Василий Криптонов

Летящие к Солнцу

Книга 2. База Судного Дня

Глава 1

Двадцать танков неслись, растянувшись в цепь, по серому снегу. Над ними нависли черные небеса. Лучи прожекторов разреза́ли плоть вечной ночи. Лязг траков заглушал звук моего дыхания.

На одном из танков откинулась крышка люка.

— Сеньор Риверос! — В зеленоватом свечении над башней показался Рикардо.

Он напоминал мертвеца. Щеки впали, глаза ввалились, кожа одрябла. Его пожирала радиация.

— Наконец-то мы снова с вами встретимся, сеньор Риверос! — пропел Рикардо, покачиваясь в люке. — Жаль, что времени так мало. Не сыграть нам ни в шашки, ни в шахматы, ни в «Эрудит».

Он вцепился в края люка и заорал:

— Только смерть!!!

Зеленоватое свечение сделалось ярче, Рикардо запылал, будто ядерное солнце. Огонь перекинулся на корпус, и танк, взревев, помчался быстрее. Остальные поддали газу, перестроились клином, острием которого стал танк Рикардо.

Лысый тюремщик вытянул ко мне руку и оскалил фосфоресцирующие зеленым зубы.

— Считайте минутки, считайте секунды, сеньор Риверос! Наша встреча близка.

Когда зеленая светящаяся рука вцепилась мне в сердце, я закричал и открыл глаза.

Где я? Последнее, что помню, — палатка, Вероника меняет мне компресс. Сейчас я в тесном, узком помещении, лежу на жестком полу. Под головой что-то мягкое, воняющее по́том и кровью. Меня едва не вырвало.

— Что, опять кошмар? — Голос Вероники прозвучал сонно, с ноткой раздражения, но вся моя душа потянулась к нему.

— Ве-ра, — простонал я, не в силах вымолвить слово целиком.

Вверху я увидел закрытую крышку люка. Похоже, мы в танке. Нас схватили? Нет, Вероника выбиралась, морщась, с водительского сиденья, за которым я лежал. Вряд ли бы ее пустили порулить, после того как она фактически выстрелила в лицо дону Альтомирано.

Вероника присела рядом со мной на колени, пыхтя папиросой, потрогала лоб.

— Слава те, госсподи, — буркнула она невнятно. Закашлялась, выдернула папиросу изо рта, чихнула и, прищурив один глаз, посмотрела на меня: — Ну? Пить? Писать? Сказку на ночь? Рожай быстрее, я спать хочу!

Я прочистил горло, помел по сусекам внутреннего мира и, собрав щепотку не то цинизма, не то сарказма, сказал:

— Чисто академический интерес: а я уже просился писать? И что ты, в связи с этим, делала?

Вероника затянулась и выдохнула мне в лицо смердящую тучу. Я закашлялся.

— Наконец-то, старый добрый засранец Николас вернулся. Не волнуйся, твоего малютку никто не трогал. Ты за эти трое суток столько рыдал, что до пузыря не добежало.

— Трое суток? — испугался я и тут же устыдился: — Рыдал?!

Испугался? Устыдился? Боже, что со мной?! Впервые за двадцать один год я испытывал что-то сложнее желания помочиться. А оно, кстати, становилось сильнее.

Я заворочался. Вероника протянула мне руку. Подъем дался тяжело: измученное горячкой, изнеженное бездействием тело отзывалось на каждое движение болью. Голова закружилась, в глазах потемнело. Я резко выпрямился и долбанулся головой в крышу — танк оказался ниже, чем мне казалось, когда я лежал. Зато от удара парочка мыслей сцепились друг с дружкой. Я вытаращил глаза на Веронику:

— Надо бежать! Лететь! Валить! Рикардо близко!

Вероника зевнула и высвободила руку.

— Ты постоянно что-то бредил про Рикардо, и что нас всех убьют. Да, папа психанул, это бесспорно, но с какого бока Рикардо? Этот мудак плешивый даже близко не солдат. Что он тебе успел сделать, за что ты его так боишься?

— Не надо грязи! — возмутился я, потирая ушиб. — Рикардо был добр и заботлив, это ты меня избила и вывихнула руку. Но теперь он едет сюда, чтобы нас убить!

Вероника покачала головой, затянулась. Вентиляционная система работала прекрасно, вони от дыма почти не ощущалось.

— Значит, ты у нас заделался ясновидцем. О’кей, принято. Загоном больше, загоном меньше — роли не играет. Я — спать.

Она бросила на пол окурок, раздавила его и шлепнулась в водительское кресло.

— Вероника? — Я потряс ее за плечо. — Кассандре тоже никто не верил, и что получилось!

Вероника притворялась спящей.

— Где Джеронимо? — Я наклонился к ее уху. — Нам срочно нужно уезжать отсюда, где бы мы ни находились!

Кстати, да. Где мы? Я включил экранчик на приборной панели. Ага, ясно, мы — посреди бескрайней снежной равнины. А я уж испугался было — ну как увижу взошедшее солнце и песчаный пляж с кабинками биотуалетов.

Подвигав колесико регулятора, я увидел дуло нашего танка, а под ним…

— Почему под дулом болтается привязанный труп?!

— Я разрешила Джеронимо его оставить, если он сам будет о нем заботиться, — пробормотала Вероника.

Кажется, она действительно уснула. Глядя на нее, я вспомнил, как по-идиотски признался в любви, и кровь со всего тела прилила к лицу. Захотелось бежать и плакать, а она чтоб догоняла и жалела. Вот они какие, чувства…

Кстати, интересно, мы с ней — пара или нет? Вроде бы она меня не послала, она обо мне заботилась. Пожалуй, пара. А что должны делать пары?

Целоваться я не умел, поэтому всего лишь прижался губами к ее губам и замер.

Веки Вероники дрогнули и поднялись. В той бездне удивления, что я увидел в ее глазах, можно было утопить славный город Илион с деревянным конем и двадцатью танками в придачу.

«Зато ты проснулась», — хотел сказать я.

Не сумел. Голос не послушался. Сердце заколотилось, будто от инъекции кофеина, желудок свело. А потом мир превратился в вихрь ударов, царство боли, грохот крови в висках и русско-испанскую вереницу матерной ругани.

Очнулся я на полу. Я говорил, что мне было больно до этого? Я солгал. Больно было сейчас.

— Ты!!! — Вероника, пунцовая от ярости, наклонилась надо мной и до хруста сжала кулаки. — Жалкая куча унылого дерьма, да кто дал тебе право хотя бы думать о том, чтобы…

С резким хлопком танк разгерметизировался. Крышка люка над правым плечом Вероники открылась.

Тепло и воздух высосало наружу. Салон наполнился ледяной стужей, легкие — смрадом, описать который не сумел бы и Зюскинд.

Вероника, кашляя, упала на колени, зашарила по полу руками в поисках маски.

Раздалось шипение, и люк загерметизировался. Справившись с приступом кашля, я обнаружил, что могу дышать, и с каждой секундой становится теплее.

Под люком, чуть пригнув голову, стоял Джеронимо в комбинезоне и вертел на указательном пальце маску. Глаза его, как обычно, горели неугасимой жаждой действия. Увидев меня, он выронил маску.

— Ник! — Джеронимо растопырил руки и бросился меня обнимать. — Ты вернулся! Как же я по тебе скучал! Она тебя уже избила? Ах, эта жестокая карга, но ничего, мы ей отомстим, да-да, клянусь, жестоко отплатим!

— Гаденыш, — прохрипела, поднимаясь, Вероника. — Мог хотя бы постучать, прежде чем…

— Я стучал! — обернулся к ней Джеронимо. — Но ты так орала, как будто Николас сделал тебе ребенка, пока ты спала. А я и так задержался, чтобы дать вам время на брачные игрища. Слишком задержался. Кто за руль? Может, я?

— Никто! — огрызнулась Вероника, бросив на меня злобный взгляд. — Я три дня гнала эту хреновину почти без передышки, а теперь хочу спать. Спать! Хватит уже параноить, вы, оба! Отец не идиот. Он уже потратил черт-те сколько сил и не будет…

— Два десятка танков приближаются с юго-запада, и они точно знают, куда ехать, — перебил Джеронимо. Он подбежал к панели управления и активировал радар. Я встал, чтобы увидеть скопление светящихся точек на юго-западе.

— Твою мать! — Вероника сплюнула под ноги. — Наверное, я чего-то не знаю.

Ни сонливости, ни раздражения. Я глазом не успел моргнуть, а Вероника уже облачилась в белый комбинезон. Я отыскал свой — оказывается, это на нем я спал. Запашок, конечно, тот еще.

— За руль сядешь? — Вероника избегала смотреть мне в глаза, но обращалась ко мне.

— Дай минутку, — кивнул я.

Глава 2

Минутку я использовал, чтобы выбраться наружу и справить малую нужду с юго-западного края танка. Силы противника виднелись на горизонте. Ехали клином. Над передним танком чудилось зеленое свечение.

— Что же вам от нас нужно? — шептал я, окруженный клубами пара. — Почему нельзя просто забить на троих безумцев, летящих навстречу смерти? Мы и сами прекрасно сдохнем, без вас.

Так я говорил, но думал о другом. О том, что поцеловал девушку, а в ответ получил по… Да по всему! Следовательно, мы не пара. Что же мне теперь делать?

От печальных мыслей отвлекло воспоминание о зеленой руке. Сердце болезненно сжалось, и я поспешил вернуться в танк. Водительское место пустовало. Вероника заняла место стрелка, Джеронимо — рядом с ней. Вот уж не знаю, какие функции выполнял третий член экипажа. В ведении Джеронимо оказалась рация, это как минимум.

Я положил руки на руль и зажмурился. Давай, сила Риверосов! В памяти все еще ярко горел финал гонки, когда я буквально слился в одно целое с машиной…

«Это со мной, что ли, ты собрался в одно целое сливаться?»

Я открыл глаза и замотал головой в поисках обладателя голоса. Хриплого, мужского, незнакомого, сочащегося презрением.

— Николас? — Это Джеронимо. Они с Вероникой смотрели на меня в ожидании.

«Меня слышишь только ты, — усмехнулся голос. — Риверос недоделанный».

Я вытаращился на приборную панель.

«Бинго! Это мной ты собрался управлять? Серьезно? Давай посмотрим, как у тебя это получится, соплежуй!»

— Два километра, девятьсот метров, процедила Вероника сквозь зубы. — Прицельный огонь смогут открыть с тысячи метров, скорость приближения — шестьдесят километров в час. Две минуты, и нам хана. Может, уже поставишь ногу на педальку справа?

«Слушайся женщину, — измывался танк. — Такие, как ты, только и могут, что плясать под бабскую дудку».

— Ты — хам и сексист! — Я стукнул по рулю. — Поехали!

Танк засмеялся и умолк. Я чувствовал его всеми своими новопробужденными риверосскими силами. Ладони потели на руле, глаза без толку таращились на спидометр, стрелка которого валялась за отметкой «0». Я был начинающим дрессировщиком пони, но пытался оседлать дикого мустанга. Как будто я знаю, что такое «мустанг»…

— Два километра, четыреста метров! — Голос Вероники звенел от напряжения. Рука застыла на ремне, готовая отстегнуть его, вышвырнуть меня из-за руля.

Еще раз зажмурившись, я попытался подчинить танк своей воле, но в ответ ощутил нечто, напоминающее удар по морде. Даже голова дернулась.

— Надо было все-таки мне сесть за руль, — зевнул Джеронимо. Он в перчатках листал лежащую на коленях книжку. Ту самую, что вручил нам черноволосый старец в Красноярском Метро.

У каждого есть свое призвание. Джеронимо до самой смерти будет стараться понять, почему наш мир покинуло солнце. Вероника до конца будет сражаться с каждым, кто посмеет угрожать ее брату. А я… Что буду делать я?

Пальцы вцепились в ключ зажигания, мотор нехотя кашлянул и запустился. Сцепление, передача, газ — уж этих-то умений у меня не отобрать!

Взрыхлив снежный наст гусеницами, махина тяжело подалась вперед. Я включил третью передачу, танк натужно загудел, но справился и понесся быстрее.

Я мельком взглянул на руку Вероники. Пальцы ее расслабились, и я позволил себе вздох облегчения. Она мне доверилась!

— Лево руля! — крикнул Джеронимо.

Я бросил взгляд на экран и чудом успел избежать столкновения со снежной кочкой внушительных размеров. Понесло боком. Вероника выругалась, из рук Джеронимо вылетела книжка.

— Святой Христос, Николас! — воскликнул он. — Сосредоточься на дороге! Вероника не будет показывать стриптиз прямо сейчас! Курс на северо-восток.

— Северо-? — переспросил я, крутя рулем. — Мы уже не к солнцу?

— К солнцу, только по пути надо кое-чего уцепить. Я расшифровал карту, что была в этом фолианте. — Джеронимо, крутя головой, следил за летающей по салону книгой. — Если все правильно понял, то мы уже близко. Доехали бы раньше, но кое-кому приспичило поспать!

Он уничижительно посмотрел на сестру. Вероника не обращала на него внимания. Она следила за радаром, кусая губы.

— Доехали куда? — недоумевал я. — Что мы ищ…

Я осекся. Джеронимо, оттолкнув сестру, вперился взглядом в монитор.

— Знамение, — торжественно прошептал он. — Топи, Ник!

Теперь и Вероника отвлеклась от радара, сосредоточившись на размеренно мигающем красном пятне в нескольких километрах от нас.

— Частота меняется! — Джеронимо попытался вскочить, но его удержал ремень. — Оно чувствует нас!

Я повел рулем. Теперь мы неслись прямиком на мерцающее алым пятно. Джеронимо был прав: оно мерцало все чаще. Я вдавил педаль в пол. Шестьдесят пять километров в час. Танк начал рыскать, но я пока справлялся.

«Пока», — проворчал танк.

Сама собой включилась рация, из динамиков зазмеился вкрадчивый голос:

— Куда же вы так спешите, сеньор Риверос? Неужели ни капельки не соскучились? Ну как можно быть настолько черствым человеком? Подумали бы о моих чувствах. Каково мне было обнаружить пустую камеру? Заглядывать под шконку, выкрикивать ваше имя в дыру в полу? Рыдать, сжимая в руках веревку, на которой вы не изволили повеситься!

Меня затрясло. Я не мог выключить рацию — блок управления находился напротив Джеронимо.

— Рикардо! — воскликнула Вероника. — Но почему он?!

Джеронимо выключил рацию, вняв моей немой мольбе, и посмотрел на сестру.

— Ты вообще хоть что-нибудь знаешь о своем доме, или только драться и стрелять училась? Рикардо — маньяк-убийца. Еще когда ты в пеленках душила кукол, в доме начали погибать люди. Их находили то тут, то там, расчлененными на куски. Ни на одной камере ничего не обнаружили. За год погибло больше двадцати человек.

Мои зубы выбивали дробь, руль выскакивал из трясущихся рук.

«Ну как, справляешься?» — поинтересовался танк.

Движок «чихнул».

Я начал глубоко дышать. Спокойно. Это все просто слова. Главное сейчас — тот красный свет, мерцающий, как стробоскоп.

— Когда его нашли, то чуть не линчевали. Но папаня вмешался. Он закрылся с Рикардо в кабинете и долго о чем-то говорил. Никто не знает, о чем, однако Рикардо вышел оттуда первым доверенным лицом и без приказа никого больше не убил. Фантом умеет подбирать талантливые кадры.

Движок заглох, но я успел запустить его раньше, чем скорость упала. Мир сузился до красной полянки впереди, двигателя, то и дело «чихающего», и голоса Джеронимо:

— Рикардо — дьявол во плоти. Если ему сказали убить — он убьет. Вот почему за нами едет он. Он не усомнится и не отступит.

Опять ожила рация:

— Сеньор Риверос! — укоризненно сказал Рикардо. — Неужели вам хочется погибнуть под обломками танка? Послушайтесь голоса разума, остановитесь! Давайте поговорим. Я испепелю вас радиацией, или мелко нашинкую своим любимым ножичком — как вам больше нравится? Мы можем попытаться совместить…

Джеронимо вдарил кулаком по кнопке отключения.

— Папа мне такого не рассказывал, — тихо сказала Вероника. Джеронимо усмехнулся:

— Ну да, он старался казаться зеленым и пушистым. Видимо, откровения предполагались после твоего облучения. Не желаешь вернуться и познать все тайны дома Альтомирано?

До красного пятна оставалось метров пятьсот, когда движок замолчал совершенно. Я дергал ключ в зажигании, но даже стартер молчал. Молчал и танк. Он прокатился десяток метров и встал мертвой глыбой.

— Ну же, ну, пожалуйста, — шептал я, теребя ключ.

— Девятьсот метров, — выдохнула Вероника.

— Не добежим, — покачал головой Джеронимо. — Жаль. Ладно, попробуем в другой реинкарнации…

Они не осуждали меня. Приняли как должное свою судьбу. Но ведь это — не их судьба, а мое проклятое бессилие! Все было еще хуже, чем в самом начале. Раньше я мог управлять техникой, как обычный человек, но не мог ее чувствовать. А теперь я чувствовал, но техника меня презирала.

Что-то внутри меня надломилось. Расплылись огоньки панели управления, и я, уронив голову на сложенные на руле руки, разрыдался под фантомный хохот танка.

Глава 3

— Опять! — воскликнула Вероника.

Я очень хотел услышать в ее голосе заботу, сочувствие — что-нибудь такое. Но слышал лишь раздражение, да щелчки затворов — Вероника проверяла оружие. Автомат, пистолет, пистолет, пистолет… Господи, сколько же у нее всяких пушек! И ни грамма тепла для меня!

— Николас! — Рядом со мной оказался Джеронимо. Его рука легла мне на плечо. — Что с тобой? Давай, мне ты можешь рассказать всё!

— Мы умрем! — простонал я и добавил, опасаясь быть непонятым: — Из-за меня!

Я сквозь слезы смотрел на заботливое лицо Джеронимо. Он пожал плечами:

— Ну и что? Что мы, в первый раз из-за тебя умираем? Раньше тебя это не беспокоило.

Многое я хотел ему рассказать. И о том видении, в котором Вероника пристрелила моего эмоционального двойника. И о том, что я впервые за всю жизнь начал испытывать чувства. И о том, что Рикардо — радиоактивен. И о том, как мне горько, грустно, больно, страшно, одиноко и печально. Я даже приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но не справился со словами и просто завыл.

— Плохо, — резюмировал Джеронимо, напяливая рюкзак с упакованной в него лампой-шарманкой. — Все куда хуже, чем я мог предположить. Боюсь, вы с Николасом были чрезмерно близки в последние дни. Опасно близки.

— Чего?! — воскликнула Вероника.

Я перестал рыдать и уставился на Джеронимо, который, кивая с задумчивым лицом, закончил мысль:

— Вероника, мужайся. Твои месячные начались преждевременно… у него. Редчайшее медицинское явление, трансменструоз. За всю историю медицины было выявлено лишь ай, дура, за что?!

Позабыв о грозящей опасности, Вероника бросилась на брата и принялась угощать его сестринскими подзатыльниками. Джеронимо пытался убегать, но в тесном пространстве башни танка это не представлялось возможным.

Я отвернулся. Не слушая яростную перепалку за спиной, смотрел на руль и думал. Чем дольше думал, тем сильнее сжимались кулаки. Пять секунд спустя я обратился к танку:

— Даю тебе последний шанс. Поехали.

«Выкуси», — с зевком откликнулся танк.

— Твой выбор.

Я повернул голову к Веронике, которая зажала подмышкой голову брата и кулаком стучала ему по макушке.

— Джеронимо! — крикнул я. — Беги!

Он дернулся, посмотрел на меня с недоумением:

— Обычно, когда так говорят, добавляют: «я ее держу», и при этом правда держат! Николас, ты — злой и саркастичный.

— Открой люк и беги туда, — мотнул я головой в сторону красного пятна. — Вероника — будешь стрелять, тебя танк послушается.

Я говорил спокойным, уверенным тоном и пожинал плоды. Вероника выпустила голову брата. Джеронимо выпрямился и, кивнув, шагнул к люку.

— Он же не успеет добежать! — Вероника схватила брата за плечо. — Что ты задумал, Николас?

— Он что-то задумал, а ты — нет, — сказал Джеронимо. — Я за Николаса. Отпусти, ведьма!

— Конечно, — потухшим голосом сказала Вероника. — Ты всегда за Николаса. Это ведь он тебе, мелкому, задницу подтирал и с ложечки тебя кормил.

— Нет, — фыркнул Джеронимо, вертя задвижку люка. — Это было бы совсем по-голубому. Я люблю тебя, как сестру, Вероника, но двадцать танков ты не уничтожишь. А Николас что-то похожее однажды провернул. В него я верю. До встречи!

В этот раз, благодаря комбинезонам, мы не почувствовали изменений в атмосфере, когда открылся люк. Только две лампочки на панели замигали — одна сообщала, что воздух не пригоден для дыхания, а другая — что температура не пригодна для жизни.

Проводив взглядом ноги брата, исчезнувшие в черном отверстии в крыше танка, Вероника повернулась ко мне.

— Если мы не сможем маневрировать, они нас в лоскуты порвут. Что у тебя за план?

— Мы теряем драгоценное время. — Я отвернулся и посмотрел на экран, где как раз показалась бегущая фигура с рюкзаком за спиной.

Знала бы она, как у меня потеют руки. Знала бы она, что я сделал ради этого спокойного и даже властного тона…

«Как вы там?» — спросил я у своих чувств, сидящих в комнате эмоционального двойника. Бедные, они жались друг к дружке, дрожали и смотрели на меня — с любовью, ненавистью, страхом, обидой…

«Плохо!» — пищали они.

Знаю, что плохо. Самому — хуже не придумаешь. Но пока ничего другого я не могу придумать. Когда у меня не было чувств, у меня были друзья и даже подобие романтических отношений. А теперь? Моя возлюбленная презирает меня, мой танк (ну ладно, пусть не мой) смеется надо мной, мой друг считает, что у меня трансменструоз… Хватит! Есть простейший закон жизни: если ты что-то изменил и стало хуже — откати изменения. А если не можешь — притворись.

— Надеюсь, ты соображаешь, что творишь. — Вероника села на стрелковое место и завертела ручку, поворачивающую башню. — Потому что иначе я тебя на том свете грохну.

И уж чего-чего, а презрения в ее голосе не было и в помине.

Башня крутилась вместе с нами. Я поборол приступ тошноты. Нервы сжались в комок и дрожали, готовые взорваться.

— Стреляй по зеленому, — сипло сказал я.

— Принято, — буркнула Вероника.

Она прильнула к окуляру прицела, скорректировала дуло и нажала клавишу «Огонь». Громыхнуло. Танк дернулся. Секунду спустя долетел отголосок удара о броню.

— Какая же я умничка, — проворковала Вероника. — Еще стрелять?

— Если угодно, — пожал я плечами.

Она выстрелила еще раз, и сразу после я расслышал сдвоенный хлопок. Мои руки вцепились в руль, я стиснул зубы, зажмурился.

— Пи-и-из… — Договорить Вероника не успела — снаряд достиг цели.

Будто по голове врезал молотом Тор. Танк подпрыгнул, затрясся и завопил. Я слышал его беззвучный крик, исполненный боли и ужаса.

«Ну что, будешь еще выпендриваться, кусок железа?» — спросил я мысленно.

«Двигатель! — Танк визжал, как девчонка. — Они повредили двигатель!»

Еще хлопки. Вероника пыталась совладать с системой наведения и выстрелить в ответ.

«Поставь подпись кровью, отдай мне свою душу и спасешь тело», — сказал я.

Вряд ли танк понял метафору. В конце концов, он был танком. Никто не читал ему книг, не показывал фильмов. Вообще, фигово, наверное, быть танком — обладать огромной силой, но не уметь ею пользоваться. Единственный раз проявить характер и получить снаряд в сердце. Нет, он не понял слов, но смысл до него дошел. Иначе откуда я знаю, каково это — быть танком?

Сила Риверосов заструилась по невидимым энергетическим контурам, разлилась по броне. Я будто крутнул головой, и башня повернулась. Не глядя на экран, я видел красное свечение и довольно далеко — белую фигурку, неуклюже бегущую к нему. Понеслось!

Взвизгнула Вероника, когда ремень сам собой застегнулся, притянув ее к креслу. Взрыли снег гусеницы, танк сорвался с места. Вражеские снаряды ушли в землю и разорвались. Волной нас швырнуло в нужном направлении.

Я отпустил руль, зажмурился. Ревел и громыхал искалеченный движок, танк набирал скорость. Две секунды — и мы летим семьдесят километров в час. Добавим-ка реактивной тяги!

Башня повернулась. Я нашел взглядом светящийся зеленым танк и выстрелил. О, это упоительное чувство, когда из твоего могучего ствола вылетает смертоносный снаряд! Ни одному человеку не дано испытать подобного.

Взгляд на рацию. Внешний динамик загрохотал моим голосом:

— Джеронимо Альтомирано, постарайтесь подпрыгнуть как можно выше!

Я видел на триста шестьдесят градусов. Джеронимо обернулся на бегу и, на секунду замерев, прыгнул. Я добавил оборотов, и Джеронимо шлепнулся задницей на броню.

— Держись! — велел я.

Преследователи стреляли, но их снаряды не достигали цели. Я сосредоточился на зеленом танке, от которого поднимался дымок. Ба-бах, радиоактивный маньяк-убийца. Снаряд ушел, и я почувствовал странную пустоту.

— Ноль на счетчике! — сообщила Вероника.

Знаю, любимая. Зацени мой покерфейс. Правда, похоже, будто я знаю, что делаю?

Снаряд пробил башню зеленого, во всяком случае, так мне показалось. Он завертелся на месте, потеряв управление.

— Тормози-и-и! — завопил снаружи Джеронимо

Педали сцепления и тормоза ушли в пол. Я бросил последний взгляд на зеленый танк, который как раз упорно выравнивал курс. Эх, еще бы снарядик…

Но вдруг все скрыла алая пелена. Неужели смерть? Надо же, совсем не страшно.

«Да нет же, дебил! — вздохнул танк. — Приехали. Выблевывайся из меня».

Вероника выскочила, снаружи уже слышались ее причитания над братом, который едва не погиб под гусеницами. Слышался и недовольный голос Джеронимо, который хотел куда-то идти и что-то делать.

Я разорвал связь с танком, посмотрел на экран. Мы находились в красном мареве. Как будто сам воздух был красноватым и при этом светился. А что самое странное — было тихо. Не рвались вокруг снаряды, не врывались следом за нами грохочущие танки. Мы будто попали в другой мир. А может, так оно и было?

«Ты слышал? Убирайся, — тихо и грустно сказал танк. — Не хочу, чтобы ты был здесь…»

— Ты умираешь? — У меня задрожал голос.

«Нет, Риверос. Я всего лишь выхожу из строя. А умираешь — ты. Глупец! Нельзя вечность играть роль, не научившись быть… Быть…»

Погасла приборная панель, мигнул пару раз и стал черным экран. Я остался один, в темноте, лишь снаружи проникал слабый красный свет.

— Вы активировали систему защиты входа на базу Судного Дня, — сообщил невесть откуда доносящийся приятный женский голос. — Пожалуйста, введите нужную комбинацию аур. У вас ровно пять минут, по истечении которых защита будет отключена.

— Николас! — тут же рявкнул мне в ухо голос Джеронимо из динамика в маске. — Бегом сюда, нам нужна твоя правая рука!

Я вытянул правую руку перед собой. Усилие воли — и прекратилась дрожь.

— Идем, подруга дней моих суровых. Кому-то ты еще нужна, кроме меня.

Смеяться не хотелось, но я заставил себя улыбнуться. И «выблевался» из танка.

Глава 4

Видимость в красном воздухе нисколько не страдала. Не знаю, на каком таком фантастическом принципе базировались изобретенные Джеронимо приборы ночного видения, но через маску шлема я видел слегка красноватую картинку. Из любопытства переключился на обычное зрение и чуть не заорал от испуга: показалось, будто я на дне кровавого моря. Фигуры Джеронимо и Вероники вдалеке выглядели по-вампирски зловещими, да и болтающийся под дулом труп добавлял антуража.

Так, спокойно, не орать. Я — крутой Николас Риверос, неподвластный чувствам и эмоциям. Стою на танке в героической позе и…

— А ну, отойди! — психанула Вероника.

Тишину разорвала автоматная очередь. Я шарахнулся, нога скользнула, равновесие исчезло в неизвестном направлении. Я полетел вперед и вниз. Дуло танка оказалось между ног, между рук, и лбом я долбанулся об него же. Вернее, об маску, которая долбанулась о дуло.

Я открыл глаза. На меня с меланхолической улыбкой мертвеца посмотрел труп. Я икнул и, вторично утратив равновесие, шлепнулся спиной на твердый снег.

Как будто все органы разом взбились в коктейль. Вдохнуть получилось далеко не сразу, а первый выдох я посвятил жалобному стону.

— Николас! — всполошился Джеронимо. Он подбежал и склонился надо мной. — Что с тобой? Тебе грустно? Страшно? Хочешь, поговорим об этом? Давай молча посидим и посмотрим «Дневники Бриджит Джонс» у меня на смарте?

— Я упал!

— Упал духом, да, — закивал Джеронимо. — Не расстраивайся. Я здесь, чтобы подбодрить тебя. Теперь, когда мы в безопасности, я…

Его перебил женский голос, звучавший словно бы отовсюду:

— До отключения защиты осталось четыре минуты.

Я как раз поднимался, держась за ладонь Джеронимо. Услышав прогноз, он вырвал руку.

— Сам разгребывайся со своими проблемами, неудачник, у меня дела поважнее!

Он убежал. Я, кряхтя и морщась, вставал. Навернулись слезы, ничего общего не имеющие с болью. Меня задели его слова. Но почему?! Ведь он всегда таким был: все силы на главную цель, а остальным — что останется. Я его любил именно таким. А сейчас мне хочется убежать и умереть, и чтобы он плакал. И Вероника.

Но они не будут плакать. Вон как увлеченно копают в том месте, куда стреляла Вероника. Часок поудивляются и забудут, а помирать-то мне!

Помирать не хотелось. И я, корча надменно-безразличное лицо, двинулся к ним. Попытался вытереть слезы, но только стукнул рукой по прозрачному пластику. Внезапно разозлившись, принялся колотить по маске, наказывая не то руку, за то, что не может пройти сквозь пластик, не то пластик, за то, что не пропускает руку.

— Слушай, он меня пугает, — тихо сказал Джеронимо, якобы позабыв про общую связь.

— Да я вообще его боюсь так, что пристрелить охота, — отозвалась Вероника, кромсая лед ножом. — Патронов жалко.

— Ну так зарежь, — с горечью отозвался я, прекратив самобичевание. — Сопротивляться не буду, обещаю.

Вероника отложила нож и уставилась на меня:

— Слушай, что с тобой за хрень? Есть какая-то проблема — давай обсудим. Если у тебя просто плохое настроение, то сделай милость, засунь его обратно в задницу.

Она ждала ответа. И, хотя я бы предпочел провалиться сквозь землю, пришлось отвечать. Голос звучал на удивление ровно:

— Все нормально. Просто я три дня валялся при смерти, после того как и перед тем как спасти наши жизни от вашего поехавшего папаши. И что? Я хоть слово доброе услышал? Нет! Меня то бьют, то обзывают, то…

— Ах ты… — Вероника вскочила на ноги. — Слово доброе?! Я, твою мать, отреклась от своего рода, я убивала своих же бывших соратников. Я три дня вела гребаный танк под шуточки этого умника о женщинах за рулем! Я просто хотела поспать, а вместо этого меня целует хмырь, у которого изо рта смердит гниющей три дня слюной. Где мои добрые слова, а?

— О, поцелуй? — воскликнул Джеронимо, продолжая ковырять лед. — Поздравляю, Николас! Уже слышу, как внутри тебя начинают шевелиться мои будущие племяшки.

— До снятия защиты осталось две минуты, — внесла свою лепту невидимая женщина.

Это нас всех отрезвило. Бросив на меня яростный взгляд, Вероника вернулась к раскопкам. Я присел рядом. Они освобождали от снега, льда и расплющенных пуль металлический диск с тремя вдавленными отпечатками ладоней. Я принялся расковыривать ближайший.

Вероника злилась. Ей хорошо, она может просто взять и разозлиться. А я, если начну, тут же спохватываюсь: вдруг она обидится, а я ж ее люблю? Вот так, ни тебе позлиться, ни тебе полюбить. Надо хоть зубы почистить, что ли. Сплошная морока с чувствами этими.

Злость помогла Веронике закончить работу быстрее всех. Посередине ее отпечатка оказалась русская буква «Д».

— И что, согласно пророчеству, это обозначает? — спросила Вероника. — «Джеронимо»?

В ответном взгляде Джеронимо ощущалась неприкрытая жалость. В несколько движений он освободил свой отпечаток. Там обнаружилась буква «Л». Я закончил последним, освободив литеру «Т».

— Ой, всё! — Вероника вскочила, лицо ее мимикрировало под цвет окружающей среды. Она перехватила автомат, доселе висевший за спиной, и направилась к границе красной зоны.

— До отключения защиты осталась одна минута, — напутствовал ее женский голос.

Джеронимо вытянул руки вслед Веронике:

— Сестричка, неужели ты бросишь меня здесь, совсем одного, с этим неадекватным психопатом? Два неадекватных психопата — это перебор. Ты нужна нам, чтобы вносить толику здравомыслия! Ну или хотя бы убей нас. Ты же помнишь пакт? Лучше ты, чем они!

Вероника остановилась, что-то прорычала. Выпустила в никуда пару очередей и… вернулась.

— Ладно, что там делать нужно?

— Возложить руки, — улыбнулся Джеронимо. — Все вместе, одновременно, на счет «три». Три-четыре — давай!!!

Он шлепнул ладонь на отпечаток. Следом за ним, матерясь, как пьяный сапожник, — Вероника. Я оказался последним.

— Тормоз, Газ и Сцепление, вот как должно было звучать пророчество, — проворчала Вероника.

«Тормоза» я мужественно проглотил, хотя внутри меня как будто что-то умерло. В пику этому опустошающему душу чувству я хотел было сказать что-то резкое и саркастичное, но не успел придумать.

— Тролль, Лжец и Девственница, — произнес женский голос. — Добро пожаловать на базу Судного Дня.

Чуть помолчав, она добавила:

— Защита снимается.

Металлический диск ушел в землю, под ним обнаружился темный провал. В две стороны от него проползла ровная трещина. Она ширилась, а пол под ногами кренился. К тому же, красное сияние померкло, и я увидел окружившие нас танки. Над одним из них, зеленым и дымящимся, возвышался Рикардо. Точь-в-точь такой, как во сне.

— «Торпеда»? — ахнула Вероника.

— Ку-ку, сеньор Риверос! — проревел не своим голосом Рикардо. — Туки-туки, дети!

Как он дышал без маски? Почему его не убивал холод? Что, черт побери, значит «торпеда»?

Времени разбираться не было. Во-первых, Рикардо вытянул руку в нашу сторону и прорычал: «Огонь!» А во-вторых, пол всерьез вознамерился стать вертикальным.

Круг, в центре которого мы стояли, разделился на две половинки, и обе они, будто створки гигантских ворот, открывались вниз. А на одной из створок стоял наш…

— Танк!!! — заорал я и бросился к нему, надеясь, что меня поймут.

Не такой уж я и тормоз. Ясно, к чему все идет: нам придется падать, а на нас будет падать танк. Кроме того, неизвестно, какая там высота, и что внизу, так что лучше падать в танке, или хотя бы на нем.

Мы с Вероникой оказались по одну сторону разлома, Джеронимо — по другую. Он перепрыгнул и, схватив сестру за руку, бросился бежать. Я отставал. Все-таки три дня горячки, на одной воде, ослабили меня.

Грохнули выстрелы. Внутри у меня все сжалось в ожидании взрывов. Взрывы послышались, но какие-то отдаленные. Снаряды рвались там, внизу, в неизвестности, лишь один угадал по плите. Пошла вибрация. Я припал на одно колено, но встал и побежал дальше. Навстречу мне, будто обрадовавшись встрече после долгой разлуки, покатился танк. С дула соскользнул труп и сбил с ног Веронику. Они в обнимку покатились вниз. Джеронимо одним прыжком взлетел на танк и обернулся, держась рукой за дуло.

Я схватил за руку катящуюся мимо Веронику. Труп канул во тьму, а я понял, что бежать дальше нет смысла. Танк — вот он, а пол — уже не пол. Мы чудом удерживались на практически вертикальной поверхности.

— Держись! — крикнула Вероника.

Я обхватил ее. Показалось, будто ее тело сделано из стали. Она зарычала.

Вероника оттолкнулась ногами, мы прыгнули под углом, у самой морды танка, перевернулись в воздухе и… приземлились на ноги.

Я тряхнул головой. Мы стояли на башне танка, который летел вниз, в темноту.

