподалеку от нас. Может, это какие-то Животные из зоопарка, уцелевшие во время наводнения и теперь живущие на свободе? В любом случае дело стоит расследовать хотя бы потому, что местное население, как я заметила, постепенно охватывает болезненный страх, даже паника…

Я писала письмо, когда кто-то робко постучал в дверь. Это была Писательница, Пепельная.

— Пани Душейко, — сказала она с порога. — Что у нас тут происходит? Вы слышали?

— Не стойте на пороге, сквозняк. Заходите.

На ней был шерстяной свитер с пуговицами, длинный, почти до пят. Она просеменила в комнату и присела на край стула.

— Что же с нами будет? — драматически спросила Писательница.

— Боитесь, что и нас убьют Животные?

Она вскинулась.

— Я не верю в ваши теории. Это абсурд.

— Мне казалось, что у вас, как у Писательницы, имеется фантазия и что вы способны дать волю воображению, а не прятаться от того, что на первый взгляд кажется невероятным. Вы должны знать, что то, во что можно поверить, похоже на правду, — процитировала я Блейка, и это, кажется, произвело на нее некоторое впечатление.

— Я бы ни строчки не написала, если бы обеими ногами не стояла на земле, пани Душейко, — сказала она тоном чиновницы, а потом добавила тише:

— Не могу себе этого представить. Скажите, его задушили жуки?

Я возилась с чаем. Черным. Пусть наконец попробует настоящий Чай.

— Да, — ответила я, — он весь был в этих насекомых, они залезли к нему в рот, в легкие, желудок, уши. Женщины говорили, что тело было полностью покрыто Жуками. Я этого не видела, но отлично себе представляю. Повсюду Плоскотелка Красная.

Она пристально смотрела на меня. Я не сумела разгадать ее взгляд.

И угостила кофе.

14. Падение

Тот, кто хитро вопрошает,

Как ответить, сам не знает.

За мной приехали с самого утра и сказали, что я должна дать показания. Я ответила, что постараюсь зайти к ним на этой неделе.

— Вы нас не поняли, — возразил молодой полицейский, тот самый, что когда-то работал с Комендантом. После смерти начальника его повысили, и теперь он руководил полицейским участком. — Вам придется проехать с нами прямо сейчас, в Клодзко.

Он сказал это таким тоном, что я не стала возражать. Только заперла дом и на всякий случай взяла с собой зубную щетку и свои таблетки. Еще не хватало, чтобы у меня там приступ случился.

Поскольку две недели шли дожди и все залило, мы поехали длинным путем, по асфальтовой дороге, более безопасной. Когда машина спускалась с Плоскогорья в котловину, я увидела стадо Косуль; они остановились и без страха смотрели на полицейский «газик». Я с радостью убедилась, что не знаю их — новое стадо, которое, видимо, пришло из Чехии в нашу плодородную зеленую долину. Полицейские к Косулям интереса не проявили. Они не разговаривали ни со мной, ни друг с другом.

Мне дали кружку растворимого кофе с искусственными сливками, и допрос начался.

— Вы должны были отвезти Председателя домой? Это правда? Расскажите нам, пожалуйста, подробно, по минутам, чтó вы видели?

И еще множество подобных вопросов.

Особо рассказывать мне было нечего, но я постаралась точно изложить все детали. Объяснила, что решила подождать Председателя у входа, потому что в зале было очень шумно. Никто больше не вспоминал о буферной зоне, все курили в помещении, и от этого я плохо себя чувствовала. А потому села на ступеньки и наблюдала за небом.

После дождя на нем появился Сириус, поднялась ручка Большой Медведицы… Я задумалась, видят ли нас звезды. А если да, то что они о нас думают? В самом ли деле они знают наше будущее, сочувствуют ли нам? Из-за того, что мы застряли в сегодняшнем дне и лишены возможности сдвинуться с места. Но я подумала и о том, что, несмотря на все, несмотря на нашу хрупкость и неведение, мы имеем над звездами огромное преимущество — на нас работает время, предоставляя редкую возможность превратить страдающий и больной мир в счастливый и спокойный. А вот звезды накрепко привязаны к собственной силе и, в сущности, не могут нам помочь. Они лишь проектируют сети, ткут на космических станках основу, которую нам предстоит заполнить собственным узором. И тогда мне пришла в голову интересная Гипотеза. Может, звезды относятся к нам так же, как мы, например, к своим Собакам — осознавая больше, чем они, мы в определенные моменты лучше знаем, чтó для них будет хорошо; водим их на поводке, чтобы они не потерялись, стерилизуем, чтобы беспорядочно не размножались, показываем ветеринару, чтобы не болели. Они не понимают, чтó это, зачем, с какой целью. Но подчиняются. Так, может, и мы должны подчиниться влиянию звезд, но одновременно разбудить в себе человеческое чутье. Вот о чем я думала, сидя в тени на этих ступеньках. А когда увидела, что большинство гостей выходят и пешком или на машинах направляются домой, зашла внутрь, чтобы напомнить Председателю, что отвезу его домой. Но его не было ни в зале, ни в других помещениях. Я проверила туалеты и обошла все здание. Расспрашивала разгоряченных грибников, куда он подевался, но никто не сумел ничего толком объяснить. Одни еще напевали «Эй, соколы», другие приканчивали пиво, причем, наплевав на запрет, допивали его на улице. Поэтому я подумала, что Председателя захватил с собой кто-то из уехавших раньше, а я просто не заметила. Я и сейчас убеждена, что это было резонное предположение. Что плохого могло произойти? Даже если он спьяну заснул где-нибудь в лопухах, то Ночь теплая, никакая опасность ему не грозит. Я не заподозрила ничего дурного, поэтому взяла Самурая и мы вернулись домой.

— Кто такой Самурай? — спросил полицейский.

— Друг, — ответила я, поскольку так оно и было.

— Фамилия?

— Самурай «Сузуки».

Он смутился, а второй улыбнулся в усы.

— Скажите нам, пожалуйста, пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— …Душейко. У вас есть какие-то подозрения, у кого мог иметься мотив для того, чтобы причинить Председателю зло?

Я удивилась.

— Вы не читаете мои письма. А ведь я все там объяснила.

Они переглянулись.

— Нет, мы серьезно спрашиваем.

— А я серьезно отвечаю. Я вам писала. Впрочем, до сих пор ни одного ответа не получила. Это невежливо — не отвечать на письма. Статья 171, параграф 1, гласит, что допрашиваемому следует предоставить возможность свободно высказаться в пределах, определяемых интересами дела, и только потом можно задавать вопросы, призванные дополнить, прояснить или проверить сказанное.

— Вы правы, — сказал первый.

— Это правда, что он был весь облеплен Жуками? — спросила я.

— Мы не можем ответить на ваш вопрос. Это тайна следствия.

— А как он умер?

— Здесь мы задаем вопросы, а не наоборот, — сказал первый, а второй добавил:

— Свидетели видели, как вы разговаривали с Председателем во время мероприятия, на крыльце.

— Это правда, я сказала, что отвезу его домой, так просила его жена. Но он, кажется, не слишком хорошо понимал, чтó ему говорят. Я подумала, что лучше просто подожду, пока бал закончится и он соберется уходить.

— Вы были знакомы с Комендантом?

— Разумеется, была. Вам ведь это хорошо известно, — сказала я молодому. — Зачем спрашивать, если сами знаете? Времени не жалко?

— А с Анзельмом Нутряком?

— Так его звали Анзельм? Никогда бы не подумала. Как-то раз я встретила его здесь, на мостике. Он был со своей подругой. Давно, года три назад. Мы немного поболтали.

— О чем?

— Да так, вообще я уже не помню. С нами была эта женщина, она все подтвердит.

Я знала, что Полиция любит, чтобы все факты были подтверждены.

— Это правда, что вы вели себя агрессивно во время охоты — здесь, неподалеку?

— Я бы сказала, что вела себя гневно, а не агрессивно. Это большая разница. Я выражала свой Гнев по поводу убийства Животных.

— Вы угрожали охотникам?

— Иногда Гнев заставляет говорить разные слова, но он же потом заставляет их забывать.

— Есть свидетели, которые утверждают, что вы кричали, цитирую. — Тут он заглянул в разложенные на столе бумаги: «Убью (нецензурное слово), вас постигнет кара за эти преступления. Стыда у вас нет, ничего не боитесь. Я вам башки пооткручиваю».

Он зачитал это безразличным тоном, и меня это рассмешило.

— Почему вы улыбаетесь? — обиженно поинтересовался второй.

— Потому что мне кажется смешным, что я могла говорить такие вещи. Я человек спокойный. Может, ваш свидетель преувеличивает?

— Вы отрицаете, что вас вызывали на коллегию из-за того, что вы опрокинули и сломали амвон?

— Нет, я вовсе не собираюсь это отрицать. Я заплатила штраф. На то есть соответствующие документы.

— А на что нет соответствующих документов? — спросил первый полицейский — как он полагал, коварно, но я, по-моему, мудро вышла из положения:

— Знаете, на многое. И в моей жизни, и в вашей. Всего при помощи слов не расскажешь, что уж говорить об официальных документах.

— Зачем вы это сделали?

Я посмотрела на него так, словно он с луны свалился.

— Зачем вы спрашиваете о том, что и сами хорошо знаете?

— Отвечайте на вопросы. Мы должны занести это в протокол.

Я совсем расслабилась.

— А-а-а. Ну что ж, повторяю: чтобы из них не стреляли по Животным.

— Откуда вам так хорошо известны некоторые детали преступления?

— Какие?

— Например, касающиеся господина Председателя. Откуда вы знали, что этот жук — Плоскотелка Красная? Вы сказали об этом Писательнице.

— О, я так сказала? Здесь много этих Жуков.

— Так откуда? От этого энто… мужика, занимающегося насекомыми, который жил у вас весной?

— Возможно. Но прежде всего из Гороскопов, я вам уже объясняла. В Гороскопах есть всё. Вплоть до мельчайших подробностей. Даже то, как вы себя сейчас чувствуете, какого цвета предпочитаете нижнее белье. Надо только уметь все это увидеть. У Председателя были крайне плохие аспекты в третьем доме, а это дом мелких Животных. И Насекомых тоже.

Полицейские не удержались и многозначительно переглянулись; с моей точки зрения, это было невежливо. В своей работе они ничему не должны удивляться. Я продолжила очень уверенно, поняв, что эти двое сообразительностью не отличаются:

— Я занимаюсь Астрологией много лет и имею большой опыт. Все со всем связано, и всех нас опутывают сети всевозможных корреляций. Вам бы следовало преподавать это в полицейских школах. Это серьезная, давняя традиция. Еще со времен Сведенборга.

— Кого? — хором спросили они.

— Сведенборга, шведа.

Я заметила, что один из них записал себе эту фамилию.

Так они беседовали со мной еще два часа, а после обеда ознакомили с решением задержать на сорок восемь часов и провести в моем доме обыск. Я лихорадочно вспоминала, не валяется ли где-нибудь на поверхности грязное белье.

Вечером мне передали пакет, и я догадалась, что это от Дэна и Благой Вести. Внутри были две зубные щетки (зачем две? Может, утренняя и вечерняя?), ночная рубашка, роскошная и сексуальная (небось Благая Весть нарыла в новой партии вещей), что-то сладкое и сборник стихов Блейка в переводах некоего Фостовича. Милый Дэн.

Я впервые попала в настоящую тюрьму, и это оказалось очень тяжелым испытанием. Камера была чистой, бедной и мрачной. Едва закрылась дверь, меня охватила паника. Сердце стучало в груди, и я боялась, что начну кричать. Села на нары и боялась пошевелиться. В этот момент я подумала, что лучше умереть, чем провести в таком месте оставшуюся жизнь. Да, вне всяких сомнений. Я не спала всю ночь, даже не прилегла. Просидела в этой позе до утра. Потная и грязная. Казалось, язык и губы испачканы словами, которые я произнесла накануне.

Искры появляются из самого источника сияния и состоят из чистейшего света — так гласят древнейшие легенды. Когда предстоит родиться человеческому Существу, искра начинает падать. Сперва летит через тьму космического пространства, потом через галактики и, наконец, прежде чем упасть сюда, на Землю, ударяется, бедная, об орбиты планет. Каждая из них пачкает искру какими-нибудь Свойствами, та тускнеет и блекнет.