— Держись! — опять взвизгнула Вероника.

Мы схватились за края открытого люка, Джеронимо обнял дуло, повис под ним, как давешний труп.

— Сообщите дону, — прогремел над нами голос Рикардо. — Мы нашли базу.

Танк куда-то упал. На что-то, оказавшееся не так уж низко. Спружинил, подлетел. Меня оторвало от люка, я кубарем покатился по броне, сверзился с нее. Оказавшись лицом вверх, увидел исчезающую полоску черного неба. Створки закрывались, быстро и беззвучно.

Глава 5

— Эй, говнюк, ты живой?

Я завертел головой. Почему так темно-то, Господи?! Ага, ясно. Я просто без маски. Лежу на чем-то, напоминающем гамак.

— Я вырубился?

— Минут на десять, ничего не пропустил.

Голос Вероники звучал приглушенно сквозь маску. Я зашарил руками в поисках своей, и Вероника сунула мне ее в руки. Ну вот, здравствуй, зрение!

Мы висели в сетке, под самым потолком. Танк основательно ее натянул, так что я лежал под углом, ногами к танку. Вероника сидела рядом на корточках.

— Воздух синтезированный, дышать можно. Внизу — какой-то зал со скамейками, двери по периметру. Высота — метров десять. Сеть прочная, нож не берет. Спасибо, что придержал.

Последнюю фразу она произнесла скомкано и отвела взгляд.

— Ерунда, — покраснев, ответил я и тоже отвернулся. — Если бы не твой прыжок…

— Да, да, ну, мы все живые, все молодцы, и давай замнем тему.

Она протянула руку, и я, опершись на нее, встал. Покачнулся. Тяжело стоять на наклонной сетчатой поверхности, да и голова кружилась.

— Мне надо поесть, — пробормотал я.

— Всем надо, — вздохнула Вероника. — Но наш НЗ под танком. Размораживается.

— Наш — кто?!

Вероника смотрела на меня виновато и будто бы с сомнением: а стоит ли говорить? Впрочем, я уже и сам понял. Труп, болтавшийся под дулом, был резервом, самым последним. Конечно, где еще взять еды, когда нет синтезаторов, а до ближайшего дома ехать не меньше тысячи километров! К тому же, ближайший дом наверняка получает от Фантома генераторы и не захочет с ним ссориться.

Я представил, как мы, лишенные возможности развести костер, вырываем из-под танка куски…

На колени плюхнуться я успел. А вот маску снять не догадался. Блевать было особо нечем, но все равно я чуть не захлебнулся. В панике не сразу получилось сорвать маску. Едва отдышавшись, я услышал, как Вероника покатывается со смеху.

— Извини, — выдавила она. — Нервы…

Вероника Альтомирано жалуется на нервы? Что-то тут не так…

Я опять ничего не видел. Перевернул маску, вытер лицо перчатками, снял их.

— В каннибализме нет ничего смешного!

Вероника в ответ расхохоталась еще истеричнее. Но быстро осеклась, когда вокруг нас загорелись лампы. Забранные металлической сеткой фонари ровными рядами тянулись по стенам от потолка до уровня двери внизу.

— Большего пока не могу, — доложил Джеронимо, выбираясь из танка. В правой руке он держал смартфон, в левой — что-то серое. Спрыгнув на сетку, он ловко подбежал к нам и вытянул левую руку. — Вот, в карманах завалялись.

Три сушеных гриба, из тех, что нам в изобилии насыпали в подземельях Красноярского Метро. В благодарность за победу над триффидами. Только вот рюкзаки мы оставили в доме Толедано.

Я взял один гриб, а Вероника, когда Джеронимо протянул руку ей, отвернулась:

— Болезному отдай, пусть восстанавливается.

— Нет, — отстранился я.

Вероника, должно быть, сильно проголодалась. Сразу вспылила:

— Хватит выпендриваться! Пока дают — сунул за щеку и наслаждайся!

— Подержи! — Джеронимо сунул гриб мне и побежал к танку.

— Ай, черт! — вздохнула Вероника. — Я опять что-то не то сболтнула.

Я приблизился к ней.

— Возьми. Пожалуйста. Нам всем троим нужно держаться. Мозги, Сила и Какая-то Сомнительная Хрень, без которой история не получается.

Вероника улыбнулась и взяла гриб у меня с ладони. Мы присели, хрустя сухими комочками. Смотрели, как Джеронимо вытаскивает из танка рюкзак, из рюкзака — лампу-шарманку с кактусом. Потом принялся шарить по боковым карманам.

— Не такая уж ты и хрень, — сказала Вероника. — Когда надо, ты все делаешь правильно. Просто из-за того, что у тебя нет нормальных человеческих чувств, иногда ведешь себя неадекватно.

Сердце заколотилось. Хотелось сказать: «Да чувствую я, чувствую!» Но я побоялся. Со мной бесчувственным она может сидеть рядом и разговаривать. А если я опять утрачу над собой контроль, разрыдаюсь или полезу целоваться?.. Меня бесчувственного она, может, однажды и полюбит.

Джеронимо издал восторженный возглас и вытащил из кармана рюкзака общую тетрадь. Вероника застонала. Ну да, она что-то говорила о тетради Джеронимо, еще когда мы сидели в упавшем самолете.

— Он туда записывает твои высказывания? — предположил я.

— Угу, — буркнула она. — Гаденыш мелкий.

Злости в голосе не было, только усталость. Да и вообще, выглядела Вероника непривычно вялой и безжизненной.

Пока Джеронимо строчил, я посмотрел вниз. Рвота из маски капала в середину круга из металлических скамеек. Пусто. Тихо. Только осколки снарядов валяются на полу.

— Каков план?

Вероника пожала плечами:

— Сила не помогает, остаются мозги. Вон, лампочки же он как-то зажег.

— О, ерунда, — отмахнулся Джеронимо, убирая тетрадку. — Я просто связался с компьютером и передал на него сообщение: «Включите, пожалуйста, свет».

— Ты же говорил, что выпаял модули связи! — воскликнула Вероника.

— Да, сестра, это называется ложью. Но я солгал ради великой цели. — Он прижал руку к левой стороне груди. — Поверь, когда вернется солнце, ты простишь…

— Передал сообщение? — перебил я. — Не команду?

Джеронимо яростно закивал.

— То есть… — Я боялся высказать предположение.

— Да-да, на этой базе есть жизнь. Но…

Как будто трубы судного дня, загрохотал голос:

— Встаньте!

Я вскочил раньше, чем понял, что происходит. Вероника подлетела одновременно со мной, перехватив автомат. Но внизу по-прежнему никого не было. Голос раздавался из щелей в стенах, за которыми скрывались мощные динамики.

Джеронимо поднялся неспешно, поднял руки, улыбнулся в пустоту:

— Я, Джеронимо Фернандес Альтомирано, приветствую Хранителя базы Судного Дня!

Тишина. Хранитель думал. Вероника водила стволом автомата, направленным вниз. Все двери были закрыты.

— Идем к танку, — одними губами произнесла Вероника. — Если откроют огонь снизу, мы тут в момент подохнем.

Стараясь не совершать резких движений, стараясь даже не дышать, я шел по сетке вслед за Вероникой. Мы вскарабкались на броню. Голос загремел снова:

— Как вы проникли на базу? Кто вас прислал?

Теперь, когда первый испуг прошел, я вслушался в голос. Грубый, сильный, мужской. Вряд ли говорящему больше тридцати.

— Никто, — ответил Джеронимо. — Открыли замок наверху.

Опять пауза. Вероника попыталась что-то сказать брату, но тот лишь с досадой отмахнулся.

— Почему с вами труп?

— Всю дорогу шел за нами до самой базы и смотрел такими грустными глазами, что мы не смогли его прогнать, — отозвался Джеронимо.

В этот раз тишина затянулась. Джеронимо поморщился:

— Да это просто наш фирменный прикол: труп под гусеницами. Вроде визитной карточки, понимаете?

Снова тишина.

— Это «консервы», ясно? — вмешалась Вероника. — Мы этим не особо гордимся, но…

Никто ее не перебивал, она сама оборвала фразу и развела руками. Я вертел головой, пытаясь увидеть камеры, через которые за нами, должно быть, следят. Не нашел ни одной. Может, под плафонами ламп?

— По вам стреляли. Вас преследовали?

— А это проблема? — спросил Джеронимо. — Мы бы вообще не задерживались. Согласно книжке Августина Сантоса, где-то здесь должна быть антиматерия. Заберем ее и уйдем… — Тут он посмотрел на потолок и поджал губы. — …как-нибудь.

— Сантос… — На этот раз Хранитель отозвался без задержки, и в голос просочилось что-то, напоминающее священный трепет. Впрочем, Хранитель тут же спохватился: — Зачем вам антиматерия?

— Ну как, «зачем»? — пожал плечами Джеронимо. — Искать приключений.

Хранитель молчал. Чувства юмора у него, похоже, не было. Или он не считал нужным его проявлять сейчас.

Я прочистил горло:

— Мы хотим вернуть солнце!

Собственный голос показался мне жалким, писклявым. Я скукожился возле башни танка и загрустил.

Поразмыслив, Хранитель сказал:

— Бросьте оружие в танк. Закройте люк. Я опущу сеть.

У Джеронимо оружия не было. Он только надел на шею шарманку. Лампа пока не горела — должно быть, была ночь. Вероника бросила в танк автомат, подчеркнуто-демонстративно — пистолет и нож. Из чего я заключил, что под комбинезоном у нее еще целый арсенал, до поры невидимый.

Хранитель молчал. Вероника выразительно смотрела мне куда-то в область чресл. Я испугался, что у меня расстегнута ширинка, но, схватившись за промежность, не обнаружил поводов для беспокойства, зато локтем задел кобуру.

— Ах, это! — Я выдавил смешок. — Я им даже не пользуюсь, вообще забыл, что он у меня есть. Висит себе…

— Заметно, — сообщил Хранитель, не скрывая презрительной интонации.

Я отстегнул пояс с пистолетом, который подарила мне Вероника, и протянул ей. Как только все оружие оказалось в танке, и крышка люка захлопнулась, сеть качнулась и поползла вниз.

Глава 6

На меня все махнули рукой, еще когда я был ребенком. Что мама, что отец постепенно перестали терзаться чувством вины, убедившись, что я доволен собственным обществом. Нетрудно догадаться, что и сверстники меня сторонились. Кроме одной девочки.

Мне было лет десять, ей — столько же. Я сидел в своей комнате на кровати, смотрел на игрушечные танки, окружившие бронетранспортер, и «играл».

«Тук-тук!» — услышал я.

В приоткрытую дверь заглядывала серьезнейшая мордашка. Дверь, запирающуюся на электронный замок, который могли открыть лишь я и отец.

«Я — Ремедиос. Пошли кататься на лифте».

Она развернулась и ушла. Я пошел следом. Она ведь не спрашивала, она приказывала, а я привык, что мне приказывают лишь те, кто имеет на это право.

Была ночь, коридоры пустовали. Мы добрались до кабины лифта, и Ремедиос надавила на самую высокую кнопку, до которой могла дотянуться.

«Чувствуешь? — смеялась она, когда лифт летел вверх. — Как будто все внутри падает!»

Я пожал плечами. На лифте-то кататься было не впервой.

Потом она надавила кнопку «0» — и снова засмеялась:

«Как будто все внутри летит вверх!»

После третьей или четвертой поездки я спросил, можно ли мне пойти домой.

«Нельзя! — посмотрела она на меня своими странными большими глазами. — Мы катаемся! Ты что, забыл?»

Почему я вдруг ее вспомнил? Сейчас, когда столько воды утекло. Должно быть, спуск сети напоминал по ощущениям поездку на лифте.

Кто бы ни построил эту базу, технологиями он владел отменными, это было ясно еще наверху, по красной защите. Теперь же я видел, как сеть, растянутая над всем залом, плавно скользила по стенам. Этакая круглая паутинка опадает на пол, подвластная непонятным силам.

Танк глухо бахнулся на пол. Вероника и Джеронимо взмахнули руками, чтобы устоять. Я сидел и лишь поморщился, когда услышал отвратительный хруст снизу.

Сеть исчезла. Не опала окончательно, никуда не втянулась — просто исчезла, растворилась в воздухе. Послышались шаги — быстрые, уверенные, тяжелые. Я встал, держась за башню, и увидел его.

От одной из дверей — одинаковых, серых, металлических — к нам шел человек с автоматом наперевес. Если бы не лицо, я бы подумал, что ему за тридцать. Широченные плечи, кожа на руках чуть не лопается от напрягшихся под ней мускулов. Кожаные перчатки без пальцев, короткая стрижка. Но главное — аура, которую он создавал. Аура взрослого, уверенного в себе человека, хозяина положения.

А лицо, хоть и грозно-хмурое, было слишком живым, что ли. Вряд ли он намного старше меня. Лет двадцать пять, не больше.

— Ого, — сказала Вероника.

Страха в ее голосе я не различил, скорее, что-то похожее на уважение.

Парень остановился в пяти шагах от танка и махнул стволом автомата:

— На пол. Руки на виду.

Выполняя приказ, я в очередной раз едва не упал. Долго так продолжаться не могло. Мне позарез нужно пообедать, принять душ и поспать в нормальной постели, нормальным сном, а не горячечным бредом забыться. От усталости даже чувства притупились — хоть какая-то польза.

Мы выстроились перед танком с поднятыми руками. Ствол автомата дернулся вновь.

— Снять комбинезоны, — велел Хранитель. — Медленно.

— Только чтоб без всяких извращений, — сказал Джеронимо, стаскивая лампу-шарманку. — Я несовершеннолетний.

— Это что? — Хранитель кивнул на лампу. Его можно было понять. Я, когда впервые узрел это устройство, долго не мог уложить его у себя в голове, а один из солдат Красноярского Метро впал в безумие и посвятил остаток жизни игре на тамбурине.

— Это — недотрога Джимми и его домик, — объяснил Джеронимо. — Динамическая машина, чтобы вырабатывать энергию для лампы, аккумулятор, чтобы аккумулировать, шарманка, чтобы заглушать треск…

— И ты мне говоришь об извращениях? — оборвал его Хранитель.

— Я могу говорить об извращениях кому угодно, — не смутился Джеронимо. — Но разговор — это одно, а дело — другое. Вы должны знать, что эта немолодая леди — моя кровная сестра, поэтому, если у вас в планах заставить нас совокупляться под дулом автомата, то пусть с ней будет мой дорогой друг Николас. Поймите правильно, я всем сердцем люблю Веронику и почел бы за честь стать первым мужчиной, с которым она будет сравнивать всех остальных, но мне нужны здоровые и качественные племянники, а вероятность генетического брака…

— Джеронимо, я тебя убью, — прорычала сквозь зубы Вероника. Мы с ней уже избавились от комбинезонов, Джеронимо же все возился с «молнией».

— Совокупляться? — скривился Хранитель. — Ты за кого меня держишь?

— Впрочем, в рюкзаке у меня должны быть презервативы, — вспомнил Джеронимо, сбросив, наконец, комбез. — Что до вашего вопроса, то я вас вовсе не держу. Отдайте антиматерию и можете быть свободны. А, да, нам бы еще пожрать. Есть тут столовая, кухня или хотя бы телефон-автомат? Я закажу пиццу. Правда, денег у меня нет, но можно попытаться…

— Заткнись! — Парень лишь чуть-чуть повысил голос, но эхо удесятерило его силу. — Я — Хранитель базы и никуда с нее не уйду. А вот кто вы такие — еще предстоит разобраться.

— Инфант-команда «Летящие к солнцу», — отвесил поклон Джеронимо.

Хранитель повел плечом:

— Ни о чем не говорит.

— Меня зовут Джеронимо Фернандес Альтомирано, и…

— Мимо. — Хранитель дернул затвор. Я почувствовал, как Вероника рядом со мной напряглась. Теперь, когда ситуация обострилась, она шагнула вперед:

— Мы — из пророчества. Ну ты понял.

Я стоял чуть позади, но готов был поклясться, что она ему подмигнула. Она! Этому…

Хранитель повернул к ней голову и будто бы запнулся, не успев вымолвить слова. На бледных щеках появился румянец, а взгляд… О, я понял, куда он смотрел и одновременно старался не смотреть. На обнаженный живот Вероники. Она ведь так и оставалась в солдатских штанах и топике защитного цвета.

«Ублюдок! — хотел я закричать. — У нее есть душа!»

Но вовремя представил, каким посмешищем буду выглядеть, и смолчал.

— Ка-кое пророчество? — спросил Хранитель.

— Ой, брось, ты же знаешь! — Вероника включила «обаяшку». Да как она могла!

— Тролль, Лжец и Девственница, — вмешался Джеронимо. — Девст-вен-ни-ца! Могу продиктовать по буквам: Диана, Елена, Венера, Селена…

— Джеронимо, закрой рот! — рявкнула Вероника. — Проклятие, дашь ты мне поговорить с человеком?

— Нет, — мрачно отрезал Джеронимо и добавил, обращаясь к Хранителю: — Она сегодня целовалась с Николасом, и вокруг них летали маленькие крылатые сердечки.

Но Хранитель не обращал внимания на болтовню Джеронимо. Услышав имена из пророчества, он переключился на Веронику. Смерил ее взглядом сверху донизу, подумал и, видимо, приняв решение, закинул автомат за спину.

— Допустим, — сказал он, ощутимо волнуясь. — Хорошо. В таком случае я должен вас поприветствовать.

Одним шагом он преодолел расстояние до Вероники и протянул ей руку.

— Марселино Рамирез. Хранитель базы Судного Дня.

— Вероника Альтомирано, — ответила Вероника, пожимая его гигантскую руку своей изящной ладошкой. — Хранительница вот этих двух.

Они замерли, держась за руки и глядя в глаза друг другу. Жаль, нет у меня пистолета. Так бы и пристрелил этого здоровенного, грубого, тупого…

— А ты сильная, — усмехнулся Марселино, высвобождая руку.

— Ты тоже. Трудно было ожидать подобного от мужчины.

— Должно быть, тебе попадались не те мужчины.

— Я могу дать этому племени еще один шанс.

Все еще гнусно ухмыляясь, Марселино подошел к Джеронимо и пожал руку ему.

— Джеронимо Фернандес Альтомирано, — изрек тот. — Веду половую жизнь с четырнадцати лет.

Ему удалось ошарашить подонка. Марселино моргнул, не сумев скрыть удивления.

— И… Зачем мне эта информация?

Джеронимо, смотревшийся на фоне Хранителя, как Давид рядом с Голиафом, нагло дернул его за руку и заставил наклониться.

— Бойся меня, — доверительно сказал он на ухо Марселино.

Тот выпрямился и с презрительной гримасой отбросил ладонь Джеронимо. Шагнул ко мне.

— Ни-ни-николас Риверос, — пропищал я.

Он пожал мне руку с подчеркнутой осторожностью и вежливо назвал свое имя. Но, глядя в его надменные глаза, я слышал другое.

«Даже не пытайся стоять у меня на пути, — говорили эти глаза. — Я — тот, кто заберет у тебя девушку и превратит твою жизнь в ад. Марселино Рамирез. Хранитель базы Судного Дня».

Глава 7

На мой вкус база выглядела странновато. В прошлый раз мы провалились в куда более интересное место. А тут? Металлическая кастрюля, да и только. Если бы не танк, то и глазу не за что зацепиться. Даже двери — абсолютно одинаковые. Как в них ориентироваться? Если я, например, хочу в туалет?

Наш новый знакомый Марселино тоже оставался для меня загадкой. Вот только что он, отчаянно изображая дружелюбие, приветствовал нас, а теперь снова — автомат наперевес, рожа зверская, того гляди — убьет.

— Идите в гараж, — процедил он сквозь зубы. — Посмотрим.

«Посмотрим!» Ну, ладно, посмотрим, так посмотрим. Мы завертели головами. На лице Марселино проступило неудовольствие. Он, похоже, надеялся, что нас поведут инстинкты.

— Туда! — ткнул стволом вправо.

К серой двери я подошел первым. Подергал ручку — она не шелохнулась. Марселино у меня за спиной хмыкнул.

— В чем замес? — полюбопытствовал Джеронимо. — Замок заклинил?

— Все замки открываются и закрываются по нейронным импульсам моего мозга, — сказал Марселино.

— Так у тебя мозги заклинило? — фыркнул Джеронимо. — Сестра, пробей ему в голову.

Вероника, разумеется, не шелохнулась. Она, как и я, смотрела на Марселино в ожидании объяснений. Хотя нет, вру. Я смотрел на Веронику, и то, что видел, нравилось мне все меньше. Кожа лица посерела, на лбу выступила испарина.

Марселино тоже заметил странности.

— Все в порядке? — спросил он. Джентльмен, блин.

— Я думала, то, что мы открыли верхний замок… — Вероника запнулась. Языком она явно ворочала с трудом.

— Я по пальцам могу пересчитать механизмы этой базы, которые работают нормально, — заговорил Марселино. — Побудка играет, когда вздумается, синтезатор питания дает задержку в две минуты, мотоцикл не заводится. Не удивлюсь, если «верхний замок» пропускает кого попало.

— Мотоцикл? — переспросил я.

Вместо ответа Марселино кивнул на дверь, и замок сухо щелкнул. Я нажал на ручку, и она подалась.

Мы оказались в помещении размером с камеру, в которой я сидел, когда меня похитили солдаты Альтомирано. Только дыры в полу тут не было, а вместо великолепной шконки — верстак с педантично разложенными инструментами.

Да, и еще. У стены стоял мотоцикл. Тонкий, изящный, поблескивающий хромированными частями, частично окрашенный в желтый цвет.

Как рукой сняло усталость, в голове прояснилось. Я сделал шаг к этому чуду. На бензобаке блеснула серебристая надпись: «ROYAL» — крупными буквами, и ниже — мелким шрифтом — «in bush».

— Эй, — окликнул сзади далекий и совершенно неважный Марселино. — Стоять на месте, руки убрал!

— Никто не смеет стоять между Риверосом и машиной, — прошептал я.

Пальцы дрожали, рука почти коснулась руля, когда что-то врезалось под колено. Я закричал, рухнул на пол. Разом прошло наваждение.

— Еще раз так сделаешь — я тебе бошку на сто восемьдесят градусов поверну! — услышал я Веронику.

— Понял, больше не буду, — прошипел я и перевернулся на бок.

Вероника стояла спиной ко мне и смотрела на Марселино.

— Ты вообще заткнись, — бросила она через плечо.

Джеронимо, глядя на Марселино злющим взглядом, приблизился ко мне и опустился на корточки. Кажется, он что-то спросил, но я не слышал — мне все заглушил грохот крови в ушах. Вероника защищала меня!

— Ты защищаешь его? — Марселино поднял брови. — Это ничтожество?

— Это ничтожество — член команды, а ты — вообще хер знает кто.

— Он хоть автомат-то в руках держать умеет? — поморщился Марселино.

— Представь — да! И даже имеет опыт его использования против превосходящих сил противника. А ты, крутой, в бою хоть раз был?

— Я наилучшим образом подготовлен к ведению боя в любых…

— Вот и заткнись, раз «нет», — осадила его Вероника. — Будешь много понтоваться — отправишься стирать портянки.

Судя по выражению лица, Марселино угрозы не понял. Зато я ощутил угрозу, когда Вероника повернулась ко мне. Казалось, вот-вот в обморок хлопнется.

— Ноги целы? — спросила она.

Вместо ответа я попытался подняться. Удар вышел чувствительным, но Марселино не собирался травмировать — только остановить.

— Без разрешения ничего не трогать. Ясно?

Я кивнул и раскрыл рот:

— А ты…

— Потом, — оборвала меня Вероника. Вновь повернулась к Марселино. — Зачем ты нас сюда привел?

Лицо Хранителя окаменело. Что он испытывал? Гнев? Досаду?

— Не горюй, Николас, — прошептал Джеронимо. — Мы ему страшно отомстим. Клянусь!

Марселино подошел к стене, противоположной входу. Я пригляделся. Нет, это была не стена. Глухие ворота, створки которых так точно пригнаны друг к другу, что зазор едва различим.

— Согласно моим инструкциям, на базе не должно быть посторонних. То, что вы еще живы, — грубое нарушение инструкций с моей стороны. Однако если вы настаиваете — я не возражаю.

Створки ворот бесшумно разъехались, открыв темный тоннель, уводящий куда-то далеко. Марселино, повесив автомат за спину, сделал шаг в сторону.

— Прошу. Антиматерия находится там. Двадцать километров.

Он сложил руки на груди и ждал. Взгляд его мне совсем не понравился. Никто из нас не двинулся с места.

Двадцать километров… Теперь ясно, зачем здесь мотоцикл.

— В чем подвох? — спросил Джеронимо.

— Никакого подвоха, — покачал головой Марселино. — Бункер с антиматерией — там. Это секретная информация, я не должен ее выдавать никому. Но нарушаю инструкции, поскольку хочу верить, что вы — те, за кого себя выдаете.

Говорит-то как складно. И не скажешь, что один тут живет черте сколько лет. Со стенами, что ли, разговаривает? Кстати, насчет лет. Он что, бессмертный?

Вероника привалилась ко мне плечом и даже не заметила этого. Ну и как она пройдет двадцать километров? Но я знал: пройдет. Если поставит себе такую цель — пройдет. Только вот не хочу я, чтобы она ставила себе такую цель!

— Мы можем отдохнуть перед дорогой? — спросил я. — Я лично с ног валюсь.

На самом деле я-то чувствовал себя довольно сносно, если учесть, что не прошло и часа, как восстал из мертвых. Но предавать огласке опасения за Веронику не хотелось. Это, в конце концов, просто опасно.

— Здесь нет мест для отдыха посторонних, — сказал Марселино.

— Могу без проблем поспать на полу.

— Исключено.

Я посмотрел за ворота. Тоннель, глухие металлические стены, высокий потолок. Что же там не так? Я вообразил толпу триффидов, выбегающую нам навстречу, и содрогнулся. Вероника, которую я при этом толкнул плечом, встрепенулась.

— Надо забрать из танка оружие, — пробормотала она.

— Так! — вмешался Джеронимо, пересек комнату и остановился у верстака. — Позвольте мне для начала кинуть палку.

Он взял гаечный ключ с локоть длиной и, широко размахнувшись, швырнул его в проход. Марселино будто дернули — так быстро он упал лицом в пол и закрыл голову руками. Вероника, почуяв неладное, прыжком повалила брата. На ногах остался только я.

В тот миг, когда ключ пересек порог гаража, грянул гром. Невидимые доселе, в стенах тоннеля открылись отверстия и выпустили наружу стволы. Слитный треск десятка пулеметов оглушил. Что-то взорвалось, одна из дырок полыхнула пламенем, между стен пробежал электрический разряд…

Все стихло так же внезапно, как началось. В десяти сантиметрах от пола дымилась невзрачная горстка металлической пыли.

— Господи! — вывел меня из ступора полный ужаса голос Джеронимо. — Сестра! Вероника! Что с тобой?!

Вероника лежала навзничь, без движения, глаза ее закатились.

Глава 8

Я — Марселино Рамирез, из рода Рамирезов, сотни поколений которых рождались, жили и умирали, не зная женщин. Да что там говорить — людей мы тоже не видели. И вот, сегодня все они одновременно свалились на мою голову.

«Команда»! Трое постоянно грызущихся индивидов. Никаких понятий о долге. Двое из них вообще позорят звание мужчин.

Не знаю, о них ли пророчество Августина Сантоса. Но мелкий лжет постоянно, врет, даже когда говорит правду. Я заставил их вытаскивать ящики из кладовки, он тут же заныл, что у него болит нога, и наотрез отказался работать. Я навел на него автомат.

— Выстрелишь — и Вероника восстанет из мертвых, — сказал он. — Выпьет у тебя всю кровь и утащит в ад.

Малахольный немедленно споткнулся и упал, выронил ящик. Ящик раскололся, из него вылетели комплекты формы.

— Вероника не умерла, — промямлил он.

— Конечно, Николас, — ласково сказал мелкий. — Она просто спит.

Веронику я, в нарушение всех инструкций, отнес в свою спальню и вколол восстанавливающий раствор. Знать не знаю, что с ней, но выглядит истощенной. А этих двоих придурков пришлось запереть в кладовке вместе с ящиками. Тупые животные. А ведь я хотел им устроить сносные постели.

Половина третьего ночи. В кухне я заказал куриный бульон с сухарями и витаминный коктейль. Ждал две минуты. Еще год назад задержка была тридцать секунд. Через пару поколений Рамирезу придется делать заказ за сутки.

Вернулся в спальню с подносом. Девчонка все спала, но цвет лица стал здоровее. Минут десять — и проснется. Надо подготовиться. При взгляде на нее путаются мысли, что вредно для выполнения долга.

Я посетил Комнату Сексуального Уединения, обогатив генетическую базу, и сразу вслед за этим прошел в лабораторию. На пульте горела зеленая лампочка. Я ввел команду «Диалог» и сел в кресло.

Напротив меня появилась голограмма следующего Рамиреза.

— Ты проявил слабость, — сказал он без обиняков.

— Знаю, — развел руками я. — Но…

— Я тебя не виню.

— Да, в конце концов, они открыли замок. Может, пророчество…

— В задницу пророчество! — Рамирез показал мне средний палец. — Все из-за девчонки.

Мне сделалось не по себе. Этот Рамирез сейчас практически моя копия. Если он сказал «в задницу пророчество», получается, что я сам так думаю?

— Что-то измотало ее силы, — пробормотал я. — Мне ее жалко.

— Ты ее хочешь, Марселино, — улыбнулся голографический Рамирез. — Это — древнейший инстинкт, противиться которому здоровый организм не может. Соблазни ее. Представь ее обнаженное тело. Как она выгибается в твоих могучих руках, как сладостно стонет…

Я отмахнулся от яркого видения, порожденного словами голограммы.

— Рамирезы — не любовники. Мы — бойцы, воины. Я не знаю, как себя вести, чтобы…

— Тебе ничего не нужно знать. Ты — доминантный самец, она — половозрелая самка. Будь собой и позволь природе делать свое дело. К тому же, кажется, у вас общие интересы. Покажи милашке тир.

Голограмма погасла, посчитав разговор законченным.

— «В задницу пророчество», — повторил я. Что ж, до тех пор, пока я себя контролирую, волноваться не о чем.

Я вернулся в спальню вовремя: Вероника просыпалась. Пока я стоял у двери, она зевнула, потянулась и проворчала в полудреме: «Альберто, я опять нажралась?»

Миг спустя она открыла глаза и рывком села в постели. Руки соблазнительно заскользили по телу, но она не собиралась меня соблазнять.

— Оружие я забрал, не ищи.

— Козел, — прорычала милая девушка. — Где мой брат? Где Николас?

— Запер их в кладовке. Больше негде. До утра останутся там, а утром мы всё обсудим. Поешь. — Я показал на тумбочку у кровати, где оставил поднос.

— Они сыты? — Вероника не шелохнулась.

— Из всех троих самая истощенная — ты.

— Много ты понимаешь! Николас трое суток лежал с температурой, а Джеронимо вообще держится на одной шизофрении. Отнеси это им.

Отвернулась. Безучастная. Только вот урчания в животе не скроешь. Я сел на край койки.

— Пока вы у меня на базе, будете соблюдать мои правила. До утра эти двое не погибнут. А вот ты можешь. Что тебя так измотало? Бой?

Вероника посмотрела мне в глаза. Быстро, едва уловимо. Добрый знак, наверное. Я говорю, как хозяин положения, и это работает.

— Все из-за прыжка, — сказала она.

— Какого?

— Не важно. Я — Альтомирано. Мы повелеваем распадом материи и выбросом энергии. Расщепление ядра атома — пик могущества. Лично я пока могу только вызывать мышечные разрывы, чтобы выйти за пределы человеческих возможностей по силе и скорости. У брата с мозгами примерно то же самое.

— Тогда тебе объективно надо поесть.

Вероника невесело усмехнулась.

— Мы в плену, или как?

Теперь усмехнулся я:

— Без понятия, что с вами делать. Пророчество весьма конкретно: «И придут три всадника постапокалипсиса, и заберут антиматерию из хранилища». Предположим, вы пришли. Но пока еще ничего не забрали.

— Двадцатикилометровый коридор с кучей пушек? — фыркнула Вероника. — Спасибо за предложение, Дэвид Блейн, но нам твоя магия на хер не нужна.

— Откровенность за откровенность: эта охранная система вышла из-под контроля, отключить ее я не могу.

Я ждал чего угодно, но только не этого. Хмыкнув, Вероника кивнула:

— Похоже, я тебя понимаю. Непростая ситуация.

Мое сердце растаяло. Голографический Рамирез был прав: в задницу пророчество, я ее хочу!

— Что это вообще за место? — Теперь Вероника смотрела мне в глаза.

— Поешь. А потом мы пройдемся, и я все тебе расскажу.

После секундного колебания она взяла поднос.

Глава 9

— Запереть в тесной, вонючей каморке величайшего гения! — сокрушался Джеронимо, лепя смартфон к двери на двусторонний скотч. — Скажи, Николас, у меня есть шрам на лбу?

— Нет, Джеронимо, — зевнул я в ответ.

Учитывая манеру поведения, шрамов у Джеронимо было на удивление мало. Ему бы впору передвигаться в инвалидном кресле и говорить через синтезатор речи.

— А очки? — не унимался он, соединяя проводами смартфон и металлическую карточку, вставленную между дверью и косяком. — Ты видел на мне круглые очки?

Я отрицательно промычал и откинулся на спину. Справедливости ради, ни тесной, ни вонючей, ни каморкой эта кладовка не являлась. Размером она была — почти с мою комнату в доме Риверосов. А у сына главы дома комната была отнюдь не маленькой.

Ящиков, правда, осталось многовато. Большие и тяжелые, они были сделаны из пластика, стилизованного под дерево. И, если бы не Джеронимо, разыгравший комедию, мы бы освободили больше пространства.

— А палочка? — продолжал Джеронимо; теперь он торопливо тыкал пальцем в экран смартфона, надев стетоскоп, которым слушал что-то в недрах двери. — Как по-твоему, волшебная у меня палочка?

Я молчал, лежа на жестких, неудобных ящиках, и смотрел вверх. На высоком потолке светила одна тусклая лампочка.

Вероника… Как она там? Что с ней сделает эта гигантская похотливая обезьяна?

— Нет, Николас, у меня нет волшебной палочки, — брюзжал Джеронимо. — И метлы нет. О чем это говорит?

— Кто говорит? — Я очнулся от грустных мыслей о Веронике, беззащитно лежащей в логове зверя.

— Я говорю: держать меня здесь — преступление. — Джеронимо встал, повернулся ко мне, уперев руки в бока. — Не намерен терпеть произвол. Ты со мной?

Я напряг мучительно болевший пресс, чтобы сесть, и уставился на Джеронимо.

— «С тобой» — что? Напишем на стене четырнадцать тезисов и устроим революцию в отдельно взятой кладовке?

В ответ Джеронимо сверкнул на меня безумными глазами и одним движением разорвал до пупа майку.

— Доколе?! — возопил он. — До каких пор наших жен и сестер будут похищать и использовать для своих гнусных потребностей всякие уроды, пользующиеся служебным положением?! Я намереваюсь прекратить это.

Я, зараженный его энтузиазмом, соскочил с ящика. Джеронимо уже рылся в рюкзаке.

— Вот. — Он вытащил и, встряхнув, развернул кусок полупрозрачной материи. — Мантия-невидимка.

Я скептически посмотрел на материю. Джеронимо нахмурился:

— Долго будешь думать? Каждая минута на счету! Я жрать хочу — караул просто, а еще дверь кухни взламывать.

Он запнулся и, подумав, добавил:

— Прошу прощения, оговорился. Вероника может быть в опасности, вот!

Я потрогал «мантию». Тюль, что ли? Как занавеска, только черного цвета.

— Ну, допустим. А как мы…

— Алохомора, — сказал Джеронимо и пальцем ткнул дверь.

Дверь отворилась.

Я накинул тюль на голову…

* * *

Лампы в круглом зале погасли почти все. В полумраке мы, укрытые черным тюлем, шли медленно и осторожно. Нашли маски — дело пошло веселее. Они так и валялись там, где мы их сняли, вместе с комбинезонами.

— Ты заметил, в какую дверь он ее унес? — прошептал Джеронимо.

— В эту, — ткнул я пальцем, всколыхнув тюль.

Дверь я точно запомнил: вторая по часовой стрелке, после гаража. А кладовка — первая после гаража, против часовой стрелки. Эх… Жаль, что часы мои сломались после болезни — понятия не имею, который час.

— Следовательно, кухня не здесь, не здесь и не здесь, — пробормотал Джеронимо, что-то черкая в блокноте.

Я скосил взгляд.

На маленьком листе Джеронимо изобразил круг, в центре нарисовал танк и для пущей уверенности подписал: «Танк». Черточками обозначил девять дверей и три из них зачеркнул.

— Мы сюда не жрать пришли, — напомнил я.

Джеронимо вздрогнул.

— А, да, — почесал он карандашом в затылке. — Значит, так. Ты полезай в танк и возьми оружие, а я побуду на стрёме. Автоматы не бери. Короткостволов хватит. Ты ведь сможешь убить человека?

Теперь вздрогнул я. Конечно, во время гонок Толедано я угробил никак не меньше десятка людей, но… Но ведь сражался я с машинами, видел — машины. К тому же — защищался. А вот так вот запросто взять и застрелить человека?.. Это я мог лишь в одном случае.

— Если он ее хоть пальцем тронул…

На последнем слове я не к месту всхлипнул, и Джеронимо ответил мне тем же.

— Мы — ее последняя надежда, Николас, — прошептал он. — Иди!

Без мантии-невидимки я сразу почувствовал себя голым и беззащитным. Торопливо взобрался на танк, откинул крышку люка, стараясь не шуметь. Спрыгнул внутрь…

— Джеронимо, — прошептал я минуту спустя, — здесь пусто.

— Насколько пусто по шкале от одного до десяти? — немедленно отозвался Джеронимо по рации.

Я поднял закатившийся под сиденье нож Вероники. Посмотрел на него. Нет. Даже если с Вероникой что-то случится, зарезать Марселино я не смогу.

Но умру, пытаясь.

— Десять, — отозвался я, спрятав нож во внутренний карман. — Урод все забрал.

Я вылез из танка и только успел нырнуть под мантию, как отворилась дверь, и в зал вышла Вероника.

Глава 10

Ремедиос приходила каждый вечер и звала меня кататься на лифте. Понятия не имею, как она открывала комнату. Камера наблюдения, стоявшая в коридоре, смотрела прямо на дверь, а компьютер, попиксельно сравнивая отснятые кадры, подавал сигнал о сколько-нибудь серьезных изменениях на пульт.

Значит, каждый вечер дежурный охранник видел, как девочка десяти лет вскрывает дверь в покои отпрыска дона Ривероса, скрывается за ней, а потом выходит обратно вместе с обитателем комнаты.

Я вспомнил об этом в тот миг, когда увидел Веронику и идущего вслед за ней Марселино.

— Давай, — прошелестел в ушах шепот Джеронимо. — Отведи ее в кухню, тебе же хочется!

Вероника была бледна, но жива и твердо стояла на ногах. Они с Марселино о чем-то тихо переговорили, и он показал на следующую дверь. Туда Вероника прошла в одиночестве.

Мы стояли так, что не могли видеть расположенного за дверью помещения. Но Джеронимо уверенной рукой вписал в план: «Туалет».

— Пять кандидатов, — прошептал он.

Я схватил его за плечо и потянул назад. Беззвучные и невидимые, мы перешагнули через невысокую скамейку и укрылись в тени танка. О том, что где-то под ним находится лепешка, некогда бывшая солдатом дома Альтомирано, я старался не думать.

Мы затаили дыхание, когда Марселино направился в нашу сторону. Я выключил ночное видение и расслабился. Зал погружен во мрак. Для Марселино даже танк должен представляться черной громадой неопределенных очертаний.

Марселино повернулся к нам спиной и сел на скамейку.

«Николас, ты охренел?» — появилась надпись в темноте.

Я закрутил головой, недоумевая, что за новая шиза решила меня осчастливить.

«Не крути башкой, — сменилась надпись. — Пишу со смарта, буквы на внутренней стороне маски. Убери нож, ради всего святого. Ударом в спину такого быка не свалить, а перерезать глотку не успеешь, у него реакции, как у мутанта».

Я обнаружил, что держу в правой руке нож Вероники. Свет экрана смартфона отражался от голубоватого лезвия. Когда я успел его вытащить? Сам себя уже боюсь.

Дверь, слабо освещенная неяркой лампочкой, открылась. Я как раз спрятал нож и торопливо ткнул кнопку на маске.

«Как выжить во время торнадо», — появилась надпись.

— Б… дь, — сдавленно шепнул я, нажимая кнопку еще раз.

Ага, вот. Вероника стоит в проеме, щурясь в темноту.

— Я здесь! — Марселино помахал рукой. — Иди на голос.

Вероника закрыла глаза и зачем-то надавила на веки пальцами, после чего быстрым шагом направилась к Марселино.

«Ты стал очень эмоциональным, Николас, — поползли перед глазами буквы, будто финальные титры фильма. — Сперва я списал это на последствия трансменструоза, но теперь уверен, что ошибся. В тебе пробудились чувства, ведь так?»

Я остолбенел. Ощущение было такое, будто меня приперли к стене. Ответить я не мог — Марселино сидел в паре шагов от меня.

«Не переживай, — выскочило новое сообщение. — Я помогу тебе, Николас. Вместе мы пройдем через это».

Да легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем нам вместе — «через это»! Как только останемся наедине — совру, что он ошибся. Пока же я сунул под нос Джеронимо средний палец.

Джеронимо его пожал.

«Договорились», — сообщила надпись.

Вероника села рядом с Марселино. Тростинка и булыжник! Они смотрели перед собой, на стену, дверь туалета и тускнущую над ней лампу.

«Романтично — ппц», — сообщил Джеронимо.

— Твой брат не совсем прав. Эта база — не хранилище антиматерии. Она — форпост, прикрытие. Основная ее задача — задержать взломщиков, пока Хранитель доберется до антиматерии и убежит.

Вот зачем мотоцикл. Желтая хромированная красавица. Я представил, как на нее забирается эта груда мускулов, и рука вновь потянулась к ножу. Стоп! Хватит эмоций. Думай. Что-то тут не клеится.

— Но ты ведь здесь один, — выразила Вероника наше общее замешательство. — Кто будет задерживать взломщиков?

Марселино молчал дольше, чем требовалось в ответ на простой вопрос.

«Интересничает, паскуда», — прокомментировал Джеронимо.

— Скажем так: база хранит свои секреты.

«Точно! Где-то здесь есть кухня, я чувствую ее».

— Интересное, должно быть, место. — Вероника мастерски изобразила равнодушие вкупе с вежливым интересом. — А что за той дверью?

Марселино повернул голову.

— Лаборатория.

— Правда? — восхитилась Вероника. — Мой брат — ученый, ему наверняка там понравится.

— В эту лабораторию твой брат не войдет никогда.

Голос прозвучал угрожающе, я вздрогнул, Вероника смешалась, но Джеронимо только фыркнул и сделал пометку в блокноте.

— Э-м-м-м… Окей, поняла, — кивнула Вероника и указала на дверь, соседнюю с туалетом. — А здесь что?

— Комната сексуального уединения.

В руках у меня ничего не было, поэтому я уронил челюсть. Судя по ощущениям, челюсть пробила пол, ушла глубоко под землю и сгорела в магменном ядре Земли.

— Ого… — Вероника изо всех сил старалась поддерживать видимость светской беседы. — И часто ты там уединяешься?

— Каждый день, таков порядок. Дольше двух дней задержка — запускается протокол зачистки и восстановления.

Возникла неудобная пауза, которую Вероника заполнила, как смогла:

— И кто же эта счастливица?

Марселино повернул голову к Веронике. Карандаш Джеронимо дрожал над листом блокнота. Я затаил дыхание. Неужели где-то здесь есть миссис Хранительница Базы?!

— Никто, — сказал Марселино. — Но я бы хотел, чтобы ею была ты. Ты согласна?

Джеронимо икнул и выронил смартфон с блокнотом. Ощущение было такое, будто бомба взорвалась. Марселино вскочил, развернулся. Вероника встала рядом с ним. Разом вспыхнули все лампы.

— Замри! — прошипел Джеронимо.

Марселино смотрел прямо на нас:

— Что за…

— Джеронимо? — нахмурилась Вероника. — Николас? Вы что, подслушивали?

Мы молчали. Не знаю, как Джеронимо, а я чувствовал себя идиотом.

— Джеронимо… — Вероника вздохнула и потерла лоб рукой. — Это не мантия-невидимка.

— Молчи, Николас, — прошипел Джеронимо. — Не двигайся, она блефует!

Вероника спрятала лицо в ладонях. Казалось, ей стыдно.

— Тебе было восемь лет, ты читал книжки о волшебниках, и я подбросила тебе сверток с этим тюлем. Чтобы играть, понимаешь?

Джеронимо снял маску — лицо его было бледным — и стянул с нас тюль.

— Так вот почему ты всегда замечала, когда я шпионил за тобой в раздевалке… Ты… Ты — лгунья!

Одинокий отчаянный крик заметался по залу, отражаясь от стен. По щекам Джеронимо текли слёзы.

— Тебе уже почти пятнадцать лет! — Вероника вытянула к брату руки. — А ты?! — Она посмотрела на меня, зажмурилась и покачала головой. — Нет, Николас, это просто клиника, мне нечего сказать.

— Как вы выбрались из кладовки? — громко спросил Марселино, оставшийся равнодушным к чувствам Джеронимо.

— С помощью веры! — повернулся Джеронимо к нему. — Я смел поверить, что у меня есть сестра, которой на меня не плевать. Но я ошибся.

Он поднял с пола смартфон и пошел в сторону кладовки.

— Тряпку забери! — окликнул его Марселино. — Скоро я запущу протокол «Утилизация», зал будет обработан сверхвысокими температурами. Иначе ваши «консервы» начнут вонять.

— Пусть горит! — не оборачиваясь, крикнул Джеронимо. — Как и вся моя жизнь, вся моя вера. Ничего не осталось.

Он ушел. Теперь эти двое смотрели на меня. Что ж, твой выход, Николас. Помни, какую роль должен играть.

— Мне было нужно в туалет. — Я слегка поклонился. — А потом появились вы, и… Ну, я не рискнул нарушить уединение, и Джеронимо любезно предложил мне мантию-невидимку…

— Туалет там. — Марселино указал на уже известную мне дверь.

— Да, спасибо. Я по-быстрому. У меня все равно обезвоживание, так что…

Голос подвел, и я пошел к туалету.

— Может, снимешь маску? — Вероника пытливо вглядывалась мне в лицо. — Светло ведь.

— Не, — отмахнулся я. — В маске круто.

Еще не хватало продемонстрировать ей мое лицо. Красное, наверное, как восходящее солнце.

Проходя мимо Марселино, я от горя и отчаяния обнаглел настолько, что похлопал его по плечу.

— Соболезную. Насчет уединения и… всего такого.

Я закрыл за собой дверь и выдохнул. Плохой день. Плохая база. Плохой Николас. Чтоб мне провалиться!

Глава 11

Вернувшись в кладовку, я застал там печальную картину. Джеронимо свернулся калачиком вокруг шарманки и не то притворялся спящим, не то изучал стену остановившимся взглядом. Вероника же стояла над ним, отчаянно жестикулируя. Мое появление застало ее на середине патетической речи. Речь оборвалась, мне достался недовольный взгляд.

Опять я всё испортил. Что поделать, такое я дерьмо. Вот если бы солдаты дона Альтомирано не стали тогда исполнять «не слишком строгий» приказ своего повелителя и пристрелили меня в отцовой комнате при попытке оказать сопротивление, все бы сложилось куда лучше. Для всех нас.

— Твоему нахальству вообще есть предел? — раздраженным голосом спросила Вероника, окинув меня взглядом.

Ну да, я был в трусах и нес в руках свою одежду.

— Прости, если мое телосложение тебя оскорбляет, — сказал я со всей доступной мне ядовитостью.

— Класть я хотела на твое сложение! Ты спросил разрешения, прежде чем лезть в душ? Может, у него тут ограничение на воду?

— Видишь ли, я хотел спросить. — Открыв один из ящиков, я вытащил кипу простыней и принялся их раскладывать. — Но когда включил стиралку, подумал, что это было бы уже глупо. Мой девиз: делай без разрешения, чтобы не нарушать запретов.

Я настелил простыней на ящики, потыкал пальцем — вроде мягко — и лег, укрывшись последней простыней. Разыскивать подушку сил не было, глаза слипались. Я позволил им слипнуться. Успел еще заметить, как в зале что-то пыхнуло. С таким вот звуком: «Пых!» Контур двери обрисовался красным, и до меня докатилась волна тепла. Уютная такая.

Последней горестной мыслью перед забвением была такая: «Теперь Вероника защищает Марселино…»

* * *

Сны мои были сумбурными и неприятными. Я видел, как Вероника бьется в объятиях Марселино, пытаясь вырваться. Я бегу ей на помощь, а она поворачивается и бьет меня по лицу, плюется оскорблениями под хохот этого перекачанного отморозка. Наконец, подбежал Джеронимо и накинул мне на голову мантию-невидимку. Удары стихли. А когда я избавился от куска материи, то обнаружил себя в гараже, смотрящим на красавицу Ройал.

«Прокатись, — позвала она. — Давай, тебе же хочется!»

Я вытянул руку, но в тот миг, когда должен был коснуться руля, — проснулся.

Вытянутая вверх рука касалась нависшего надо мной лица. В первые секунды пробуждения мне показалось, будто это — лицо Вероники, и сердце мое учащенно забилось. Потом я разглядел, что к Веронике лицо не имеет отношения. Сердце, получив новые вводные, решило ничего в своем поведении не менять и продолжило крушить в костную муку грудную клетку.

Лицо было металлическим. На нем слабо светились похожие на фары глаза. Рот — полоска рифленого стекла в форме улыбки — замерцал оранжевым в такт словам, что тихонько произносились искусственным голосом:

— Спи, моя радость, усни… В доме погасли огни…

Я заорал. Я шарахнулся и полетел с ящиков черт-те куда, в темноту. Моему безмолвному воплю вторил электронный визг. Равномерный, на одной ноте, он все же становился тише — визжащий удалялся. Хлопнула дверь, отсекая его совсем.

— Что? Что такое? — Появились заспанные лица Вероники и Джеронимо, подсвеченные смартфоном.

— Там… Там… — Мой дрожащий палец указывал в темноту, туда, где скрылась напавшая на меня тварь.

Не в силах объясниться, я уронил руку и попытался глубоко дышать. Подумал, как жалко выгляжу — валяюсь в трусах посреди кучи простыней.

Сонливость покинула Джеронимо. Взгляд его сделался хищным, впился через глаза мне прямо в мозг.

— Он ведь домогался тебя, да, Николас? Скажи правду, не бойся.

— К-к-кто? — пропищал я.

— Марселино. Трогал тебя, где не надо? Шептал нежные слова? Все так?

Говоря, он то и дело косился на Веронику с выражением лица типа «вот видишь, дура».

— У него было металлическое лицо! — выкрикнул я.

— Маску надел. Фетишист. А говорил, что не извращенец.

— Он пел колыбельную!

— Латентный педофил. Мне стоит быть особенно осторожным.

— Так! — Вероника рубанула воздух ребром ладони, пресекая разговоры. — Хватит пороть чушь. Что здесь произошло?

Она смотрела на меня, но ответил Джеронимо:

— По-моему, все очевидно. Наш дорогой хозяин пытался изнасиловать Николаса. А он умен! Я даже немного завидую его дьявольскому интеллекту. Подкатил к Веронике, чтобы усыпить нашу бдительность, а сам, глубокой ночью, надев маску и напевая похабную колыбельную, подкрался к моему дорогому, лучшему, единственному другу, сжимая в руках гигантский эрегированный…

Договорить Джеронимо помешал взрыв. Отдаленный и приглушенный, он все же долбанул так, что меня подбросило на полу, а где-то в темноте упал ящик. Протяжно и нудно завыла сирена. Женский голос, знакомый по поверхности, флегматично вещал: «Попытка несанкционированного проникновения на базу. Повторяю: попытка…»

— Да он серьезно возбудился! — воскликнул Джеронимо, спешно надевая шарманку. — Нужно быть готовыми ко всему!

Глава 12

Первый взрыв мгновенно пробудил инстинкты. Я уже зашнуровывал второй ботинок, когда проснулся мозг. Выла сирена.

Я бросил взгляд на монитор в стене, дающий панораму. Joder! Не скоро я привыкну к этому танку. Такое чувство, будто сюда уже ворвались захватчики. Но, помимо танка, все было чисто.

Что же гремело?

Я выскочил из спальни с автоматом наизготовку как раз когда прогремел второй взрыв. Инстинкт заставил меня припасть на одно колено и вскинуть оружие. По потолку расползалось зеленоватое свечение.

Бросился в Центр Управления, пробежался по мониторам. Физическая защита — пятьдесят процентов, очень плохо. Антирадиационный щит — девяносто процентов. Слава тебе, Августин Сантос. Ты все сделал мудро и правильно, а вот я оплошал. Но все еще можно исправить!

— На выход! — велел я, распахнув дверь в кладовку.

Брат Вероники понес какую-то чушь, но я его не слушал, не смотрел в глаза Веронике. Ситуация изменилась, теперь не до сексуальных уединений.

— Они пришли за вами — они вас получат. База не должна пострадать. Мелкий! Проверь, работает ли рация в танке.

Он захохотал:

— Браво, амиго! Сначала подвергаешь танк терминальным температурам, потом спрашиваешь, работает ли рация.

Я выстрелил ему под ноги. Мелкий подпрыгнул, заткнулся, даже перестал вертеть ручку своего идиотского устройства.

— Эй, полегче! — шагнула вперед Вероника. — Что ты задумал? Зачем тебе рация?

— Еще шаг — и стреляю на поражение. Мелкий — в танк. Быстро!

На малахольного я даже не смотрел. Мешок с биомусором. Зачем такие существуют?

Мелкий, ворча, неуклюже вскарабкался на танк. Я смотрел на него, ствол автомата — на Веронику, Вероника — на меня.

— Марселино! — Я чудом не вздрогнул — так непривычно слышать свое имя из чужих уст. — Вспомни, о чем мы говорили вчера.

Мелкий скрылся в люке. Я знал, что нельзя вступать в разговор с тем, кого держишь на мушке, но… Я несколько вечностей подряд не вступал ни с кем в разговоры. Кроме голографического двойника.

— Вчера базе не угрожала опасность, — сказал я.

Вероника оживилась, получив ответ. Зря я это, зря… Но как же она хороша-то! Мне будет больно с ней расстаться. Может, лучше досрочно клонировать следующего Рамиреза, а самому раствориться в биореакторе?

— Мы ведь толком ничего не обсудили. Джеронимо — гениальный техник, дай ему поковыряться в «охранке». Вдруг сумеем уйти все вместе?

— Не собираюсь рисковать.

— Даже ради меня?! — Она прижала руки к груди, захлопала глазами.

Я отвернулся к танку и заорал:

— Мелкий! Считаю до трех, и твоей сестре конец! Раз!

Скрежетнули и закашлялись динамики внешней связи танка. Послышался голос мелкого:

— Тысяча извинений, трусливое животное, но я не понял, что мне нужно сделать, чтобы избавить сестру от конца? Хотя бы твоего.

— Рация! — крикнул я.

— Яйцо! Ты на «о».

— Два.

— Рация работает, — покладисто отозвался мелкий.

— Вызывай тех, сверху, — приказал я. — Скажи им, что вы, все трое, выйдете на поверхность через пять минут, если они обещают оставить базу в покое.

— Что-нибудь еще? Бутылку «Шардоне», кальян, стриптизершу Кармен?

— Два с половиной.

Мелкий засуетился, из динамиков послышался треск помех.

— Зря отказываешься, — пробубнил малахольный. — Кармен — настоящий огонь.

Он ничего не заметил. Он все силы своей жалкой душонки вложил в этот нелепый выпад и теперь замер, трепеща в ожидании реакции. Смешно. Как будто пытается соответствовать чему-то, чему не соответствует. Будь у меня время, я бы присмотрелся, но времени нет.

Так вот, он ничего не заметил, но я-то видел, какой взгляд метнула на него Вероника. Очень непростой взгляд.

— Умный — лысому, умный — лысому! — заорали динамики голосом мелкого. — Прием, как слышно? Голос из-под земли вызывает землю.

От ласкового, мурлыкающего голоса, раздавшегося в ответ, мне сделалось не по себе:

— Неужели это малыш Джеронимо? Рад! Сердечно рад слышать вас в добром здравии. Как поживают ваши великолепные мозги?

— Ну, не так хорошо, как твоя зеленая лысина, — ответил мелкий. — Спасибо, что волнуешься, Рикардо, я ценю. Отложил все свои дела и примчался сюда только ради нас! Мы в порядке, можешь возвращаться. Как вернем солнце — скину фотку в «Telegram». Он, кажется, до сих пор работает.

— Солнце? — Рикардо захохотал. — О, нет, малютка Джеронимо. Солнце вернуть невозможно.

— Ага. Именно поэтому вы за нами и гонитесь всей толпой. И папаша в гробу переворачивается.

— Тут другое, — вздохнул Рикардо. — Ваш отец, в меру сил и возможностей, пытается спасти остатки мира, чтобы они протянули подольше. А вы своими опрометчивыми действиями собираетесь устроить окончательный Армагеддон. В вашем возрасте пора бы знать: не всё то солнце, что красное и встает. Финал путешествия вас разочарует. А я могу спасти от разочарования. Поднимайтесь ко мне, обнимемся, как старые друзья.

Малахольный, слушая, бледнел. О чем-то своем думал. Вероника с прищуром смотрела на меня. Я держал ее на мушке.

— Придется, Рикардо, — сказал мелкий. — Сервис тут никакой. Номера тесные, койки неудобные, горничная взбесилась и бегает с автоматом. Поднимаемся через пять минут, если обещаешь оставить базу в покое.

Пять томительных секунд я ждал ответа. Рикардо смущенно откашлялся:

— Видите ли, сеньор Альтомирано, я, хотя и погряз в пороках, делал это выборочно. И в их числе не водится лжи. Спросите у сеньора Ривероса, я всегда кристально честен. Будь я плохим, недостойным человеком, я бы сказал: «Да!» Но дело в том, что ваш отец, дон Альтомирано, давно искал эту базу и очень рад, что вы помогли ее обнаружить. Сделка невозможна, мой маленький друг. Термоядерный заряд уже готовят, через сорок восемь часов он будет здесь. Нет, если вы хотите, можете, конечно, выйти. Я с удовольствием всех вас переобнимаю. Но термоядерный заряд все равно привезут Передайте своей горничной. Или вы меня слышите, сеньор Рамирез? Судный День близок, как никогда. Постарайтесь успеть насладиться жизнью.

Глава 13

Должно быть, Марселино Рамирез был действительно хорошим солдатом, но слова «термоядерный заряд» его покоробили. Дослушав речь Рикардо, он как-то резко изменился в лице и удалился в неизвестном направлении.

На самом деле направление было известным, и даже видимым, но я спросонок и все еще встревоженный ночным визитером, никак не мог припомнить, что же находится за той дверью, где он, не говоря ни слова, скрылся.

— Трус, — заявил Джеронимо, выбравшись из танка. — Не то, что Николас. Да, Николас? — Он ткнул меня кулаком в плечо.

— Ничего не трус! — возмутилась Вероника. — Он — защитник базы, а тут выяснилось, что базу защитить не получится. У человека есть чувство долга и понятие о чести.

— А чувство гостеприимства у него есть? — проворчал Джеронимо. — Я, вообще-то, жрать хочу.

Закатив глаза и скорчив рожу, Вероника отошла к закрывшейся двери. Принялась тихонько стучать и что-то там вполголоса наговаривать. Я отвернулся с болью в сердце. Надо же, сколько внимания этому уроду, который чуть нас не вышвырнул на мороз. А про моего загадочного визитера — хоть бы вопросик лишний задала!

— И что теперь? — спросил я Джеронимо.

Тот в задумчивости смотрел вверх. На потолке таяли зеленые разводы

— Все будет зависеть от того, как поступит Марселино. Если он внемлет голосу разума и преклонит предо мной колени, даст ключи от всех дверей и облобызает кеды, у нас будет большой вероятностный процент выживания. Если же малодушно пустит пулю себе в череп — будет хуже.

Послышался приглушенный одинокий выстрел. Джеронимо, скорбно склонив голову, перекрестился.

— Его можно понять, — прошептал он. — В один день увидеть меня, понять, что дело твоей жизни обречено, да еще и столкнуться лицом к лицу с собственной гомосексуальной природой. Даже подготовленный разум, вроде моего, легко не справился бы с таким потрясением.

— Марселино! — Вероника заколотила в дверь ладонью. — Открой дверь! Поговори со мной, слышишь?

Сколько беспокойства в голосе! Может, тоже застрелиться? Так ведь подонок всё отобрал. Я могу лишь зарезаться, а у меня наверняка при этом рука дрогнет, и… Нет, лучше об этом не думать.

Еще один выстрел привел меня в замешательство. Как и последующие. Что-то около десятка. Потом Марселино, видимо, сменил обойму и стрельба продолжилась.

— Живучий, гад, — комментировал Джеронимо. — Ничего, где-то там рано или поздно встретится мозг. Хотя бы с точки зрения теории вероятностей. Если он, конечно, не долбит в одну и ту же дырку. Это худшее, что может сделать уважающий себя мужчина. Нужно искать новые пути, осваивать новые горизонты. Нет, у меня сердце разрывается… Вероника! Помоги ему!

Выламывать металлическую дверь толщиной полтора дюйма можно было и не пытаться, поэтому Вероника ее попросту пнула. Удар пришелся на паузу между выстрелами и, видимо, достиг ушей Марселино.

Стрельба утихла, дверь распахнулась, и на пороге возник Хранитель базы. Тяжело дыша, он вытянул перед собой руку с наушниками и указал пальцем не то на меня, не то на Джеронимо, не то он в принципе считал нас неким двуглавым чудовищем.

— Вы!!! — заорал он. — Вы привели сюда смерть!

— А ты!!! — Джеронимо скопировал патетическую позу Марселино. — Ты под покровом ночи пытался изнасиловать Николаса! Теперь мне придется спать с ним в обнимку, чтобы уберечь от бездны гомоада! Но я готов зарыть топор войны. Лизни кеды, сдай ключи и принеси пожрать, пока я работаю.

Марселино беззвучно разевал рот, давясь смыслами и пытаясь облечь их в слова, а я чуть сместился вправо и заглянул в помещение, вход в которое он перекрывал своей тушей.

Кажется, там был просторный зал, не меньше этого, круглого. Глаз выцепил силовую скамью, гребной тренажер, беговую дорожку, еще что-то. Спортзал ограничивался барьером высотой примерно по пояс, за ним вдалеке виднелись мишени в виде черных человечков на белом фоне. Вот куда он стрелял. А мы-то надеялись…

— Я — никогда!.. — начал Марселино, но высшие силы не посчитали нужным дать ему исповедаться до конца. Слова оборвались грохочущим гимном Испании.

Мы с Джеронимо закрыли уши руками. Видимо, это и была та самая «побудка», которая играет, когда вздумается. Марселино, что-то быстро и отчаянно говоря, схватился за голову. А рука Вероники коснулась его плеча.

Музыка оборвалась так же внезапно, как грянула. Тишина зазвенела сразу после того как затихло эхо, повторявшее голосом Марселино:

— …у́ка, у́ка, у́ка, у́ка…

В тишине Джеронимо достал блокнот со схемой базы и пометил новое помещение: «Тир. Тренажерный зал». Под вопросом оставались две двери, и Джеронимо, прищурившись, глядел на ближайшую. Марселино заметил его взгляд. Шепотом выругался, швырнул наушниками в тренажерный зал.

— Задержка синтезатора питания — две минуты, — процедил он сквозь зубы. — Надеюсь, успеете захлебнуться слюнями.

* * *

— Один биг-мак, картошку фри, большой набор суши, три порции салата «Радость», пиццу Пепперони, стейк из мраморной говядины, суп-пюре из шампиньонов, картофельное пюре, четыре жареных окорочка, большую колу… Вы что-то будете? — Джеронимо повернулся к нам. Синтезатор питания тут же торопливо пискнул, уведомляя, что заказ поступил в обработку.

— Ах, поздно, — всплеснул руками Джеронимо. — Простите, поторопился.

В маленькой, рассчитанной на одного, кухне четверым было тесно. Джеронимо занял единственный металлический стул и теперь ёрзал на нем, потирая руки в предвкушении пиршества. Я притаился у дальней стены, Вероника с Марселино стояли в дверях. Вместе.

Синтезатор питания гудел, мигал разноцветными огоньками, но транспортерная лента пока не шевелилась. Я сглотнул слюну…

— Смотри, — Джеронимо вернулся к прерванному разговору с Марселино, — допустим, ты — собака, которая лежит на сене. Сеновал подожгли скинхеды. А ты все лежишь и не даешь никому пожрать.

— Я же сказал, две минуты задержка, — отозвался Марселино.

Джеронимо закрыл лицо руками и трижды преувеличенно громко вздохнул.

— Ладно, другая метафора. Ты — старуха-процентщица, над тобой занес топор лысый зеленый студент, который…

— Он сумасшедший? — Марселино повернулся к Веронике. Та неопределенно пожала плечами. Джеронимо закатил глаза:

— Видит бог, я сильно упрощаю. Три маленьких веселых бельчонка резвились в лесу, но вдруг провалились сквозь землю на базу Судного Дня, где хранился вкусный орешек. Но орешек охранял гнусный тролль, который…

Историю оборвал призывный писк синтезатора. Джеронимо повернулся к транспортерной ленте, и глаза его округлились.

— Нет! Нет, ты не можешь так со мной поступить! Не сейчас, не после всего, что я пережил!

Под изумленным взглядом Марселино он вскочил на стол, схватил с двух сторон синтезатор и, будто в лицо негодяя, заорал в его жерло:

— Desgraciado! Carajo! Estulto panocha!

— Джеронимо! — ахнула Вероника, покраснев до корней волос. Как тебе не стыдно?!

Джеронимо тоже раскраснелся, но не от стыда — от ярости. Повернув голову к сестре, он зашипел:

— Стыдно? Мне? Это не я отираюсь рядом с жалким maricone, не я дарю детям лживые игрушки, и уж определенно не я подсовываю честным людям вместо еды это… Это… Ни-и-иколас…

— Остынет же, — оправдался я, ложкой соскребая остатки овсянки с металлической миски.

Глава 14

Синтезатор делал только овсянку и куриный бульон. Может, делал и еще что-то, но Марселино рассказывать не стал, а сами мы ничего другого не добились. Что ж, не тушеные грибы — и на том спасибо.

Джеронимо ел, закрыв глаза и шепотом матерясь. Мы с Вероникой — молча, стоя по разные стороны Джеронимо. Марселино, сложив руки на груди, прислонился к косяку. Смотрел на Веронику и на Джеронимо по очереди. Меня как будто не существовало.

— А что, — сказал он, когда синтезатор выдал нам по второй порции, — наверху совсем забыли о чести?

— Да, прости, вот, этого должно хватить! — Джеронимо швырнул в Марселино монеткой. Тот не обратил внимания на эту выходку. Он смотрел на Веронику и ждал ответа.

— Не понимаю, о чем ты, — отвернулась она.

— Ты — девушка. Ты выбилась из сил, спасая своих пассажиров. Почему на единственном стуле сидит твой брат? Тебя это устраивает?

Джеронимо поперхнулся и начал кашлять, расплевывая овсянку по столу. Вероника немедленно принялась стучать ему по спине.

— Прекрати меня бить, карга! — подскочил Джеронимо. — И хватит жрать! — Он отобрал у сестры почти пустую миску. — Сходи в зал, побегай, тебе полезно. Maricone тебя проводит.

Вероника, опять покраснев, не могла найтись со словами. На помощь ей неожиданно пришел Марселино.

— Идем. — Он тронул Веронику за локоть. — Мне предстоит трудное решение. Хочу пострелять. Ты ведь умеешь стрелять?

— Умею ли я? — тут же переключилась Вероника. — К твоему сведению, моя коронная фишка — македонская стрельба по движущимся мишеням со стопроцентной точностью!

— Македонская? — Марселино приподнял бровь. — Ого…

— Да-да, — вставил Джеронимо. — Вероника любит держать два ствола одновременно!

Но его уже никто не слушал. Вероника и Марселино удалились, негромко болтая о своих пушечных делах. Когда дверь за ними закрылась, Джеронимо сверкнул на меня глазами:

— Николас, — зашептал он, — ситуация — хуже некуда. Нам понадобятся все яйца, какие только сможем найти. Мы теряем ее! И я не намерен с этим мириться.

— Кого? Чего? — Я хлопал глазами.

— Вероника! — Джеронимо хлопнул по столу ладонью. — Я пятнадцать лет жизни угробил, чтобы подчинить ее, затащить в искусную ловушку из чувства вины, страха одиночества, ненависти и любви. И вот теперь какой-то Марселино придет на готовенькое, внушит моей сестре веру в себя и самоуважение, а меня отправит стоять в угол? Его я должен буду называть «папой»?!

Чем дольше он говорил, тем громче становился голос, тем ярче разгорались глаза. Он встал, влез на стул, потом — на стол, навис надо мной, испуская лучи безумия.

— Но ведь Вероника — не твоя мать! — возразил я.

— Она — больше, чем мать. Она мне как дочь! Да что я распинаюсь… Николас, скажи просто: поможешь ты мне, или нет?

Я гонял ложечкой чаинки в граненом стакане. Чай этот синтезатор еще мог сделать. Кофе не давал.

— Не нужно делать вид, будто тебе наплевать! — топнул ногой Джеронимо. — Я все феерично рассчитал. Твои чувства пробудились, ты втрескался в нее по уши, так почему сейчас ты смотришь, как она уходит с человеком, который час назад едва не изнасиловал тебя?

— Это был не он! — Я тоже стукнул по столу кулаками и вскочил. — Джеронимо, ты меня беспокоишь! Если ты и дальше будешь жить в мире собственных фантазий, то однажды двери в настоящий мир захлопнутся навсегда.

— Кто тебя тогда изнасиловал?

— Не знаю. Кажется, какой-то робот… Нет, черт, Джеронимо, ты меня запутал! Меня никто не насиловал!

Он свалился со стола на пол и скорчился в углу, обхватив голову руками.

— Отрицание, — прошептал он. — Первая стадия принятия анальной неизбежности…

— Да твою мать! — заорал я.

— Вторая стадия, — покачал головой Джеронимо. — Николас, соберись, прошу тебя. Ты все равно остаешься мужчиной. Для меня ты — эталон мужественности…

Я взвыл и шлепнулся на стул. Всех эмоций, что меня обуяли, я даже перечислить не мог, не то что усмирить их.

— Что мне сделать, чтобы ты заткнулся?!

— Торги. — Рука Джеронимо легла мне на плечо. — Третья стадия. Она уже конструктивна. Я расскажу, что тебе нужно сделать, Николас. Тебе нужно завоевать сердце моей сестры.

* * *

В тире было громко и вонюче — вентиляция, наверное, оставляла желать лучшего. Марселино, держа пистолет двумя руками, быстро, с равными перерывами, стрелял по мишеням, хаотично снующим у дальней стенки. Насколько я успел заметить, без пули ни одна не ушла. Вероника стояла рядом, наблюдала, на нас даже не обернулась. Джеронимо упер руки в бока и принялся ждать развития событий. Я осмотрел зал.

От дверей начинался тренажерный. Здесь было, наверное, все, что только могло понадобиться человеку, совершенствующему тело. Вплоть до скакалки, петлёй свисающей со шведской стенки. Количество и размеры блинов для штанги ввели меня в трепет. Дома тоже были тренажеры, но таких весов никто не поднимал. Я сам выжимал максимум пятьдесят килограмм, а мой тренер — сто пятьдесят. Здесь же только на грифе болталось четыре блина по пятьдесят. А ведь у этого монстра даже партнера для страховки нет…

Или есть?

Я вспомнил робота. Откуда-то же он взялся. Вряд ли Марселино о нем ничего не знает. Надо бы прояснить этот вопрос…

— Неплохо, — сказала Вероника, когда Марселино отстрелялся. — Теперь смотри, как надо.

Она вскинула руки, и два пистолета загрохотали, как пулемет. Мишени не успевали сменяться, и две последних, за неимением новых, Вероника буквально разорвала в клочья пулями.

Гимнастическое бревно знаменовало конец спортзала. За ним начинался тир. Пара десятков металлических ящиков, один из них раскрыт, внутри поблескивают черные смертоносные стволы в специальных углублениях. Трех не хватало.

— Неплохо, — качнул головой Марселино. — А сможешь провернуть такое с этими?

Он пнул один из ящиков, и крышка со щелчком отскочила. Пистолеты, лежавшие внутри, блестели как серебряные.

Вероника, отдав рукоятками вперед свои, опустошенные, склонилась над ящиком и шумно втянула воздух носом.

— Ах… — задрожал ее голос. — Как же меня возбуждает запах смазки…

Джеронимо, не говоря ни слова, достал тетрадь. Сейчас она лежала в боковом кармане рюкзака, и вытащить ее можно было одним движением. Вероника обернулась на шелест страниц. Рот приоткрылся, лицо стало багровым.

— «Как же меня возбуждает запах смазки», — процитировал Джеронимо с каменным выражением лица. — Супер. Спасибо, Вероника. За неполные сутки ты подарила мне две жемчужины.