Сначала Плутон определяет рамки этого космического эксперимента и открывает свои главные принципы — жизнь есть явление преходящее, после нее наступает смерть, которая в конце концов позволит искре выбраться из ловушки; иного выхода нет. Жизнь — нечто вроде учебного полигона, здесь действуют строгие правила. Отныне будет учитываться все, что ты сделаешь, каждая мысль, каждый поступок, но не для того, чтобы позже наказать тебя или вознаградить, а потому, что они формируют твой мир. Так действует этот механизм. Далее, опускаясь, искра пересекает пояс Нептуна и теряется в его туманных испарениях. В виде утешения Нептун дарит ей всевозможные иллюзии, сонное воспоминание о выходе, сны о полетах, воображение, наркотики и книги. Уран снабжает нас склонностью к бунтарству, он будет служить доказательством происхождения искры. Когда искра проходит кольца Сатурна, становится очевидно, что внизу ждет тюрьма. Трудовые лагеря, больницы, правила и формуляры, немощное тело, смертельная болезнь, потеря любимого человека. Однако Юпитер утешает ее, одаряя достоинством и оптимизмом — прекрасный дар по имени «как-нибудь-да-будет». Марс добавляет силы и агрессии, они наверняка пригодятся. Пролетая мимо Солнца, искра слепнет, и от прежнего обширного сознания остается лишь крошечное, карликовое, обособленное «Я», и с этим уже ничего не поделаешь. Так я себе это представляю: торс, увечное бытие с оборванными крыльями, Муха, замученная жестокими детьми; кто знает, каково ей там, во Тьме? Слава Богиням, что дальше на пути к Падению оказывается Венера. От нее искра получит дар любви, искреннего сострадания, единственное, что способно спасти ее саму и другие искры — благодаря Венериным дарам они смогут поддерживать друг друга и объединяться. Перед самым Падением встретится еще одна небольшая и странная планета, напоминающая загипнотизированного Кролика, она не вращается вокруг собственной оси, а стремительно движется, вглядываясь в Солнце — Меркурий. Он дарит язык, способность к общению. Пролетая мимо Луны, искра получает от нее нечто неуловимое — душу.

И лишь тогда падает на Землю и сразу облекается в тело. Человеческое, животное или растительное.

Вот как это происходит.

Меня выпустили на следующий день, еще до истечения этих злосчастных сорока восьми часов. За мной приехали все трое, я бросилась им в объятия, будто провела в тюрьме долгие годы. Дэн расплакался, а Благая Весть и Матоха напряженно молчали на заднем сиденье. Было видно, что они гораздо сильнее напуганы тем, что произошло, чем я, и в конце концов мне же и пришлось их утешать. Я попросила Дэна остановиться возле магазина, мы купили мороженого.

Однако, честно говоря, я стала очень рассеянной после этого короткого пребывания в камере. Не могла смириться с мыслью, что полицейские обыскали мой дом, с тех пор я повсюду чувствовала их присутствие; они рылись в ящиках, в шкафах и в письменном столе. Ничего не обнаружили, ну так а что они могли обнаружить? Но порядок был нарушен, покой исчез. Я слонялась по дому не в состоянии ни за что приняться. Разговаривала сама с собой и осознавала, что дела мои не слишком хороши. Меня тянуло к большим окнам — я останавливалась возле них и не могла оторвать глаз от увиденного — волнующейся рыжеватой травы, ее танца под невидимым ветром, виновником этого движения. И от переменчивых зеленых пятен всех оттенков. Я задумывалась и теряла час за часом. Например, оставила ключи в гараже и неделю не могла их найти. Сожгла чайник. Вытаскивала из морозильника овощи и вспоминала о них только тогда, когда они высыхали и портились. Краем глаза видела, сколько всего происходит в моем доме — люди входили и выходили, шли из котельной наверх, в сад и возвращались обратно. Девочки весело носились в сенях. Мама сидела на террасе и пила чай. Я слышала, как звякает, ударяясь о чашку, ложечка, как мама вздыхает, протяжно и печально. Все стихало лишь тогда, когда приезжал Дэн; почти всегда вместе с Благой Вестью, если только на следующий день ей не надо было принимать товар.

Однажды, когда боли усилились, Дэн вызвал «скорую». Оказалось, что мне надо лечь в больницу. Это было удачное время для приезда «скорой» — август, сухая ровная дорога, отличная погода, и — хвала планетам — я приняла утром душ, и ноги у меня были чистенькие.

Я лежала в палате, на удивление пустой, с открытыми окнами, через которые проникали с дачных участков ароматы — спелых помидоров, сухой травы, сжигаемых сорняков. Солнце вошло в созвездие Девы, а та уже готовилась к осени и делала запасы на зиму.

Меня, конечно, навещали, но ничто так не смущает человека, как посещение больного. Ей-богу, не знаешь, как себя вести. Любой разговор в этом неприятном месте получается неестественным и натянутым. Надеюсь, они не в обиде на меня за то, что я их выпроваживала.

Ко мне на кровать часто присаживался дерматолог Али. Он заходил из соседнего отделения и всегда приносил мне зачитанные до дыр газеты. Я рассказывала ему о своем мосте в Сирии (интересно, стоит ли он еще), а Али — о том, как работал с кочевыми племенами в пустыне. О том, что одно время был у них врачом. Перемещался вместе с кочевниками, наблюдал, лечил. Постоянно в движении. Он и сам кочевник. Ни в одной больнице не задерживался дольше двух лет — вдруг что-то начинало его беспокоить, и он искал другую работу, в другом месте. Бросал пациентов — едва те, преодолев всевозможные предубеждения, успевали наконец к нему привыкнуть: в один прекрасный день на двери кабинета появлялась записка, что, мол, доктор Али больше не принимает. Кочевой образ жизни и происхождение, разумеется, заставляли различные спецслужбы проявлять к нему интерес — телефон Али постоянно прослушивается. Так он, во всяком случае, утверждал.

— А у вас есть какие-то свои Недомогания? — спросила я однажды.

Конечно, они у Али имелись. Каждую зиму он впадал в депрессию, а комната в рабочем общежитии, которую выделила ему гмина, только усугубляла меланхолию. У него была одна ценная вещь, которую он приобрел за годы работы, — большая лампа, которая излучала свет, похожий на солнечный, и таким образом должна была подбадривать Али. Вечерами он часто сидел, подставив лицо этому искусственному Солнцу, и мысленно бродил по пустыням Ливии, Сирии, а может Ирака.

Я размышляла о том, каким может быть его Гороскоп. Но чувствовала себя слишком слабой, чтобы заняться расчетами. На этот раз мне в самом деле было худо. С сильной фотоаллергией я лежала в затемненной палате; кожа покраснела, потрескалась, жжение было такое, будто ее терзали крошечные скальпели.

— Вам следует избегать Солнца, — предостерегал меня Али. — Никогда не видел такой кожи, вы просто возданы для жизни в подземелье.

Али смеялся, потому что не в силах был такое вообразить — он, весь обращенный к Солнцу, точно подсолнух. Я же напоминала белый корень цикория, картофельный побег — мне бы провести всю оставшуюся жизнь в котельной.

Я восхищалась тем, что у него — как он утверждал — было ровно столько вещей, сколько нужно, чтобы в любой момент успеть за час сложить их в два чемодана. Я решила этому у него поучиться. Пообещала себе, что начну упражняться, как только выйду из больницы. Рюкзак и ноутбук — этого должно быть достаточно каждому Человеку. Таким образом, куда бы ни забросила Али судьба, он всегда дома.

Этот врач-бродяга напомнил мне, что не стоит слишком задерживаться на одном месте, так что с собственным домом я, очевидно, переборщила. От моего смуглого врача я получила в подарок джалабию — белую рубашку до щиколоток с длинными рукавами и застежкой под горло. Али сказал мне, что белый цвет действует как зеркало и отражает солнечные лучи.

Во второй половине августа мое состояние ухудшилось настолько, что меня перевезли во Вроцлав для обследования, о котором я не слишком задумывалась. Я постоянно находилась в полудреме и беспокойно бредила о своем душистом горошке — следовало бы заняться уже шестым поколением, иначе результаты исследований пропадут, и мы снова будем считать, что не наследуем жизненный опыт, что все уроки тщетны, что мы не в состоянии ничему научиться у истории. Мне снилось, будто я звоню Дэну, но он не отвечает, потому что мои Девочки родили детей, и их множество на полу в сенях и на кухне. Это люди, совершенно новая порода людей, родившихся от Животных. Они еще слепые, еще не прозрели. И еще мне снилось, что я ищу Девочек в большом городе, что все еще надеюсь, и надежды эти напрасны и мучительны.

Однажды во вроцлавской больнице меня навестила Писательница, чтобы любезно подбодрить и осторожно сообщить, что продает свой дом.

— Это уже не то место, что было раньше, — сказала она, протягивая мне блинчики с грибами, гостинец от Агаты.

Рассказывала, что ощущает какую-то вибрацию, что по ночам ей страшно, пропал аппетит.

— Нельзя жить там, где происходят подобные вещи. Из-за этих страшных убийств вылезают на свет мелкие мошенничества и постыдные поступки. Оказывается, меня окружали чудовища, — возмущенно говорила она. — Вы здесь единственный праведный человек.

— Знаете, я все равно хотела отказаться от ухода за домами следующей зимой, — сказала я, смущенная этим комплиментом.

— Правильное решение. Вам бы в какие-нибудь теплые края…

— …где нет Солнца, — добавила я. — Вы знаете такие места помимо ванной?

Писательница сделала вид, что не слышит.

— Я уже дала в газету объявление о продаже дома. — Она на мгновение задумалась. — К тому же здесь слишком сильный ветер. Я не в состоянии терпеть эти постоянные завывания. Невозможно сосредоточиться, когда все время что-то шуршит у тебя над ухом, свищет и гудит. Вы заметили, сколько шума производят листья на деревьях? Особенно тополя, это просто невыносимо. Начинают в июне и шелестят до ноября. Кошмар.

Я никогда об этом не задумывалась.

— Вы знаете, что меня допрашивали? — сказала она возмущенно, внезапно меняя тему разговора.

Я нисколько не удивилась, потому что допрашивали всех. Это дело стало для них приоритетом. Какое ужасное слово.

— И как? Вы им помогли?

— Знаете, иногда мне кажется, что мы живем в мире, который сами себе придумали. Решаем для себя, что хорошо, а что нет, вычерчиваем карты смыслов… А потом всю жизнь боремся с собственными фантазиями. Проблема заключается в том, что у каждого своя версия, поэтому людям так трудно найти общий язык.

Это было похоже на правду.

Когда она уже прощалась, я покопалась в своих вещах и протянула ей копытце Косули. Писательница развернула бумагу, и на лице ее отразилось отвращение.

— Господи, что это? Пани Душейко, что вы мне такое даете?

— Пожалуйста, возьмите его. Это что-то вроде Перста Божьего. Оно уже совершенно высохло и не пахнет.

— И что мне с ним делать? — удрученно спросила она.

— Что-нибудь хорошее.

Она снова завернула копытце в бумагу, мгновение постояла на пороге и ушла.

Я долго думала о словах Пепельной. Думаю, их подтверждает одна моя Теория. А именно — что человеческая психика, как я полагаю, сформировалась для того, чтобы защитить нас от видения правды. Не дать нам рассмотреть механизм как он есть. Психика — наша защитная система, она заботится о том, чтобы мы никогда не смогли понять, чтó нас окружает. Главным образом она занята отсеиванием информации, хотя возможности мозга огромны. Но выдержать бремя этого знания было бы невозможно. Ведь даже мельчайшая частичка мира заключает в себе страдание.

* * *

Так что сначала я вышла из тюрьмы. Затем вышла из больницы. Нет никаких сомнений, что я боролась с влиянием Сатурна. Однако в августе он сместился настолько, что перестал создавать негативный аспект, поэтому остаток лета мы провели как одна дружная семья. Я лежала в затемненной комнате, Матоха убирал и занимался хозяйством, Дэн с Благой Вестью покупали продукты и готовили. Когда мне стало лучше, мы снова поехали в Чехию, в тот удивительный магазин, и навестили Гонзу с его книгами. Дважды пообедали вместе с ним и организовали небольшую конференцию по Блейку, безо всяких евросоюзовских дотаций и грантов.