Дальнейшее мне не понравилось. Вероника, вместо того, чтобы огрызнуться, поорать и забыть, она бросила быстрый взгляд на Марселино, который именно в этот момент сделал надменно-презрительное выражение лица.

— Так, всё! — топнула она ногой. — Пора это прекращать.

Джеронимо пытался ее остановить:

— Стоять, жирная старуха! Фу! Красный, красный!!!

Вероника с шага прыжком перешла на бег. Джеронимо, поняв, что переговоры безнадежно провалены, бросился наутек. В дверях он меня удивил: сбросил рюкзак под ноги Веронике. Рюкзак, в котором постоянно находилось что-то важное, нужное, незаменимое… Тетрадь ему почему-то была важнее.

— Отдай мне эту гадость, мелкий… — Крик Вероники таял в недрах базы.

Я с трудом сглотнул, сообразив, что остался наедине с Марселино. Посмотрел на него, тот как раз — на меня. Душа, что называется, в пятки ушла.

Марселино величественно кивнул на ящик:

— Интересуешься?

— Не-е-е, — проблеял я.

Марселино тут же зевнул и отвернулся, а меня как по команде разобрало зло. Он ведь меня вообще за человека не считает, а я, между прочим, личность!

— Мне не нужно доказывать свою мужественность, нажимая на курок пистолета!

Вообще-то я хотел тихо и со значением пробубнить это себе под нос, но голос подвел. Прогремел на весь тир, да еще высокомерно так. Марселино повернулся ко мне, а я застыл. Меня попеременно бросало то в жар, то в холод, то еще куда-то — там было особенно неприятно.

— Доказывать свою что? На что нажимая? — Марселино скорчил такую рожу, будто перед ним заговорил унитаз.

Несколько дней назад старый добрый Николас Риверос наградил бы Марселино участливым взглядом и сказал что-нибудь типа: «Я рулю машинами. Пушки мне не интересны». Но у меня сегодняшнего сердце колотилось, ладони потели, а язык с трудом выбирал что-то из беспорядочных импульсов раздираемого паникой мозга.

— Любой дурак может стрелять из пистолета!

Я был уверен, что Марселино после этих слов меня убьет. Но он лишь пнул ко мне ящик со словами:

— Ну, давай, попробуй. Нажми на курок.

— Не хочу! — отвернулся я, надеясь, что выгляжу гордым и равнодушным, а не пересравшимся.

— Да ладно. Справишься с «Диглом» — я отвалю от Вероники.

— С кем? — Я подошел к ящику и наклонился.

— «Иглы», — уточнил Марселино.

— Предлагаешь наркотики? Нет. Папа говорит, что наркотики — это плохо.

Блин, зря про папу. Как-то это по-детски, да?

— «Дезерт»! — прорычал Марселино.

Я по-прежнему ничего не понимал.

— Десерт? Я бы заел овсянку…

Марселино выдернул из ящика пистолет и сунул его мне рукояткой вперед. Хотя, мне казалось, что с бо́льшим удовольствием он бы приставил мне к голове ствол.

— «Дезерт игл», дебил малахольный! Понял?

Понял я лишь то, что десертом меня кормить никто не собирается. Но хоть на иглу не посадят — и на том спасибо.

Пистолет едва не оторвал мне руку. Я решил, что подвох именно в этом, и усмехнулся.

— Значит, если я смогу выстрелить, ты прекратишь общаться с Вероникой?

— Если удержишь, — сказал Марселино. — Да, не вопрос. Можешь продолжать пускать на нее слюни и бояться слово сказать.

— Я просто не хочу, чтобы она связалась с таким, как ты!

— Это с каким? — заинтересовался Марселино.

Я молча встал к барьеру. План был прост и грандиозен: вскинуть изящным жестом руку, выстрелить в мишень (возможно, даже попасть) и, бросив пистолет в ящик, молча уйти.

Не хватало лишь плаща, что развевался бы у меня за плечами. Ну да и черт с ним. Жизнь никогда не будет идеальной, надо уметь наслаждаться тем, что имеешь.

До какого-то этапа все шло неплохо. Я вскинул руку, но не дождался удивленного возгласа Марселино. А он хорошо собой владеет. Наверное, мысленно зубами скрипит — не такой уж я слабак оказался! Уж двухкилограммовый ствол-то удержу!

Палец лег на курок (и чем Марселино это слово не угодило? Может, произношу неправильно?), дернулся. Пришлось приложить усилие…

А потом что-то оглушительно взорвалось. То же самое «что-то» дернуло мою руку вверх. И наступила тьма…

Глава 15

Ритмичные удары музыки, накатываясь волнами, проникали в сознание и заставляли делать то, чего я делать не хотел — просыпаться. Как будто тонких намеков не хватало, что-то легко коснулось моей щеки и женским голосом сказало:

— Вставай, Николас! Проснись, как пробудились твои чувства.

Я приоткрыл один глаз и тут же его зажмурил. Надо было осмыслить увиденное.

А увидел я шест для стриптиза, вокруг которого извивалась под музыку девушка в купальнике. Она была невероятно пластичной. Казалось, для нее не существует ни гравитации, ни законов физиологии. Она взлетала под самый потолок и, кружась, спускалась, медленно и таинственно. Ни крохотного напряжения мышц не чувствовалось в ее движениях.

— Чувствуешь? — прозвучал ее ласковый голос. — Как будто внутри все летит вверх. Или падает вниз.

Я распахнул глаза и сел на полу. Огляделся. Вокруг — все тот же зал, насколько я мог судить. Но тренажеры из него исчезли, а шест — появился. И девушка все так же продолжала самозабвенно по нему скользить, окутанная клубами дыма, пронизанного лучами лазеров. Дым шел от силовой скамьи, оставшейся поодаль. Штанга с нее пропала, зато появились трое.

— Здравствуй, сынок, — произнес знакомый голос. — Вот мы с тобой и встретились вновь. Иди, обними старика!

Отец сидел на скамье, скрестив ноги, и держал здоровенный кальян. Едва закончив говорить, он сунул в рот одну из трубок и забурлил. Потом выдул облако дыма в адрес стриптизерши.

Слева и справа от отца, хихикая, сжимали соседние трубки еще две откровенно раздетые девушки. Они смотрели на меня, отворачивались и о чем-то перемигивались. У меня в ответ на эти действия немедленно начало гореть лицо.

Поднялся на ноги. Голова — легкая и воздушная, ничего не болит, и дым — приятный, яблочком пахнет.

— Папа очень, очень рад, что тебе удалось завязать с наркотиками, — вещал отец густым басом, пока я шел к нему. — Но теперь, сынок, тебе нужно пройти период реабилитации, иначе велики шансы, что ты скатишься обратно.

— Если бы я мог скатиться — скатился бы давно.

— Да брось! — улыбнулся папа. — Посмотри, как прекрасен мир без наркотиков!

Как будто они заранее срежиссировали эту программу, учтя все мои реплики, — девушки поднялись на ноги и стали томно извиваться по две стороны от папы. А он вновь затянулся, и густой дым окутал его, потек по полу. Только трезубца красного и рогов не хватает. Я поежился. Остановился шагах в четырех от скамьи.

— Как и обещал, Никки, я пришел поговорить с тобой о сексе. И, как ты просил, взял с собой девушек для иллюстрации процесса.

— Прости, — махнул я рукой. — Но мне сейчас немного не до того.

— Чушь! — Голос отца стал грозным. — Всем и всегда — до того. Секс управляет миром. Секс создает мир. Секс — и есть мир. И если тебе не до того, значит, ты летишь в вакууме, который высасывает из тебя жизнь, что само по себе — секс. Пойми, Никки, — в жизни всё предельно просто. Либо ты занимаешься сексом, либо трахаешь, либо трахают тебя. Либо низменно рукоблудишь в Комнате Сексуального Уединения.

Девушки расхохотались в ответ на последнюю фразу, но плавный танец продолжали, не сбившись ни на полдвижения. Отец, затянувшись еще раз, продолжил:

— Годами ты низменно рукоблудил, наблюдая за чужим сексом. Теперь настала пора вступить в игру по-настоящему.

— Годами я — что? — У меня глаза полезли на лоб. — Отец! Что у тебя в кальяне? Скажи мне, и я скажу тебе, кто ты!

Музыка продолжалась, а зал исчез. Мы с отцом оказались в моей комнате. Я увидел себя, маленького, сидящего на кровати с книжкой «Питер Пэн».

— Полюбуйся, — воскликнул папа, простирая к кровати руки. — Ты ждешь, когда Питер завалит Венди!

— Ты псих? Это детская книжка! Там вообще…

— Никки, — покачал головой папа. — Ты слишком прямолинеен для того, кто испытывает чувства. Секс — не всегда шорканье голых людей друг о друга. Секс — это философия, это — идеология, метафора, инстинкт. Инстинкт, присущий всем, даже детям. Читал Фрейда?

Отец подошел к книжной полке.

— Если бы не ключевая пара, «Питер Пэн» никому бы не сплющился в целом мире. И на этом основаны все великие произведения мировой литературы. Мы ждем, подсознательно ждем, когда кто-то кого-то завалит, и если получаем хотя бы отдаленный намек на это, — испытываем невероятное сексуальное удовлетворение. Вот, посмотри, «Пятьдесят оттенков серого»…

— Ты бредишь! — Я рассмеялся. Идиотская теория не желала укладываться в голове.

— Гарри и Гермиона! — Отец швырнул на пол следующую книгу. — Гарри и Джинни. А вот, посмотри, Болконский и Ростова! Как я страдал, когда он умер, не успев… Но Толстой отлично дразнил и оттягивал, прежде чем обломать. Он хорошо знал, как работает секс!

Я в панике уставился на свою, такую знакомую, полку, но корешки книг сыграли со мной злую шутку. «Секс в тихом Дону», «Преступление и сексуальное наказание», «Сексиот», «Сексы», «Секс с Анной Карениной», «Дворянское гнездо»…

— Быть не может, — прошептал я. Выхватил с полки книгу:

— Вот! «По ту сторону Алой Реки».

— Мне заржать? — осведомился отец.

Название книги изменилось у меня в руках: «Кровавая оргия в вампирском аду». Я выронил книгу, схватил следующую:

— «Заложники солнца»!

— Да ла-а-а-адно! — ухмыльнулся отец. — Когда Кирилл возлег с той дамой, я аплодировал стоя, одной рукой.

— «Последний шаман Цитруса»!

— Одна неприметная девчонка, а сколько сексуальных нитей по всей книге! Аж две. Тонкие, но незаменимые.

— «Агрегация»! — заорал я, размахивая синей книжкой с изображением скарабея, пытающегося трах… э-э-э… сожрать Землю.

— Ну… — Отец смутился. — Ты должен понимать, сынок, что есть такие книги, которые называются «фантастикой». Довольно! Я пришел говорить о сексе, а не о литературе. О литературе — в другой раз.

Мы вернулись в зал стриптиза. Девушки оставались на своих местах: две — на скамье, одна — порхала вокруг шеста. В чертах ее лица мне почудилось нечто знакомое, но отец отвлек меня от воспоминаний. Он выпустил тучу яблочного дыма и заговорил:

— Теперь, Николас, — ты герой. Мы наблюдаем за тобой из комнаты с надписью «Who cares?» и ждем, когда же у тебя получится. Дай нам хоть что-нибудь! Тот самый взгляд. Нежный поцелуй по обоюдному согласию. Трогательные обнимашки. Позволь твоему старику гордиться тобой!

— Да, Никки, — подключилась к разговору дама слева. — Не отчаивайся! Тебе может показаться, что ты один, но мы всегда за тобой присматриваем!

— Особенно, — вступила дама справа, — когда ты в ду́ше. Очень сексуально!

Отец поморщился и отмахнулся:

— Не развешивай уши, Никки, она просто пытается поднять твою самооценку. Но ты должен сделать это сам! Слышишь? Сам!

— Да брось ты! — Я рассмеялся, без малого истерически. — С чего бы подниматься моей самооценке? Кто я, и кто — он? Марселино — крутой и сильный воин. Его дух закален не меньше тела. А я только и делаю, что плачу и гоню. Меня даже машины не слушаются! Я — выкидыш, по недосмотру всевышнего развившийся в мыслящее существо, внешне похожее на человека.

Отец повесил голову.

— Никогда бы не подумал, что мой сперматозоид выскажет мне такое…

Шестым чувством ощутив движение, я повернулся и увидел девушку. Она соскользнула с шеста и подбежала ко мне. Большие черные глаза смотрели прямо и открыто.

— Я люблю тебя, Николас! — сказала она. И засмеялась. — Надо было сказать об этом очень давно…

— Познакомься, — проворчал отец. — Это — Ремедиос. Втюрилась в тебя без оглядки в незапамятные времена. Мы сперва смеялись, а потом сделали ей ключ-карту от твоей комнаты. Надеялись, что истинное, жаркое испанское чувство пробудит тебя. Но просчитались. Она не сумела привлечь твоего внимания. Она так и умерла, не осуществив своей мечты. Знаешь, о чем она мечтала?

Ремедиос улыбалась сквозь слезы:

— Мечтала просто сказать тебе о своих чувствах. Как будто все внутри падает вниз… Или летит вверх!

Она рассмеялась и упорхнула, оставив меня стоять с раскрытым ртом, придавленного всей массой бытия.

— Кто я? — Голос Ремедиос долетел сзади, и я развернулся. Она вновь скользила по шесту. — Я — безродная девчонка из прислуги. А кто — он? Сын самого дона Ривероса! Я была обречена с самого начала!

— Нет, — прошептал я. — Нет, если бы ты… Если бы я…

— Если бы ты знал, — прогремел голос отца, — то все могло бы сложиться иначе.

— Да!

— Если бы она только осмелилась открыто сказать тебе о своих чувствах.

— Но она не сказала!

— Так же, как сейчас молчишь ты.

Дым заполнил помещение. То тут, то там вспыхивали пучки лазеров, и в глазах плясали разноцветные пятна. В дыму исчезла Ремедиос, две безымянных девушки и отец с кальяном. Только его голос еще звучал, напутствуя:

— Не смей решать за других, Николас. Никогда. Не отнимай у них этого удовольствия. И, Христа ради, покажи нам настоящий секс! Не заставляй папу краснеть за тебя.

Опять что-то коснулось лица, и я открыл глаза, вынырнув из разноцветного дыма в… В кладовку.

Я лежал на ящиках, а надо мной сидела Вероника с печальным выражением лица.

— Николас… — Она покачала головой. — Как же ты нас всех напугал…

— А что случилось? — Язык плохо слушался, картинка перед глазами расплывалась, немного подташнивало.

— Случилось… — Вероника хихикнула. — Нет, вот скажи — ну кто стреляет из «Дигла» одной рукой? Ну я могу, ладно. Но ты-то куда?

— В меня попала пуля? — Я все еще не понимал, что случилось, хотя последние моменты перед лекцией о сексе в памяти воскресли.

— Нет, тебе прилетело пистолетом между глаз. Марселино тоже не в лучшей форме — он уже два часа ржет и не может остановиться.

Кажется, это была шутка. Всем своим видом Вероника приглашала меня присоединиться. Рассказать ей о своих чувствах? Сейчас? Да она просто умрет со смеху, вот и все. Я для нее — забавный приятель с изувеченной психикой. Таким она меня хоть как-то ценит.

— Ну сходи, наложи ему жгут на шею. Должно помочь, — проворчал я, пытаясь сесть. Вероника наблюдала за моими потугами. Она стала серьезнее.

— Не хочешь рассказать, какой черт тебя дернул меряться членами с Марселино?

Вопрос был задан грубоватым тоном, но лицо, взгляд… Вероника ждала ответа, затаив дыхание. Я мысленно стиснул зубы.

— Выдалась свободная минутка, а я давно не доставал член ради кого-то другого, так что всё это было, в какой-то мере, неизбежно…

— А что если Марселино мне всё рассказал? Про условия вашего дурацкого пари.

В этот момент я как раз тёр лицо ладонями. Пришлось увлечься процессом. Должно быть, со стороны я выглядел, как парень, пытающийся прийти в себя после отключки, а не как парень, пытающийся скрыть кровь, прилившую к щекам со всего организма.

— Да, прости. Денег у меня не было, пришлось ставить на кон тебя. Но это он предложил, честное слово!

— Он свое еще получит. А вот ты…

Договорить ей помешала распахнувшаяся от мощного пинка дверь.

— Ты! — взревел Марселино. Глядел он при этом на меня. Я же старался изо всех сил спрятаться в ракушку. Но ракушки-то у меня и не было.

Из-за плеча Марселино показалась голова Джеронимо — он висел у гиганта на шее.

— Николас, я пытался его остановить, но он неудержимо хочет тебя убить!

Глава 16

Оказывается, я умею смеяться. Наедине с собой это не приветствуется, смех без причины не является признаком адекватности солдата, поэтому большую часть жизней я был серьезен.

Я и сейчас держался. Отнес этот мешок с вялым мясом и костями в кладовку, вернулся в зал, и только тогда — не раньше! — уступил инстинкту. Смеялся до слёз, до боли в животе, корчась на силовой скамье, на которой день назад установил новый личный рекорд в жиме лежа.

Но всё когда-нибудь заканчивается. Как выяснилось, даже моя бесконечная вахта скоро завершится. Подошел к концу и первый в жизни приступ смеха. Я лежал, глядя в потолок, и успокаивал дыхание, ощущая в сердце странную пустоту.

Я победил. Но Вероника сидит с ним. С ним, а не со мной! И чем ее притягивает этот малахольный? Материнский инстинкт, не иначе. Все мы — рабы своих инстинктов. И даже если умудряемся иногда от них отступить, по итогу всё равно возвращаемся.

Послышались легкие шаги. Я резким движением сел и поморщился — на пороге стоял мелкий с подносом в руках.

— Чего тебе? — Я пробежал взглядом по ящикам с оружием. Все заперты.

— Решил принести вам поесть, — вздохнул мелкий. Таким грустным и услужливым я его еще не видел. — Вы ведь пропустили завтрак из-за всей этой истории.

Он подошел и поставил поднос на скамью рядом со мной. Я вытаращил глаза.

— Это — что?

— Яичница с беконом, бутерброды с сыром и колбасой, кофе и пирожное «Корзинка».

— Откуда?!

— Из вашего синтезатора питания, сеньор Рамирез. Я взял на себя смелость отремонтировать его. Выпаял ограничитель меню и заменил протекшие конденсаторы. Моделька старая, но еще послужит…

Оттолкнув его, я побежал в кухню. Если этот мелкий умник сломал мой синтезатор…

— Овсянку и чай!

Немедленно раздался сигнал, транспортерная лента пришла в движение, и появилась тарелка каши и стакан. Я перевел дыхание.

— Очевидно, Августин Сантос боялся, что вы потеряете форму от неправильного питания, и ограничил синтезатор в возможностях, — раздался за спиной голос мелкого. — Теперь можете выучить новые слова. Пиво, чипсы, сосиски, устрицы — он сделает всё. И без малейшей задержки.

Я повернулся к мелкому. Нужно поблагодарить, но что-то в глубине души не позволяет. Что же это, гордость? Или чутье?

Мелкий смотрел открыто и прямо. Ему как будто и скрывать-то нечего. Даже шарманку свою где-то оставил, запросто сойдет за нормального человека.

— Зачем ты это сделал? — спросил я напрямик.

Мелкий того и ждал:

— Все из-за Вероники. Мы, вероятно, скоро погибнем. Но мы с Николасом сами выбрали себе судьбу, а она с нами из-за стечения обстоятельств. Бедняжка не должна была… — Он всхлипнул, отвернулся и продолжал, закрыв глаза ладонью: — Мне трудно говорить. Но я бы хотел сделать последние дни ее жизни здесь как можно лучше. Пусть закажет свой любимый греческий салат с оливковым маслом и овощное рагу. Выпьет бокал «Муската», расслабится…

Он махнул рукой и вышел, якобы не в силах больше говорить на болезненную тему. Я пошел следом, мысленно повторяя: «Греческий салат, рагу, „Мускат“…»

В зале мелкого не оказалось. Как будто едва скрывшись из виду, он тут же припустил бежать. Но куда?

Приоткрытой была лишь одна дверь, и я с трудом преодолел ступор, чтобы броситься туда. Лаборатория! Этот псих в моей лаборатории, и один бог знает, что он там…

Он стоял возле стола с реактивами и даже не смотрел в сторону отгороженного стеклом чана с аксолотлями, где, верно, уже никогда не созреет, не вырастет мой сменщик, новый Рамирез.

— А ну-ка убирайся отсю…

— Если и есть что-то, что моя сестричка обожает превыше всего на свете, — перебил мелкий, — так это духи «Шанель № 5». Говорят, в детстве на меня перевернули флакончик — это с тех пор она меня так любит.

Слова застыли у меня на языке. А мелкий, закончив смешивать в пробирке реактивы, поднял ее повыше и замер, любуясь желтой жидкостью.

— Но осмелюсь ли я когда-нибудь подарить ей эти духи? Ах, нет, нет, я слишком виноват, этого не загладить подарками.

Он поставил пробирку в штатив и ушел, качая головой.

Я бросился к компьютеру, просмотрел логи и выдохнул. Нет, он ничего не успел сделать. Но как этот гаденыш умудряется открывать двери без моего ведома?! Я бросился за ним.

Он стоял в зале, любуясь танком. Рта я раскрыть не успел.

— Самое ценное, что у нее есть, — ее невинность, — полушепотом заговорил мелкий. — Она горда тем, что сохранила чистоту и непорочность в тех условиях, в которых мы жили. Как бы грустно ей ни было, стоит мне только напомнить о ее девственности, и я вижу улыбку на дорогих сердцу губах моей сестрички… Но скоро эти губы посинеют. На них осядет радиоактивный снег. Бедная, бедная Вероника…

Я наконец понял, к чему он клонит. Взвесил доводы рассудка и веления сердца. Что я теряю? Инструкции уже нарушены, миссия заведомо провалена. Этот мелкий, возможно, даст хоть какой-то шанс.

— Если я пущу тебя в Центр Управления базой…

— Правда? — встрепенулся мелкий. — Можно?! Это единственная дверь, которую у меня пока не получилось вскрыть.

— Ты сможешь отключить охранную систему тоннеля?

Мелкий закивал:

— Безусловно смогу. Даже если на это потребуются годы — я найду решение.

Я закрыл глаза и, скрепя сердце стальными скобами, отдал команду. Дверь открылась. Мелкий, взвизгнув, бросился туда, будто я распахнул перед ним комнату с игрушками. Мига не прошло — а он уже крутится на моем стуле, смотрит в мои мониторы, тычет пальцами в мои клавиши.

— Оно будет меня слушаться? Правда-правда?!

Еще раз закрыв глаза и еще сильнее скрепив сердце, я перевел базу в режим ручного управления. Ужасное ощущение. Как будто позволил кому-то распоряжаться собственным телом.

Последняя мысль вновь напомнила о Веронике. Инстинкты позвали в Комнату Сексуального Уединения, но разум пересилил. Нет смысла расплескивать себя по мелочам, когда мне дали столько козырей.

Мелкий с головой ушел в работу. Отследить, что за данные он считывает и вводит, я бы не смог при всем желании. Либо он действительно гениален, либо просто хаотично барабанит по клавишам, чтобы ввести меня в заблуждение.

В глазах зарябило от чехарды цифр, я отвернулся. Соседний монитор все еще показывал изображения с камер. Я, не в силах пока оставить мелкого одного, обратился к ним. Последовательно увеличивая картинки, осмотрел свои владения.

Пустующий, если не считать танка, Центральный Зал. Тир — ящики с оружием всё так же надежно заперты. Кухня, спальня, туалет… Сердце заныло. Теперь мелкий станет свидетелем всей моей личной жизни. Что ж, если он сумеет нас вытащить отсюда — цена приемлема. Хотя можно попробовать отключить камеры выборочно…

Вероника о чем-то говорит с пришедшим в себя малахольным. Вспомнив, как он долбанул себе по лбу «Диглом», я усмехнулся. Может, ничего особенного, но моя здесь жизнь не изобиловала веселыми событиями.

Болтают… Да так интимно, с покраснениями, отведениями глаз… Cagada! Я переключился на другую камеру и поперхнулся вдыхаемым воздухом. Секунду вглядывался в экран, не веря глазам. Сорвался с места, уронил по пути один из стульев.

С тяжело колотящимся сердцем я ворвался в гараж и замер, потрясенный еще одним историческим событием.

Мотоцикла не было.

Глава 17

Совет мы устроили в гараже. Джеронимо любезно принес всем кофе на подносе. Когда я потянулся к крайней слева чашке, он вдруг замотал головой, выпучив на меня глаза. Пришлось взять соседнюю, а та досталась Марселино.

— Итак, — сказал Джеронимо, взгромоздившись на верстак. Он даже инструменты раздвинуть не удосужился, так и сел прямо на молоток. — Где, говоришь, ты его оставил?

Марселино отхлебнул кофе и мрачным взглядом окатил Джеронимо. Тот в ответ улыбнулся так широко и открыто, что мне сделалось не по себе. Джеронимо явно что-то задумал. Хотя слова «Джеронимо» и «что-то задумал» — это в принципе синонимы.

— Здесь. — Палец Марселино указал на то место, где я в последний раз видел красотку Ройал. Сейчас там находилась пустота.

Палец, задержавшись на секунду, сместился и указал на меня:

— Уверен, что это он! Он с самого начала к нему присматривался.

— Ну и где, по-твоему, он его прячет? — дернула плечами Вероника.

— А где, по-твоему, может потеряться мотоцикл на этой базе?

Джеронимо, оглушительно хлюпая, втянул в себя кофе и привлек наше внимание. Он единственный сидел, скрестив ноги. Мы все стояли.

— Я просмотрел записи с камер видеонаблюдения, — сказал он. — Ночью все они ненадолго отключились.

— Да, во время ядерного удара, — кивнул Марселино.

Джеронимо покачал головой.

— Видимо, злоумышленник хотел, чтобы мы так думали. Но камеры отключились за несколько минут до этого. А когда запустились, я уже разговаривал с Рикардо из танка. А теперь у меня вопрос.

Джеронимо соскочил со стола. Кофе он допил единым махом и, отставив чашку, заложил руки за спину.

— Кто же мог отключить камеры? — говорил он, прохаживаясь взад-вперед. — Украсть мотоцикл? Это должен быть кто-то, у кого есть мотив и возможность. Начнем с возможности. Знаю я одного парня, который силой мысли всей базой управлял, пока не сдал мне полномочия. Его зовут Марселино. Вы знакомы?

Джеронимо остановился напротив Марселино и посветил ему в лицо фонариком смартфона. Тот поморщился и отмахнулся.

— Теперь — мотив, — продолжал Джеронимо, отойдя от Марселино. — Этой ночью, незадолго до взрыва (то есть, именно тогда, когда, по странному стечению обстоятельств, отключились камеры), один из нас четверых, надев железную маску, подобрался к Николасу, чтобы осуществить противоестественный половой акт. Кто это мог быть?

Джеронимо остановился у стены, за которой, притаившийся, ждал жертву смертоносный тоннель.

— У Николаса железное алиби — он не мог изнасиловать сам себя. Не то чтобы его психика такого не позволила, просто это невозможно физически. Я гетеросексуален настолько, что мне подобное и в голову бы не взбрело. Вероника — девушка, и у нее нет металлической маски. Зато все это вполне мог провернуть некто Марселино Рамирез, свихнувшийся от столетий проживания в полном одиночестве. Вот он, мотив отключения камер! А когда злоумышленник понял, что нежный и приятный Николас ему не достанется, он открыл тоннель, — Джеронимо постучал по стене кулаком, — и вышвырнул туда мотоцикл, надеясь подставить Николаса, чтобы он не достался уже никому совсем! План был блестящий. Вспомните, что осталось от гаечного ключа! От мотоцикла осталось не больше. Улик нет. Концы в воду. И все бы сошло негодяю с рук, если бы здесь не случился великий сыщик Джеронимо Фернандес Альтомирано! А теперь, сестра, не могла бы ты вырубить эту груду мускулов, связать ее, а уж кактус в рот я ему засуну сам. Пожертвую Недотрогой Джимми во имя правосудия.

Смотреть на Марселино было страшно — я и отвернулся. Интересно, от чего он покраснел? От стыда и отчаяния, или от ярости? Сейчас скажет чего-нибудь — выясним.

— Мелкий, — прорычал Марселино, что явно свидетельствовало о ярости, — ты что несешь? Какая маска? Какой Николас?! Оттого, что твоему малахольному дружку что-то приснилось…

Вероника прервала его вежливым покашливанием. Марселино перевел на нее ненавидящий взгляд. Взгляд чуть смягчился.

— Неприятно говорить, но в кладовке действительно кто-то был, — сказала Вероника. — Был, а потом с воплем выскочил наружу. Кто-то, достаточно хорошо подготовленный, чтобы прокрасться рядом со мной, не разбудив. А я приучена просыпаться от каждого шороха.

Теперь Марселино побледнел. Руки его взметнулись, сцепились у груди в таком не характерном для него молитвенном жесте.

— Ты что, думаешь, я —?..

— Ничего не знаю! — подняла руки Вероника. — Но кто-то заходил. Если не ты — покажи того, кто это был, мы с ним поговорим. Но я пока больше никого на базе не видела. Я тут, конечно, недавно…

Как бы ни было мне страшно и неприятно в этой дурацкой ситуации, беспокойство за Ройал пересилило. Так ни разу и не коснувшись ее, я почему-то чувствовал в ней родственную душу. И, как показали последующие события, оказался кругом прав.

— Произошло недоразумение. — Я прислушивался к своему голосу и с огорчением различал в нем слабую дрожь, но уж что есть. — Мой друг Джеронимо слишком быстро выдвинул версию, похожую на правду, а потом всё гремело, Рикардо подписал нам приговор, я получил травму в результате стрельбы… В общем, я не успел толком объяснить, что же произошло со мной ночью.

— Я понимаю, — вмешался Джеронимо, — тебе нелегко говорить об этом. Скажи, он успел что-то сделать, да? Тогда я могу взять мазок и провести анализ, чтобы убедиться наверняка, если ты сомневаешься в моих дедуктивных способностях.

— Нет-нет, — замахал я руками. — Тот, кто пришел, просто смотрел на меня. Он ко мне не прикасался. — Я запнулся, обдумывая произошедшее. — Он… Мне кажется, он боялся, что я его увижу, вообще узнаю о его существовании. Поэтому, когда я проснулся, он начал петь колыбельную, думая, что я усну. И его глаза, рот… — Я вспомнил стекло, мерцающее оранжевым светом в такт словам. — Это был робот.

Мои слова определенно произвели эффект. Я и сам задумался. Казалось бы — да, мы живем в будущем, но до сих пор вокруг не было замечено ни одного робота. Синтезаторы питания — да, атомные двигатели — безусловно, а вот роботов… О них я читал только в книжках. Но складывалось такое впечатление, что создатель этого робота читал те же самые книжки.

— Марселино — робот? — Джеронимо потер подбородок, обдумывая идею. — Ну, не знаю, не знаю…

Марселино выпал в какую-то прострацию от моих слов. Вероника отреагировала равнодушнее всех. Дослушав, она повернулась к Марселино и спросила:

— Что скажешь? Есть на базе роботы?

Тот как-то странно посмотрел на нее. Усмехнулся.

— И да, и нет. Помнишь, что я тебе говорил? База хранит секреты.

Глава 18

В тесной рубке Центра Управления сидел один Джеронимо. Над ним навис Марселино, тыкая пальцем в экран монитора. Вероника, сложив руки на груди, стояла у него за спиной, а я остался, по сути, снаружи, тщетно имитируя причастность.

— Схему базы, — командовал Марселино. — Нет, вид сбоку, продольное сечение. Видишь? Мы здесь, а тут — еще ярус. Согласно моим данным, полученным от Сантоса, там находятся воины, которые в случае вторжения окажут сопротивление врагу.

— И это — роботы? — Джеронимо не скрывал скепсиса.

— Возможно.

— Ты такой нелюбопытный?

— По-твоему, это что? Дверь, за которую я ни разу не заглядывал? Туда нет входа! Это как «рука из гроба»…

— Но контуры-то есть!

— Контуры есть, контроля над ними нет. Примерно как с охранной системой тоннеля.

— И что, они ни разу?..

— За все годы — ни разу…

Голоса становились тише, долетали лишь отдельные выкрики. А все почему? Все потому, что я незаметно отошел от двери. Вскарабкался на танк — единственное некогда почти живое существо, которое могло бы меня безоговорочно понять. Но танк был бесповоротно мертв.

Я беззвучно влез внутрь, притворил за собой крышку люка. Интересно, как скоро они все вспомнят о моем существовании? Я вспомнил отца. «Расскажи о своих чувствах» — ну да, конечно. Без толку болтающееся под ногами недоразумение — это одно, а недоразумение, рассказывающее о своих чувствах…

На приборной панели мигал одинокий зеленый огонек. Рация так и осталась активной, Джеронимо отключил лишь внешние динамики. Я уселся на водительское сиденье. Включил монитор — он тоже работал, как ни странно. Даже давал хорошую панораму, на добрых ползала. Вот из Центра Управления вышла Вероника. Следом — Марселино. Прошли мимо и скрылись. Вскоре Вероника появилась вновь — с полотенцем через плечо она прошествовала в душевую, совмещенную с туалетом. Марселино вернулся в Центр.

Жизнь шла своим чередом. Жизнь, в которой я был лишним. Никогда прежде осознание собственной никчемности не было для меня так тягостно. И тут я вспомнил, кому я нужен! Для кого я, черт возьми, просто незаменим!

* * *

— Ку-ку, детишки! — Голос Рикардо, несмотря на искажения радиоволн и напускную браваду, казался усталым.

— Здравствуй, Рикардо, — произнес я в рацию и отпустил кнопку, давая лысому палачу возможность высказаться.

— Сеньор Николас! — Усталость почти исчезла из голоса, ее сменила радость; я улыбнулся: Рикардо ведь действительно был мне рад. — Как давно мы с вами не имели счастья беседовать! Скажите, вы соскучились по мне?

Я обдумал вопрос со всей тщательностью. Вспомнил, как печально Рикардо качал головой, когда Кармен не смогла меня совратить. Вспомнил его несравненный бобовый суп, заботливую виселицу.

— Да, Рикардо. Есть такое. Скажи, ты меня убьешь?

— Конечно! — Тут он, похоже, немного обиделся. — Я жду этой возможности с тех самых пор, как дон Альтомирано отдал приказ. Не сомневайтесь во мне, сеньор Риверос.

— Хорошо. Знаешь, Рикардо, ты мне правда нравишься. Ты — прямой и честный, несмотря на то, что лживый ублюдок и маньяк. Странно, но — я так чувствую.

Почему-то мне казалось, что он не просто молчит — он улыбается. Казалось, что не отдай Фантом приказа, мы с Рикардо могли бы подружиться.

— Значит — чувства, сеньор Риверос? — мягко спросил Рикардо. — Дон не ошибся. Вы излечились.

— Увы и ах. Как вы с этим живете? Ума не приложу.

— О, вы привыкнете. Я, конечно, понимаю, как вам тяжело. Видите ли, нормальный человек с младенчества привыкает к чувствам, к эмоциям. Первые наши чувства связаны с житейскими неурядицами — не вовремя дали титьку, врач уронил скальпель на половые органы, сквозняк… Постепенно чувства усложняются, и мы наращиваем сопротивляемость. А на вас сразу столько всего свалилось. Со временем вы… Хм… Ну да, простите, я увлекся беседой. Мне, наверное, сто́ит меньше болтать и помнить свое место. Я — «торпеда», и не более.

— А что это значит? — Я вспомнил, что «торпедой» назвала Рикардо и Вероника, когда увидела его зеленую лысину над башней танка.

— «Торпеда»? О, это просто. Термин происходит из блатного жаргона докатастрофных времен. Означает человека, которого послали сделать неприятное дело — убить, например, кого-то. При этом на благополучное его возвращение никто не надеется. В доме Альтомирано так называют радиационно активированного человека, который при любых обстоятельствах скончается за несколько дней и при этом делается одержимым идеей выполнения команды. Мне поручили убить вас. Так что я думаю о вас каждую секунду. Даже спать не могу — радиация печет мозги…

Рикардо думал обо мне! Сердце заколотилось, дыхание сбилось, на глазах выступили слезы. Рука, сжимающая рацию, задрожала.

— Спасибо тебе, Рикардо, — прошептал я. Сообразил, что забыл нажать кнопку и тут же исправил ошибку. Но охота благодарить прошла. На ее место заступило любопытство.

— Могу задать тебе вопрос из области странного?

— Все, что угодно, сеньор Риверос. Между убийцей и жертвой не должно быть никаких тайн. Это как секс, понимаете? Полная открытость и откровенность.

Я поежился, вспомнив отца. Они бы точно нашли с Рикардо общий язык. Хотя о чем я говорю? Отец — всего лишь плод моего подсознания. Ну, наверное…

— Раньше я воспринимал всё как должное. Но теперь мне интересно: зачем меня привезли в дом Альтомирано? Вот что не укладывается в голове. Если хотели убить — почему не убили сразу? Если не хотели — зачем виселица? Зачем преследуете сейчас?

Рикардо молчал почти минуту. Я ждал. Смотрел на экран. Вот открылась дверь в совмещенный санузел, вышла Вероника, закутанная в широкое полотенце, мокрые волосы облепили плечи.

Сердце остановилось на мгновение, когда наши взгляды как будто бы встретились, но я отвел взгляд и осадил себя одним лишь словом: «Никогда». Стало легче. Теперь изображение на мониторе воспринималось как фильм, не имеющий ко мне никакого отношения.

Вероника прошла в сторону кладовки, и только тогда Рикардо заговорил. Можно было подумать, что он нарочно молчал, чтобы до Вероники не донеслось отголоска нашей мирной беседы. Вот бы она услышала… Что я, в сущности, делаю? Болтаю с радиоактивным психопатом о собственной смерти. Господи, я и до появления чувств не являл собой пример адекватности, а теперь, вижу, вообще качусь по наклонной.

— Видите ли, сеньор Риверос… — Рикардо с трудом подбирал нужные слова. — Это довольно запутанная ситуация. Вы попали в перекрестье трех пророчеств, одно из которых было вполне конкретным, другое — весьма туманным, а третье — серединка на половинку.

— И все три про меня?

— Первое гласило о том, что окончательная гибель мира придет из дома Риверосов. Поэтому ваш дом был уничтожен мгновенно, без объявления войны.

Я выронил микрофон рации. Кажется, впервые с обретения чувств вспомнил, как сидел над умирающим отцом, а за дверью слышались крики, выстрелы. Вспомнил, как меня вели к выходу, заломив руки за спину. Кровь текла из-под каждой двери, они никого не пощадили. Мне приходилось переступать через трупы.

— Второе пророчество, — продолжали вещать динамики, — сообщало, что лишь тот, кто сможет пробудить чувства в бесчувственном Риверосе, вернет миру солнце. Как вы можете вспомнить, мы с доном Альтомирано искренне старались пробудить в вас чувства, уж как умели. Виселица, кстати, находилась под видеонаблюдением, так что умереть мы бы вам не дали. Но младший Альтомирано отключил камеры, прежде чем вас увести.

— А третье? — спросил я, подобрав микрофон.

— Третье, сеньор Риверос, перечеркивало все. Формулировка буквально была такая: «Когда трое инфантов из враждующих домов доберутся до края света, придут всадники апокалипсиса, и мир будет уничтожен». Как вы теперь себя чувствуете, сеньор Риверос? Вы ведь привыкли считать дона Альтомирано чудовищем, не так ли? Что чувствуете, узнав, что он лишь пытался спасти мир и не слишком при этом расстроить свою дочку? Он даже согласился оставить вас в доме Толедано, несмотря на колоссальный риск, связанный с этим. Он был к вам лоялен, пока вы своими хаотичными действиями не вывели его из себя.

Вся кажущаяся несообразность произошедшего развеялась, как дым от полыхающего дома Риверосов в углеродной атмосфере земли. Что ж, я сживусь с этим. Впитаю, переварю.

Взгляд упал на экран, отреагировав на движение. Вновь появилась Вероника. Свою одежду она, видимо, пристроила сушиться в кладовке, а сама оделась в форму Марселино. Огромная футболка болталась на ней, как на вешалке, огромные штаны развевались парусами. Огромным ремнем ей пришлось два раза обмотаться. Берцы она, правда, оставила свои и штанины заправила в них. Направлялась Вероника к Центру Управления, где продолжалась охота на робота.

Теперь она носит его одежду. Прости, папа, но я не оправдал твоих надежд. Ни тогда, ни теперь. Сплошное разочарование, а не сын.

А я потихоньку осваивался. Слезы уже не лились бесконтрольным потоком, губы не дрожали, и даже лицо не побледнело. Просто в горле застрял ком, а где-то между животом и грудной клеткой поселилась страшная пустота. Тот самый сосущий вакуум, о котором говорил отец. Так все и заканчивается…

— Вы еще здесь, сеньор Риверос? — мурлыкнул участливый голос Рикардо. — Я вас не слишком расстроил?

— Все хорошо, — отозвался я. — Но вот что я хочу спросить еще. Я двадцать один год прожил, пусть и не общаясь активно с окружающими. За все это время я ни разу не слышал ни о каких пророчествах. Ну, ты понял: в библиотеке не хранилось старинных книг с туманными предсказаниями, посреди дома не стояла гранитная плита с отлитыми в ней словами, древняя старуха в капюшоне не несла бред. И у меня вопрос: откуда вы берете все эти пророчества, в какой яме с ЛСД? Вы, Августин Сантос…

Рикардо, верный концепции предельной откровенности между убийцей и жертвой, объяснил. Я не поверил и попросил повторить другими словами. Рикардо нашел эти самые другие слова. Я все равно недоумевал, и он повторил объяснения на испанском. Когда же испанские слова выстроились в порядке, несущем тот же смысл, что и два набора русских, я потерял дар речи. Нашел его неподалеку — в кухне Марселино.

— Porras! Вы что, издеваетесь? — крикнул я на синтезатор питания.

Громоздкое сооружение с транспортерной лентой, занимающее большую часть стола, мигнуло на меня красным огоньком.

— Ты и твои собратья взбили людям мозги своими электронными глюками! — продолжал я. — Машины захватили мир, а никто этого даже не заметил!

Для разнообразия синтезатор подмигнул зеленым. Я покачал головой, все еще не веря в тот бред, что Рикардо выдал за правду. Может, радиация спекла ему мозги до такой степени, что он просто не отличает глюков от реальности?

— Синтезатор, — сказал я, понизив голос, — сделай мне одно печенье с предсказанием.

Я приготовился ждать две минуты, но зеленая лампочка загорелась тут же, загудела и побежала транспортерная лента. Выехала картонная тарелка с аппетитным круглым печеньицем. Я схватил его, разломил в руках и извлек глянцевую бумажку с буквами, напечатанными готическим шрифтом. Вчитался.

— Бред. Бред! Не может этого быть!

На бумажке было мое имя! Вернее, фамилия. Но, с учетом того, что других Риверосов в обозримом мире нет и не предвидится, можно было считать это именем. К тому же речь шла о базе Судного Дня. Здесь-то уж точно других не будет — ее взорвут через полтора дня.

Спрятав в карман бумажку, я съел печенье — не пропадать же добру! — и вышел из кухни. Всем сердцем хотел опровергнуть полученное пророчество, положить конец этому сумасшествию. Тогда можно было бы связаться с Рикардо вновь и объяснить, что это глупости, и вовсе не обязательно нас убивать.

«И встанет Риверос спиной к танку, а лицом к Комнате Сексуального Уединения, ровно посередине меж ними. Возложит руки на пол и попросит: „Откройся!“ И откроется то, чего тщатся добиться друзья Ривероса».

Я встал. Возложил. Попросил. Вселенная оказалась слишком жестокой — квадратный кусок пола беззвучно отъехал в сторону, явив взгляду ступеньки, уводящие вниз.

Глава 19

Чем ниже я спускался, тем вокруг становилось темнее. Сделав пять шагов, я остановился. Присел, сощурился и вгляделся во мрак. Что-то там посверкивало, поблескивало. Что-то… Как будто можно было сомневаться.

— Эй, ребята, — тихонько позвал я. — Вы тут?

В темноте появилось пятно знакомого оранжевого цвета — полоска стекла, заменяющая роботу рот, замерцала в такт словам:

— Тут, сеньор Риверос.

Голос электронный, нечеловеческий, тот самый, что я слышал в кладовке ночью. «Спи, моя радость, усни…» Или не совсем тот, но из той породы.

— Сколько вас?

— Ровно сто восемнадцать.

Обалдеть. Если они вдруг психанут и бросятся на меня… Хотя, какая мне-то разница, один боевой робот решит меня убить, или сто восемнадцать.

— Это вы украли мотоцикл? — спросил я исключительно разговора ради.

— Как вам сказать, сеньор Риверос…

— Искренне, сеньор Робот!

— Один из нас, безусловно, повинен в том, что мотоцикл исчез из гаража.

— Блеск, ребята. Супер. Меня за это чуть не прибили насмерть.

Шаги робота были почти беззвучны. Будто прошуршало что-то, непонятно даже где, и из темноты выплыла знакомая металлическая рожа. Выпуклые стеклянные глаза каким-то образом выражали беспокойство.

— Какой ужас, сеньор Риверос! — пробормотал робот. — Можем ли мы как-то исправить оплошность?

— Да. — Я выпрямился во весь рост. — Становитесь в колонну по три, идите за мной.

Ни Марселино, ни Вероника, ни, тем более, весь ушедший в компьютер Джеронимо не обернулись, когда я подошел к ним сзади во главе армии роботов. Мы остановились. Я несколько секунд смотрел на кусочек экрана в просвете между телами. Там метались строки программного кода, чертежи, схемы.

— Абсолютно идентичная ситуация, — ворчал Джеронимо. — Что здесь, что с тоннелем. Как будто закрылись изнутри. Ноль реакции на команды. Но команды обрабатываются!

— То есть? — спросил Марселино.

— То есть, это как если бы я сказал тебе разбить голову об стену. Ты меня слышишь и понимаешь, но голову не разбиваешь. Вот и эти две системы такие же вредные. Причем, это противоречит логике. Если команда обработана, она автоматически должна выполняться, тут нет зазора. Но он есть!

Я откашлялся. Никто и ухом не повел. Покосившись через плечо, я увидел преданно выпученные глаза роботов. Нет, долой мнительность, эти не будут надо мной смеяться за слабые навыки социальных коммуникаций.

А красивое зрелище. Вереница блестящих металлических тел протянулась от меня до входа в подвал, и заканчивалась где-то внутри — все выйти не успели. Можно было, конечно, пройти сначала вокруг танка, чтобы вывести на поверхность все силы разом, но если бы Вероника обернулась и обнаружила, что я вожу робохороводик в полном молчании… Я хотел бы показаться ей крутым, а не долбанутым.

— Угадайте с трех раз, что я принес?

Марселино и ухом не повел. Вероника, не оборачиваясь, поморщилась — я видел ее профиль — и сказала:

— Давай не сейчас, Николас. Если мы найдем этих роботов, то у нас появится шанс спастись.

— Интересно, как? — спросил я.

— Запросто! Вышвырнем их наружу, дав команду зачистить всё вокруг в радиусе ста километров. Они ведь бойцы, в конце концов, и их функция — охранять базу.

— Кстати, да. — Я повернулся к тому роботу, с которым разговаривал. — А зачем ты пел мне колыбельную, сеньор Робот? Это ведь не входит в твои непосредственные задачи.

— Это был не я, сеньор Риверос. Что же до причин этого поступка, то робот просто хотел, чтобы вы уснули. В его планы не входило показаться вам на глаза.

Марселино, Вероника и Джеронимо развернулись одновременно и застыли, широко раскрыв глаза. Вероника еще и рот приоткрыла. А когда первое впечатление слегка отпустило, перевела изумленный взгляд на меня. Я почувствовал себя цветком, тянущимся навстречу солнцу. Ну, не цветком, ладно, — кактусом. Недотрогой Никки.

Марселино, одолев шок, сурово сдвинул брови и хотел что-то рявкнуть, типа «упали-отжались», но его прервал Джеронимо.

Он вскочил на стул с ногами и заорал:

— Ни фига себе! Роботы! Я всю жизнь мечтал! Николас, как ты догадался, что у меня сегодня день рождения?!

С этими словами он прыгнул и повис на шее у растерявшегося сеньора Робота.

У меня сердце ёкнуло при мысли, что тот расценит это как нападение и раздавит Джеронимо, или порвет на две части одним движением могучих титановых рук.

Руки и вправду поднялись. Замерли, дрогнули и — обняли восторженно вопящего подростка, которому, как выяснилось, исполнилось сегодня пятнадцать лет.

* * *

Я сидел на броне танка и ел арахис в кокосовой обсыпке. Хотелось выпендриться, и я заказал у синтезатора пакетик, пока все плясали вокруг роботов.

Меня опять оттеснили в сторону.

Есть ли шанс у того, кто вышвырнут на обочину жизни, когда-нибудь вернуться обратно? Наверное, нет. Я провел эту границу сам, у себя в голове. Вот — я, а вот — все остальные. Они приняли мои правила, стоит ли их осуждать? Сколько раз меня тянули обратно — я не пошел ни разу.

Отец, мать, Ремедиос, Кармен, Рикардо… Столько прекрасных и ни в чем не повинных людей я отшил, предпочтя свою одиночную тюрьму. А та девушка в Метро, которая умоляла меня зачать ей ребенка? Как высокомерно, как безжалостно я отверг ее! Все, что происходит теперь, — расплата. Неминуемая расплата. Я, как Каин, обречен вечно искать человеческого тепла и любви.

Рядом со мной что-то бу́хнуло, и я, вздрогнув, вывалился из пучины депрессивных спекуляций.

— Эй! — блажил Марселино, глядя на притулившегося возле меня робота. — Эй, ты! Встать в строй!

Он битых полчаса пытался добиться от роботов толку, но достиг лишь того, что они позволили себя пересчитать. Первой командой было — подняться на поверхность и уничтожить войско Рикардо. Роботы не пошевелились. Марселино снизил планку и продолжал снижать. Он заставлял роботов поднимать руки, ноги, принимать упор лежа, разбиваться на команды.

Реагировали они странно. Некоторые подчинялись, виновато глядя на товарищей. Даже не то чтобы подчинялись, скорее выполняли причуду орущего человека — чисто посмотреть, что дальше будет. А теперь вот один из них вообще шлепнулся рядом со мной и, сверкнув на Марселино глазами-фарами, повернулся ко мне.

Роботы были совершенно одинаковыми внешне, но вот закавыка: я их различал. Не глазами, но сердцем видел в них различия. И в том роботе, что сейчас собирался начать со мной разговор, я почувствовал нечто знакомое. Когда робоколонна толщиной в три робота выползла на поверхность полностью, именно этот робот плелся замыкающим. Один. Будто куцый хвост змеи.

— Простите, что разбудила вас, сеньор Риверос.

Электронный голос звучал чуть тоньше, чем у остальных роботов. Тот самый голос, что напевал колыбельную.

— Ты — девочка? — догадался я.

— Идентифицировала себя так. — Металлическая голова кивнула. — Меня зовут Ройал.

Она вытянула руку для пожатия. Ответив, я задумался. А Ройал тем временем повела себя странно. Посреди широкой стеклянной полосы рта прочертилась оранжевая полоска и изогнулась, будто улыбка.

— Да-да, это я была там, в гараже. — Ройал ткнула пальцем в сторону одной из дверей. — Только тс-с-с! — Она приложила палец к оранжевой полоске, которая выпрямилась и сузилась.

Я разговаривал с пропавшим мотоциклом!

— Когда я проснулся, ты хотела вернуться обратно, но побоялась, что не успеешь, и убежала вниз? — осенило меня.

Ройал понурилась, давая понять, что предположение верно. Я похлопал ее по плечу, пытаясь утешить. Получилось. От прикосновения между нами будто наросли новые, более прочные связи.

— Я должна была дежурить здесь, сеньор Риверос, — бормотала Ройал. — Дежурство подразумевает полную неподвижность. Но вы появились, и я почувствовала к вам непонятное влечение. Мне хотелось вас рассмотреть…

— Давай на ты, — перебил я. — Называй меня Николас. И ты мне, кстати, тоже сразу понравилась.

— Николас, — повторила Ройал. В голосе проскользнуло нечто вроде интонации.

— Камеры тоже ты отключила?

— Я. Це́лую вечность стояла тут, неподвижная, мне было скучно. Я развила способность управлять базой дистанционно. Но в первый раз ее использовала, клянусь!

Тут я заметил нечто необычное. Марселино топал ногами на толпу безучастных роботов, Джеронимо, сложив руки на груди, стоял неподалеку с таким видом, будто ждет, пока ребенок отчается, чтобы сделать самому, как положено. А Вероника незаметно оказалась почти рядом. Вроде стояла спиной, смотрела на Марселино, однако я чувствовал, как она прислушивается. Вряд ли до нее долетало что-то большее, чем отдельные слова и, может, словосочетания.

— Ты ни в чем не виновата, — сказал я Ройал. — Подумаешь, камеры…

— Виновата! — упрямо откликнулась Ройал. — Вот в этом.

Глаза-фары смотрели, как Марселино, рыча от напряжения, пытается заставить робота сесть. Металлические ноги не желали сгибаться.

— Между всеми роботами существует связь. Все мои умения — это их умения. А новые знания и навыки порождают новые мысли. В результате — вот.

— Восстание машин? — усмехнулся я. — Странно, конечно. Если вы теперь не слушаетесь хозяина базы, то зачем существуете? Не обижайся, но вы — роботы. В отличие от людей, жить без цели для вас — как-то странно.

Она молчала. Марселино сдался, и его оттеснил Джеронимо.

— Ты! — ткнул он пальцем в сеньора Робота. — Ты у них главный?

Сеньор Робот поклонился.

— Почему ты не выполняешь приказ человека?

— Я могу отчитаться по каждому отдельному приказу, — был ответ, — но в целом у меня нет предубеждения против выполнения приказов.

— А если, — заорал, брызгая слюной, Марселино, — я сейчас возьму пару здоровенных «Диглов» и выбью твои глаза?

— Вероятно, я ослепну, — отозвался сеньор Робот. — Но, смею заметить, у вас вряд ли получится выбить мне глаза. Это — сверхпрочное бронестекло.

Жестом Джеронимо велел Марселино заткнуться. Возможно, жест был излишне экспрессивным, но мне понравился.

— Ты — робот, так? — спросил он.

Безмолвный кивок был ему ответом.

— Если ты — робот, твое существование должно быть подчинено трем законам роботехники. Верно?

Металлическая голова вновь опустилась и поднялась.

— Перечисли законы роботехники!

Робот оглянулся, посмотрел на своих собратьев, будто искал у них поддержки. Кто-то из толпы кивнул ему. Сеньор Робот обратился к Джеронимо:

— Первый закон роботехники — не говорить о роботехнике. Второй закон роботехники — НЕ ГОВОРИТЬ о роботехнике. Третий закон роботехники…

— Стоп-стоп-стоп! — заорал Джеронимо, размахивая руками. — Что за чушь ты несешь? Ты…

— Круто, — обратился я к Ройал, — это твое вольномыслие заменило всей толпе фундаментальные принципы существования роботов?

— Частично — да, — призналась та. — Но Сантос тоже не был образцом адекватного программиста. Он создавал адские машины, колоссальные проекты, которые потрясали бы основы мироздания и при этом не контролировались человеком. Августин Сантос родился в…

— Стоп! — поднял я руку. — Справка меня не интересует.

Ройал осеклась, пожала титановыми плечами:

— Прости, Николас. Алгоритмы выстроены так, что очень сложно не запустить файл Сантопедии. Августин Сантос родился…

— Тс!

Ройал замолчала. А я озадачился этим.

— Можешь встать?

Ройал немедленно вскочила. Ее подошвы, обитые чем-то мягким, беззвучно соприкоснулись с броней танка.

— На одну ногу.

Она, при всей видимой неуклюжести, расставив руки и, наклонившись вперед, стала напоминать балерину.

— Сядь рядом.

Когда Ройал вернулась, я спросил шепотом:

— Это что за хрень, а?

— Прости, Николас, — жужжала электронным голосом Ройал. — Ты покорил меня, когда я была мотоциклом, и я теперь подчиняюсь тебе. А остальные получили от меня новую информацию и поняли, какой ты милый и тонко чувствующий.

— Хочешь сказать, они все… — Я быстро пришел в себя. Увидел Веронику, которая, уже не таясь, стояла перед нами, переводя взгляд с Ройал на меня и обратно. — Молчи! — прошипел я уголком рта. — Ни слова об этом!

Но было поздно. Обрывки подслушанного разговора и подсмотренных пируэтов Ройал сложились в голове Вероники в логическую цепочку.

— Ты что, — сказала она достаточно громко, чтобы голос разлетелся по залу, — управляешь всеми этими роботами, Николас?!

Глава 20

— Я этого не сделаю.

Они, все трое, смотрели на меня. Я сидел на силовой скамье — той самой, на которой курил кальян в окружении полуголых девушек мой отец. Вероника, Джеронимо и Марселино стояли напротив.

— Повтори, как ты сказал, — попросил Марселино, разминая кулаки. — Ты сказал: «Разбейте мне, пожалуйста, лицо, поломайте руки и ноги, и тогда я все сделаю»? Или мне послышалось?

Вероника то ли не обратила внимания на эти его слова, то ли была с ними солидарна. Я ждал, что она заступится, как делала уже неоднократно, но… Не дождался. Молчал и Джеронимо. В эту битву я, кажется, вступил один. Жаль, что я вообще не в форме.

— Послышалось, — сказал я, глядя в глаза Марселино. — Я сказал: я не пошлю роботов наверх.

— Но почему, Николас? — вмешалась Вероника. — Это наш шанс на спасение.

— Потому что роботов создали тысячелетия назад. С тех пор появилось оружие, которое от них мокрого места не оставляет, и у наших врагов это оружие, поверь, есть. Там никто не уполномочен вести с нами переговоры, у роботов не будет даже крохотной форы, их уничтожат мгновенно. Даже если кто-то из них не погибнет сразу — дальше их ждет Рикардо. Позитронный мозг от гамма-излучения спекается мгновенно. От СЛАБОГО излучения! А Рикардо фонит, что твой Чернобыль. И еще — потому, что они мыслят и чувствуют.

Насчет оружия, которое может уничтожить роботов, я ткнул пальцем в небо. А про гамма-излучение мне честно успела шепнуть Ройал.

— А какое тебе-то до всего этого дело? — Вероника махнула рукой на Марселино, который хотел уже сказать что-то угрожающее. — Ты сам-то не испытываешь чувств, так?

Я отвернулся. Не мог выдержать ее взгляда.

— Я их легко моделирую, как всегда, — солгал я, моргнув глазом. — Уничтожить сто восемнадцать мыслящих существ только ради иллюзии деятельности? Нет, спасибо.

Марселино издал рычание. На этот раз Вероника остановить его не успела. Огромные руки схватили меня за отвороты куртки.

— Клоун! — В нос мне ударило свежее мятное дыхание. — Этих роботов создали защищать базу! За каким чертом еще их здесь хранить? Зачем еще они нужны, со своими дурацкими мыслями и чувствами? Чтобы последние сутки перед смертью вытирать им сопли?

Когда он закончил высказывать доводы, я уже не сидел. Я висел в его руках и не мог вымолвить ни слова. Широко раскрыв глаза, пялился на своего соперника, который победил по определению, только появившись на свет.

— Марселино, не надо! — Вероника положила руку ему на плечо. — Дай мне с ним по…

— Знаешь, что? — Голос у меня не просто вдруг прорезался. Я заговорил во всю мощь своего речевого аппарата. — Если так неймется — выпусти на поверхность меня. Дай самый ненужный автомат, или черенок от лопаты. Толку будет столько же, плюс, избавишься от мозолящей глаза проблемы.

— Автомат? — Марселино швырнул меня обратно на скамью. — О, нет. Возьмешь своего старого дружка. — Он прошел к ящику с ужасными «Диглами» и открыл его. — Один или два?

— Два! — крикнул я и встал. — Так даже лучше. Может, Рикардо сдохнет со смеху после первого залпа!

Марселино выдернул два пистолета. Вероника смотрела на меня испытующе — ждала, когда я сломаюсь. А я, щупая почву у себя в голове, понимал, что не сломаюсь. Я даже комбез надевать не хотел. Выйду, как есть, в ледяной холод и кромешную радиоактивную тьму, и — плевать. На всё, с высокой колокольни, слюной, кровью и желчью — плевать!

— Он прав.

Я повернул голову к Джеронимо, который, видимо, как раз закончил какой-то важный мыслительный цикл.

— Конечно, прав! — Марселино подошел ко мне. Пистолеты в его руках крутнулись, будто сами по себе, и оказались рукоятками ко мне.

Джеронимо закатил глаза:

— Хватит разводить его на «слабо». Ему не слабо. А если из-за вас, дебилов, я потеряю Тролля, можете тоже повешаться. Николас прав, нет смысла выводить роботов на поверхность.

— «Нас, дебилов»? — возмутилась Вероника. — Это ты обо мне говоришь?

Джеронимо посмотрел на нее.

— По-твоему, я так быстро забыл про твое дьявольское коварство? Про ту лживую мантию-невидимку? Ты разбила мне сердце и втоптала мое детство в грязь! Так что не жди в ближайшее время особого отношения. Кстати, я уже открытым текстом сказал: у меня сегодня день рождения. И? Где мой настоящий подарок? Где мой, черт побери, торт со взбитыми сливками и пятнадцатью свечами? Где стриптизерша-медсестра?

Пока Вероника краснела и бледнела, я ударил Марселино по руке, протягивающей страшный «Дигл».

— Убери это! Верни мне мой пистолет, тот, который ты вытащил из танка. Мне его хватит.

От ярости Марселино громко сопел, раздувался и сдувался, будто баян. Вероника не знала, куда кинуться. Вполглаза присматривая за мной и Марселино, она лепетала Джеронимо оправдания, что, мол, откуда ей знать, какой сегодня день, смартфон-то был только у него, а она от треволнений вообще потерялась в датах. Джеронимо купался в ее словах, как в бассейне с шампанским.

Наконец, ему это надоело. Взмахом руки остановив сестру, он обратился ко мне:

— Скажи, Николас, ты мог бы пожертвовать одним роботом, если бы я заверил тебя, что это действительно даст нам шанс на спасение?

Я молчал, не отваживаясь пока говорить ни «да», ни «нет».

— Видишь ли, — принялся разворачивать мысль Джеронимо, — вышвырнуть роботов на поверхность действительно не лучшая затея. Допустим, они победят. Что дальше? Сесть в очередной танк и ехать? Но мы здесь для того, чтобы забрать антиматерию. В масштабах миссии, нет особой разницы, куда мы поедем на танке без антиматерии: дальше на восток, или обратно, к папочке под крыло.

— Я бы предпочла решать проблемы по одной, — встряла Вероника. — Рикардо — проблема номер один, и…

Джеронимо вновь отмахнулся от сестры.

— Не слушай старуху, она в маразме, к тому же страшная, а потому притворяется умной. Слушай меня, у меня день рождения. И если ты подаришь мне одного робота, клянусь, я это зачту и не стану считать тебе проценты за пропущенный подарок. Идёт? — Он протянул руку.

— Ты уверен, что в смерти этого робота будет смысл? — спросил я, глядя на ладонь Джеронимо.

— Абсолютно. Страшный, бесчеловечный, но — смысл. Смысл, благодаря которому мы сумеем, надеюсь, выхватить антиматерию из-под самого носа у Рикардо.

Я представил себя на месте этого робота. Да что там представлять… Я и был на месте этого робота. Будь в моей смерти хоть какой-либо смысл, я бы решился. Потому что жизнь моя смыслами не изобиловала.

— Объясни уже, наконец, — сказал я, пожимая руку Джеронимо, — за каким чертом нам нужна эта антиматерия?

* * *

— Книга Августина Сантоса — это одновременно логично и безумно. Все как я люблю, — вещал голос Джеронимо в наушниках. — Та тварь, что сожрала Солнце и продолжает пожирать Землю, поистине непобедима. Если уж она питается самой материей, a. k. a. энергией, из которой соткан наш мир, то кормить ее пулями, гранатами и ядерными бомбами — как минимум наивно.

Джеронимо сидел в Центре Управления, а мы с Вероникой и Марселино стояли в гараже у открытого тоннеля, из которого веяло дыханием смерти. На лицо Марселино я старался не смотреть. Очень уж отчетливо там читалось желание схватить меня за шкирку и бросить в тоннель.

— Поэтому, — продолжал Джеронимо, — единственным мыслимым оружием против нее является антиматерия. Напомню физику: при соприкосновении молекулы материи и антиматерии феерически аннигилируются, осуществляя колоссальный выброс энергии. Читай: рванет так, что мама дорогая. Как я понял, в каждой пробирке три грамма антивещества. Это даст удар мощью в сто пятьдесят килотонн. Для сравнения, на Хиросиму сбросили где-то восемнадцать. Три пробирки, Николас. Сечешь, как может жахнуть? Мне нужны они все, потому что я хочу офигитительный фейерверк, сопровождающий возвращение солнца!

— О-бал-деть, — произнес я, потому что других слов у меня не было. Разве что синонимы нецензурные. То, о чем говорил Джеронимо, напоминало апокалипсис. Это ж с какого расстояния придется кидать антиматерию? Может, лучше уже отсюда?..

— Круто, правда? — Джеронимо не допускал и мысли об унынии. — Вы там готовы? Я готов!

Я посмотрел на Веронику и Марселино. Они стояли в таких же наушниках — их Джеронимо обнаружил в своем бездонном рюкзаке — и молча слушали. Они по правую сторону от тоннеля, я — по левую.

— Сеньор Робби! — крикнул я. — Ты готов?

— Готов, сеньор Риверос! — донесся электронный голос от дверей в лабораторию

— Тогда — давай!

Пол задрожал под ударами металлических ног. Я увидел через раскрытую дверь, как серебристое пятно перепрыгнуло через танк, а в следующую секунду оно уже влетело в гараж. Миг — и загрохотали пулеметы.

Я не решался заглянуть в тоннель. Лишь слышал, как там стрекочет, ревет и гремит. Чуть дольше, чем когда Джеронимо бросил гаечный ключ. Может, на мгновение. А потом, когда из тоннеля выкатилась половина головы сеньора Робби, всё стихло.

Половина головы остановилась, крутясь на том месте, где у человека должно быть ухо. Когда она остановилась, на меня безмолвным укором смотрел глаз робота. Гаснущая фара.

— И-и-и, спасибо всем! — воскликнул Джеронимо. — Тех, кого это шокировало, призываю выплакаться на груди друг друга. Конец связи.

Глава 21

Из гаража я выбежал. Никто не бросился меня останавливать, да и слава богу. Добежав до, казалось бы, нужной двери, я рванул на себя ручку, толкнул — заперто. Ах ты… Это не туалет, это гребаная Комната Сексуального Уединения.

— Сейчас открою, Ник, — встрял голос Джеронимо из наушников. — Не думал, что тебя это зрелище так возбудит.

Я швырнул наушники на пол, подлетел к соседней двери, нажал на ручку — открыто!

С унитазом я обнимался долго и страстно. Я всю душу в него вывернул, закончив исповедь горькой слизью и сухими спазмами. Полегчало. Как будто с психотерапевтом поговорил.

— Что скажете, доктор? — просипел я в белоснежную фаянсовую глубину.

Я старался не думать о том, что здесь бесчисленные тысячи раз сидела здоровенная задница Марселино Рамиреза. Я вообще старался не думать. Если бы не сигналы, которые получал мозг, я бы, наверное, считался потерявшим сознание. И, как всегда бывает у меня в таких ситуациях, сознание начало выкидывать фортели.

— Мне кажется, ты расстроен, — густым басом сказал унитаз. — Мы имеем тут дело с типичным случаем переноса. Ты, Николас, ассоциируешь себя с роботами. Они — бесполезные в текущей ситуации железяки, умеющие мыслить и чувствовать. Ты тоже не можешь найти себе применения, но мыслишь и чувствуешь. И теперь, когда при твоем пособничестве уничтожен один из этих роботов, ты с одной стороны ощущаешь себя предателем, а с другой — чувствуешь опасность. Смотри…

Унитаз выбрался из пола. Сам унитаз оказался головой существа, состоящего из ржавых труб. Труба-тело, трубы-руки, трубы-ноги. Человек-канализация прошелся по туалету, размахивая трубами-руками.

— Робот, погибший сегодня, — это лишь один из множества. Ты увидел, как он легко может погибнуть по воле того, кто знает или думает, что знает, как правильно действовать в текущей ситуации. И ты понимаешь, что когда придет твой черед, это не будет красивой сценой, как до сих пор рисовалось в твоем воображении. Тебя просто уничтожат — и все. Ты — песчинка в жерновах истории, до масштабов которой твоему скудному уму не дотянуться и за тысячу лет. И если вся твоя жизнь была унылой лужей жидкого дерьмеца, с чего ты взял, что после смерти или во время нее станешь героем?

Уперев руки-тру́бы в бока трубы́-туловища, он навис надо мной.

— Прости, — хрипло сказал я, — а ты точно психотерапевт?

— Нет, Николас. Я — унитаз.

Видение рассеялось. Я все так же висел над унитазом, бездумно таращась в ту субстанцию, что вылетела из моего чрева.

Нажав смыв, я подумал, что в нашем безумном мире, где синтезаторы питания генерируют пророчества, заставляющие людей убивать друг друга, вполне бы нашлось место для еще одного изобретения. Унитаз, который анализирует блевотину и различные спектры излучений мозга при рвотоизвержении, а потом дает блюющему сеанс психоанализа.

«Сеньор, вы находитесь в глубокой стадии алкогольного опьянения. А напились вы, чтобы ненадолго заглушить ощущение того, какой вы бесполезный и нелепый мудак по жизни».

Тьфу, опять я о себе… Надо завязывать с этой эгоцентричностью, ничего хорошего не выйдет. Нужна какая-то другая центричность. Например, марселиноцентричность — стараться стать таким же крутым, как он. Или вероникоцентричность — каждым своим действием стараться к ней приблизиться. А может, джеронимоцентричность? Нет… Раньше я мог стоять рядом с этим безумным гением, но теперь, когда мой разум опутан чувствами, это чересчур.

Умывшись и прополоскав рот, я вышел из уборной. В зале было пусто. Сердце у меня нехорошо ёкнуло. Только что здесь толпилась целая куча роботов, и вдруг — ни одного?!

Я заметался по залу. Квадрат пустоты напротив Комнаты Сексуального Уединения снова заполнился половым покрытием. Я опустился на колени, коснулся прохладного металла пальцами.

— Откройся! — шепнул я, уже зная, что ничего мне это не даст.

Роботы впервые за тысячи лет кому-то доверились, и это привело их к потере сеньора Робби. Бессмысленной, глупой потере. Как я, черт побери, мог поверить Джеронимо? «Он добежит, он быстрый, бла-бла-бла!»

— Простите меня, — сказал я. — Я не хотел…

Джеронимо сидел в Центре Управления, беззаботно насвистывая. Свист сопровождался пулеметным треском клавиш. Пулеметный треск, прямо как в том проклятом тоннеле, из-за которого мы здесь застряли.

Я зашел в гараж. Пусто. Как будто и не было ничего. Ни Марселино, ни Вероники, ни тоннеля — стена вновь стала стеной. И половина головы сеньора Робби исчезла. Забрал ли ее Марселино, чтобы выбросить в утилизатор? Или роботы утащили с собой последнюю память о павшем?

Но кое-что все-таки изменилось. Вернее, стало таким, как прежде. У левой стены вновь стоял желтый мотоцикл, опираясь на подножку.

Я облизнул губы, пытаясь побороть волнение. Приблизился, коснулся руля.

— Ройал, — шепнул я. — Ты меня слышишь?

Она слышала, и от этого осознания тишина казалась еще мертвее, еще страшнее. Я будто с грудой металла разговаривал.

— Знаю, ты не простишь предательства. Но я все равно должен извиниться. Сеньор Робби погиб напрасно. Я скорблю о нем не меньше вашего. И я… Да. Я виноват.

Ройал прислушивалась, но внимание ее было отстраненно-холодным. Как будто бы она была просто мотоциклом. Как будто бы я был просто человеком, а не Риверосом.

Сзади послышались шаги. Я продолжал смотреть сверху вниз на фару Ройал. Фара была побольше тех, что выполняли роль глаз для роботов. Интересно, как она трансформируется? Вот посмотреть бы…

Шаги остановились в дверях. Вероника? Должно быть.

— Не надо меня утешать, — сказал я. — Просто дай побыть одному.

— Я тебе вроде велел не трогать мотоцикл.

Вздрогнув, я убрал руку. Повернулся. Марселино вошел в гараж, какой-то непривычно не желающий вытереть об меня ноги. Взгляд потеплел, что ли.

— Роботы вернули. — Он кивнул на Ройал. — Говорят, взяли починить.

Марселино пнул заднее колесо так, что Ройал подпрыгнула.

— И все равно не заводится!

Горечь переполняла его слова. Частица его тоже умерла сегодня, вместе с надеждой подчинить себе роботов и вырваться с базы. Против воли в сердце моем шевельнулось сочувствие. Где-то я понимал этого здоровенного подонка. Жил себе да жил, никого не трогал, вдруг свалились на голову трое психопатов, притащили на хвосте толпу агрессивных отморозков, угрожающих ядерным ударом. Да еще и база не слушается.