Дэн нашел в интернете короткий видеосюжет. Длится он минуту, не больше. Крупный Олень нападает на охотника. Мы видим, как Животное, встав на задние ноги, передними бьет Человека. Охотник падает, однако Олень не останавливается и яростно топчет его, не давая возможности уйти. Человек пытается защитить голову и на коленях уползти от разъяренного Животного, но тот атакует вновь и вновь.

У этой сцены нет финала, неизвестно, чтó произошло дальше ни с охотником, ни с Оленем.

Лежа на закате лета в своей темной комнате, я без конца пересматривала это видео.

15. Святой Губерт

Блеянье, мычанье, ржанье —

Волны в райском океане.

Моя Венера повреждена или в изгнании — так говорят о Планете, которая находится не в том знаке, в котором должна. К тому же в негативном аспекте к ней остается Плутон, который управляет моим Асцендентом. По-моему, это привело к развитию у меня синдрома Ленивой Венеры. Именно так я назвала эту зависимость. Речь идет о Человеке, который много получил от судьбы, но никак не использует свой потенциал. Он умен и сообразителен, однако не усердствует в учебе и использует ум, например, для игры в карты или раскладывания пасьянсов. Хорошо сложен, но разрушает тело, не заботясь о нем, отравляя себя наркотиками, не обращаясь к врачам и стоматологам.

Такая Венера — специфический вид лени: жизненные шансы проплывают мимо, потому что ты проспал, не захотел выйти из дому, опоздал, недосмотрел. Это склонность к сибаритству, жизни словно бы в дремоте, растрата себя на мелкие удовольствия, нежелание делать усилия и полное отсутствие амбициозности. Долгие утра, непрочитанные письма, отложенные на потом дела, заброшенные планы. Отвращение к любой власти и нежелание подчиняться, молчаливое ленивое хождение собственными путями. Можно сказать, что от таких людей нет никакой пользы.

Возможно, если бы я постаралась, то вернулась бы в сентябре в школу, но я не могла себя пересилить, заставить. Жалко, что дети пропустили месяц. Но что было делать? У меня все болело.

Лишь в октябре я смогла выйти на работу. Почувствовала себя настолько лучше, что организовала английский кружок, где дважды в неделю наверстывала с учениками пропущенное. Но нормально работать нам не давали. Детей то и дело забирали с моих уроков, потому что полным ходом шла подготовка к открытию и освящению новой капеллы. Она должна была получить имя святого Губерта в день его поминовения, 3 ноября. Я не хотела отпускать детей. Лучше пусть они узнают побольше английских слов, чем заучивают наизусть жития святых. Вмешалась молодая директриса.

— Вы преувеличиваете. Существуют определенные приоритеты, — сказала она таким тоном, словно сама не верила в то, что говорит.

Я считаю, что слово «приоритет» столь же отвратительно, как «потерпевший» или «сожитель», но мне не хотелось, действительно не хотелось, с ней спорить — ни по поводу пропущенных уроков, ни по поводу слов.

— Вы ведь будете присутствовать на освящении капеллы, правда?

— Я не католичка.

— Ничего страшного. Все мы католики в силу того, что живем в определенной культуре, нравится нам это или нет. Поэтому прошу вас прийти.

Я не была готова к такому аргументу и умолкла. Материал наверстывала с детьми на занятиях кружка, после уроков.

Дэна допрашивали еще дважды и в конце концов уволили по соглашению сторон. Ему осталось доработать до конца года. Повод был какой-то расплывчатый — уменьшение количества штатных единиц, сокращение персонала, как обычно. Такие, как Дэн, вечно оказываются крайними. Однако я думаю, что это связано с его показаниями. Имелись ли против него подозрения? Дэн нисколько не расстроился. Он уже принял решение стать переводчиком. Будет жить на переводы поэзии Блейка. Отлично. Переводить с одного языка на другой и таким образом сближать людей — прекрасная идея.

Теперь он вел собственное расследование, что неудивительно, так как все напряженно ожидали каких-то новых открытий от Полиции, сенсаций, которые раз и навсегда поставили бы точку в этой цепи смертей. Он даже съездил к вдове Нутряка и вдове Председателя и, как умел, проверил их мотивы.

Мы знали, что все трое погибли от удара тяжелым предметом по голове, но неизвестно, чтó это могло быть за Орудие. Предполагали, что, возможно, просто обрубок дерева, толстая ветка, но тогда на коже остались бы характерные следы. А здесь, похоже, убийца воспользовался каким-то большим предметом с гладкой и твердой поверхностью. Кроме того, Полиция обнаружила на месте удара остаточные следы крови Животного, скорее всего Косули.

— Я была права, — в который раз упрямо повторяла я. — Это Косули, видите?

Дэн склонялся к Гипотезе, что дело в каких-то разборках. Достоверно установлено, что Комендант в тот вечер возвращался от Нутряка, получив от него взятку.

— Может, Нутряк догнал его и пытался отобрать деньги, они подрались, Комендант упал, а тот испугался и не стал искать деньги, — задумчиво говорил Дэн.

— Но кто тогда убил Нутряка? — философски возражал Матоха.

Мне, откровенно говоря, нравилось думать, что плохие люди сами друг друга уничтожают.

— О, а может, это был Председатель? — снова принимался фантазировать Матоха.

Скорее всего, Комендант прикрывал какие-то делишки Нутряка. Но имел ли с этим что-то общее Председатель, неизвестно. Если убил Председатель, то кто же тогда убил его самого? Возможно, всем троим отомстили, и в этом случае речь, скорее всего, также идет о каких-то махинациях. Может, правда — то, что болтают о мафии? Есть ли у Полиции улики? Вполне возможно, что в этой зловещей истории замешаны и другие полицейские, поэтому следствие ведется так медленно.

Я перестала рассказывать о своей Теории. Действительно, только выставлять себя на посмешище. Пепельная была права — люди способны понять только то, что сами для себя придумают и чем потом пробавляются. Идея сговора между представителями провинциальной власти, коррумпированной и морально разложившейся, не противоречила тому, о чем обожали болтать по телевидению и писать в газетах. А Животными ни газеты, ни телевидение не интересуются, разве что Тигр из зоопарка убежит.

* * *

Зима начинается сразу после дня Всех Святых. Так здесь заведено, осень собирает свои Орудия и свои игрушки, отряхивает листья — они больше не нужны, заметает их под межи, стирает с травы краски, отчего та сереет и блекнет. А потом все становится черно-белым: вспаханные поля засыпает снег.

— Веди свой плуг по костям мертвецов, — сказала я сама себе словами Блейка; так там у него было?

Я стояла у окна и глядела на торопливую уборку, которую производила природа, потом стемнело и наступление зимы продолжалось уже в темноте, без меня. Утром я вытащила пуховую куртку, красную, купленную у Благой Вести, и шерстяные шапки.

На стеклах Самурая появилась изморозь, еще молодая, тоненькая и хрупкая, словно космическая грибница. Через два дня после Всех Святых я поехала в город, собираясь навестить Благую Весть и купить теплые сапоги. Сейчас уже пора готовиться к худшему. Небо нависало низко, как всегда в это время года. Еще не догорели свечи на кладбищах, днем я видела, как мерцают цветные лампадки за оградой, словно люди стремились этим скудным светом поддержать слабеющее в Скорпионе Солнце. Власть над Миром перешла к Плутону. Все окутала печаль. Вчера я написала своим любезным работодателям, что в этом году больше не смогу следить за их домами.

Только по дороге я вспомнила, что сегодня как раз третье ноября, и в городе чествуют святого Губерта.

Каждый раз, когда организуются какие-нибудь сомнительные торжества, в них непременно вовлекают детей. Помню, нас тоже заставляли ходить на первомайские демонстрации. Давным-давно. Сейчас дети должны были участвовать в Художественном конкурсе для детей и юношества Клодзкого графства на тему «Святой Губерт как пример для современных экологов», а затем в спектакле, посвященном жизни и смерти святого. В связи с этим я писала в Службу опеки еще в октябре, но ответа не получила. Что — как и многое другое — безобразие.

У обочины было припарковано много автомобилей; увидев их, я вспомнила о торжественной службе и решила зайти в костел, чтобы увидеть результат всех этих долгих осенних репетиций, из-за которых так пострадали наши уроки английского. Взглянула на часы — похоже, уже началось.

Иногда я заходила, чтобы спокойно посидеть в костеле рядом с другими людьми. Мне всегда нравилось, что люди тут вместе, но при этом не должны друг с другом разговаривать. Имей они возможность поболтать, моментально начали бы пересказывать всякие сплетни, судачить, принялись бы фантазировать и хвастаться. А так сидят себе на скамьях, погруженные в размышления, возвращаются мыслями к событиям недавнего прошлого, представляют себе будущее. И таким образом контролируют свою жизнь. Я тоже, как и все остальные, садилась на скамью и погружалась в какую-то полудрему. Мысли роились лениво, будто прилетая ко мне из голов других людей, а может, из деревянных ангельских головок — вот они, совсем рядом. Мне всегда приходило в голову что-то новое, как-то иначе, чем если бы я думала дома. В этом смысле костел — хорошее место.

Иногда мне казалось, что, если бы я только захотела, смогла бы читать здесь чужие мысли. Несколько раз я слышала в своей собственной голове чьи-то размышления: «Новые обои в спальне, какой выбрать рисунок, а может, лучше гладкие ну или едва заметное тиснение. Процент на вклад очень маленький, в других банках условия лучше, надо прямо в понедельник посмотреть их предложения и открыть счет. Откуда у нее такие деньги? На что она все это покупает? А может, они голодают и все деньги уходят на ее шмотки… Как он постарел, поседел! Подумать только, был первый парень на деревне. А теперь? Развалина… Так прямо и скажу врачу: хочу на больничный… Ни за что, ни за что на свете не соглашусь на такое, не позволю обращаться с собой как с ребенком…»

Но что плохого в таких мыслях? Разве у меня другие? Хорошо, что этот Бог, если он существует, да даже если и не существует, одарил нас местом, где можно спокойно посидеть; наверное, в этом и заключается смысл молитвы — спокойно подумать, ничего не желать, ничего не просить; просто упорядочить мысли в собственной голове. И хватит.

Однако после первых блаженных минут отдыха ко мне неизменно возвращались давние вопросы, еще из детства. Наверное, потому что я от природы немного инфантильна. Как это может быть, что Бог одновременно выслушивает все молитвы на свете? А если они друг другу противоречат? Неужели он должен слушать молитвы всяких негодяев, подонков, плохих людей? Они тоже молятся? А есть места, где Бога нет? Вот, к примеру, есть он на Лисьей ферме? И что думает? Или на бойне Нутряка? Бывает ли он там? Знаю, что это вопросы глупые и наивные. Теологи бы меня высмеяли. У меня деревянная голова, как у этих ангелов, подвешенных под сводами искусственного неба.

Однако этим моим мыслям мешал назойливый и неприятный голос ксендза Шелеста. Мне всегда казалось, что при каждом движении его сухое, костлявое тело, обтянутое темной обвисшей кожей, издает легкий шелест. Сутана терлась о штаны, подбородок — о колоратку, суставы похрустывали. Что же это за тварь божья, этот священник? У него была сухая, морщинистая кожа, казалось, везде ее немного перебор. Рассказывали, что когда-то он был тучным, лечился хирургическим методом, ему вырезали полжелудка. И с тех пор он очень похудел, может, в этом дело. Я не могла избавиться от ощущения, будто ксендз весь сделан из рисовой бумаги, из какой делают абажуры. Что это искусственное, пустотелое создание, к тому же легковоспламеняющееся.

В начале года, когда я еще была с головой погружена в отчаяние из-за Девочек, ксендз пришел с традиционным рождественским визитом. Сначала зашли министранты в белых воротничках, надетых прямо на теплые куртки, мальчики с красными щеками, не позволявшими серьезно воспринимать этих посланцев Церкви. У меня была халва, к которой я время от времени прикладывалась, так что я отломила им по куску. Дети съели халву, спели колядки, потом вышли на улицу.