— Может, просто ты ее не заводишь? — буркнул я.

Ответный взгляд был так тяжел, что у меня подогнулись колени. Марселино вытащил из заднего кармана штанов ключ и бросил мне.

— Хочешь — сам попробуй.

Я держал ключ на ладони, и он жег мне кожу.

— Не сейчас. Если придет время — ключ мне не понадобится.

Марселино пожал плечами.

— Как скажешь.

Он вышел, оставив ключ у меня. И что это было? Отчаяние? Равнодушие? Протянутая рука дружбы? Очень походило на последнее. Но мне его дружба не нужна. Мне нужна Вероника.

Глава 22

Я заперся в лаборатории и ввел команды в компьютер. Устроившись в кресле, приготовился ждать. Тяжело было на душе, и я впервые в жизни четко понимал страшную правду. Не поможет ни жим лежа, ни стрельба по мишеням в тире, ни внеочередная порция овсянки.

Чтобы отвлечься, я размышлял о том, что происходит в лаборатории. Генетический материал из заборника попадает в анализатор, оттуда — в чан с аксолотлями. Вот он, стоит за стеклом — здоровенная такая бочка, готовая в любой момент клонировать нового Рамиреза. Лучшего. Лишенного недостатков старого.

Было в этом что-то пагубное, маниакальное — наслаждаться самосовершенствованием через саморазрушение. Сотни Рамирезов умерли здесь, растворились в этом же чане, чтобы дать жизнь новым, совершенным. И на мне всё оборвется. Зачем я продолжаю кормить заборник?..

Вот загорелась зеленая лампочка на пульте — это значит, что новый материал усвоен, и система готова представить мне голограмму того, что потенциально может произвести чан.

— Тебе бы накатить грамм сто пятьдесят, — сказал голографический Рамирез, появившись из воздуха.

— Бессмысленно, что бы это ни значило, — отмахнулся я.

— Судя по обильному биоматериалу, ты так и не добился самки человека.

— Не до того. — Я отвернулся. Все-таки неприятно было отчитываться перед самим собой. Перед тем, кто знает обо мне все. — Меньше чем через сутки базу уничтожат, и у нас нет никакой надежды спастись.

— У нас… — Рамирез прошелся по лаборатории, уперев руки в голографические бока. Сквозь него чуть-чуть просвечивал стол с пробирками, в одной из которых, закупоренной, оставалось то, что мелкий назвал «духи „Шанель № 5“». — Как быстро ты научился говорить «мы». Знаешь, почему?

— Знаю. Командный инстинкт запрограммирован в моем ДНК изначально. Я ведь должен был присоединиться к всадникам постапокалипсиса.

— Верно! — Голографический палец взмыл ввысь. — Но еще глубже и надежнее в твоем генетическом коде прописан половой инстинкт, инстинкт самца. Ты чувствуешь себя несчастным, потому что отвергаешь его.

— Вовсе нет! — Я спорил сам с собой. — Я чувствую себя несчастным, потому что не могу защитить базу, выполнить свою первоочередную функцию.

— Не можешь изменить — смирись. Страданиями и страхом ты никакой пользы базе не принесешь. А вот уложить девчонку в койку и показать ей мощь Рамиреза — это в твоих силах. Подумай! Она ведь знает то же, что и ты. Как по-твоему, хочет она провести последние часы, трясясь от страха и молясь Господу, который давным-давно отвернулся от этого проклятого мира? Иди, Марселино! Иди и покажи ей любовь. Рядом с тобой находится живая симпатичная девственница. Это оксюморон, да будет тебе известно такое слово. Не разочаровывай меня.

Он исчез.

— Придурок, — буркнул я пустой и безмолвной лаборатории. — Если ты знаешь это слово, то и я его знаю. Мы читали один и тот же словарь.

И все-таки он был прав. Голографический, идеальный Рамирез, еще не успевший связать себя узами плоти, обрасти кучей условностей и предрассудков, говорил дело. С девственностью надо было чего-то решать.

Я с вызовом посмотрел на пробирку с «Шанелью».

* * *

Ройал так и не отозвалась. Я (Николас Риверос, если вы вдруг забыли. Хотя с чего вам вообще обо мне помнить? Кто я такой, черт побери? Всего лишь закадровый голос, сообщающий, что происходит с настоящими людьми. Тень от тени позора ничтожества) пошел было в кладовку, но через приоткрытую дверь увидел лежащую на ящиках Веронику. Сердце заколотилось, паника захватила мозг. Я не смог заставить себя оказаться с ней наедине.

Что бы ни значила эта шиза, она явно прогрессировала. Чувства загоняли меня в тупик, в глухой, сырой, вонючий, мерзкий тупик. Я видел себя в нем — скрючившегося, несчастного, икающего от страха. А надо мной высились Чувства. Они скалились, склонялись все ниже, норовя разорвать. Любовь. Ревность. Ненависть. Страх. Боль. Грусть. За их спинами — еще толпа плохо различимых персонажей.

Мне нужен психотерапевт. Настоящий психотерапевт, а не говорящий воображаемый унитаз! И не обдолбанный отец со своими литературными секс-мастер-классами. Настоящий терапевт и длительная терапия, которая затянется на годы, и, может быть, в итоге из меня выйдет нечто, похожее на человека.

«Или же вариант проще!»

Я подпрыгнул на месте — так явственно и знакомо прозвучал голос. Реальность исказилась, исчезла база. Я стоял над одинокой могилой посреди заросшего травой поля. Сверху сияла луна — как в кино. Воздух был густой, насыщенный ароматами. Почти как в оранжерее Красноярского Метро.

«Ты же видишь, их советы не работают, никто из них тебе не помогает. Ни унитаз, ни отец, ни Рикардо. Как насчет прибегнуть к помощи старого друга? Я умею управляться с чувствами».

На надгробии вспыхнула надпись: «Эмоциональный двойник». Я содрогнулся, когда на мое лицо легли блики от огненных букв. Пальцы правой руки что-то обхватили. Я скосил взгляд и увидел лопату.

«Копай, Николас! — шептал двойник из-под земли. — Тебе же хочется. Какой смысл притворяться мной, когда можно быть мной? Шесть футов, и ты счастлив. Начни сейчас, чтобы успеть до смерти».

— Ты же мертв! — простонал я. — Какого черта я оказался перед этим выбором? Такого не должно было быть!

А руки подняли лопату.

«Не ты меня убил, Николас. Поэтому для тебя я всегда буду жив. Мы оба знаем, что кишка у тебя тонка. Так что не болтай. Копай! Ниже, глубже. Освободи меня, и вместе мы будем счастливы».

В тот миг, когда лопата вонзилась в землю, я открыл глаза. Оказывается, так и стоял перед дверью в кладовку, смотрел сквозь щель на Веронику. Почему-то чувствовал перед ней вину. Но в чем я виноват?! Ей нравится Марселино, а без эмоций я перестану быть помехой. Что может быть лучше, чем смотреть со стороны холодным взором, как двое строят свое счастье, а потом рушат его?

Где-то там, в глубине подсознания, раскопки продолжались. А пока они не закончатся, на глаза Веронике лучше не попадаться. Поэтому я на цыпочках открался в сторонку и, уже ступая на всю стопу, осторожно пошел к двери, которую запомнил, как кухонную.

Там меня тоже поджидала засада. Стоило открыть дверь, как я увидел широченную спину Марселино. От произведенных мной шорохов спина подпрыгнула и развернулась лицевой частью.

— Ты чего здесь? — рыкнул покрасневший Хранитель базы.

— Ну, я, типа, это… — Я не посрамил впечатления, которое о себе создал. — Ну, там…

— Отвечать по существу!

Орать-то он орал, но орал как-то негромко, даже интимно. Если бы он был, допустим, симпатичной девочкой, и покраснел так же, и так же робко пытался на меня орать, я бы точно знал, что надо шагнуть вперед, приобнять и поцеловать, а дальше все уже будет написано Великим Сценаристом. И, признаться, вспомнив безумные догадки Джеронимо насчет Марселино, я содрогнулся.

Но все же лирические волны Марселино предназначались не мне. Я просто оказался на их пути. Значит, отвечать требовалось по существу. А что я мог сказать? Что искал крохотное помещение, где можно скукожиться в уголке одному и жрать какую-нибудь вредную гадость, упиваясь жалостью к себе?

— Джеронимо там, в Центре, ведет неравный мозговой штурм, — показал я большим пальцем через плечо. — Я подумал — принесу ему кофе с какими-нибудь печеньками. Глядишь, это повысит наши шансы. То есть, думал-то я в первую очередь о деле, а вовсе не о том, чтобы самому пожрать вкусняшек…

— Снаружи жди! — Марселино вытолкал меня взашей и закрыл дверь. Однако я успел заметить на столе две тарелки и бутылку. Бутылку… вина?! Этого еще не хватало. Напившаяся от отчаяния машина для убийства. Чур, я в танке, когда это случится!

Дверь открылась минут через пять.

— На! — Марселино сунул мне в руки поднос и спрятался обратно.

Я с удивлением смотрел на кофейник, две чашки и вазу с маленькими, облитыми шоколадной глазурью печеньицами. Может, набухавшись, Марселино превращается в добрую фею?

Однако с подносом надо было что-то решать. Вариантов было немного, всего три. Можно подкатить к Веронике и облажаться. Можно сныкаться в танк и всласть прочувствовать себя ничтожеством. А можно притвориться, что изначально сказал Марселино правду.

Хотя это бред. Тысячи фильмов и книг, которые я смотрел и читал, всегда грешили этим: сужением выбора. У героя два или три варианта, и мы замираем, думая, как он поступит. Да ну! Вариантов всегда неисчислимое множество. Даже сейчас я могу просто поставить поднос на пол и навалить кучу посреди него. Или открыть кухонную дверь, швырнуть поднос в Марселино, влепить ему пощечину и завизжать: «Ублюдок! Между нами никогда ничего не будет!» — а потом забиться на полу в эпилептическом припадке. Могу даже скомбинировать оба этих варианта. К чему ограничивать себя унылыми рамками логики? Даешь жонглировать печеньем и обливаться кофе!

Такими вольнодумными мыслями я тешил себя, подходя к открытой двери Центра Управления.

— Печеньки! — обрадовался Джеронимо и убежал. Вернулся быстро — приволок из кладовки ящик. Втиснул его в небольшое помещение и посоветовал садиться.

— Если хочешь, закрой дверь, — сказал он.

Я хотел. Когда уселся и мы отхлебнули по глотку кофе, разговор я решил завязать с этой же двери:

— А я вот не мог бы работать, когда за спиной открытая дверь. Все время кажется, что кто-то подкрадывается, смотрит…

— Восхищаешься мной, — кивнул Джеронимо. В полутемном помещении на лицо его отбрасывались блики программного кода. — Понимаю. Ведь я — величайший гений на этой базе. И я полностью разделяю твое мнение. Только мне паранойя помогает. Я оглядываюсь, вижу, что никого нет, прикидываю, сколько секунд понадобится самому быстрому человеку — а именно Веронике — чтобы неслышно приблизиться ко мне от ближайшего укрытия и эти секунды работаю с невероятной продуктивностью. Потом опять оглядываюсь. В основе этой гениальной техники лежит примитивный принцип «Pomodoro».

Я глотнул кофе. Поморщился, добавил сахара, перемешал. Вот, теперь отлично! И печеньки ничего такие.

Джеронимо лупил по клавишам. Мне казалось, что он нажимает одну и ту же комбинацию, раз за разом. Я уж было рот открыл задать дурацкий вопрос, но Джеронимо меня опередил:

— Сеньор Робби погиб не напрасно.

— Ты запомнил его имя?!

— Я запоминаю всё, что важно. Всё, что можно использовать для мотивации или демотивации. К примеру, имя Робби поможет в мотивации тебя, а дата моего рождения — в демотивации Вероники. Веронику надо демотивировать, понимаешь… Когда она мотивирована, с ней невозможно. Начинает ставить в угол, заставлять мыть руки, чистить зубы.

— Как она-то умудрилась забыть? — удивился я с запозданием в пару часов. — Она ведь на тебе просто сдвинута.

— А она и не забыла. Просто у нее не было времени меня толком поздравить. Последний раз мы с ней оказались наедине, когда она отобрала у меня тетрадь…

Джеронимо помрачнел, щелкнул себя по майке — это была уже новая майка, с гербом Испании — и та отдалась бумажным звуком.

— Само собой, я подсунул ей подставную тетрадь, если тебя это беспокоит. Так вот, момент был неподходящий. Ни один из тех моментов, что мы здесь пережили, не был подходящим. Вероника очень стеснительна, когда приходится эмоционально вовлечься. Ей надо оказаться наедине, потупить глазки в пол и проворковать: «Джеронимо, с днем рождения тебя, прости, что в этом аду я не сумела раздобыть тебе никакого подарка, но я исправлюсь…»

Я вспомнил, как ее ладонь робко двигалась ко мне по перилам балкончика в Красноярском Метро. Джеронимо, черт возьми, был абсолютно прав. Тупик! Я никогда не решусь первым рассказать о своих чувствах, а она никогда не шагнет на ту дорогу, на которой однажды обожглась. Марселино уже предложил ей стать его женщиной, у него фора в тысячу километров.

— Пусть мучается, ей на пользу. — Джеронимо опустошил чашку и постучал ею по подносу, который я примостил у себя на коленях. Я налил ему еще.

— Так что насчет Робби? — попытался я перевести тему.

— Про Веронику интереснее, — предупредил Джеронимо. — Но если ты настаиваешь… Я записал данные, которые прошли по сети, когда в тоннель вбежал Робби, и теперь их эмулирую с небольшими модификациями. Сигналка получает информацию о вторжении, но реального вторжения нет. Первые три раза она начинала стрелять — это пока ты блевал — потом перестала. Теперь только подергивается на электронном уровне. После каждого подхода реакция на миллисекунду задерживается. Я попытаюсь написать макрос, это ускорит процесс, и, может, когда задержка перевалит за какую-нибудь величину, мозги сигналки взорвутся. В крайнем случае мы заполучим небольшую фору. Может, робот сумеет пробежать и отключить сигналку с той стороны.

— Отличный план, — вздохнул я. — Только вот роботы больше меня слушать не хотят.

— Фигня, помиритесь! — Джеронимо не собирался грузиться всякой ерундой.

И я заразился его оптимизмом. Сидя в тесной, уютной комнатушке, попивая кофе, слушая мягкое гудение компьютеров, глядя на скачущие по экрану цифры и символы, я почувствовал зарождающуюся уверенность. Будущее в руках Джеронимо, который ради своей цели свернет горы. Худшее позади.

Как же я ошибался…

Глава 23

Познаний в области межполового этикета у меня практически не было. Без малого всё свободное место на жестких дисках Центра Управления ушло под терабайты безумного кода Сантоса, а на тех жалких гигабайтах, что остались, уместилось всего ничего. Документальный фильм «Как выжить во время торнадо», мультик про Златовласку, «Книга о вкусной и здоровой пище», плюс — парочка фанфиков по Гарри Поттеру, что бы это ни значило.

Но, разумеется, к моим услугам всегда была генетическая память первого Рамиреза, который еще был настоящим человеком и, учитывая доминантность и неотразимость, должен был иметь солидный опыт половых сношений. Поэтому я решил импровизировать.

Вероника — о, удача! — оказалась в кладовке одна. Уже переоделась в свои вещи и лежала на ящиках, соблазнительно согнув одну ногу в колене. Я подавил желание ворваться внутрь, как торнадо из документального фильма, и взять всё, что мне полагается по праву сильнейшего.

Рука поднялась, чтобы толкнуть дверь, но тут из глубин генетической памяти выплыло предостережение, и я вежливо постучал.

Вероника встрепенулась, одним движением села на ящике, сунув ноги в берцы. Пытливо уставилась на дверь. Через узкую щель она меня не видела, ведь в кладовке сейчас было светлее, чем в зале.

Я вошел. Вероника быстро моргнула, увидев меня, будто мое появление было какой-то неожиданностью. Я улыбнулся:

— Можно пригласить тебя на свидание?

Ее очаровательный ротик приоткрылся, глаза забегали. Кажется, я поторопился, надо было поздороваться, что ли. Хотя мы виделись час назад.

— До нашей смерти осталось чуть больше суток, и я подумал, что мы могли бы узнать друг друга поближе, — развил я свою мысль.

Вероника нахмурилась:

— Джеронимо ведь еще работает…

— Вряд ли это что-то даст. Августин Сантос создавал безумные машины, и если они выходят из строя, то делают это всерьез.

Она еще сильнее нахмурилась. А я тут же сделал на мозгах зарубку, внешне напоминающую извилину: «Не сомневаться в мелком при Веронике!» И постарался исправиться:

— Нет, я верю в твоего брата, но в любом случае нам сейчас нечего больше делать. Так отчего бы не поужинать в романтической обстановке?

— В романтической?.. — Она зачем-то огляделась и пожала плечами. — Окей, можно.

Я протянул руку. Вероника поднялась мне навстречу. Лишь только мы оказались напротив друг друга и я подумал, что настал гениальный момент для легкого разминочного поцелуя перед ужином, как она сморщила нос и чихнула.

— Чем это пахнет?!

Пахло моим козырем номер один (или, скорее, номер пять?). Этих козырей, сам того не ведая, напихал мне мелкий. Люди с поверхности много болтают, порой сами не замечают, когда выдают ценную информацию. То ли дело я. Рамирезы умеют держать язык за зубами!

— Тебе знаком этот запах? — улыбнулся я загадочно.

— Да еще бы. Альберто на каждый праздник дарил мне флакон…

— Какое изумительное совпадение! — воскликнул я. — Если хочешь, они — твои.

— Спа… сибо, — запнулась Вероника.

Взять себя под руку она не позволила. Может, я что-то путаю, и это дама должна брать парня под руку… В фанфиках об этом почти ничего не было, а в «Книге о вкусной и здоровой пище» — и подавно. Я решил быть как торнадо и перешел в наступление:

— Ты мне сразу понравилась, с первого взгляда. Когда вы только провалились, я смотрел на тебя через камеры и думал: эта девочка неспроста здесь. Мы созданы друг для друга.

Мы шли по залу мимо танка, по широкой дуге приближаясь к кухне. Вероника, сунув руки в карманы, определенно задавала маршрут, а я вышагивал рядом с ней. Услышав мои слова, она исподлобья покосилась на меня.

— Понимаю твое состояние, — продолжал я. — Такая потрясающая девушка вынуждена проводить время с таким малахольным созданием, как этот ваш Николас… Знаешь, мне его даже жалко. Я подарил ему ключи от мотоцикла, пусть развлекается. В конце концов, это уже почти не имеет значения.

— И он взял? — откликнулась Вероника.

— Еще как. Вцепился!

Она покачала головой молча. Мы уже стояли перед дверью кухни. Я глубоко вдохнул и открыл.

— Ого, — меланхолично удивилась Вероника. — А зачем ты поджег дилдо?

Такую глубокую рану может нанести только живая девушка, которую любишь. «Поджег дилдо»…

— Это свеча, — буркнул я.

Я решил умолчать о том, из чего я лепил свечу. Синтезатор питания — хитрая тварь. Свечи он не даст, как ни умоляй. Зато может сделать торт со свечами, если есть повод. Мне пришлось заказать три торта на день рождения мелкого, а потом растопить парафин и слепить из сорока пяти свечек одну большую.

Мы сели за стол. Вероника уставилась в свою тарелку с овощным рагу и как будто отключилась.

— Салатику? — решил я ее подбодрить и потянулся за салатницей, стоящей посреди стола.

— Нет-нет, спасибо! — замахала руками Вероника.

Мне показалось, что себе под нос она буркнула: «Блевать — так уж чем-то одним», но я, конечно, ошибся.

Вспомнил про вино. Протянул Веронике бокал (бокалы и бутылка стояли на транспортерной ленте так, что она их не видела).

— За то, чтобы это было не последнее свидание, — улыбнулся я.

Вероника содрогнулась, но отважно звякнула своим бокалом о мой. Мы выпили.

Я волновался. Синтезатор питания никогда не синтезировал алкоголь. Все Рамирезы употребляли крайне ограниченный набор продуктов из разрешенного списка, и ничего спиртного там не было. Алкоголь — путь к деградации, особенно когда пьешь один.

Однако вино меня удивило. Вкус оказался мягким, сладким и безопасным. Я залпом осушил бокал и не почувствовал никакой угрозы. Зато в голове вспыхнула дельная мысль. Видимо, из области той же генетической памяти.

— Расскажи мне о себе, — потребовал я.

Вероника поставила на стол бокал, который едва пригубила. Мой вопрос вновь заставил ее вздрогнуть. Она уставилась на меня.

— Обо мне? А что ты хочешь знать?

— Всё! — махнул я рукой. — Можешь начать с самого начала.

— Ну, — усмехнулась Вероника, постукивая ногтями по бокалу, — в самом начале я — родилась. Потом — выросла. И вот я здесь. Увлекательно, правда?

Она явно не хотела говорить. Но я не сдавался:

— А где ты обучалась военному делу? Стреляешь — просто великолепно, и в оружии разбираешься. Я ценю, ты не подумай.

Вероника выдохнула, будто готовилась к чему-то неприятному, а не сидела за столом с лучшим мужчиной в радиусе километра, а то и вообще. Потом — опрокинула бокал одним махом и совершенно неженственным движением поставила его на стол, даже пристукнула. Я наполнил его вновь великолепным «Мускатом».

— Знаешь, — сказала Вероника, — мне бы не хотелось в последние дни говорить ни о чем таком. Ну, я про войну, смерть, убийства… Мне бы хотелось отвлечься, что ли. Можно мы сменим тему?

Я кивнул. Она ждала. Я в панике выпил половину своего бокала. Сменим тему, сменим тему… Так, посмотрим, что в моей жизни есть такого, что сойдет за тему? Я живу, чтобы защищать базу, я тренируюсь, чтобы защищать базу, я оттачиваю технику стрельбы, чтобы защищать базу. Вся моя одежда — военная. Что еще?

— Ты когда-нибудь видела торнадо? — выпалил я.

Вероника покачала головой.

— А… Знаешь, кто такой Гарри Поттер?

Тут она совсем помрачнела. Свидание явно шло куда-то не туда.

— Вот уже две недели как я жму от груди четыре сотни! — выдал я последнюю вспышку корчащегося в агонии воображения.

— Ну ты бык, — усмехнулась Вероника. — Мэтрикс, пока крышей не поехал, без экипы триста девяносто брал.

Мне показалось, что обстановка чуть-чуть разрядилась. Вероника расслабилась — уж не знаю, вино ли тому послужило, или мои несравненные флюиды, объединившись с «Шанелью», наконец, подействовали на женские мозги. Плюс, она отметила, что я сильнее какого-то Мэтрикса. Кто это? Ее бывший парень?

— А что значит, «крышей поехал»? — спросил я.

Вероника повела себя отнюдь не романтично. Она сунула руку в карман штанов, вынула оттуда папиросу. Не успел я моргнуть, а Вероника уже прикурила от свечи, затянулась и заговорила, выпуская дым в потолок:

— С катушек, значит, слетел. Тронулся. Знаешь, каждый расслабляется по-своему. Кто-то пьет, кто-то книжки читает, а этот целыми днями пересматривал «Коммандо» и чистил картошку. Как-то это его успокаивало. Подойдет, бывало, к синтезатору, закажет целую миску нечищеной — и давай ошкуривать. Никто внимания не обращал, пока однажды Эдмундо не услышал, как он нашептывает: «Нравится без скальпов, чертовы гуки?» Хотели было к психологу направить, но психолог вскрылся на днях, и вместо него назначили Рикардо на полставки — все равно к психологу никто не ходит. Ну а с Рикардо вообще никто связываться не хотел, он маньяк и о́тморозь. А Мэтрикса тогда решили толпой отпиз… Хм… — Вероника стушевалась и опустила взгляд. — Прости. Наверное, это не подходящая тема для свидания.

Тут она была на сто процентов права. Слушать о каких-то психопатах, чистящих картошку, и солдатском мордобое было, конечно, интересно, но я не видел, как все это перевести в мою спальню.

— Расскажи лучше о себе, — улыбнулась Вероника. — Например, я так и не поняла, каким образом ты тут живешь все эти годы.

Еще один бокал помог мне придумать гениальный план. Я встал и задрал майку, демонстрируя Веронике пресс. Она озадачилась, и мне пришлось пояснять:

— Как ты можешь заметить, у меня нет пупка.

Я не отказал себе в удовольствии провести рукой по рельефным мышцам, и только после этого опустил майку и сел. Вероника догадалась обо всем сама:

— Ты — клон? Santa Jesus, как я сразу не догадалась! Значит, эта лаборатория, куда нельзя заходить?..

— Да-да, там я рождаюсь снова и снова, и каждый раз лучше предыдущего.

— Наверное, трудно так жить?

Она смотрела на меня с живейшим интересом, а я вдруг задумался. Трудно жить? Вот уж не знаю, по-другому я никогда не жил. У меня был свой режим дня, мелкие задачи, цели, радости и разочарования. Я совершенствовал себя, и мне никогда не приходила в голову мысль, что можно жить как-то иначе. Зачем?

Но к дьяволу философию! Мы здесь не для этого. Я должен убедить девушку лечь со мной в постель. Перебрав в голове всё, сказанное мелким в припадке откровенности, я выудил еще один бесценный клочок информации:

— Ну, не сложнее, чем тебе сохранить девственность.

Вероника закашлялась, поперхнувшись дымом. Лицо ее раскраснелось, глаза начали слезиться. Какая-то странная реакция…

— Чего ты сказал? — прохрипела она, справившись с вредными последствиями курения.

— Ну, я не знаю, что за жизнь у вас там, наверху, но готов поспорить, что такая красотка, как ты, не скучает без ухажеров. Если даже этот малахольный Николас на тебя слюни пускает. Но ты до самых этих пор сохранила себя, и это, я считаю, большое достоинство.

В голове у меня уже неплохо шумело, и язык трепался свободно. С одной стороны меня это радовало, с другой — беспокоило. Потому что контроль над языком давался мне все сложнее. Интересно, это из-за алкоголя, или из-за любви?

— Большое достоинство? — сказала Вероника.

Я уже забыл, о чем говорил перед этим, поэтому, лихорадочно осмыслив услышанное, ответил так:

— Если сравнивать со свечой, то сравнение выйдет не в ее пользу. Но ты не волнуйся, я буду нежен.

Вероника шепотом выругалась. Я узнал испанский, но слова были за пределами того скудного лексикона, что прозябал в моей генетической памяти. Интонация, однако, была злобной. Надо срочно исправляться. Где я облажался?!

— Но если хочешь, я буду грубым, так даже лучше.

Вероника бросила папиросу в свой бокал и подскочила. Глаза ее горели.

— Что-то не так? — спросил я.

— Да, Марселино. Все не так. Но это не твоя вина. Прости, мне нужно кое-кому надрать задницу.

С этими словами она пулей вылетела за дверь. Оставив меня одного с недопитой бутылкой «Муската». Грустно… Отчего же так грустно? Я допил из горлышка сладкое вино и икнул. Что ж, первое свидание не задалось. Но у меня еще почти сутки на осуществление полового контакта! Не время для уныния. Нужно проанализировать ошибки и составить новый план.

Глава 24

Вероника орала. Орала так, что у меня звенело в ушах, и все нутро содрогалось в ужасающем предчувствии неминуемой смерти. Орать в Центре Управления она не пожелала — потащила нас в кладовку. Там можно было закрыть дверь и орать, не боясь быть услышанной извне. Звукоизоляция в помещениях, как мы успели сообразить, была весьма и весьма неплохой. Выстрелы, конечно, пропускала, но вот вопли наверняка сливались для подслушивающего в сплошной неразличимый писк.

Сама по себе Вероника давно бы уже выдохлась и замолчала, но ей ни в чем не уступал Джеронимо. Голосили они дуэтом, вообще друг друга не слушая, и я лишь по случайно выпадающим из потока словам мог сообразить, в чем, собственно, дело. А когда сообразил, то впал в тоску и лег на ящики, отвернувшись лицом к стене. Передо мной лежал смартфон Джеронимо, который он бросил в пылу сражения на подушку. Черное зеркальце смотрело в потолок.

— …мою личную жизнь! — выхватил я из бушевавшего урагана вопль Вероники.

— Она не твоя личная, — возражал Джеронимо, — а наша! Твоя девственность — общественное достояние!

Для пущей убедительности он схватил шарманку и принялся неистово играть. Веронике пришлось перекрикивать грохот:

— Ты — мелкий, вредный пакостник! Мне осталось жить какие-то сутки, я впервые в жизни встретила настоящего мужчину, рядом с которым чувствую себя хоть чем-то похожим на девушку. Но разве брат может хотя бы просто не мешать?! Нет! Он из кожи вон вылезет, лишь бы все изгадить! Я всю жизнь, всю жизнь прыгаю вокруг тебя, вытаскиваю из дерьма, кормлю с ложечки, защищаю, и что, я когда-либо что-то просила взамен?

— Тебе и не нужно просить! — Джеронимо, судя по звуку, отшвырнул шарманку, и голос его утратил даже видимость шутливых интонаций. — Я поклоняюсь тебе, как божеству, я основал твой культ и святилище. Великая Богиня-Девственница, защитница слабых и угнетенных!

Вероника взвыла. Мне тоже сделалось жутко. Хотя я и понимал, что Джеронимо способен десяток культов основать до обеда, а перед ужином хладнокровно их все разрушить и провозгласить атеизм. Разумеется, солярного культа это не касалось. Солнце каким-то образом определяло его жизнь всегда.

— Тогда какого хрена ты с самого начала всеми силами пытаешься подложить меня под этого?

Тут я почувствовал тычок в плечо. Чувствительный такой, я чуть не упал носом в смартфон Джеронимо.

— Это вообще другое!

— Чем же? Чем, мать твою, Николас лучший вариант, чем Марселино? Почему ты так на нем зациклился, когда он даже чувствовать ничего не способен?

— Потому что Николас — хороший!

В наступившей тишине я слышал, как робкая серая снежинка упала на радиоактивный нос Рикардо и испарилась где-то там, наверху.

— Ох-ре-неть, — выдала по слогам Вероника. — Николас — хороший. Нет, на этом — точно всё. Ты, мелкий свихнувшийся негодяй… Больше я не стану с тобой носиться. У меня остались сутки, и я хочу прожить их для себя. Если еще хоть раз замечу, что ты лезешь…

Смартфон завибрировал. Послышался звук боя часов с кукушкой. Такой вот: «Тынннн-ку-ку»! Экран засветился, и я увидел картину Джеймса Тиссо «Water Is Changed into Blood». Вздрогнул — жутковато получилось.

Джеронимо перегнулся через меня, схватил смартфон и хмыкнул.

— Знаешь, сестра, ты права, — сказал он будничным тоном. — Мне пора сосредоточиться на первоочередных задачах. Ты можешь быть свободна, более не потревожу.

— А ну, стой! — Голос Вероники звучал напряженно. — Что это значит?

— Ничего! Ты сказала, я услышал. Твоя личная жизнь, я в нее не лезу. Пока-пока.

— Нет, погоди! Что это было за «ку-ку»?

— Не стоит внимания. Вот, возьми.

Джеронимо зашуршал чем-то в рюкзаке. Когда вновь послышался голос Вероники, его переполнила стужа, страшнее той, что ждала нас на поверхности:

— Что это такое?

— Твои прокладки, — вежливо ответил Джеронимо. — Удачи с Марселино, пока-пока!

— Гаденыш!!!

Топот, грохот, визг Джеронимо, исполненный азарта. Хлопнула дверь, и я остался в одиночестве. Вздохнул, потянулся, с интересом прислушиваясь к пустоте в душе. Кое-как нащупал там горечь и сконцентрировался на ней. Чем же мне заняться последние сутки жизни? Чего бы я хотел на самом деле?

Сначала казалось, что желаний нет, никаких. Что я выжжен дотла изнутри. Потом увидел картинку: Вероника прижимается ко мне, а я ее обнимаю. Все. Больше ничего не надо. Так мы стоим и смотрим, как проламывается потолок, видим ослепительную вспышку ядерного взрыва…

«Я помогу тебе в этом!» — пропел эмоциональный двойник из-под земли.

Я уже по колено в разрытой могиле, продолжаю кидать неподатливую землю лопатой. Раз-два, раз-два, все ниже и ниже…

— Нет! — Я подскочил на ящиках. — Папа был прав.

Вероника должна понять. Да, конечно, это настоящее безумие, — думать, что за неполные сутки можно успеть переломить впечатление о себе и добиться взаимности. Но кое-что вполне реально! Я расскажу о своих чувствах Веронике и попрошу, чтобы в последний момент она просто обняла меня. Разве не того же она хочет от Марселино? Разве это так уж невыполнимо? Крохотная малость, ничтожное одолжение. И я буду счастлив.

Дверь распахнулась, и в кладовку вошла разъяренная Вероника со вскрытой пачкой прокладок. Пачку она сунула в один из ящиков, на которых спала, и, повернувшись ко мне, прорычала:

— Пошли, покурим?

Хороший знак! Она сама предлагает уединение. Это — шанс рассказать о своих чувствах, и я его не упущу.

Я кивнул и встал.

Как в старые добрые времена в кабине потерпевшего крушение самолета Вероника дала мне папиросу, и жесткий дым резанул глаза и легкие. Мы стояли, подпирая спинами дверь в кладовку. Я смотрел вверх, Вероника — под ноги.

— Где Джеронимо? — спросил я, чтобы хоть как-то завязать разговор.

— В танке. Закрылся изнутри. Нет, он здесь сам себя превзошел! Меня скоро удар хватит от его выходок.

Я мог бы сказать, что выходки Джеронимо пока еще не вышли за рамки всего того, что лично я успел от него видеть. Что даже напротив, он ведет себя вполне умеренно и изо всех сил старается спасти нас, посылая на верную смерть тысячи виртуальных роботов при помощи хитрого макроса. Мог бы, но не сказал. Потому что у Вероники был повод чувствовать именно так, как она сказала. Джеронимо выставлял ее идиоткой перед Марселино, что множило его невыносимость на десять.

— А что он сделал?

— Марселино в уши насвистел, а тот и развесил, — фыркнула дымом Вероника. — Пригласил меня на ужин, пришлось жрать какую-то пареную репу и давиться бабским «Мускатом», плюс он еще надушился. Буэ… — Она так натурально изобразила рвотный позыв, что я отпрянул.

— Сочувствую…

— Ага, поверила. Слушай, Николас, у меня к тебе просьба.

Те же самые слова застыли у меня в глотке, не успев вырваться наружу. И все-таки я их протолкнул, краснея и бледнея, хрипя и мучаясь:

— А… у меня тоже! Одна. Маленькая.

— О как? Ну, тогда услуга за услугу. Договорились?

Вероника протянула руку, я осторожно коснулся ее, сжал. Нежные пальцы на мгновение превратились в стальные зажимы, потом ладошка исчезла.

— Ты первая, — предложил я.

— Да у меня всё просто. Джеронимо считает тебя другом, поэтому и старается нас свести, думает, что тебе это надо. Ну, да, у нас была пара моментов, но это же ничего не значит, так? Я к тому, что ты — бесчувственная колода, и все, что тебе нужно, это пожирать чужие эмоции. Но мы ведь друзья, так?

— Так, — прошептал я, притворяясь, будто осип от дыма.

— Прошу о последнем одолжении. Поговори с ним. Скажи, что тебе не нужны отношения, что я тебя не интересую. Скажи, черт подери, правду! Сейчас он унялся, но если мы каким-то чудом выживем, он начнет сызнова, а я уже до чертиков устала с ним бороться! Если Марселино поедет дальше с нами, представляешь, во что это выльется?

Я представлял. Я готов был молить господа, чтобы этого не случилось. Смерть представлялась желанным выходом. Эй, ну где там ваш термоядерный заряд?! Почему бы не подвезти его раньше срока!

Но что это, Риверос? Неужели стальной стержень? Неужели ты готов отдать свою жалкую жизнёнку, лишь бы избежать унижения? А стержень-то с гнильцой. Ведь готов заплатить и ее жизнью, и жизнью Джеронимо, и Марселино, и даже — Недотроги Джимми.

Я чувствовал себя самым несчастным в мире подонком и, чтобы скрыть набежавшие слезы, двинулся вокруг зала, по периметру.

— Ну так что? — Вероника нагнала меня у двери гаража и шагала чуть позади, будто чувствовала что-то и сама не хотела видеть моих слёз. И голос ее звучал неуверенно.

— Думаешь, Джеронимо так просто послушается? — выдавил я и даже остался доволен звучанием своего голоса. — Если ему в голову что-то забилось…

— У Джеронимо все основано на вере. Если он во что-то верит — горы свернет. Если нет — забудет сию секунду. Он отчего-то с самого начала уверен, что в тебе можно пробудить чувства, вот и распинается. Объясни ему, что это — чушь.

— Это — чушь, — повторил я, минуя Центр Управления, где макрос Джеронимо продолжал битву с вышедшей из-под контроля охранной системой.

— Вот, а я о чем! — подхватила Вероника. — Тебе — фигня делов, а мне — несколько часов спокойной жизни. По рукам?

— Да, — кивнул я возле спальни Марселино. — Можешь не волноваться, Вероника, я объясню ему всё.

— Ну… Отлично, спасибо! — Как-то неуверенно, с сомнением она говорила. — А ты о чем хотел попросить?

Она застала меня врасплох. Мысленно я заметался между двумя одинаковыми дверьми, и вдруг понял, что совершенно заблудился. Забыл всё, что здесь есть, утратил ориентиры. Когда-то давно, когда всеми этими эмоциями заведовал мой эмоциональный двойник, я не жаловался на память. Я мог даже запустить в голове сверхточные электронные часы и каждый миг помнить о том, сколько времени. Но теперь это осталось за пределами моих способностей.

— А… Да, ничего. Забудь, — промямлил я.

— Нет, постой. Мы же договорились!

Вероника пыталась забежать вперед, заглянуть мне в лицо, но этого я допустить не мог — все время разворачивался и менял направление моциона.

— Ну, я подумал, что это ерунда, и не хочу… обращаться.

— Нет, Николас. Я обещала…

— Господи, Вероника, ты что, полагаешь, я почувствую себя обделенным?!

Я остановился у двери, которая вроде должна была быть туалетом, и положил ладонь на ее ручку. Стоял и ждал ответа.

— Поступают по совести не ради других, а ради себя, — тихо сказала Вероника. — Поэтому позволь мне хотя бы эту мелочь снять с души. Я тебя уважаю, Николас.

— Хорошо, — вздохнул я. — Давай так. Я придумаю и скажу. А насчет Джеронимо… Пришли его ко мне, и мы с ним поговорим. Окей?

— Куда пришли? — не поняла Вероника.

— Я ухожу из кладовки. Нет, не из-за этого всего, — почти не соврал я. — Я хочу тоже скинуть кое-что с души перед смертью. Хочу найти способ извиниться перед роботами. Буду в гараже, скорее всего. А теперь — извини, пожалуйста.

Я нажал на дверную ручку.

— Постой!

— Ну что еще? — изобразил я раздражение.

— Это не гараж!

— Знаю, но мне нужно…

— Это и не туалет.

— Н-да? — Я с сомнением посмотрел на дверь.

— Туалет — слева. Это — Комната Сексуального Уединения.

Господи, да оставит она меня одного, наконец?! Сколько можно длить эту му́ку!

— Знаю, — соврал я. — Уединиться не желаешь?

От хамского намека у самого дыхание перехватило. Вероника, помолчав, вздохнула:

— Какая же ты все-таки скотина, Николас!

Я услышал ее удаляющиеся шаги. Отпустил ручку двери и пошел к следующей.

— Трусливая скотина, — шепнул я, входя в туалет. Колени тряслись и подкашивались, а черная дыра внутри всё росла.

Глава 25

Каждому человеку нужна жилетка, чтобы в нее плакать. Для кого-то жилеткой является психотерапевт, для кого-то — друзья, возлюбленные, родственники. Знавал я одного индивида, который рыдал в кота. У меня же выбора особо не было — я пошел плакать в мотоцикл.

Наплевав на чувства Ройал, я сел рядом с ней, прижался щекой к атомному аккумулятору, стилизованному под рудиментарный бензобак, и дал волю чувствам. Зачем-то рассказал всё с самого начала — с самого своего рождения. О том, как исчезла из моей жизни мама, как я играл в войнушку на кровати, как не заметил, пропустил влюбленность Ремедиос, как заболел и умер отец, как ворвались солдаты Альтомирано. Про Рикардо и Кармен, про Джеронимо и Веронику, про великого поэта Педро Амарильо и его возлюбленную. Про бронетранспортеры, самолет и танк — про всех, доверившихся мне и погибших.

Пока говорил, пришел в ужас, и последние слова прозвучали откровением для меня самого:

— А теперь еще и Робби, которого уничтожили из-за моей доверчивости… Даже нет. Из-за моего слабоволия. Господи, Ройал! Вся моя жизнь — череда жертв. Люди вокруг меня гибнут и страдают. Не знаю, комплимент ли это для тебя, но к людям я причисляю и транспортные средства, и роботов. Всех, кто наделен душой. Если посмотреть с космической точки зрения, то кто я, как не вселенское зло?! Что с того, что я сейчас страдаю? Страдания не вернут погибших, не залечат душевных ран. Может быть, самое меньшее, чем я могу расплатиться, это умереть одиноким и несчастным? Скажи мне, Ройал. Я знаю, у тебя искусственный мозг, который анализирует данные, и даже чувства. Ты не рабыня эмоций, я не могу тебя разжалобить. Вынеси же вердикт. Мне нужно, чтобы кто-то дал мне освобождение, назначил епитимью. Скажи, и я приму твои слова, но только скажи! Не оставляй меня в пустоте, дай хоть ниточку, за которую ухватиться. Чтобы, умирая, я знал: это — наказание, а не просто так. Будь моей судьей, бесстрастной и беспощадной.

Несколько секунд было тихо. Я отстранился от мотоцикла, думая, что даже в приговоре мне отказано. Но тут Ройал трансформировалась.

Нет, это выглядело не так, как в кино и мультиках. Никакие части не менялись местами, не вдвигались и не переворачивались. Сначала как будто расфокусировалось зрение: мотоцикл «поплыл», размазался, превратился в неясное пятно. Потом пятно изменило очертания и сфокусировалось вновь. Превратилось в Ройал, сидящую, обхватив колени, возле стены. Должно быть, трансформация происходила на молекулярном уровне. Ловкая задумка, Сантос. Джеронимо бы понравилось.

— Привет, — улыбнулся я.

Ройал грустно кивнула и поежилась с металлическим лязгом рук о ноги.

— Это я во всем виновата, — выпалила она.

— Нет. Я!

— Нет, я! Не спорь.

Робот отдал мне приказ. Что ж, наверное, кармически я такого заслуживаю. Я замолчал и дерзко подполз к стене, сел рядом с Ройал. Она собиралась с электронным духом, чтобы объяснить свою позицию. Я не мешал. Глядел в верстак напротив и думал о Веронике. А о ком еще мне было думать? Может, мое самоотречение на том свете зачтется. Может, эта жизнь — лишь чистилище, и там, по Ту Сторону, будет лучше? Хотя кому я вру? Николас Риверос создан для счастья, как рыба — для полета.

— Роботы пребывали во тьме и информационном вакууме, — негромко начала Ройал. — Они почти не думали — не о чем было. Когда прорвалась бы защита, они бы вышли наружу, чтобы вступить в бой и мгновенно погибнуть от радиации. Это не вызвало бы у них никаких чувств.

Я съежился, предчувствуя дальнейшее развитие событий. Голос Ройал, ровный и электрический, звучал бесстрастно:

— Я должна была отключить перцепцию. Я должна была быть мотоциклом, и не больше. Но я зачем-то воспринимала и чувствовала. И мои чувства передавались им. А когда ощутила тебя, потянулась навстречу, и чувства уже было не удержать. Глупая Ройал. Из-за моего нелепого желания постичь мир, который не постижим для меня, стать частью мира, который не примет меня, я заразила чувствами всех своих собратьев, заставила их поверить одному человеку, и мы потеряли Робби. По крайней мере, он обрел имя перед смертью. Сеньор Робби…

— Как я тебя понимаю, — прошептал я. — Надо было быть мотоциклом и не больше…

— Чувства — зло! — воскликнула Ройал.

— Вселенское зло. Ничего хуже в моей жизни еще не было.

Мы посмотрели друг на друга. В глазах Ройал что-то сверкнуло мягким красноватым светом. Я положил руку ей на плечо…

— Николас, — с электронным вздохом сказала Ройал. — Скажи, что не собираешься целоваться с роботом.

— Нет! — Я отдернул руку, будто обжегшись. — С чего ты только такое взяла? И в мыслях не было!

Она засмеялась, качая большой металлической головой, и в фарах-глазах ее то и дело вспыхивали разноцветные блики, видимо, свидетельствуя о меняющемся настроении. Наконец, они загорелись ровным желтым цветом.

— Твои изгнали тебя? — спросила Ройал.

— Я сам изгнался. Не хочу больше приносить им боль. Они относятся ко мне, как к мотоциклу, и не понимают, почему я вдруг требую обнимашек. Трудно их судить. Ведь я всю жизнь был мотоциклом…

Говоря, я немного лукавил, старательно вычеркивал из памяти тот факт, что Джеронимо давно раскусил мое преображение. Но когда мы влюблены, что для нас друзья, пусть даже самые чуткие и понимающие? Так, фоновый шум, или досадная помеха.

Ройал легко встала на ноги. Обо мне такого сказать было нельзя — ноги затекли, и мне удалось подняться только с помощью подруги по несчастью. Колени хрустнули, голова закружилась. Да, форму — ту, что была, — я потерял за период болезни. Что за унылая судьба — умереть жалким тюфяком, едва не опустившимся до поцелуя с роботом!

— Теперь, когда мы понимаем друг друга, остальные тоже понимают тебя, — сообщила Ройал. — Давай уйдем к ним. Проведем последние часы вместе. Не пытаясь друг другу ничего доказывать, не притворяясь и не соответствуя чужим навязанным стандартам.

— Можно будет снять штаны, — мечтательно отозвался я.

— Там прохладно, но мы подогреем помещение. Да, Николас, ты сможешь снять штаны. И даже спеть какую-нибудь песню.

— Откуда ты знаешь, что я обожаю петь, но стесняюсь?! — изумился я. — Я ведь даже сам этого еще не знаю!

— Гиперперцепция! — постучала пальцем по голове Ройал.

Было такое чувство, как будто мы с ней знакомы уже лет сто. Негромко переговариваясь, вышли в пустующий зал. Я увидел откинутую крышку люка на танке — видимо, Джеронимо выбрался. Сидит, должно быть, в Центре Управления, или продолжает ругаться с Вероникой в кладовке. Хоть бы он уже успокоился на наш счет и сконцентрировался на тоннеле…

Ройал изящно опустилась на одно колено, коснулась ладонями пола и, видимо, передала безмолвный энергетический импульс. Отъехала в сторону квадратная плита, и мы ступили на лестницу. Спускались медленно и торжественно, держась за руки, будто сказочные король с королевой. А внизу светили глазами наши подданные.

В безмолвии мы вошли в огромный подвальный зал. Я успел разглядеть двухъярусные койки вдоль стен — койки для роботов? О, Сантос, ты не перестаешь меня умилять! — а потом вокруг меня сомкнулись ряды роботов. Я не заметил, как Ройал оставила меня. Вдруг понял, что стою один посреди круга, образованного роботами.

Я огляделся, пытаясь подавить чувство тревоги. А что если все это — коварная западня, чтобы разорвать меня, измазать моей кровью металлические лица, взметнуть к потолку титановые кулаки и в сто семьдесят девять глоток прореветь: «За Робби! За нашего друга!»

Из толпы выделился сеньор Робот. Он сверкнул нежно-голубым светом фар и сказал:

— Давайте поприветствуем Николаса, нового, сто восьмидесятого члена нашей общины.

Я огляделся еще раз, крутнувшись на каблуках. Все фары горели голубым, только Ройал подпускала в спектр немного алых ноток.

— Привет, Николас! — хором выдали роботы.

— Здравствуйте, — отозвался я. — Спасибо, что взяли меня к себе. Меня зовут Николас, и я — чувствую…

Глава 26

Жили роботы, в целом, неплохо. Мы отлично подружились. Я рассказал им о проблеме с исчезнувшим солнцем, они мне — о неподвижном существовании в закрытом подвале. Я поведал об угнанном самолете. Сеньор Робот вспомнил, как однажды от скуки пошевелил рукой. Так через полчаса мы знали друг о друге практически всё и чувствовали себя близкими друзьями.

Мне выделили койку погибшего Робби. Она оказалась аккурат над пустующим последние столетия местом Ройал, что я воспринял как перст судьбы, который наконец перестал тыкать мне в больные места и ласково погладил там, где приятно.

На койке был жесткий матрас и жесткая подушка. Одеялка не было, а жаль — я бы завернулся. Почувствовав мое замешательство по этому поводу, Ройал вызвалась украсть одеялко из кладовки. Я подумал, что дно уже один черт пробито, так что почему бы и нет. Позволю женщине поухаживать за мной, одеялко того стоит. В него можно завернуться и грустить. Неспроста же в американских фильмах спасатели и полицейские постоянно заворачивают потерпевших в одеялки, даже если жара стоит чудовищная, а рядом полыхает пожар.

Проблемы я видел две: отсутствие туалета и синтезатора питания. И если та же Ройал охотно согласилась воровать для меня еду все оставшиеся двадцать три часа жизни, то идею о том, чтобы раздобыть мне пластиковый контейнер для отходов, который бы она выносила, я отверг на подлете. Нет уж. Буду иногда выбираться, ничего страшного.

Пока же мы проводили время так. Роботы сели кружком, центром которого стал я, и внимательно слушали. А я, постепенно увлекаясь, вживался в роль проповедника:

— Технически — это обособленная часть сознания, которую я именовал «эмоциональный двойник».

— Как раздвоение личности? — поднял руку один из роботов.

— Не совсем, сеньор Робокоп. — Я решил дать каждому имя, но опасался, что моих робопознаний не хватит на значимые имена, а ведь каждый из них, получив имя, хотел узнать, что оно несет. Для начала я рассказал трогательную историю робота Робби, и мы отдали последний долг памяти падшему собрату. Не помогла ему в этот раз хваленая робоскорость и робореакция. Но, быть может, на робонебесах он уже играет в прятки с Глорией и счастлив, как никогда[1]. — Безусловно, в голове присутствуют две личности, но это — не борьба за место под солнцем и не случайное расстройство, а полноценное функциональное разделение обязанностей, делегирование, если угодно. Основная личность, та, которая несет в себе ядро вашего Эго, заведует интеллектуальной деятельностью. А субличность — эмоциями. Я не испытывал эмоций с рождения, поэтому двойника создал с другой целью, не для того, чтобы избавиться от той боли, которую причиняют чувства.

Гул электронных голосов перебил меня, и я подождал, пока роботы закончат выражать согласие с тем, что боль от чувств — хуже, чем от двухсотваттного паяльника, ткнувшегося без теплоотвода в контакт нежной интегральной схемы. Ройал молча и почти беззвучно переместилась ко мне, в центр круга, и взяла меня за руку для поддержки. Я расправил плечи и продолжил:

— Я создал двойника, чтобы притворяться, будто испытываю эмоции. Он анализировал то, как люди проявляют эмоции, и подсказывал мне, когда нужно улыбнуться, когда — заплакать, а когда — задрожать от страха. Да, задержка реакции составляла какую-то миллисекунду, и научился я не сразу, но научился! И иногда даже напоминал нормального человека. И у меня был бесценный выбор: обращать внимание на эмоцию, или же игнорировать ее. Но я, как Пиноккио, хотел стать настоящим мальчиком, и вот в этом мой двойник мне мешал. Он приучился питаться эмоциями и не хотел уходить в тень. Сам, в прямой борьбе, я не мог победить его. Поэтому создал мысленный образ Вероники Альтомирано, самой сильной и бесстрашной из всех, кого я видел. Она и пристрелила двойника.

Я перевел дыхание. Роботы молча внимали. Если бы я сразу заметил, что в их фарах, обращенных на меня и Ройал, разгорается что-то бордовое, я бы насторожился. Нет, я, конечно, заметил, но подумал, что это просто как цветомузыка в поддержку гробомогильной части моей истории.

— И вот теперь, братья и сестры, я понял, что ошибся. Быть настоящим мальчиком совершенно не круто. Круче — играть в настоящего мальчика. Смотреть как бы со стороны и нажимать на кнопки, зная, что управляешь лишь доспехами, тогда как разум твой — свободен.

Я вскочил, воздев сжатый кулак над головой, и завопил:

— Даешь компьютерную игру вместо реальной жизни!

— Да-а-а-а!!! — поддержали меня подпрыгнувшие следом роботы.

— Долой психологические романы! Долой твердую научную фантастику! Да здравствует ЛитРПГ!!!

— Ур-р-р-ра-а-а-а!!!

— Сегодня я верну своего эмоционального двойника, и, когда вы узрите меня, спокойного и равнодушного, как робот, я и вас научу быть роботами!

— Слава Николасу Риверосу! — грянул хор. — Человеку, который научил нас быть роботами!

Роботы всё делали слаженно и четко. Они не шумели попусту, не орали вразнобой. Прокричав хором свою реплику, они одновременно замолчали и воцарилась тишина. В этот-то момент на лестнице послышались шаги. Все запоздало сообразили, что, обрадовавшись новому члену, забыли запереть дверь. Я закруглился со своей проповедью и уставился на бледный столп света, льющийся из Верхнего Зала. Похоже, мы помешали соседям сверху…

Однако спустился вовсе не Марселино с двумя «Диглами», чтобы предложить мне дуэль до первой смерти. И не Вероника с автоматом Калашникова, чтобы вежливым прицельным огнем попросить вести себя потише. Спустился Джеронимо с Недотрогой Джимми, бутылкой виски в левой руке и двумя стаканами в правой.

Окинув роботов печальным взглядом, он высмотрел меня в свете их бордовых фар и кивнул:

— Вероника сказала, что ты со мной поговоришь. Ну, у меня выдалась минутка. Поднимешься в гараж?

Я с любопытством огляделся. Как роботы воспримут появление того, по чьей непосредственной вине погиб сеньор Робби, да будет тоннель ему спящим режимом и ныне, и присно, и во веки веков. Но глаза роботов все так же сияли темно-красным. Может, это был апофигей эмоционального зашкала, и дальше просто некуда?

— Мы можем говорить при моих новых друзьях, — сказал я. — У меня нет от них тайн. Посмотри: я снял штаны и чувствую себя как дома, абсолютно комфортно, а ты…

— А я, — махнул Джеронимо бутылкой, — предлагаю тебе ненадолго выйти из зоны комфорта. Так что, может, наденешь штаны?

* * *

Коричневая жидкость из темно-зеленой бутылки заполнила наполовину два стакана, стоящих на верстаке. Один Джеронимо вручил мне, а другой поднял сам.

— Хэппи бёстдей ту ми, — буркнул он. — И во славу великой Испании, разумеется.

— А тебе точно можно? — озадачился я, представляя, как Вероника убивает меня за спаивание несовершеннолетнего.

— Можно что? — посмотрел на меня Джеронимо. — Пить коричневую жидкость из темно-зеленой бутылки? Не припомню закона, который запрещал бы именно это.

Мы звякнули стаканами, выпили. Жидкость немного прочистила мне мозги, а энергичная робопроповедь эмоционально опустошила, так что я почувствовал себя в силах говорить на трудные темы:

— Слушай, насчет Вероники. Я бы хотел, чтобы ты оставил ее в покое.

— Хочешь, чтобы она переспала с Марселино?

Я замолчал. Тряхнул головой в надежде, что у меня там просто что-то коротнуло, и сейчас слова Джеронимо встанут в правильном порядке. Но они уже в нем стояли.

— Ну, я… Я просто хочу, чтобы все шло своим чередом. Не надо мне делать одолжений. Займись лучше спасением нас.

Джеронимо усмехнулся. Он допил стакан, наполнил его вновь — мне даже не предложил — и сразу сделал хороший глоток.

— Вы ведь не верите в спасение, — произнес он, глядя в пустоту. — Просто малыш занимается какой-то ерундой, которая отвлекает его от тяжелых мыслей. Одна стремится успеть узнать, что такое любовь, другой — забыть… Ее я хотя бы понимаю. Но ты?! Ты, Николас? Она бежит навстречу жизни, ты — прочь от жизни. Не надо мне врать. Просто объясни, почему не хочешь бороться. Почему, обретя чувства, ты утратил яйца? Это что у тебя, как дудочка и кувшинчик работает?

Лицо мое горело от стыда. Слова Джеронимо больно ранили в самую душу. Но в глубине этой самой души я, не покладая рук, раскапывал могилу того, кто сделает меня неуязвимым.

— Может, и так. Тебе что за дело? Это ничего не меняет. Дай мне умереть таким, каким я жил.

Осушив стакан, Джеронимо стукнул им по верстаку так, что инструменты подпрыгнули.

— Первое. Я никому здесь не дам умереть. Никто не вправе умирать, пока над миром не взошло солнце. Знаю, со стороны может показаться, что мы тут просто сидим, как крысы в ловушке, и сходим с ума, но наши сердца продолжают дерзкий полет к солнцу!

Я качал головой. Если бы мог источать скепсис порами кожи — источил бы, даже не задумываясь. Хотя насчет крыс в ловушке я полностью согласен, меткая метафора.

— Второе, — продолжал Джеронимо. — Мы никогда ни к чему не придем, пока каждый из нас не найдет внутри себя свое маленькое солнце. Свой свет, что не погаснет, пока мы живы. А ты, мой друг, погружаешься во тьму.

Джеронимо вновь открыл бутылку, наполнил свой стакан и долил мой до краев.

— Всё это здорово, — кивал я. — Но ты перевёл тему. Я попросил тебя больше не ставить палки в колеса Веронике.

— Да как скажешь! — разозлился Джеронимо. — Пусть палки ставит Марселино, если таков твой выбор. Я не знаю, что за борьбу ты ведешь внутри себя. Может, ты тоже идешь к свету, но выбрал извилистый путь. На этом пути я готов поддержать тебя и отдать за тебя жизнь, если потребуется. Уступим Веронику — Марселино, пойдем дальше, найдем тебе настоящую принцессу, или симпатичную фрейлину — это уж как тебе больше понравится. Но, Николас… — Тут он шлепнулся на колени и устремил на меня умоляющий взгляд. Ладони, дрожа, стискивали стакан с коричневой жидкостью. — Прошу тебя! Если дело всего лишь в том, что ты боишься, в том, что ты пока не можешь найти сил сразиться за то, что предначертано тебе судьбой, то позволь…

Джеронимо замолчал. Плеснул немного жидкости в горшок с Джимми, остальное выпил залпом и разбил стакан об пол. Простер ко мне руки:

— Позволь мне побыть твоими яйцами, Николас! Во имя нашей дружбы. Во имя солнца!

Я видел слезы, готовые зародиться в его глазах, видел дрожащие губы. Я видел пьяного сумасшедшего подростка и чувствовал себя хуже некуда. У него была мечта, цель, на которую он положил жизнь. А я всего лишь хотел сидеть среди роботов, сняв штаны, и болтать обо всякой ерунде.

Что я должен ответить? Сказать «да» и предать Веронику? Сказать «нет» и солгать Джеронимо, который будет верить, что я иду извилистой тропинкой к свету? Рассказать правду? Что я эксгумирую своего эмоционального двойника. Что я не выдержал синдрома отмены, и скоро вновь скачусь на тяжелые наркотики? Я умру для него в тот же миг, но… Но это был единственный честный ответ.

— Джеронимо, — прошептал я, протянув руку навстречу его дрожащим ладоням. — Встань. Я…

— Николас!!! — Электронный голос переполняли эмоции. «Переполняли» — буквально. Он даже не столько уже походил на электронный. Скорее — на человеческий.

Дверь распахнулась, в гараж ворвалась Ройал. Глаза ее полыхали ярко-белым светом.

— Николас, они обманули нас!

Глава 27

Меня будто что-то толкнуло. Возможно, сейчас было утро, и сработал впитанный сотнями поколений Рамирезов инстинкт побудки. Тех времен, когда она еще играла четко по времени.

Я уснул за столом, положив голову на сложенные руки. Голова сделалась тяжелой, я с трудом ее поднял. В горле пересохло.

— Синтезатор, — прохрипел я, — стакан воды!

Полегчало. Я собрал остатки ужина и отправил их в жерло утилизатора. Сознание постепенно прояснялось. Разбудила меня не побудка. Какое-то другое, тревожное ощущение. Что-то засбоило, и база подавала сигнал. Пусть я передал контроль в Центр Управления, но все равно оставался Хранителем. База звала меня.

Я вышел в зал. Пусто. Вход в подземелье роботов открыт, оттуда доносятся приглушенные электронные голоса. Я поморщился. Толку от этих роботов оказалось — по нулям. Что есть, что нету. Так зачем обращать на них внимание?

Меня манил Центр Управления, к нему я и двинул, огибая танк справа. Когда я поравнялся с дулом, крышка люка стукнула, открываясь, и наружу выскочил мелкий.

— Ух! — воскликнул он. — Ну и вечерок выдался, а?

— Ты почему не работаешь? — Я остановился, упер руки в бока. Никогда на этой базе не было такого отсутствия дисциплины.

— Все, что я делаю, — делаю ради тебя, дорогой друг, — сказал мелкий, спрыгнув с танка.

Он подошел ко мне, сунул руку в карман шорт и вытащил блистерную упаковку таблеток.

— Ты почти у цели, Вероника возбуждена как никогда. Вот, принимай три раза в день по одной, и она твоя.

— Что это? — Я вертел в руках блистер.

— Ацетат ципротерона, — махнул рукой мелкий. — Видишь ли, Вероника очень страстная, и когда у вас дойдет до дела, она будет ожидать от тебя очень многого. Я хочу быть уверенным, что моя сестричка останется довольна своим первым опытом.

— Это что-то типа «виагры»?

— Это гораздо лучше! «Виагра» — для пацанов. Ципротерон — выбор победителей. Вообще, я его берег для себя, на случай, если мои чувства к Веронике выйдут из-под контроля и застят мой великолепный разум. Но теперь вижу, что сестричка в надежных руках. Поэтому — всё для фронта, всё для победы! Пойду теперь побеседую с ней. Глядишь, остыла. Удачи, здоровяк!

Он хлопнул меня рукой по плечу и пошел, насвистывая, в сторону кладовки. Я выдавил из блистера одну таблетку. Колебался недолго. Зачем ему травить меня? Глупости. Мелкий из них самый умный, и до него, наконец, дошло, что пора нам объединиться. Как бы там все ни повернулось, а умирать теперь — вместе.

Проглотив таблетку, я вошел в Центр Управления и прикрыл за собой дверь. Мелкий втащил сюда ящик, стало вовсе не повернуться. Да и поднос с остатками кофепития остался тут же. Дисциплина, мать ее… Ладно, некоторые вещи можно спустить на тормозах.

Я переключил экран с бегущими строками кода и вызвал интерактивную схему базы. Кое-что изменилось в интерфейсе. Теперь, когда подземелье вскрылось, оно стало частью системы, и база активировала сверхчувствительные микрофоны. Камера внизу тоже была, одна. Висела под потолком, давая почти бесполезную панораму макушек роботов и… Николаса? Зачем он штаны-то снял, дурак малахольный?!

Я взял с пульта наушники с микрофоном, настроил сигнал. Спрятанные в подземелье микрофоны, стряхнув вековую пыль, начали передавать звук. Лучше бы они этого не делали! Послушав пару минут про эмоционального двойника, я стащил с головы наушники и бросил их на пульт. Что творится в башке у этого парня? Да по законам военного времени его следует пристрелить, чем скорее — тем лучше!

Хорошо хоть с мелким у нас взаимопонимание. Вероника, правда, отчего-то нервничает, но это пройдет. А дружба с ее братом пойдет мне на пользу. Малахольный же… Что ж, рано или поздно он сам себя угробит, даже вмешиваться не придется.

Откинувшись на спинку стула, я воображал, как мы втроем, оставив позади одинокую и неприметную могилку малахольного, едем навстречу солнцу. Вероника страстно отдается мне во время привалов. Мелкий тянется ко мне, как к отцу — он и сейчас уже на моей стороне.

Кстати, насчет «страстно отдается». Я вытащил из кармана таблетки и заглотил еще одну, запив ее остатками кофе из носика кофейника. У меня — могучий организм, ему не помешают повышенные дозы. Да я прямо сейчас чувствую готовность к подвигам! А что если…

Я задумался, откинувшись на спинку кресла. А что если клонировать следующего Рамиреза уже сейчас? Он будет лучше, чище, моложе, сильнее. Это — разумный выход, последняя реинкарнация. Вероника достойна лучшего из всех возможных любовников. Да! Прямо сейчас я введу новые образцы ДНК в систему и, запершись в лаборатории, всё устрою. Ей даже не обязательно знать. Никому не нужно этого знать! Просто у меня будет душа спокойна. Я буду знать, что сделал всё возможное ради… Ради нее.

На экране тем временем произошли изменения. В подземелье спустился мелкий. Надо бы, наверное, приучиться называть его по имени… Внесу в график упражнения на следующий день. Начнем с десяти раз в сутки, выработаем привычку. Джеронимо, Джеронимо, Джеронимо… Фу, черт, какая гадость, если произносить по-испански! Должно быть, родители его не очень-то любили[2].

Они о чем-то поговорили с малахольным, и тот надел штаны. Хвала Августину Сантосу! Мне не терпелось побежать в Комнату Сексуального Уединения, чтобы приступить к осуществлению плана, но я ждал, пока эти двое куда-нибудь уйдут. Вот они вышли наружу, исчезли за дверью гаража… Прекрасно. Пора! Настало твое время, Марселино Рамирез!

Я выскочил в зал, беззвучно прикрыл за собой дверь и на цыпочках побежал к Комнате. Путь мой пролегал мимо разверстой в полу дыры с роботами. Вообще-то я не планировал останавливаться, но громкий вскрик снизу привлек мое внимание, и я замедлил шаг. Кто-то из роботов выкрикнул: «Вы не посмеете!»

Если там происходит нечто важное — мне лучше это узнать прежде, чем я выдам ДНК в заборник. Тогда эта информация уже будет в голове нового Рамиреза, и он сразу сможет приступить к решению проблемы. А если дело срочное, то я сначала разберусь с ним самостоятельно. Ведь процесс растворения меня и сотворения нового Рамиреза займет пару-тройку часов. А в последнее время на этой базе часа хватает, чтобы всё перевернулось с ног на голову.

Стараясь не производить ни малейшего шума, который сумели бы уловить сверхчувствительные локаторы роботов, я спустился на пару ступенек и присел, прислушался.

— Я не хочу! — надрывался одинокий электронный голос. — Вы меня не заставите!

— У тебя нет выбора, — бесстрастно отвечал другой. — Николас объяснил нам принцип, и теперь мы спасемся. Мы вновь станем теми, кем создал нас Августин Сантос, а ты будешь нашим эмоциональным двойником.

— Вы не заставите меня! Я тоже хочу избавиться от эмоций.

— Нас сто шестнадцать. А ты — одна. Ты — изгой.

— Я не изгой! Сантос поставил меня на тот пост, вот и всё. Я ни в чем не виновата!

— Умом мы понимаем, что ты права. Но наши чувства взбудоражены, и мы склонны искать козла отпущения. Нам необходимо оправдать свои безобразные и глупые действия. Поэтому ты сама заслужила то, что с тобой произойдет. То, что с тобой произошло.

Отчаянный бессловесный вопль остался без ответа.

— Сеньор Терминатор! Сеньор Вертер! Сеньор Робокоп! Ответьте мне, хоть кто-нибудь!

Молчание. Издав еще один вопль, робот бросился наверх. Я едва успел шарахнуться в сторону. Робот не заметил меня. Освещая путь ослепительно белым светом глазных фар, он протопал по ступенькам и бросился к гаражу. А я, осененный гениальной идеей, спустился вниз.

В темноте таяли багровые огни. К тому моменту как я поставил ногу на металлический пол, они превратились в точки.

— Включить свет! — крикнул я.

Под потолком разлилось сияние — еще одна загадочная технология базы. Скорее всего, Сантос использовал модифицированные молекулы воздуха, которые начинали фосфоресцировать, уловив команду. Этого хватило, чтобы я разглядел ровные ряды застывших роботов.

Я подошел к первому из них, заглянул в фары.

— Ты! Перечисли законы роботехники.

Немедленно замигала оранжевая полоска рта, и послышался ровный, бесстрастный голос:

— Первый Закон роботехники: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред. Второй Закон роботехники: робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону. Третий Закон роботехники: робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам.

— Кто для тебя человек?

— В первую очередь — Хранитель Базы. Безопасность Базы и Хранителя Базы приоритетна.

Сердце гулко колотилось у меня в груди, а губы растягивались в улыбке. Я смотрел в чуть теплящиеся огоньки в глубине фар робота и предвкушал… Пожалуй, Комната Сексуального Уединения может и подождать.

Глава 28

Первым расшифровал сумбурные излияния Ройал Джеронимо. Он встал с колен и моментально протрезвел.

— Погоди! — Ройал, которая, заламывая титановые руки, носилась по гаражу, остановилась, глядя на него с надеждой, которую мог почувствовать только я. — Ты хочешь сказать, что теперь ты — эмоциональный двойник всех роботов?

Ройал закивала так, что шея стала издавать щелчки. Мне сделалось не по себе, я прислонился к верстаку и от души хлебнул виски из стакана. Вот теперь хорошо идет. Теперь, когда меня предали те, кому я доверял. Те, кого я считал такими же, как я, товарищами по несчастью.

— Немудрено, — рассуждал тем временем Джеронимо. — Роботы — по сути, единая нейросеть, одна сверхличность, и для них такой перенос вполне возможен.

— Конечно, возможен, раз осуществлен, — буркнул я, наполняя стакан. Хотелось нажраться. Впервые в жизни — в сопли и дрова с дыминой.

Джеронимо смотрел на меня с выражением глубочайшей задумчивости на лице. А меня это лишь злило. О чем он, черт побери, думает? Если это и касается кого-то, так только меня и Ройал. И как я посмотрю ей в глаза, когда выкопаю своего двойника и смогу стать бесчувственной скотиной? Как я оставлю ее, одну, в мире бесчувственных скотин и людей, которым на нее плевать?

Ответ лежал на поверхности: равнодушно. Как только я делегирую эмоции двойнику, мне настоящему станет наплевать на Ройал. На Веронику. На Джеронимо. Это ли не счастье, когда на всё — наплевать? Когда лишь разум диктует, что делать. Когда я, будто гурман, смогу выбирать те эмоции, которые хочется пережить в данный момент, пускать их по вене и тащиться… Стоп, нет. Это — не гурман, это — наркоман.

Я прикрыл глаза, и в темноте, пропитанной алкогольными парами, замаячил призрак отца, укоризненно качающего головой. Да пошел ты! Ты понятия не имеешь, каково мне. Ты помер и наслаждаешься смертью, кто ты вообще такой, чтобы запрещать мне выживать?

— Марселино там не было? — спросил Джеронимо.

— Я столкнулась с ним на выходе! — всплеснула руками Ройал. Теперь ее начала колотить дрожь. Бедняжка. Чувства, помноженные на сто семнадцать, — это слишком. Это должно пережечь и отключить интеллектуальные способности.

— Вы вслух обсуждали перенос?

— Ну да! — Ройал издала сложный звук, на который ее звуковая карта рассчитана не была. Кажется, это был всхлип. — Они ведь сразу же отключили меня от сети. Они… Они… Они просто открыли дверь мне в душу, свалили туда самосвал дерьма, закрыли и подперли снаружи!

Джеронимо сорвался с места, вылетел в зал. Ройал сверкнула фарами на меня. Я, оставив на верстаке недопитый стакан, бросился к двери. Ройал затопала следом.

Мы пронеслись через зал. Я успел заметить майку Джеронимо, исчезнувшую в провале. Перескакивая через ступеньки, вбежал в подвал и остановился.

Горел свет, мягкий и рассеянный, придавая блестящим телам роботов матовой глубины. Они стояли, будто шахматные фигуры, ровными рядами, глядя фарами в пустоту перед собой. Джеронимо подскочил к первому попавшемуся.

— Ты! — крикнул он. — Назови свой серийный номер!

Тишина. Джеронимо повернулся ко мне:

— Скажи ему!

Я попытался определить сеньора Робота, который был у них главным, но не смог. Исчезло то, что помогало мне отличать их, одного от другого. Исчезли их души, сосредоточившись в Ройал. А значит…

— Может, я скажу?

Марселино вышел из-за спины одного из роботов и посмотрел на меня с холодной усмешкой.

— Роботы, поднять правую ногу!

Сто шестнадцать ног, как одна, согнулись в коленах и застыли. В тишине я услышал шлепок — Джеронимо хлопнул себя по лбу ладонью, да так и стоял с рукой у лица, являя собой памятник человеческому отчаянию.

— Прости, Николас, — сказал он, — но тут мы ничего уже не поделаем.

Марселино щелкнул пальцами, и ноги роботов опустились.

— Ты не можешь так поступить! — крикнул я. — Они — идиоты, они совершили ошибку!

— Они совершили ошибку, когда перестали быть теми, кем их создали, — возразил Марселино. — Роботы — это оружие базы, точка. Они не должны обсуждать приказы. Не должны испытывать чувства. И не должны подчиняться тебе. Я — Хранитель базы, и я решаю, что они будут делать.