Появился запыхавшийся ксендз Шелест, размашистым шагом вошел в мою гостиную, ступил, даже не отряхнув с ботинок снег, на ковер. Окропил стены, произнес, потупив взор, молитву, потом быстро положил на стол образок и присел на краешек дивана. Сделал он все это стремительно, я и моргнуть не успела. Мне показалось, что ксендз чувствует себя здесь неуютно и предпочел бы уйти.

— Может, чаю? — нерешительно предложила я.

Ксендз отказался. Мы немного помолчали. Я видела, как министранты играют перед домом в снежки.

Внезапно я ощутила какое-то абсурдное желание прижаться лицом к широкому рукаву его сутаны, чистому и накрахмаленному.

— К чему лить слезы? — спросил он на своем причудливом церковном сленге, на котором вместо «слушаться» говорят «творить волю», вместо «лечить» — «исцелять», вместо «хорошо» — «примерно» и так далее. Но мне даже это не мешало. Я плакала.

— Собаки у меня пропали, — сказала я наконец.

Зимний день клонился к вечеру, Тьма уже вливалась через маленькие окна в комнату. Я не видела выражения лица ксендза.

— Мне понятна эта боль, — сказал он помолчав. — Но это всего лишь животные.

— Они — все, что у меня было. Моя семья. Мои Дочери.

— Не кощунствуйте, — возмутился Шелест. — Нельзя говорить о собаках, что они были вам дочерями. Перестаньте лить слезы. Лучше помолитесь, это принесет облегчение в страданиях.

За красивый и чистый рукав я потянула ксендза к окну и показала маленькое кладбище. Сейчас печальные надгробия припорошил снег; на одном из них горела маленькая лампадка.

— Я уже смирилась с тем, что их больше нет. И знаете, отче, скорее всего, их застрелили охотники.

Он ничего не ответил.

— Если б я хоть похоронить их могла. Как мне пережить траур, если я даже не знаю, как они погибли и где их тела?

Ксендз беспокойно пошевелился.

— Нельзя относиться к животным как к людям. Это грех, гордыня человеческая — такое кладбище. Господь определил животным место ниже, они служат людям.

— Скажите, отче, что мне делать? Может, вы знаете?

— Молиться, — ответил он.

— За них?

— За себя. Животные души не имеют, они не являются бессмертными. И спасены не будут. За себя молитесь.

Вот что мне вспомнилось, эта печальная сцена почти годичной давности, когда я еще не знала того, что знаю теперь.

Служба еще шла. Я села недалеко от выхода, возле третьеклассников, которые, надо сказать, выглядели довольно странно. Большинство из них были переодеты Косулями, Оленями и Зайцами. На лицах картонные маски, дети сгорали от нетерпения в ожидании своего выступления. Я сообразила, что спектакль покажут сразу после службы. Дети вежливо подвинулись, чтобы я могла сесть. Так что я сидела среди школьников.

— Что это будет за спектакль? — шепотом спросила я у девочки из третьего «А», которая носила красивое имя Ягóда.

— О том, как святой Губерт встретил в лесу оленя, — ответила она. — Я играю зайца.

Я улыбнулась ей. Но вообще-то логика была мне непонятна: Губерт, пока еще не святой, — негодяй и повеса. Обожает охоту. Убивает. Однажды на охоте он видит на голове Оленя, которого собирался застрелить, крест со Спасителем. Падает на колени и прозревает. Осознает, как страшно грешил. И с тех пор больше не убивает, становится святым.

Почему такого человека сделали покровителем охотников? В подобных вещах поражает полное отсутствие логики. Если бы сторонники Губерта хотели ему подражать, им бы следовало перестать убивать. А если охотники выбрали его своим покровителем, то получается, что он покровительствует тому, что являлось его грехом и от чего он освободился. То есть они делают его покровителем греха. Я уже было открыла рот и хотела поделиться своими сомнениями с Ягодой, но решила, что здесь не место и не время для дискуссии, тем более что священник пел очень громко. Поэтому я только мысленно выдвинула Гипотезу, что в данном случае желаемое выдается за действительное.

Костел был заполнен не столько школьниками, которых сюда согнали, сколько совершенно незнакомыми мужчинами, занявшими передние ряды. У меня аж в глазах зарябило от их зеленых костюмов. По обе стороны алтаря тоже стояли какие-то мужчины, они держали цветные хоругви. И ксендз Шелест имел сегодня торжественный вид, а его серое лицо с обвисшими щеками казалось очень набожным. У меня никак не получалось погрузиться в свое любимое состояние и, как обычно, предаться размышлениям. Я была обеспокоена и взволнована, чувствовала, как меня постепенно охватывает то самое ощущение, как внутри все начинает вибрировать.

Кто-то легонько коснулся моего плеча, я оглянулась. Это был Гжесь, мальчик из четвертого класса, с красивыми умными глазами. Он учился у меня в прошлом году.

— Нашлись ваши собаки? — шепотом спросил он.

Я сразу вспомнила, как прошлой осенью мы с его классом расклеивали объявления на заборах и остановках.

— Нет, Гжесь, к сожалению, нет.

Гжесь заморгал.

— Мне очень жаль, пани Душейко.

— Спасибо.

Голос ксендза Шелеста рассек холодную тишину, лишь слегка разбавленную шуршанием и покашливанием; все вздрогнули и в следующее мгновение с грохотом, прокатившимся под сводами, пали на колени.

— Агнец Божий… — загремело над головами, и я услышала странный звук — доносившиеся со всех сторон глухие удары, это люди, молясь Агнцу, били себя в грудь.

Затем все двинулись к алтарю, начали — сложив руки и потупив взгляд, кающиеся грешники — выбираться в центральный проход, возникла толкотня, но сегодня люди располагали бóльшим, чем обычно, запасом доброй воли, а потому, не поднимая глаз и с выражением глубочайшей серьезности на лицах, уступали друг другу дорогу.

Я не могла об этом не думать: чтó у них в животах. Чтó они ели сегодня и вчера, переварили ли уже ветчину, проскользнули ли через их желудки Куры, Кролики и Телята.

Зеленая армия, сидевшая в первых рядах, также встала и направилась к алтарю. Ксендз Шелест продвигался вдоль барьера в сопровождении министрантов и потчевал их очередным мясом, на сей раз символически, но все же мясом, плотью живого Существа.

Я подумала, что, если действительно существует какой-то Всеблагой Господь, он должен сейчас явиться в своем подлинном обличье в виде Агнца, Коровы или Оленя и прогреметь, прореветь, а если у него нет возможности прибыть сюда лично, то он должен прислать своих викариев, огненных архангелов, чтобы те раз и навсегда положили конец этому чудовищному ханжеству. Но, разумеется, ничего подобного не произошло. Он никогда не вмешивается.

Шарканье быстро затихало, наконец сгрудившиеся у алтаря прихожане разошлись по своим местам. Ксендз Шелест начал молча, торжественно омывать чашу. Я подумала, что ему пригодилась бы маленькая посудомойка, на одну посудину; нажал на кнопку и все — больше времени останется для проповеди. Ксендз взошел на амвон, поправил кружевные рукава — у меня перед глазами снова всплыла сцена годичной давности в моей гостиной — и сказал:

— Я рад, что в этот прекрасный день мы можем освятить нашу капеллу. Я радуюсь этому тем более, что, будучи капелланом охотников, могу принять участие в столь значимом событии.

Наступила тишина, словно гости после пира хотели на мгновение спокойно предаться перевариванию пищи. Ксендз оглядел присутствующих и продолжил:

— Как вы знаете, дорогие братья и сестры, я много лет опекаю наших победоносных охотников. Будучи их капелланом, освящаю помещения, организую встречи, совершаю таинства и провожаю умерших в «страну вечной охоты»; забочусь также о делах, связанных с охотничьей этикой, и стараюсь прививать ловчим духовные ценности.

Я беспокойно заерзала. Ксендз сказал:

— В нашем костеле прекрасная капелла святого Губерта занимает один неф. В алтаре уже стоит статуя святого, а вскоре капеллу украсят два витража. На первом будет изображен олень с сияющим крестом, которого, согласно легенде, святой Губерт встретил во время охоты. На втором витраже мы увидим самого святого.

Головы верующих повернулись туда, куда указывал ксендз Шелест.

— Идея, — добавил ксендз, — принадлежит нашим победоносным охотникам.

Теперь все взгляды обратились к первым рядам. Мой также. Недоброжелательный. Ксендз Шелест кашлянул, было заметно, что он готовится произнести очень серьезную речь.

— Охотники, дорогие мои братья и сестры, — это посланники и сподвижники Господа Бога нашего в деле творения, защиты животных и сотрудничества. Природе, в которой живет человек, следует помогать, дабы она развивалась. Охотники, отстреливая животных, проводят правильную охотничью политику. Они построили, — Шелест заглянул в свои заметки, — сорок одну кормушку для косуль, четыре желоба для оленей, двадцать пять кормовых площадок для фазанов и сто пятьдесят соляных лизунцов для копытных…

— А потом возле этих кормушек стреляют по Животным, — громко сказала я, и сидевшие рядом люди укоризненно повернулись в мою сторону. — Это все равно что пригласить кого-то на обед и убить, — добавила я еще.

Дети смотрели на меня широко открытыми глазами, испуганно. Это был тот самый класс, в котором я преподавала. Третий «Б».

Ксендз Шелест, увлеченный собственной речью, был слишком далеко, чтобы меня услышать. Стоя на амвоне, он спрятал ладони в широкие кружевные рукава стихаря и возвел глаза к сводам костела, где продолжали облупливаться давным-давно нарисованные звезды.

— …только в этом охотничьем сезоне они запасли на зиму пятнадцать тонн комбикорма… — перечислял ксендз. — В течение многих лет наше охотничье общество покупает и выпускает на волю фазанов, а затем организует валютную охоту, укрепляющую бюджет организации. Мы лелеем охотничьи традиции и обычаи, вербуем и посвящаем новых членов и принимаем присягу, — продолжал он, и в его голосе звучала гордость. — Два важнейших дня охоты, в день святого Губерта, как сегодня, и в канун Рождества, мы проводим согласно традиции, уважая принципы ловчих. Но прежде всего мы стремимся познавать красоту природы, лелеять обычаи и традиции, — вдохновенно ораторствовал ксендз. — Много еще остается браконьеров, которые не считаются с законами природы, жестоко убивают животных, нарушают законы ловчих. Вы законы уважаете. В настоящее время понятие охоты, к счастью, изменилось. Нас больше не воспринимают как людей, которые хотят перестрелять все, что движется. Мы — те, кто заботится о красоте природы; о порядке и гармонии. В последние годы наши дорогие охотники выстроили собственный охотничий домик, где часто встречаются, дискутируют о проблемах культуры, этики, дисциплины и безопасности на охоте, а также обсуждают другие интересующие их темы…

Я засмеялась так громко, что на сей раз обернулось полкостела. Я закашлялась. Какой-то ребенок протянул мне бумажный платок. Я чувствовала, что у меня немеют ноги, приближается то неприятное одеревенение, которое заставляет шевелить ступнями, потом мышцами икр, иначе их терзает нечеловеческая сила. Мне показалось, что у меня начинается Приступ, и я подумала, что это очень кстати. Конечно, вот, пожалуйста, у меня Приступ.

Теперь мне стало понятно, почему вышки, которые очень напоминают те, что ставили в концлагерях для охранников, называют амвонами. На амвоне Человек превозносится над другими Существами и единолично распоряжается их правом на жизнь или смерть. Превращается в тирана и узурпатора. Ксендз витийствовал почти в экстазе:

— Владейте землей! Это к вам, охотникам, обратился с этими словами Господь, ибо Он полагает человека своим сподвижником, чтобы тот участвовал в деле творения и чтобы дело это было доведено до конца. Слово «охотник» созвучно слову «охота, желание», то есть свое призвание заботиться о даре Божьем, каковым является природа, охотники осуществляют осознанно, разумно и здраво. Желаю вам, чтобы ваше общество процветало, служило ближнему и природе в целом…

Мне удалось выбраться в центральный проход. На непослушных ногах я подошла почти к самому амвону.

— Эй ты, слезай оттуда, — сказала я. — Живее.

Воцарилась тишина, и я удовлетворенно слышала, как разносится по костелу мой голос, как эхом отзывается от сводов и нефов, крепнет; неудивительно, что, ораторствуя здесь, можно забыться.

— Я к тебе обращаюсь. Не слышишь? Слезай!

Шелест глядел на меня широко открытыми, испуганными глазами, его губы слегка шевелились, словно он, потрясенный, пытался отыскать какое-то подходящее слово. Но ему все не удавалось.

— Ну же, ну, — приговаривал он то беспомощно, то угрожающе.

— Слезь немедленно с этого амвона! И убирайся отсюда! — закричала я.

И в этот момент ощутила на своем плече чью-то руку и увидела, что за моей спиной стоит один из тех, в зеленых костюмах. Я дернулась, тогда подбежал еще один и оба крепко схватили меня за руки.

— Убийцы, — сказала я.

Дети в ужасе смотрели на меня. В своих масках они выглядели нереальными, словно новая раса человеко-животных, которой еще только предстоит появиться на свет. Люди зашептались, завозились на своих местах. Они возмущенно переговаривались, но в глазах я заметила и сочувствие, это разозлило меня еще больше.

— Чего так вытаращились? — закричала я. — Вы, наверное, уснули, если слушаете эти глупости и даже глазом не моргнете! Совсем ума лишились? А сердца? Есть у вас еще сердце или уже нет?

Я больше не вырывалась. Позволила спокойно вывести себя из костела. Обернувшись на пороге, крикнула всем присутствующим:

— Убирайтесь отсюда. Все! Быстро! — Я взмахнула руками. — Идите! Кыш! Вас что, загипнотизировали? Совсем уже позабыли, что такое сострадание?

— Успокойтесь, пожалуйста. Вот, здесь прохладнее, — сказал один из тех, кто меня держал, когда мы оказались на улице. Второй добавил, пытаясь напугать:

— А то Полицию вызовем.

— Вы правы, надо вызвать Полицию. Здесь призывают к Преступлению.

Они отпустили меня и заперли тяжелые двери, чтобы я не могла вернуться в костел. Я догадывалась, что ксендз Шелест продолжает свою проповедь. Сев на приступочку, медленно приходила в себя. Гнев ушел, холодный ветер обдувал разгоряченное лицо.

Гнев всегда оставляет после себя огромную пустоту, в которую немедленно, словно наводнение, вливается печаль и течет, будто огромная река, не имеющая ни начала, ни конца. Слезы — их источники снова были полны.

Я смотрела на двух Сорок, стрекотавших на газоне перед плебанией, словно желая меня развеселить. Они будто говорили: не расстраивайся, время работает на нас, нужно довести дело до конца, другого выхода нет… Птицы с интересом рассматривали блестящую обертку от жевательной резинки, потом одна из них схватила ее и улетела. Я проводила их взглядом. Неужели у них гнездо на крыше плебании? Сороки. Поджигательницы.

* * *

На следующий день, хоть у меня и не было уроков, позвонила молодая директриса и попросила прийти после обеда, когда в школе никого не будет. По собственной инициативе принесла мне чашку чая, отрезала кусок яблочного пирога. Я догадывалась, о чем пойдет речь.

— Вы понимаете, пани Янина, что после вчерашних событий в костеле… — озабоченно начала она.

— Никакая я не пани Янина, я тебя просила не обращаться ко мне так, — поправила я, но, кажется, зря; я знала, чтó собирается сказать директриса, и, наверное, выражаясь так официально, она хотела придать себе уверенности.

— …окей, пани Душейко.

— Да, понимаю. Я бы предпочла, чтобы вы слушали меня, а не их. То, что они говорят, деморализует детей.

Директриса кашлянула.

— Вы устроили скандал, да еще в костеле. Самое плохое, что это произошло на глазах у детей, для которых личность ксендза, а также место, где это случилось, должны являться особыми.

— Особыми? Тем более нельзя, чтобы они слушали такие вещи. Ты сама слышала.

Девушка перевела дыхание и заговорила, не глядя на меня.

— Пани Душейко, вы не правы. Существуют определенные нормы, традиции, и мы должны с ними считаться. Нельзя вот так сразу все отвергать… — Теперь было видно, как директриса подыскивает слова, и я уже заранее знала, чтó она скажет.

— Я вовсе не хочу, чтобы мы, как ты говоришь, все отвергали. Я только против того, чтобы призывать детей к злу и учить их ханжеству. Превознесение убийства является злом. Все просто. Не более того.

Директриса закрыла лицо руками и тихо сказала:

— Я вынуждена расторгнуть наш договор. Вы, наверное, уже догадались. Будет лучше всего, если вы постараетесь получить больничный на это полугодие — это самое большее, что мы можем для вас сделать. Вы болели и снова возьмете больничный. Поймите, я не могу поступить иначе.

— А английский? Кто будет учить детей английскому?

Девушка покраснела:

— Наша учительница религии закончила лингвистический колледж. — Директриса посмотрела на меня как-то странно. — И потом, знаете… — Она заколебалась. — До меня и раньше доходили слухи о ваших необычных методах обучения. Говорят, вы зажигаете с детьми какие-то свечи, бенгальские огни, потом другие учителя жалуются, что в классе воняет дымом. Родители опасаются, что это какая-то чертовщина, сатанизм. Ну конечно, они люди простые… И еще вы угощаете детей какими-то диковинными сладостями. Конфетами из дуриана. Что это такое? А вдруг какой-нибудь ребенок отравится, кто будет за это отвечать? Вы не подумали?

Эти ее аргументы меня совершенно добили. Я всегда старалась чем-нибудь удивить детей, максимально задействовать их потенциал. Теперь я почувствовала, как силы окончательно покидают меня. Говорить расхотелось. Я тяжело поднялась и молча вышла. Краем глаза видела, как директриса нервно перекладывает бумаги на столе и как у нее дрожат руки. Бедная женщина.

В Самурае у меня лежало все, что нужно. На моей стороне были Сумерки, которые опускались на глазах. Они всегда помогают таким, как я.

* * *

Горчичный суп. Варится он быстро и усилий особых не требует, так что я успела. Сначала на сковородке нужно растопить немного масла и добавить муку, как будто вы собираетесь приготовить соус бешамель. Мука прекрасно впитывает растопленное масло, поглощает его, пухнет от удовольствия, теперь нужно залить ее молоком, разбавленным водой, пятьдесят на пятьдесят. К сожалению, на этом наши игры с мукой и маслом заканчиваются, постепенно образуется суп. Светлую, еще невинную жидкость нужно посолить, поперчить, добавить тмин, довести до кипения и снять с огня. И лишь тогда добавить три разновидности горчицы: зернистую дижонскую, нежную и воздушную сарептскую, или кремскую, и горчичный порошок. Важно, чтобы Горчица не вскипела, иначе суп потеряет вкус и сделается горьким. Подавать следует с гренками, и я знаю, что Дэн очень любит это блюдо.

Они приехали втроем, и я гадала, какой меня ждет Сюрприз, даже задумалась, не день рождения ли у меня, случайно, — такой серьезный был у них вид. Дэн и Благая Весть — в красивых зимних куртках, одинаковых, и я подумала, что они, в сущности, могли бы быть парой. Оба такие ранимые и красивые, хрупкие подснежники, выросшие у самой тропы. Матоха, отчего-то мрачный, долго топтался на месте и все потирал ладони. Он принес бутылку наливки из черноплодной рябины собственного изготовления. Мне никогда не нравился алкоголь, который делал Матоха, на мой вкус, он жалел сахара, и его ликеры всегда отдавали горечью.

Они уже сели за стол, я дожаривала гренки и взглянула на них — всех вместе, возможно в последний раз. Именно это пришло мне в голову — что пора прощаться. И я вдруг взглянула на нашу четверку совсем с иной перспективы, словно нас что-то связывает, словно мы — члены одной семьи. Я поняла, что мы из тех, кого мир полагает бесполезными. Мы не делаем ничего существенного, не генерируем значимые идеи, не создаем нужные вещи и продукты, не обрабатываем землю, не способствуем росту экономики. Мы даже не расплодились, как положено, разве что Матоха, у которого есть сын, пусть даже Черное Пальто. Не принесли миру никакой пользы. Ничего не изобрели. Мы не обладаем властью, у нас ничего нет, кроме наших маленьких хозяйств. Мы выполняем свою работу, но в глазах окружающих она абсолютно ничего не стоит. Исчезни мы, ничего, в сущности, не изменилось бы. Никто бы не заметил.

Сквозь тишину этого вечера и гудение огня в плите я услышала завывание сирен — где-то внизу, в деревне, его принес резкий порыв ветра. Я гадала, обратили ли они внимание на этот зловещий звук. Но они разговаривали вполголоса, склонившись друг к другу, спокойно.

Когда я разливала горчичный суп по мискам, меня охватило волнение, настолько сильное, что из глаз снова потекли слезы. К счастью, никто этого не заметил, все были заняты разговором. Я отошла с кастрюлей к столику у окна и оттуда краем глаза наблюдала за ними. Видела землисто-бледное лицо Матохи, его аккуратно зачесанные набок волосы и свежевыбритые щеки. Видела профиль Благой Вести, красивую линию носа и шеи, цветной платок на голове, спину Дэна, узкую, чуть сутулую, в вязаном свитере. Что с ними станет, как они будут жить, эти дети…

И как буду жить я сама. Я ведь точно такая же. Мой жизненный опыт не годится для построения чего бы то ни было ни теперь, ни потом, никогда.

Но зачем нам приносить пользу, кому? Кто разделил мир на нужных и ненужных, по какому праву? Разве чертополох не имеет права на жизнь, или Мышь, уничтожающая зерно в амбарах, Пчелы и Трутни, сорняки и розы? Чей ум взял на себя смелость так безапелляционно судить, кто лучше, а кто хуже? Большое дерево, кривое и дуплистое, простояло сотни лет и не было срублено, поскольку из него все равно ничего не удалось бы смастерить. Этот пример должен вдохновлять подобных нам. Все видят выгоду от полезного, но никто не видит пользы от никчемного.

— Там внизу, над деревней, зарево, — сказал Матоха, остановившись у окна. — Что-то горит.

— Садитесь. Сейчас будут гренки, — пригласила я, убедившись, что глаза у меня сухие. Но усадить их за стол не удалось. Все столпились у окна молча. Потом посмотрели на меня. Дэн — с подлинным страданием, Матоха — с недоверием, а Благая Весть — исподлобья, с грустью, которая терзала мне сердце.

В этот момент Дэну позвонили.

— Не отвечай, — воскликнула я. — Здесь чешская сеть, разоришься потом платить.

— Я не могу не ответить, я пока еще работаю в полиции, — ответил Дэн и сказал в трубку: — Алло?

Мы смотрели на него выжидающе. Горчичный суп остывал.

— Выезжаю, — сказал Дэн, а меня охватила паника — все пропало, сейчас они уйдут навсегда.

— Горит плебания. Ксендз Шелест погиб, — проговорил Дэн, но, вместо того чтобы уйти, сел за стол и начал машинально хлебать суп.

У меня Меркурий в ретрограде, поэтому мне легче изъясняться письменно, чем говорить. Я могла бы стать неплохой писательницей. Но при этом у меня есть проблемы с выражением своих чувств и мотиваций. Мне нужно им рассказать, но я не могу. Как воплотить все это в слова? Наши отношения требовали, чтобы я объяснила им, чтó сделала, прежде чем они узнают об этом от других. Но первым заговорил Дэн.

— Мы знаем, что это ты, — сказал он. — Поэтому и пришли сейчас. Чтобы как-то решить эту проблему.

— Мы собирались тебя увезти, — добавил Матоха замогильным тоном.

— Но мы не предполагали, что ты сделаешь это снова. Это ведь ты сделала? — Дэн отодвинул недоеденный суп.

— Да, — ответила я.

Поставила кастрюлю на плиту и сняла фартук. Я стояла перед ними, готовая к Суду.

— Мы догадались, когда узнали, как погиб Председатель, — тихо сказал Дэн. — Эти жуки… Только ты могла это сделать. Или Борос, но Борос уже давно уехал. Тогда я позвонил ему, чтобы узнать. Он не поверил, но признался, что у него действительно пропали феромоны, очень ценные, необъяснимым образом. Борос находился у себя в пуще, у него алиби. Я долго думал, зачем, что у тебя общего с таким человеком, как Председатель, но потом догадался, что это может быть как-то связано с Девочками. В конце концов, ты не скрывала, что они охотились, верно? Все эти люди. Теперь я понимаю, что охотником был также и ксендз Шелест.

— Он был их капелланом, — прошептала я.

— Я и раньше подозревал, когда увидел, чтó ты возишь в машине. Я никому об этом не говорил. Но сама-то ты понимаешь, что твой Самурай напоминает автомобиль спецназовца?

Я вдруг почувствовала слабость в ногах и села на пол. Сила, которая меня поддерживала, улетучилась, выветрилась.

— Думаешь, меня арестуют? Приедут сейчас сюда и снова запрут в тюрьму? — спросила я.

— Ты убила людей. Ты отдаешь себе отчет? Понимаешь?

— Спокойно, — сказал Матоха. — Спокойно.

Дэн наклонился, схватил меня за плечи и сильно встряхнул:

— Как все это произошло? Как ты это сделала? Зачем?

Я на коленях подползла к буфету и вытащила из-под клеенки фотографию, которую забрала из дома Большой Ступни. Не глядя, протянула им. Она запечатлелась у меня в голове вплоть до мельчайших деталей, ни одной было не забыть.

16. Фотография

Разъяренный лев мудрее

подъяремной кобылы.

На фотографии все было отлично видно. Лучшее доказательство Преступления, какое только можно вообразить.

На ней изображены мужчины в охотничьих костюмах, стоящие шеренгой, а перед ними на траве аккуратно разложены трупы Животных — Зайцы, рядком, два Кабана, один побольше, другой поменьше, Косули и еще куча Фазанов и Уток, Крякв и Чирянок, маленьких, будто точки, словно эти тела Животных — адресованная мне фраза, и Птицы составляют в ней многоточие: это будет продолжаться и продолжаться.

Но от того, чтó виднелось в уголке этой фотографии, я едва не потеряла сознание, у меня потемнело в глазах. Ты, Матоха, ничего не заметил, поскольку был занят трупом Большой Ступни и что-то говорил, пока я преодолевала тошноту. Как было не узнать белую шерсть и черные пятна? В углу снимка лежали три мертвых Собаки, выставленные в качестве охотничьих трофеев. Одна была незнакомая. Две другие — мои Девочки.

Мужчины с гордостью демонстрировали свои охотничьи костюмы. Улыбаясь, смотрели в объектив. Узнать их не составляло труда. В центре — Комендант, рядом — Председатель. С другой стороны стоял Нутряк в своем спецназовском одеянии, а возле него — ксендз Шелест в колоратке. И директор больницы, и начальник пожарной охраны, и владелец автозаправки. Отцы семейств, примерные граждане. За этим строем лучших из лучших, чуть поодаль, стояли загонщики и помощники; эти уже не позировали. Большая Ступня вполоборота, словно подбежал в последний момент, спохватившись, что не попадет в кадр, и некоторые из усачей с охапками хвороста — предстоял ведь еще большой охотничий костер. Если бы не трупы у их ног, можно было бы подумать, что эти люди отмечают какое-то знаменательное событие, такой у них был довольный вид. Котлы с бигосом, насаженные на вертел колбаски, шашлыки, охлаждающиеся в ведрах бутылки водки. Мужские запахи выделанной кожи, смазанных ружей, алкоголя и пота. Властные жесты, демонстрация силы.

Я точно запомнила каждую деталь с первого взгляда. Без малейшего усилия.

Неудивительно, что прежде всего я почувствовала облегчение. Я наконец узнала, чтó случилось с Девочками. Ведь я искала их до самого Рождества, пока совсем не потеряла надежду. Ездила по приютам и разговаривала с людьми; расклеивала объявления; «Пропали собаки пани Душейко, вы не видели?» — спрашивали школьники. Исчезли две Собаки, как в воду канули. След простыл. Никто не видел — а кто мог видеть, если они были мертвы? Теперь я догадалась, куда делись их тела. Кто-то мне говорил, что Нутряк после охоты отвозит остатки трофеев на свою ферму, скармливает Лисам.

Большая Ступня знал об этом с самого начала, и его наверняка забавляло мое волнение. Он видел, как я в отчаянии звала их, как искала — даже по ту сторону границы. И ничего не сказал.

В тот злополучный вечер этот браконьер приготовил себе убитую Косулю. По правде говоря, я никогда не понимала разницы между словами «браконьер» и «охотник». И тот и другой убивают. Первый — тайком и незаконно; второй — открыто и в полном соответствии с законом. Большая Ступня просто подавился костью. Его постигла заслуженная Кара. Я не могла об этом не думать — что это Кара. Его наказали Косули — за то, что он безжалостно убивал их. Вот он и подавился их телом. Их кости застряли у него в горле. Почему охотники позволяли Большой Ступне браконьерствовать? Не знаю. Думаю, он слишком много знал о том, что творилось после охоты, когда охотники, как заверял нас ксендз Шелест, предавались дискуссиям на этические темы.

Итак, пока ты, Святополк, искал сеть, чтобы позвонить по мобильному, я наткнулась на это фото. И забрала голову Косули, чтобы похоронить на кладбище.

Вернувшись домой на рассвете после этой ужасной Ночи, когда мы переодевали Большую Ступню, я уже знала, чтó сделаю. Мне поведали об этом Косули, которых мы видели возле дома. Они избрали меня — может, потому что я не употребляю мяса, и они это чувствуют — чтобы я действовала от их Имени. Они возникли передо мной, подобно Оленю Губерта — чтобы я втайне от всех обратилась в карающую десницу правосудия. Защитницу не только Косуль, но и других Животных. Ведь их депутаты не сидят в парламентах. Они даже Орудием меня снабдили, весьма хитроумным. Никто не догадался.

Я выслеживала Коменданта несколько дней, и это доставляло мне удовольствие. Я наблюдала за его жизнью. Интересного в ней было мало. Например, я выяснила, что он посещает подпольный бордель Нутряка. И пьет исключительно «Абсолют».

В тот день я, как обычно, ждала его на дороге — он должен был возвращаться с работы. Поехала следом на машине, Комендант — тоже как обычно — меня не заметил. Никто не обращает внимания на старых женщин с кошелками.

Пришлось долго ждать возле дома Нутряка, пока он выйдет, лил дождь, дул ветер, в конце концов я замерзла и вернулась домой. Но я знала, что Комендант поедет через Перевал, окольными путями, поскольку наверняка выпил. Я представления не имела, чтó сделаю. Хотела с ним поговорить, посмотреть в глаза — теперь я буду ставить условия, а не он, как тогда, в отделении, где я была обычной просительницей, надоедливой и взбалмошной, ни на что не годной, жалкой и смешной.

Может, я хотела его напугать. На мне был желтый дождевик. Я напоминала огромного гнома. Возле дома я заметила, что полиэтиленовый пакет, в котором я принесла голову Косули и который потом повесила на сливу, наполнился водой и замерз. Я сняла его с ветки и взяла с собой. Не знаю, собиралась ли я им воспользоваться. О таких вещах не думаешь в тот момент, когда они происходят. Я знала, что вечером должен приехать Дэн, поэтому не могла ждать Коменданта слишком долго. Но как раз в тот момент, когда я добралась до Перевала, подъехал его автомобиль, и я подумала, что это Знак. Вышла на дорогу и замахала руками. Конечно, он испугался. Я сняла капюшон, чтобы открыть лицо. Комендант был в ярости.

— Чего вам еще? — крикнул он мне, выглянув в окошко.

— Хочу вам кое-что показать, — ответила я.

Я и сама не знала, чтó сделаю. Комендант немного поколебался, но, поскольку был изрядно навеселе, ему захотелось приключений. Он вышел из машины и, покачиваясь, пошел за мной.

— Что ты хочешь мне показать? — поинтересовался он, переходя на «ты».

— Кое-что связанное со смертью Большой Ступни, — ответила я первое, что пришло в голову.

— Большой Ступни? — подозрительно спросил Комендант, потом сообразил и саркастически засмеялся. — А, ну да, ступни у него и в самом деле были огромные.

Заинтригованный, он пошел за мной, сделал несколько шагов в сторону кустов и колодца.

— Почему ты не сказал мне, что застрелил моих Собак? — спросила я, внезапно поворачиваясь к нему.

— Что ты хочешь мне показать? — разозлился Комендант, стараясь говорить свысока. Это он задает здесь вопросы.

Я прицелилась в него указательным пальцем, словно это было дуло пистолета, и толкнула в живот.

— Это ты застрелил моих Собак?

Комендант засмеялся и сразу расслабился.

— В чем дело? Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

— Да, — сказала я. — Ответь на мой вопрос.

— Стрелял не я. Может, Нутряк, может, ксендз.

— Ксендз? Ксендз охотится? — Я потеряла дар речи.

— А чего ему не охотиться? Он же капеллан. Еще как охотится.

У него было опухшее лицо, и он все поправлял ремень брюк. Мне и в голову не пришло, что у него там деньги.

— Отвернись, мать, отлить хочется, — сказал он вдруг.

Мы стояли у самого колодца, Комендант начал расстегивать ширинку. Ни о чем не думая, я взяла наполненный льдом пакет так, словно собиралась метнуть молот. Мелькнуло в голове: ну конечно, вот он — «ледяной чертов кулак», откуда это? Разве я вам не говорила, что вид спорта, за который у меня медали, — это метание молота? В 1971 году я была вице-чемпионкой Польши. Так что тело легко вспомнило нужное положение и сконцентрировало всю свою силу. До чего же наше тело умное. Можно сказать, это оно приняло решение, размахнулось и нанесло удар.

Раздался хруст. Комендант мгновение постоял, раскачиваясь, по лицу сразу потекла кровь. Ледяной кулак ударил его по голове. Сердце колотилось, в ушах шумело, я ничего не слышала. Ни о чем не думала. Видела, как он падает, медленно, плавно, едва ли не грациозно, а его живот накрывает отверстие колодца. Нетрудно было пропихнуть тело внутрь. Честное слово.

Вот и всё. Больше я об этом не думала. Была уверена, что убила его, и мне стало хорошо. Никаких угрызений совести я не испытывала. Чувствовала лишь огромное облегчение.

Теперь последнее, что надо сделать. Я вытащила из кармана Перст Божий, копытце Косули, одно из тех, которые обнаружила в доме Большой Ступни. Я закопала на кладбище голову и три копытца; одно сохранила для себя. Не знаю зачем. При помощи него я оставила следы на снегу, многочисленные и беспорядочные. Я думала, они продержатся до утра и будут свидетельствовать о присутствии здесь Косуль. Но их увидел только ты, Дэн. С неба лились потоки воды и размывали следы. Это тоже был Знак.

Я вернулась домой и принялась готовить нам ужин.

Знаю, что мне повезло, и именно это везение придало мне смелости. Разве это не значит, что момент правильный, что Планеты мне благоприятствуют? Как получается, что никто не пресекает зло, которое творится повсюду вокруг нас? Или все происходит так, как с моими письмами в различные инстанции? Должны ответить, но не отвечают. Возможно, мы недостаточно убедительно требуем пресечения зла? Можно смириться с мелочами, которые вызывают разве что некоторый дискомфорт, но не с бессмысленной, повсеместной жестокостью. Ведь это так просто: счастье других людей и нас делает счастливее. Элементарная формула мировой экономики. Отправляясь на лисью ферму с Ледяным Кулаком, я представляла себе, что обращаюсь в суд и побеждаю зло. Этой Ночью Солнце войдет в созвездие Овна и начнется совершенно новый год. Ведь если зло создало мир, то добро должно его уничтожить.

Поэтому за Нутряка я взялась обдуманно. Сначала позвонила ему и сказала, что нам надо встретиться. Что я виделась с Комендантом перед самой его смертью и он просил кое-что передать. Тот сразу согласился, я тогда еще не знала, что у Коменданта были с собой деньги, но теперь понимаю, что Нутряк надеялся их вернуть. Я сказала, что приеду к нему на ферму, когда он будет один. Нутряк не возражал. Смерть Коменданта его до смерти напугала.

Еще раньше, днем, я подготовила ловушку — взяла в сарае Большой Ступни проволочные силки. Я столько раз их обезвреживала, что хорошо знала, как они устроены. Берут молодое, гибкое дерево, склоняют к земле; в таком положении закрепляют прочной веткой. К нему привязывают проволочную петлю. Животное попадается в петлю и начинает вырываться, дерево распрямляется и сворачивает Животному шею. Я с трудом согнула средних размеров березку, проволочную петлю прикрыла папоротником.

Ночью на ферме все равно не остается никого из рабочих, свет выключают, ворота запирают. На сей раз они были открыты. Мы встретились внутри, в кабинете. Увидев меня, Нутряк улыбнулся.

— Где-то я вас видел, — заметил он.

Он не помнил нашу встречу на мостике. Никто никогда не помнит, где видел тетку вроде меня.

Я сказала, что нам надо выйти за ворота — там у меня спрятана эта вещь, которую Комендант передал, в лесу. Нутряк взял куртку и ключи и пошел за мной. Когда я вела его через мокрый папоротник, он начал проявлять нетерпение, но я хорошо играла свою роль. На его настойчивые вопросы отвечала уклончиво.

— Вот, это здесь, — сказала я наконец.

Он неуверенно огляделся и посмотрел на меня так, будто только теперь сообразил.

— Что здесь? Здесь ничего нет.

— Здесь, — ткнула я пальцем; он сделал последний шаг и одной ногой попал в петлю. Думаю, со стороны это выглядело забавно — он слушался меня, как школьник. Я надеялась при помощи своей ловушки сломать ему шею — так погибали Косули. Хотела, чтобы так было — за то, что он скормил Лисам тела моих Девочек. За то, что охотился. За то, что свежевал Животных. Мне кажется, эта Кара была бы справедливой.

К сожалению, в Убийствах я не сильна. Проволока обмоталась вокруг щиколотки, а дерево, распрямившись, только свалило Нутряка с ног. Он упал и взвыл от боли — проволока, наверное, рассекла ему кожу, а может, и мышцы. У меня имелся запасной план, с полиэтиленовым пакетом. На сей раз я захватила его вполне сознательно и заранее положила в морозильник. Идеальное Орудие преступления для старой женщины. Бабы вроде меня всегда ходят с какими-то пакетами, верно? Это оказалось просто — когда Нутряк попытался встать, я ударила его изо всех сил — раз, другой, третий, а может, и больше. После каждого удара немного выжидала и прислушивалась. Наконец он затих. Было темно и тихо, я стояла над мертвым телом, без единой мысли в голове. И снова испытывала одно лишь облегчение. Вытащила из его куртки загранпаспорт и ключи, тело столкнула в глиняную яму и прикрыла хворостом. Тихонько вернулась к ферме и вошла внутрь.

Мне бы хотелось забыть о том, чтó я там увидела. Плача, я пыталась открыть клетки и выгнать из них Лис, но оказалось, что ключи Нутряка подходят только к первому помещению, за которым тянулись другие. В отчаянии я долго искала остальные ключи, рылась в шкафчиках и ящиках, наконец нашла. Подумала, что не уйду оттуда, пока не освобожу всех Животных. Я довольно долго провозилась, прежде чем удалось отпереть все клетки. Лисы были отупевшие, агрессивные, грязные, больные, у некоторых на лапах я увидела раны. Выходить они не хотели, не понимали, чтó такое свобода. Когда я махала на них руками, рычали. Наконец я сообразила — распахнула дверь на улицу и вернулась к машине. Как потом оказалось, все Лисы убежали.

Ключи я выбросила по дороге домой, а паспорт, запомнив дату и место рождения этого подонка, сожгла в котельной. Как и пустой полиэтиленовый пакет, хотя вообще-то я стараюсь не жечь пластик.

Никто меня не видел. Уже в машине я обо всем забыла. Чувствовала усталость, болели кости, и весь вечер тошнило.

Иногда потом я все это припоминала. Удивлялась, почему до сих пор не найдено тело Нутряка. Воображала, что его съели Лисы, а кости обглодали и растащили по лесу. Но они к нему даже не прикоснулись. Нутряк заплесневел, и я подумала, что это свидетельствует о том, что он не был человеческим Существом.

С тех пор я возила с собой в Самурае самые разные Орудия. Пакет со льдом в туристическом холодильнике, кирку, молоток, гвозди, даже шприцы и свою глюкозу. В любой момент я была готова действовать. Я не лгала, когда твердила вам, что Животные мстят людям. Так оно и было. Я служила им Орудием.

Не знаю, поверите ли вы, но я не вполне осознавала то, что делаю. Я сразу забывала о случившемся, точно меня оберегали мощные Защитные Механизмы. Может, это объясняется моими Недугами — просто время от времени я становилась не Яниной, а Божигневой, Навойей[21].

Даже не знаю, как и когда я украла бутылочку с феромонами. Борос мне потом звонил, спрашивал, но я не призналась. Сказала, что, наверное, он сам где-нибудь выронил, и посочувствовала его рассеянности.

Поэтому, обещая отвезти Председателя домой, я уже знала, чтó будет дальше. Звезды начали свой отсчет. Я действовала четко.

Он сидел, прислонившись к стене, уставившись перед собой бессмысленным взглядом. Когда я оказалась в поле его зрения, мне показалось, что Председатель меня не видит, но он кашлянул и сказал замогильным голосом:

— Плохо мне, пани Душейко.

Этот Человек страдал. «Плохо» относилось не только к его самочувствию, связанному с перепоем. Ему вообще было плохо, и это нас немного сблизило.

— Нельзя вам столько пить.

Я была готова исполнить свой приговор, но еще не решила окончательно. Подумала, что, если я действую правильно, все будет происходить так, что я точно пойму, как быть дальше.

— Помоги мне, — прохрипел он. — Отвези домой.

Его слова прозвучали печально. Мне стало его жаль. Конечно, надо отвезти его домой, он прав. Освободить его от него самого, от этой испорченной, жестокой жизни, которую он вел. Это и был Знак, я его сразу разгадала.

— Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Я пошла к машине и вытащила из холодильника пакет со льдом. Случайный свидетель подумал бы, что у кого-то мигрень и я хочу помочь. Но никаких свидетелей не было. Большая часть машин уже разъехалась. Кто-то еще перекликался у входа; слышались возбужденные голоса.

В кармане у меня была бутылочка, которую я украла у Бороса.

Когда я вернулась, Председатель сидел, откинув назад голову, и плакал.

— Если вы и дальше будете столько пить, рано или поздно допрыгаетесь до инфаркта, — сказала я. — Пошли.

Подхватила его под мышку и потянула вверх, чтобы он встал.

— Почему ты плачешь? — спросила я.

— Вы такая добрая…

— Я знаю, — ответила я.

— А вы? Почему вы плачете?

Этого я не знала.

Мы вошли в лес, я подталкивала его, мы уходили все дальше, и только когда уже не стало видно света в здании склада, я его отпустила.

— Лучше бы тебя вырвало, сразу полегчает, — посоветовала я. — А потом отправлю тебя домой.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Как это «отправишь»?

Я успокаивающе похлопала его по плечу:

— Ну, давай уже.

Председатель оперся о дерево и наклонился. Изо рта потекла струйка слюны.

— Ты хочешь меня убить, верно? — прохрипел он.

Начал кашлять и давиться, но потом действительно что-то булькнуло, и его стошнило.

— Ох, — сказал он смущенно.

Тогда я протянула ему в крышечке от бутылки Бороса немного феромонов и велела выпить.

— Тебе сразу станет лучше.

Председатель, не моргнув глазом, выпил и зарыдал.

— Ты меня отравила?

— Да, — ответила я.

И поняла, что час его пробил. Намотала ручки пакета на ладонь, встала так, чтобы как следует размахнуться. Ударила. Попала по спине и затылку, он был значительно выше меня, но сильный удар заставил его упасть на колени. И я снова подумала, что все складывается именно так, как надо. Ударила еще раз, на этот раз точно. Что-то хрустнуло, Председатель застонал и упал на землю. У меня было ощущение, что он мне за это благодарен. В темноте я повернула его голову так, чтобы рот оказался открыт. Потом облила остатками феромонов шею и одежду. По дороге выбросила лед возле здания склада, а пакет спрятала в карман.

Вот так это и случилось.

Они сидели неподвижно. Горчичный суп давно остыл. Никто не произнес ни слова, поэтому я накинула на себя куртку, вышла из дома и направилась в сторону Перевала.

Где-то в деревне выли сирены, и ветер разносил их жалобный протяжный голос над Плоскогорьем. Потом все затихло, я только успела увидеть удаляющиеся фары машины Дэна.

17. Дева

Тем, кто странствует в ночи,

Светят Господа лучи.

Наверное, Дэн заезжал утром, когда я еще спала, наглотавшись своих таблеток. А как еще заснуть после такого? Я не слышала, как он стучал. Мне и не хотелось ничего слышать. Почему он не подождал, не постучал в окно? Ведь наверняка хотел сообщить что-то важное. Спешил.

Я растерянно стояла на крыльце, но увидела только томик Блейка, тот самый, что мы купили в Чехии — на коврике под дверью. Зачем Дэн оставил его мне? Что хотел этим сказать? Я открыла книгу и бездумно пролистала, но ни записка из нее не выпала, ни сообщения никакого я не нашла.

День был темный и мокрый. Я с трудом передвигала ноги. Пошла заварить себе крепкого чаю и лишь тогда увидела, что одна страница в книге заложена травинкой. Я прочитала фрагмент, над которым мы еще не начинали работать, отрывок из письма Блейка Ричарду Филлипсу, аккуратно выделенный карандашом (Дэн ужасно не любил делать пометки в книгах):

«…я узнал из статьи “Пророчество и истинные бритты” от 13 октября 1807 г., что, — тут Дэн дописал карандашом “Господин Black Coat”[22], — хирург с хладнокровием Робеспьера заставил Полицию обыскать Личность, Жилье и Имущество одного Астролога, чтобы затем водворить его в Тюрьму. Человек, который умеет Читать по Звездам, часто страдает от их воздействия, не меньше, чем Ньютонисты, которые по ним не Читают и читать не умеют, зато страдают от собственных Рассуждений и Экспериментов. Все мы жертвы Блуждания; кто осмелится утверждать, что не все мы — Преступники?»

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать написанное, потом на меня внезапно накатила дурнота. Печень отозвалась тупой, нарастающей болью.

Я начала складывать в рюкзак свои вещи и ноутбук, но услышала шум приближающихся машин, по меньшей мере двух. Времени на раздумья не оставалось, я подхватила все это и побежала вниз, в котельную. На мгновение мне почудилось, что там я снова увижу Маму и Бабушку. И Девочек. Может, это было бы для меня самым лучшим выходом — присоединиться к ним. Но в котельной никого не оказалось.

Между котельной и гаражом есть маленький закуток для водяных счетчиков, кабелей и швабр. Такой закуток должен быть в каждом доме на случай Преследований и Войн. В каждом без исключения. Вот туда я и забралась с рюкзаком и ноутбуком под мышкой, в пижаме и тапочках. Живот болел все сильнее.

Сначала послышался стук, потом скрип входной двери и шаги в сенях. Я слышала, как они топали по лестнице и открывали все двери подряд. Слышала голос Черного Пальто и того молодого полицейского, который работал с Комендантом и позже меня допрашивал. Но были и другие, незнакомые. Они разбрелись по всему дому. Звали меня:

— Гражданка Душейко! Пани Янина! — Уж одного этого было достаточно, чтобы я не откликнулась.

Они поднялись наверх, наверняка нанесли грязи, осмотрели каждую комнату. Потом один из них начал спускаться вниз, и в следующее мгновение дверь в котельную открылась. Кто-то вошел и внимательно огляделся по сторонам, проверил кладовку, потом направился к гаражу. Я почувствовала движение воздуха, когда этот человек прошел на расстоянии каких-то десятков сантиметров от меня. Затаила дыхание.

— Адам, ты где? — послышалось сверху.

— Здесь! — крикнул он прямо у меня над ухом. — Тут никого нет.

Человек наверху выругался. Грубо.

— Бр-р-р, до чего неприятное место, — сказал сам себе тот, что в котельной, и пошел наверх. Свет не выключил.

Я слышала, как они разговаривают, стоя в сенях. Совещаются.

— Видимо, она просто уехала…

— А машину оставила. Странно как-то. Пешком, что ли, пошла?

Тогда к ним присоединился голос Матохи, запыхавшегося, будто он прибежал сюда вслед за Полицией:

— Она говорила, что поедет к подруге, в Щецин.

Откуда он взял этот Щецин — смех да и только!

— Папа, чего ж ты мне сразу не сказал?

Матоха не ответил.

— В Щецин? У нее там кто-то есть? Папа, что тебе известно? — задумчиво расспрашивал Черное Пальто.

Матохе, видимо, было неприятно, что сын разговаривает с ним таким тоном.

— Как она могла туда поехать? — начали они обсуждать, но дискуссию прервал голос молодого полицейского:

— Ну что ж, опоздали. А ведь могли бы ее наконец поймать. Это ж надо, столько времени водить нас за нос. Невероятно, эта баба была у нас в руках, и не раз.

Теперь все они стояли в сенях, и я даже отсюда почувствовала, как один из них закурил.

— Надо немедленно звонить в Щецин, проверить, как она может туда добраться. На автобусе, на поезде, автостопом? Объявить в розыск, — говорил Черное Пальто.

А молодой полицейский возразил:

— Мы же не станем посылать антитеррористическую бригаду. Это всего-навсего старая чудачка. Порядком сбрендившая.

— Она опасна, — бросил Черное Пальто.

Все еще переговариваясь, полицейские начали выходить из дома:

— Надо опечатать дверь.

— И внизу тоже. Ну ладно. Давай.

Я вдруг услышала, как Матоха громко говорит:

— Когда она выйдет из тюрьмы, я на ней женюсь.

И тут же раздался гневный голос Черного Пальто:

— Папа, ты совсем уже в этой глуши спятил?

Я стояла, съежившись в углу, в полной темноте, еще долго после того, как они ушли, пока не услышала шум двигателей, а потом ждала еще час, прислушиваясь к собственному дыханию. На этот раз мне не снилось. Но как тогда, во сне, я была в котельной, в том месте, куда приходят Мертвецы. Мне казалось, что я слышу их голоса где-то под гаражом, в глубине горы — шум большой подземной процессии. Нет, это снова ветер, вечный ветер Плоскогорья. Крадучись, словно вор, я проскользнула наверх и быстро собралась. Получились две небольшие сумки, Али бы меня похвалил. Разумеется, в доме был еще один выход, через кладовку, им я и воспользовалась, оставив дом Мертвецам. В сарае Профессора и его жены дождалась наступления темноты. Я взяла только самое нужное — свои заметки, Блейка, лекарства и ноутбук со всей Астрологией. И, конечно, «Эфемериды», на случай, если в будущем я попаду на какой-нибудь необитаемый остров. Чем дальше я уходила от дома по неглубокому мокрому снегу, тем легче становилось у меня на душе. Я взглянула с границы на мое Плоскогорье, и мне вспомнился день, когда я впервые его увидела — восторженно, но еще не догадываясь, что однажды поселюсь здесь. Наше незнание того, чтó произойдет — чудовищная ошибка в программе мироздания. Следует исправить ее при первой же возможности.

В долине за Плоскогорьем уже лежала густая Тьма, и отсюда, сверху, я видела огни крупных городов — Левина и Франкенштайна далеко на горизонте, а на севере — Клодзко. Воздух был чист, мерцали огни. Здесь, выше, ночь еще не сгустилась, небо на западе пока было окрашено в оранжево-коричневый цвет и продолжало темнеть. Я не боялась этой темноты. Шла вперед, к Столовым горам, спотыкаясь о подмерзшие уже комья земли, о пучки сухой травы. Мне было жарко в моих свитерах, шапке и шарфе, но я знала, что, когда перейду границу, они мне больше не понадобятся. В Чехии всегда теплее, это южные склоны.

И вот с той, чешской, стороны, засияла над горизонтом Дева.

С каждой минутой она разгоралась все ярче, словно на темном лице неба проступала улыбка, поэтому я знала, что выбрала верное направление и иду туда, куда надо. Дева светила и тогда, когда я благополучно миновала лес, и когда незаметно пересекла границу. Она вела меня. Я шла по чешским полям, все время ей навстречу. А Дева опускалась все ниже, и мне казалось, что она приглашает меня последовать за ней за горизонт.

Она довела меня до шоссе, откуда уже было видно Наход. Я шла по обочине, на сердце было легко, радостно — что бы теперь ни случилось, это будет Правильно и Хорошо. Я ничего не боялась, хотя улицы этого чешского города уже опустели. Но разве можно чего-то бояться в Чехии?

Поэтому, когда я остановилась перед витриной книжного магазина и не знала, чтó будет дальше, Дева не покинула меня, а лишь спряталась за крышами домов. Оказалось, что, несмотря на поздний час, в магазине кто-то есть. Я постучала, и мне открыл Гонза, ничуть не удивленный. Я сказала, что мне нужно переночевать.

— Ano[23], — ответил он, пропуская меня внутрь и ни о чем не спрашивая.

Через несколько дней приехал Борос, привез одежду и парики, которые старательно подобрала Благая Весть. Теперь мы походили на пожилую пару, отправляющуюся на похороны, да так оно в определенном смысле и было — мы ехали на мои похороны. Борос даже купил красивый венок. На сей раз у него имелась машина, правда одолженная у каких-то студентов, он вел уверенно и быстро. Мы часто останавливались на парковках — чувствовала я себя действительно плохо. Путешествие было долгим и изнурительным. Когда мы прибыли на место, ноги совсем отказались слушаться, и Боросу пришлось внести меня в дом на руках.

Теперь я живу на Энтомологической станции на опушке Беловежской Пущи, и с тех пор, как мне стало немного лучше, стараюсь ежедневно совершать свой небольшой обход. Но хожу я уже с трудом. Кроме того, здесь почти не за чем следить, лес непроглядный. Иногда, когда температура воздуха повышается и колеблется около нуля, на снегу появляются сонные Мухи, Ногохвостки и Орехотворки, я уже выучила их имена. Попадаются и Пауки. Я узнала, что большинство Насекомых все-таки впадают в зимнюю спячку. Муравьи в глубине муравейника прижимаются друг к другу и огромным клубком спят до весны. Мне бы хотелось, чтобы люди так же доверяли друг другу. Наверное, из-за непривычного воздуха и недавних переживаний мои Недуги обострились, поэтому чаще всего я просто сижу и смотрю в окно.

Борос, когда приезжает, всегда привозит в термосе какой-нибудь интересный суп. У меня нет сил готовить. Еще он приносит газеты, предлагает почитать, но они вызывают у меня отвращение. Газеты стараются держать нас в состоянии вечной тревоги, чтобы наши эмоции не обратились туда, где они действительно нужны. Зачем мне слушать их и думать так, как они велят? Я брожу возле домика, протаптываю тропинки то в одну, то в другую сторону. Порой не узнаю собственных следов на снегу и тогда спрашиваю: «Кто здесь ходил? Чьи это следы?» Думаю, это хороший Знак, когда вот так не узнаешь сам себя. Однако я стараюсь завершить свои Изыскания. Мой собственный Гороскоп стал тысячным по счету, и я часто сижу над ним, пытаясь разобраться. Кто я? В одном можно быть уверенным — я знаю дату собственной смерти.

Я думаю о Матохе, который в этом году будет зимовать на Плоскогорье один. И о цементной дорожке — выдержит ли она морозы. Как все переживут очередную зиму. Летучие мыши в погребе Профессора и его жены. Косули и Лисы. Благая Весть учится во Вроцлаве и живет в моей квартире. Дэн вместе с ней, вдвоем живется легче. Мне жаль, что я не убедила его в полезности Астрологии. Я часто пишу Дэну письма рукой Бороса. Вчера отправила ему одну историю. Он поймет, чтó я имела в виду:

Один средневековый монах-Астролог (а происходило это во времена, когда святой Августин еще не запретил читать будущее по звездам) узнал из гороскопа о собственной смерти. Она должна была наступить от удара камнем, который упадет ему на голову. С тех пор под монашеским капюшоном он всегда носил железный шлем. И вот однажды, в Страстную пятницу, снял этот шлем вместе с капюшоном — скорее чтобы не бросаться в глаза собравшимся в церкви людям, нежели из любви к Богу. И тогда крошечный камешек упал монаху на голову, лишь слегка его оцарапав. Однако тот был убежден, что пророчество сбылось, завершил все свои дела и через месяц умер.

Именно так оно все и устроено, Дэн. Но я знаю, что у меня еще много времени.

Использованные в романе цитаты из текстов Уильяма Блейка приведены в переводе В. Топорова, Д. Смирнова-Садовского, А. Сергеева, С. Степанова, А. Зверева, В. Чухно. Четыре варианта перевода фрагмента «Странника духа» специально для русского издания романа Ольги Токарчук сделаны В. Ермаковым.

Примечания

1

Домашний дух, приносящий всякого рода мелкие неприятности. (Здесь и далее — примеч. пер.)

2

То есть в переводе с немецкого. Речь идет о «возвращенных территориях» — бывших немецких землях, отошедших к Польше по условиям Ялтинской и Потсдамской конференций, а также переговоров с СССР 1945–1956 годов.

3

Уризен — персонаж книги Уильяма Блейка «Книга Уризена», олицетворяющий в его мифологии несвободное сознание современной поэту действительности.

4

Специфический южный ветер, дующий в польских Татрах со стороны Словакии.

5

Величка — соляные копи близ Кракова.

6

Темной ночью и чуть свет

Люди явятся на свет.

Люди явятся на свет,

А вокруг — ночная тьма.

И одних — ждет Счастья свет,

А других — Несчастья тьма.

7

Ульро — низшее из духовных состояний Вселенной — мир современной Блейку действительности, Ад.

8

«О благодать», известный в мире под своим английским названием Amazing Grace (букв. «Изумительная благодать») христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном (1725–1807). Издан в 1779 году.

9

Мишель Гоклен (1928–1991) — французский астролог, занимавшийся статистическими исследованиями взаимосвязи профессиональных достижений человека с расположением планет в момент его рождения.

10

В августе-сентябре 1980 года в Польше прошли массовые забастовки, в результате которых было создано объединение независимых профсоюзов «Солидарность». Лидером движения, основателем и первым руководителем был Лех Валенса.

11

Январское восстание (1863–1864) — шляхетское восстание на землях бывшей Речи Посполитой, отошедших к Российской империи.

12

Доброе утро (англ.).

13

После нас — хоть потоп (фр.).

14

«Лягушка» — название сети продуктовых магазинов в Польше.

15

От немецкого названия Клодзкого района — Graftschaft Glatz (нем.).

16

О мать, скажи своим детям (англ.). Речь идет об американской фолк-балладе «Дом восходящего солнца» (The House of the Rising Sun), иногда называемой также «Блюз восходящего солнца» (Rising Sun Blues). В исполнении британской группы The Animals эта песня занимала первые строчки хит-парадов в США и Великобритании в 1964 году.

17

Оседлавшие бурю,

В этом доме, где мы рождены,

В этом мире, где брошены мы на произвол судьбы,

Словно собака — без кости,

Словно актер — без приглашения к роли,

Оседлавшие бурю…

18

Неофициально немецкое население с Возвращенных территорий начали высылать еще до Потсдамской конференции, а в 1945–1949 гг. уехало более 3,5 млн. человек, однако этот процесс шел постепенно: в частности, немцев, особенно специалистов, использовали в качестве рабочей силы. Таким образом, была распространена ситуация вынужденного сосуществования переселенцев и немцев.

19

Крутой, классный (англ.).

20

Популярная в Польше застольная песня.

21

Навойя — старопольское женское имя, соответствующее мужскому имени Навой (воитель).

22

Черное Пальто (англ.).

23

Да (чешск.).

Content

Ольга Токарчук
Веди свой плуг по костям мертвецов

1. А теперь берегитесь!

2. Тестостероновый аутизм

3. Вечный Свет

4. 999 смертей

5. Свет сквозь пелену дождя

6. Тривиальное и банальное

7. Воззвание к Пуделю

8. Уран во Льве

9. Великое в малом

10. Плоскотелка Красная

11. Пение Летучих мышей

12. Душемор

13. Ночной Охотник

14. Падение

15. Святой Губерт

16. Фотография

17. Дева

Примечания