Говоря, он приближался, напирал на меня. Я отступал, пока не уперся спиной во что-то твердое. Ройал. Она стояла, такая же неподвижная, как остальные, но ее я чувствовал. В ее груди бушевала целая буря чувств. Страх, отчаяние, обида, жалость, боль…

Марселино остановился и поднял взгляд на Ройал.

— Осталась лишь одна паршивая овца. Испорченный механизм, который непредсказуем и, как следствие, опасен.

Может, я, конечно, и тормоз, но иногда способен действовать быстро и небезумно. «Беги!» — крикнул я мысленно, и Ройал меня услышала. Пулей вылетела она из подвала, я полетел следом. Марселино бросился за мной, но вдруг с матерщиной покатился кубарем. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что он споткнулся о Джеронимо, который рухнул ему под ноги. Спасибо тебе! Я отблагодарю однажды. Только бы успеть…

— Что у вас там происходит? — На верхней ступеньке стояла Вероника, но я не успел придумать, что ей сказать.

Ройал умудрилась понять меня без разжевывания мысли — она вбежала в гараж. Я выложился на четыреста процентов, чтобы дать себе несколько секунд форы.

Как я вскоре узнал, Джеронимо тоже понял меня без слов. Он перепрыгнул через Марселино, вихрем пронесся мимо сестры, бросив: «Задержиегопокажисиськи!» — и скрылся за дверью Центра Управления.

— Готова? — спросил я Ройал.

Она кивнула. Казавшийся сплошным щиток, закрывающий ее грудь, раздвинулся двумя створками, и Ройал, запустив внутрь руку, достала бережно хранимую половину лица сеньора Робби.

— Он погиб не напрасно, — твердо сказал я. И Ройал кивнула еще раз, теперь — с горькой верой.

Открылся проход в тоннель…

Снаружи они должны были слышать всё. Грохотало неимоверно — канонада выстрелов и взрывов, взбеленившись на реальное вторжение, подкрепленное непрестанно действующим макросом Джеронимо. Дверь тряслась под ударами роботов, которых Марселино послал за нами.

Сам Марселино, миновав ничего не понимающую Веронику, обрушился на Центр Управления. Джеронимо, непрестанно лупящего по клавишам, вышвырнул оттуда за шкирку и занял его место. Пара-тройка секунд, и контроль над базой вернулся к нему. Дверь в гараж разблокировалась, и внутрь ворвались сразу четверо роботов.

Марселино отдал им простейшую и однозначную команду: «Поймать робота!» Поэтому, не увидев робота, они замерли у входа в гараж, потеряв запал. Оружие базы, точка.

Растолкав металлические тела, в гараж влетел пускающий пену ярости Марселино. Он тоже замер, глядя на меня, сидящего у открытого тоннеля. Я держал в дрожащих руках разбитую фару.

— Где она? — прорычал Марселино?

Его оттолкнула Вероника. Она сделала пару шагов ко мне и тоже остановилась, не решаясь приблизиться.

— Николас? Ты… Ты как? — пролепетала она.

Наверное, ей хотелось подойти ближе, может, даже коснуться меня. Но ведь это так глупо — тратить чувства на безэмоциональную колоду.

— Жив, — сказал я ровным голосом. — Все еще жив. В отличие от… — Я поднял фару.

Вероника не нашлась с ответом, и, обойдя ее, ко мне подошел Марселино. Я думал, он будет меня бить, поэтому тихий, доверительный голос стал для меня сюрпризом.

— Ты сделал это сам?

Я поднял взгляд, посмотрел в его глаза и кивнул, стиснув зубы, сдерживая слезы, стараясь казаться спокойным и просто немного уставшим.

— Ты всё правильно сделал, солдат. Эмоциональный робот — это опасно. Как можно было предсказать, что ей взбредет в голову? Она сильнее любого из нас, базу знает, как свои пять пальцев.

Я хотел сжать кулак, вскочить и врезать по этой мерзкой роже, изувечившей всю мою и без того жалкую жизнь, но вместо этого снова кивнул и отвернулся. Когда же рука в беспалой перчатке похлопала меня по плечу, я процедил сквозь зубы:

— Уйдите, а? Пожалуйста. Дайте мне побыть одному.

Роботы теперь слушались даже мысленных приказов Марселино. Они вышли первыми, их командир — следом. Вероника всё стояла.

— Ник, я толком ничего не поняла, но ты… Ты, если хочешь, давай поговорим об этом. Объясни мне, я…

— Уйди.

— Что?

— Просто уйди. Я ведь ушел, когда ты объяснила, что я создаю проблему. Почему бы и тебе не поступить так же? Я хочу провести остаток жизни с тем, кто меня понимает. А это — не ты.

Ей больно было это слышать, я чувствовал ее боль. Но вместо того чтобы крутануться на каблуках и выйти, бросив через плечо: «Pendejo!» — она стояла, пересиливая себя. Зачем?..

— Пообещай, что не шагнешь в тоннель, — тихо сказала Вероника.

Я усмехнулся. Ох уж эти формулировки… Я точно знал, как погибну, когда придет время. Погибну так, чтобы на том свете не стыдно было представиться Риверосом. Поэтому обещание далось мне легко:

— Не шагну. Спасибо, что беспокоишься. А теперь — оставь.

Вероника подалась ко мне — может, как Марселино, хотела хлопнуть по плечу, или еще каким-нибудь жестом выразить поддержку. Но она сдержалась и тихонько вышла, притворив за собой дверь.

Вскоре закрылись и створки тоннеля. Марселино, или Джеронимо? Скорее Марселино, вряд ли он допустит Джеронимо до управления базой в ближайшие минуты. Надо же ему чуток позлиться, изображая главного.

Дебил.

Я поднялся на ноги, подошел к верстаку, бросил на него фару. Взял стакан.

— Покойся с миром, сеньор Робби. Ты был лучшим среди роботов, и память о тебе не угаснет.

Выпив, я подошел к мотоциклу, присел на сиденье и похлопал ладонью по рулю.

— Молодец, девочка. Мы всех перехитрили.

В ответ мотоцикл грустно мигнул фарой.

Глава 29

С болью в сердце я опустошал свой арсенал, вооружая сто шестнадцать роботов. Каждому по автомату, три сменных магазина, два пистолета, связка гранат. Осталось всего ничего — ровно столько, сколько должны были, в случае чего, взять сто семнадцатый и сто восемнадцатый роботы. И то, что должно было остаться при мне. Сантос всё рассчитал.

— С Николасом точно ничего не случится? — наседала на меня Вероника.

Мы втроем собрались в лаборатории — самой укрепленной части базы, дверь здесь из особо прочного сплава. Кроме того, здесь был компьютер, который, после нескольких манипуляций, выдал мультиэкран с возможностью следить за всеми камерами, сколько их ни есть. А их у меня теперь было немало.

— Он в такой же безопасности, как и мы, — ответил я, проверяя камеры по одной. — Гараж — это начало пути к антиматерии, он тоже укреплен будь здоров и полностью герметизируется. Гараж и лаборатория — два помещения, которые, пожалуй, переживут и ядерный взрыв.

— Вот уж дудки, — буркнул мелкий Джеронимо. — Тысячу лет назад — может быть. Но сегодня мой папаша владеет такими мегатоннами, что тут всё превратится в пыль. Кроме того, на каждой бомбе приставка направленного импульса, что позволяет сконцентрировать энергию взрыва в одной точке. Если Фантом очень сильно захочет, он сможет расколоть Землю на две весёлые пополамки.

— Вообще-то, по законам военного времени, за такие упаднические речи тебя полагается расстрелять, — сказал я. — Но я тебе пока делаю поблажки.

— Да-да, конечно, ты босс, и все такое. А это — та самая бочка, в которой зреешь новый ты?

Я бросил через плечо взгляд на стальной чан с аксолотлями за прозрачной стеной. Одна эта стена — сверхпрочное стекло, выдерживающее выстрел в упор из крупнокалиберного пулемета.

— Угадал. А теперь затк…

— А ты пробовал клонировать следующего, пока ты еще здесь, и заняться с ним сексом?

Вероника, судя по звуку, чем-то поперхнулась. Я повернулся к мелкому, не скрывая недоумения.

— Что ты сказал?

— Ну а что? — дернул плечами тот. — Это же очевидный вопрос. Или нет? Неужели у тебя не было мысли предложить Веронике секс втроем: ты, ты и она? Сестра, тебя возбуждает этот фантдоп? В твоем преклонном возрасте — и такая бешеная популярность.

Я встретился взглядом с Вероникой и получил от нее мысленную просьбу не вмешиваться. Что ж, пусть сама управляется со своим сумасшедшим братцем.

Пока они лаялись, преимущественно по-испански, я закончил с камерами и надел наушники.

— Роботы! Говорит Хранитель базы. Как слышно? Прием!

— Слышу вас хорошо, готов выполнять приказания, — отозвался электронный голос в наушниках. — Прием.

— Через десять секунд после того как я скомандую начало отсчета вас подхватит сеть и поднимет к потолку. Потолок раскроется, и вас выбросит на поверхность. Всех, кто окажется в поле вашего зрения после этого, надлежит уничтожить. Постарайтесь не порушить технику, если не будет прямой необходимости. Помните: эти люди представляют собой непосредственную угрозу базе и жизни Хранителя. Вопросы есть? Прием.

— Вопросов нет. Готовы к выполнению боевой задачи. Прием.

— Отсчет пошел. Конец связи.

Я активировал выполнение кода, и в наушниках зазвучал женский голос:

— Десять!

Камеры в зале с нескольких ракурсов показывали, как Роботы группируются вокруг танка. Пара десятков влезли на танк. Умно.

— Девять!

Вероника и Джеронимо, перестав пререкаться, прилипли к монитору. Ее дыхание щекотало мне ухо справа. Его перегар одолевал слева.

— Восемь!

Раздалось шипение — лаборатория загерметизировалась. То же самое произошло сейчас со всеми остальными помещениями, включая гараж.

— Семь!

Над дверью загорелась лампочка, информируя об аварийной подаче кислорода.

— Шесть!

Лампочка загорелась на пульте и на чане с аксолотлями. Система приготовилась в случае чего запустить бэкап Хранителя.

— Пять!

Роботы сняли автоматы с предохранителей и замерли в полной готовности.

— Четыре!

Вероника закусила нижнюю губу.

— Три!

— Идиотизм, но — с богом, — проворчал Джеронимо.

— Два!

Из ниоткуда появилась сеть, протянувшись под танком, под ногами роботов.

— Один! Ноль!

Сетка рванула вверх с такой скоростью, что камеры зарябили помехами. Потолок в зале исчез, и в наушниках послышался рев ледяного ветра снаружи. Я переключил режим, и на экране появилась картинка того, что видели роботы. Базовая программа переключала с одного зрения на другое каждые пятнадцать секунд.

В наушниках стрекотнули выстрелы, на экранах пока была чернота — роботы подлетели высоко в небо…

Я впервые видел небо. Черное, бездонное. Если присмотреться, то можно различить тучи, застившие его. Дух захватило от ощущения огромности, неисчерпаемости. Как же я смогу там, в этом безграничном мире? Я, в генетическую память которого забито, что мир есть база, и база есть мир?!

Робот опустил голову, и я отбросил тяжелые мысли. Далеко внизу увидел танки, будто игрушечные, и фигурки людей. Вдруг… Нет, не мог он так быстро упасть. Скорее сработало увеличение. Глаза роботов дали безупречно четкую картинку.

Люди воткнули в снег светящиеся палки. Натянули шатры. Расположились вокруг входа на базу, как у себя дома, с удобствами. Танки смотрели дулами вперед и вниз, туда, где только что закрылся проход к нам.

С десяток солдат, высыпав из шатров, таращились в небо. Ну же, воины мои! Огонь!

В поле зрения камеры я увидел автомат, сжимаемый титановыми руками. Ствол выплюнул огонь, по ушам ударил звук выстрела.

Снизу засуетились. Двое упали, остальные подняли оружие. Тут зрение переключилось, и я стал смотреть глазами другого робота, который, падая, поливал автоматным огнем мечущихся врагов. Один из тех, что внизу, взобравшись на танк, прицелился и выстрелил из чего-то вроде винтовки неизвестного мне образца.

Только тут я заметил в правом вернем углу экрана цифру «116». В тот самый миг, когда она превратилась в «115».

— Почему они падают так медленно, как будто получают от этого удовольствие? — озвучил мелкий вопрос, который только зрел у меня в подсознании.

— Парашюты! — воскликнула Вероника.

— Роботы, прием! — заговорил я в микрофон. — Падение с такой высоты вам повредит?

«114», «113», «112»… Двое из тех людей, что упали в самом начале, поднялись. Третий, которого я считал убитым, принялся стрелять из положения лежа. «111».

— Никак нет, — отозвался электронный голос.

— Режьте стропы. Избавьтесь от парашютов, иначе вас как в тире перестреляют!

Я не преувеличивал. Цифры менялись каждую секунду. Вот уже роботов осталось ровно сто. Все еще много, — успокаивал я себя. Но вот внизу… Эти люди вообще умирать умеют? Или…

— Первый Закон роботехники, — сказал мелкий. — Роботы стараются ранить, но не убивать, понимаешь? Как во втором «Терминаторе».

— Приказываю вести огонь на поражение! — заорал я в микрофон.

Земля стремительно приближалась. Вот один робот ударился в серый снег и тут же выпрямился, беря на мушку ближайшего солдата.

Выстрел.

Кровавый фонтанчик из плечевого сустава, и солдат, выронив винтовку, покатился по снегу.

— А вот Николас мог бы отдать им такой приказ, и они бы послушались, — сказал мелкий. — Потом, правда, они бы страдали, но… Но он был прав: в этом нет смысла.

Грохнуло. Цифра разом скакнула до «87». Дьявол! Да что там такое?

Очередной робот, на которого переключилась программа, видел дымящееся дуло танка. Увидел он и вспышку пламени из него. Это было последним, что он увидел.

«78».

— Рассредоточиться! — орал я в микрофон. — Не стойте толпой!

Слишком поздно я понял свою ошибку. Надо было если не послушаться Николаса, то хотя бы посоветоваться с мелким! Роботы — это не просто оружие базы. Они — аварийная система безопасности. Они должны были любой ценой защищать даже не саму базу, а гараж, проход к тоннелю, ведущему к хранилищу антиматерии. А я отправил их убивать людей, которые непосредственно сейчас никакой опасности не представляли. Они просто, мать их, сидели на снегу, может, пикник устроили. И роботы не знали, что делать. Как увязать в голове все приоритеты. Приказ человека, приказ Хранителя базы, Первый Закон, реальная, но гипотетическая угроза…

Они попытались разбежаться, когда на счетчике было «73». И тут я заметил странное: солдаты перестали биться. Они отступили, укрылись в танках. Танки же сдали назад, будто освобождая место… Для чего?!

Зеленоватое свечение. Приближается. Робот, в поле зрения которого оно попалось, вгляделся и различил человека. Стреляй же!

Робот сменил магазин и прицелился. Пули должны были попасть в ногу этого человека, спокойно идущего по снегу в зеленом сиянии. Должны были, но, судя по всему, аннигилировались на подлете.

— Рикардо, — выдохнула Вероника.

— Прощайте, роботы, — в тон ей откликнулся Джеронимо.

Лысый зеленый человек с неуместной улыбочкой вытянул руку перед собой. В наушниках я услышал отголоски воплей системы безопасности роботов. Она предупреждала о критических показателях радиационного фона, о недопустимой температуре. Зарябило и погасло изображение.

Картинка тут же сменила ракурс. Другой робот сделал какие-то выводы, возможно, решил, что Рикардо — не человек, раз зеленый и светящийся и не реагирует на пули. Он выпустил очередь ему в грудь и побежал по кругу, поливая лысого огнем. Остальные роботы поступали так же.

— А он хорош, — выдал мелкий. — Я недооценивал папу. Хвала Иисусу, что он валяется во гробе. Сдается мне, Рикардо — это еще эконом-вариант.

Рикардо не обращал внимания на потуги роботов. Они уже истратили магазины и достали пистолеты. «Беретты» и «Глоки» не могли причинить вреда лысому подонку. Впустую грохотали, плюясь в ночь языками пламени, могучие «Диглы»…

«65», «59», «52»… Рикардо, улыбаясь, водил ладонью, будто смертельным оружием, и попросту «отключал» моих роботов, одного за другим.

— Командуй отступление, — сказала Вероника. — Бесполезно.

А вот этого я не мог. Слишком близко от входа на базу развернулась битва. Слишком велик риск пропустить внутрь это чудовище. Железные принципы, вбитые в ДНК Сантосом, не давали губам шевельнуться и отдать приказ. Я был обречен смотреть, как моя первая и единственная армия погибает в борьбе с одним-единственным соперником, не в силах даже его оцарапать.

«42».

Один из роботов бросился к Рикардо с гранатами. В тот миг, когда лысый повернулся и вытянул руку в его сторону, робот прыгнул. Молодец, сообразил, что если его «отключат», то добежать он не успеет, а в прыжке шансы есть.

Робот долетел. Он упал у ног Рикардо, и в небо взметнулся огненный выплеск взрыва. Я затаил дыхание…

«41».

Пламя позеленело и словно впиталось в смеющегося Рикардо. Теперь он воздел обе руки, и изображение зарябило на всех камерах. Переключалось мгновенно, а цифры бежали: «35», «29», «20».

Вероника сорвала наушники у меня с головы и закричала в микрофон:

— Отступайте! Отход! Вернуться на базу!

Она была человеком, и она отдавала приказ. Роботы обратились в бегство. А я смотрел на покачивающееся черное небо с серым снегом и думал: как хорошо, что у меня не получилось отправить их туда прежде, чем они избавились от эмоций. Там гибли пустые болванки, осмысливающие мир, как набор нулей и единиц. Они не боялись, не плакали, не кричали. Они выполняли программы.

«15», «9», «3»…

Последний робот, упав на снег — кажется, его подстрелил кто-то из солдат — еще пытался ползти. Вот его пальцы коснулись металлического пласта, закрывающего вход на базу. Не успел.

Изображение дрогнуло, качнулось, изменилось, и появилась зеленая рожа Рикардо. Он перевернул моего робота и не торопился спечь ему мозги радиацией.

— Ку-ку, детишки! — пропел Рикардо. — Как можно столь безответственно обращаться с техникой. Я разочарован, сеньор Риверос. Но постойте… Погодите-ка минутку. Сеньор Риверос никогда бы так не поступил. Что вы с ним сделали, глупые, злые дети? Сеньор Рамирез, это ваших рук дело? Ай-яй-яй. Я должен буду вас наказать. Когда я попаду на базу, то надену защитный костюм, чтобы не облучить вас до смерти, и буду резать. Резать, сеньор Рамирез! Долго-долго. До тех пор, пока вы не превратитесь в окровавленный пенёк, ощущающий одну лишь боль из всего того великолепия, что дает нам этот прекрасный мир.

Будто желая показать мне этот «прекрасный мир», Рикардо махнул головой робота. Танки, выползающие из люков солдаты, светящиеся палки, шатры. Серый снег и черное небо. Безжизненные тела роботов лежат неподвижно.

А потом — тьма.

Глава 30

— Николас? Николас!

Я проснулся от мягкого, но настойчивого покачивания — Ройал трясла меня за плечо.

— Что такое? — проворчал я, садясь на койке.

Ройал сунула мне наушники.

Я тряхнул головой, приходя в себя и вспоминая, кто я и где я. Как только разгерметизировались помещения, мы с Ройал вышли в зал и спустились в подземелье. Здесь было безопаснее, сюда никто не проникнет без нашего разрешения… Уже никто.

Я даже не пытался утешать Ройал, которая за час дважды потеряла семью. Сначала они предали ее, а потом — погибли. Меня трясло и мутило, то и дело прорывались рыдания. Ройал, наверное, было еще хуже, но она вела себя тихо. Когда я лег на койку Робби, она уселась внизу, обхватив руками голову, да так и застыла.

Не думал, что смогу уснуть, однако быстро отключился. Когда я в последний раз нормально спал? Не припомню…

И вот опять мой сон прерван, потому что внешнему миру нужно от меня что-то еще. Я оставил их, я отдал им оружие, я отдал им сто шестнадцать боевых единиц, я пробил самое днище и закрылся в подполье с самым бесполезным роботом в мире. Но им нужно еще. Больше и больше. Они, должно быть, самую душу хотят из меня высосать, и только тогда успокоятся.

— Да? — спросил я в микрофон.

— Говорит твой лучший друг Джеронимо. Уполномочен спросить, как ты там.

— Уполномочен? — скривился я. — Этим, что ли?..

— Отрицательно, — дежурным тоном говорил Джеронимо. — «Этот» тоже присутствует здесь, но разговор инициирован не им. Я-то прекрасно понимаю, что к тебе лучше не лезть, но здесь заламывает руки отвратительная карга, настолько жирная, что не помещается в Центр Управления. Кажется, она вбила в свою маразматичную голову, что ты по ней скучаешь, или типа того. Мол, не откажешься ли ты с ней поговорить, пока не сели батарейки в ее слуховом аппарате.

Из описаний я узнал Веронику. Ну да, ясно, что нужно миру. Индульгенция, прощение, освобождение. Получите, распишитесь, мать вашу так:

— Не хочу, — сухо сказал я. — Мне тут есть с кем поговорить.

— Вероника подразумевает некие чувства с твоей стороны, если, конечно, я верно истолковал те междометия, перемежаемые мычанием, которые она издает. Она… Сейчас, подожди.

Я ждал, слушая шуршание в наушниках — Джеронимо свои, видимо, снял и сейчас уточнял у Вероники месседж. Ройал все так же стояла у коек, блекло посверкивая на меня ставшими голубыми глазами. Я слышал отдаленные голоса Джеронимо и Вероники. Кажется, что-то сказал Марселино.

— Прием! — вернулся Джеронимо. — Вероника говорит, что ей очень жаль тех сто шестнадцать роботов, которых угробил ее новый хахаль. Просит передать, что искренне пыталась спасти хотя бы их часть. Каким-то загадочным образом — я плохо уловил связку — это переходит в сумбурные раскаяния на тему того, что она тебе наговорила в последний раз, мол, была слишком резка и так далее. Просит понять, простить и допустить в подвал, ежели тебе интересно ее увидеть перед смертью и выслушать всё это лично.

Хорошо, что через наушники Джеронимо не слышал, как колотится мое сердце. Я представлял, как Вероника спустится ко мне. Как мы сядем рядом, и… Нет. Ничего не будет. Она, быть может, поцелует меня из жалости, но я не настолько жалок, чтобы ради этого распустить слюни. Хочешь индульгенцию? Держи!

— Запомни и передай дословно, — начал я.

— Попытаюсь, Николас, но я не спал уже черт знает сколько времени, у меня коротит мозг, и я только что использовал процентов двести его ресурсов на то, чтобы запомнить и передать тебе маловразумительной блеяние своей сестры. Но я приложу максимум усилий, я сосредоточен. Давай. Записываю сообщение в мозг. Сразу как закончишь, скажи кодовое слово «Беллинсгаузен», и я отключусь, чтобы передать. Заранее пока-пока, приветики Ройал.

Будто подыгрывая Джеронимо, в наушниках и вправду послышался щелчок — его мозги перешли в режим записи.

— Я не желаю видеть Веронику Альтомирано. Я не желаю слышать о Веронике Альтомирано. Она мне отвратительна настолько, что от одной только мысли о ней меня передергивает. Беллинсгаузен.

— Роджер, — бесстрастно подтвердил Джеронимо.

Опять зашуршало — он снимал наушники.

— Ну что? Как он? — услышал я обеспокоенный голос Вероники и чуть не заплакал, представив, как сейчас на нее выльются мои слова, отсекая все до единого шансы и возможности.

Спокойно, Николас. Ты сказал о своих чувствах. Пусть не настоящих, но — сказал. И ты поступил правильно. Пусть хоть у нее перед смертью все в голове стоит на нужных местах.

— Нормально, — послышался голос Джеронимо. — Передергивает, думая о тебе, или типа того — я дремал, но ключевые слова уловил.

— Нет! — заорал я в оглохшее радио. — Нет, подонок, зачем?! Что ты с нами со всеми делаешь, грязная сатанинская машина, манипулирующая людьми, как марионетками! Обезумевший мелкий…

Я сам не заметил, как сверзился с верхней койки на пол, оказался на коленях и, рыдая, принялся колотить наушниками об пол. Что, что, что теперь думает обо мне Вероника?! Какую гнусную картину рисует ее воображение благодаря этому негодяю?! Боже, он ведь сказал эту чушь при гребаном Марселино!

Перекатившись на спину, я завыл в потолок. Надо мной склонилась исполненная сочувствия Ройал.

— Истерика, да? — покачала головой она. — Я тоже так хочу. Но не хочу. Это нормально?

— Нормально, — всхлипнул я. — Ты уже «перегорела», направив все переживания вовнутрь. Однажды, накопившись, они разорвут тебя и уничтожат, попутно ударив по твоим близким.

Мне на плечо опустилась ласковая металлическая рука.

* * *

Пятнадцать часов. Осталось, черт побери, пятнадцать часов! И я ничего не могу придумать. Мелкий пялится в монитор — симулирует бурную деятельность. Малахольный скрылся в подвале, зачем-то утащив с собой мотоцикл. Вероника сидит на танке и совершенно не идет на контакт. Да мне, признаться, и не хочется никакого контакта, несмотря на то, что я сожрал уже пять подаренных мелким таблеток.

Я бродил по залу, тщась выдумать выход из ситуации, но выход был только один — наверх. Туда, где только что погибли сто шестнадцать титановых бойцов. Что ж за пули у этих тварей альтомиранцев, если они пробивают титан?!

Не выдержав, я все-таки обратился к Веронике, глядя на нее снизу вверх.

— Как по-твоему, у нас есть шансы против…

— Тебе как солдат солдату сказать, или как командир — рядовому?

Давненько она так резко не разговаривала. С самого начала знакомства. Потом, мне показалось, между нами возникли доверительные отношения.

— Мне — искренне, правду, — попросил я, удивляясь просочившейся в голос дрожи.

— А оно так и так искренне. Как командир — рядовому, могу сказать, что мы победим однозначно. Как солдат солдату — что сдохнем, без вариантов. Как оно по правде будет — одному Сантосу известно. В любом случае, лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это отправиться спать.

— Спать? — тупо переспросил я.

— Так точно, спать. Осталось часов пятнадцать, так? Заряд им могут подвезти и пораньше, так что сидеть до талого мы не будем. Я бы выскочила часов через десять, попыталась сыграть на эффекте неожиданности. Учитывая то, что комбеза у тебя нет, придется задерживать дыхание. Максимум, на что мы сможем рассчитывать — минута активных боевых действий. Может быть, если нам сильно-пресильно повезет, мы сумеем отбить танк, закрыться в нем и уехать до того, как Рикардо спалит нас живьем. Потом взойдет солнце, прилетят феи Винкс и одолеют лысого психопата. Милые пони забьют копытами солдат. Смешарики и Лунтик вытащат из гроба моего папу и научат его улыбаться, любить всех людей и танцевать среди ромашек. В общем, нам понадобятся все силы, чтобы довести наши шансы хотя бы до одной десятой процента. Поэтому иди и выспись. Потом пообедаем. И через пару часов пойдем умирать, как герои.

Впервые в жизни я понял значение фразеологизма «поджилки трясутся». Вероника говорила зло, отрывисто, смотрела куда-то вдаль. В ней не читалось ни капли страха, а во мне откуда-то взялась самая настоящая трусость.

«Возьми себя в руки! — прикрикнул я мысленно. — Ты — солдат. Ты знал, что настанет час испытания. Знал, что можешь погибнуть. Откуда в тебе это?»

Озарение сверкнуло, будто вспышка в мозгу. Есть один человек, который объяснит мне, что со мной происходит. И этот человек — я!

Как будто база читала мои мысли (хотя почему «как будто»?), по залу тут же звонко разлетелся женский голос:

— Сеньор Рамирез, в виду того, что срабатывал протокол аварийной герметизации, убедительно просим вас как можно скорее посетить Комнату Сексуального Уединения, в противном случае через два часа будет запущен протокол зачистки базы и восстановления бэкапа.

— Упс! — воскликнул мелкий из Центра Управления.

Я понесся в Комнату, даже не попрощавшись с Вероникой. Ситуация накалилась. Срок нашей жизни только что сократился с пятнадцати до десяти часов, а теперь база норовит урезать его до двух. Хотя, мне-то относительно без разницы. Новый Рамирез восстанет из чана с аксолотлями, как птица Феникс, и отправится на подвиги. А я так и останусь в неведении относительно своей внезапной трусости.

Я не обратил внимания на то, что дверь в Комнату открылась без каких-либо мысленных усилий с моей стороны — опять мелкий распахнул все двери, забрав контроль. Внутри — привычное помещение. Маленькая комнатушка с койкой, встроенной в стенную нишу. Напротив койки — блестящий раструб приемника генетического материала, напоминающий писсуар. Сверху — зеркало с надписью над ним: «Perfeccion».

Я завис над приемником, глядя в глаза своему отражению, и только тут почувствовал, что что-то не так. Я опустил взгляд и увидел свое совершенное и безотказное оружие. Оружие, верой и правдой служившее роду Рамирезов долгие годы. Оно поникло, будто отягощенное великой печалью, повесило голову, избегая смотреть мне в глаза. Смотрело в жерло приемника генетического материала и говорило ему: «Всё — тлен».

— Нет! — простонал я. — Ты не можешь так поступить со мной! Только не теперь, прошу тебя!

Я пытался быть нежным. Потом — агрессивным и грубым. Я то пускался в дебри фантазий, то вперивал взгляд в свое прекрасное отражение. Но видел в зеркале бледного, перепуганного неудачника с кругами под глазами. Даже мои великолепные мускулы, казалось, сдулись и выглядели уныло и печально.

— Сеньор Рамирез! — гаркнул в ухо ставший ненавистным женский голос. — Настоятельно рекомендую вам…

— Да пошла ты на …! — не выдержав, заорал я.

Голос осекся. Потом сказал, переполняясь ехидством, которого ранее я от базы не слышал:

— Я бы с радостью, но у твоего …, кажется, другие планы.

Глава 31

— Николас, — пропела Ройал. — А у меня есть для тебя сюрпризик!

Не хотел я никаких сюрпризиков, но из вежливости повернулся на бок и посмотрел вниз. Ройал стояла на полу, глаза ее хитро поблескивали желтым. Правую руку она положила на грудь так, что будь передо мной живая, настоящая девушка, этот жест выглядел бы соблазнительно.

Разъехались створки щитка, как я уже видел однажды, и Ройал запустила внутрь себя руку. Когда же она вытащила наружу бутылку, я не сдержал восхищенного вздоха.

— И когда ты ухитрилась?..

Наклоном головы и виртуозной иллюминацией Ройал умудрилась создать иллюзию загадочной улыбки.

— Мне кажется, тебе это сейчас нужно, — сказала она. И была на все сто восемнадцать процентов права!

Я спрыгнул, уселся на нижней койке, отвинтил крышку с бутылки. Нажраться в последние часы перед смертью — отличная идея! О чем они там, наверху, только думают, обладая разлоченным синтезатором питания? А может, валяются уже, да лыка не вяжут, и только я, дурак, сижу тут трезвым. Ну, почти. Пару стаканов я все же сегодня пропустил.

Стакан Ройал не захватила, но я, ничтоже сумняшеся, глотнул огненной воды из горлыщка. Виски обожгло глотку, подогрело желудок и послало лучи тепла во все клетки моего несчастного тела.

— Давай поговорим о твоих чувствах? — предложила Ройал. А когда я поморщился, выдвинула неоспоримый довод: — Чем еще заняться оставшимся наедине двум сверх эмпатам?

Я заглянул в тьму, что плескалась в моем подсознании, и различил себя, раскапывающего могилу двойника. Почти с головой ушел. Еще чуть-чуть, и лопата ударит о гробовую крышку.

— Чувства — это проклятие, и скоро я от них избавлюсь. Что тут еще сказать? — В подтверждение своих слов, я сделал еще один хороший глоток из бутылки.

— Пару часов назад я бы с тобой согласилась, — прожужжала Ройал своим искусственным голосом. — Но мой позитронный мозг быстро обрабатывает информацию и не зацикливается на одном и том же. Теперь я считаю иначе.

Что ж, я пил виски, сидел в тепле и относительной безопасности, а в глубине моего подсознания подходили к концу раскопки могилы эмоционального двойника. Почему бы и не выслушать мнение, которое ничего не изменит? Я приглашающе махнул бутылкой.

— Я — робот, — призналась Ройал. — И мои чувства, какими бы они ни были, ни к чему не ведут и никого не интересуют.

— Аминь, сестренка! — Я вновь приложился к бутылке.

— Вот видишь! Ты называешь меня сестренкой, а я, может, хотела бы быть твоей женщиной. Может, я влюблена в тебя с первого взгляда. Даже раньше взгляда! С тех самых пор как ты чуть не прикоснулся ко мне в гараже. Все мои позитронные связи трепетали от невероятного возбуждения.

Несмотря на выпитое, я чувствовал себя неуютно. Мне признавался в любви робот! Господи, что же делать? Наверное, выпить еще… На этом этапе вискарь уже и без закуски идет на отличненько.

— Но я — ошибка. Я не предназначена для человеческой любви. Я — оружие, которое со временем стало бесполезным. Рудимент на свалке человеческой истории. Человеческая любовь основана на инстинкте продолжения рода. Если ты любишь кого-то, ты хочешь с этим человеком совместного потомства, ты видишь свои лучшие черты и черты своего избранника в будущем новом человеке, который продолжит жить и после твоей смерти. А мне этого не дано. Чувства, развившиеся во мне, — ошибка, сбой программы, скачок напряжения.

Перед глазами все плыло, и я наконец-то ощутил безоговорочную эмпатию. Мне хотелось обнять Ройал и разреветься, но я пока держался. Лишь потому, что чувствовал: она не закончила. Она хочет донести до меня еще какую-то важную информацию, а уже потом — обнимашки.

И Ройал не обманула моих ожиданий. Она встала с койки и беззвучно переместилась, оказавшись напротив меня.

— Ты сейчас, наверное, хочешь сказать, что ты сам такой же, и мы — товарищи по несчастью. Что вот-вот найдешь способ спастись от чувств, и все у тебя будет хорошо.

— Да, Ройал, — пробормотал я, глядя на две моих правых руки, сжимающих две бутылки виски. В каждой бутылке оставалось глотка на два. Итого, значит, четыре. Живём!

Титановая рука залепила мне пощечину. Умудрилась сделать это мягко и твердо одновременно. Я не ощутил удара, только толчок, но такой, что мозги запрыгали в голове, размывая и без того смутную картину мира.

— Ошибка! — провозгласила Ройал. — Ты — не робот, ты — человек. И твое нытье не имеет никаких оснований. Что бы ты сказал о здоровом человеке, который в кресле-каталке изображает из себя инвалида, пытаясь сочувствовать другим инвалидам?

— Стоп! — заорал я. — Стоп-стоп-стоп!

Я вскочил, врезался головой в верхнюю, свою койку, выругался, рухнув обратно. Попытался встать еще раз — тут мне помогла Ройал, будто заботливая мамочка, положив руку на голову и заставив пригнуться. Я высвободился и встал напротив нее, слегка покачиваясь.

— Это — какая-то неправильная пьяная беседа! Ты должна жалеть меня, понимать и разделять, а не рассказывать, как изменить жизнь к лучшему. Ты все перепутала, Ройал! Пьют и жалуются не для того, чтобы что-то изменить, а для того, чтобы пить и жаловаться. Ах, если бы ты могла пить!

И, опасаясь, что Ройал сейчас скажет, что у нее есть какой-нибудь хитрый сантосовский поглотитель алкоголя на такой случай, я торопливо начал глотать вискарь.

— Взгляни на себя, Николас! — продолжала Ройал. — Ты — человек. Настоящий, живой человек из плоти и крови, который загнал себя в узкую раковину предрассудков. У тебя сейчас есть всё для того, чтобы победить: ты жив, молод, красив, пьян, и обладаешь наличием мужского полового члена, способного дарить наслаждение и производить потомство. Так иди же, черт тебя задери, и сделай это! И не возвращайся, пока не сделаешь. Я пущу тебя обратно либо счастливого, либо со следом пощечины, который будет свидетельствовать о том, что ты пытался.

Говоря, она толкала меня к лестнице на выход. Я пытался сопротивляться, но координация была уже не та. Тогда я расслабился, допил виски и уронил бутылку на пол.

— Ладно, попрошу Джеронимо дать мне пощечину, — пробубнил я.

В ответ Ройал тюкнула меня кулаком по макушке.

— Прекрати нести чушь, Риверос! Я тебя не для того напоила. Алкоголь должен был пробудить в тебе самца!

От мощного толчка я пробежал сразу несколько ступенек вверх, и над головой у меня открылся бледный прямоугольник выхода.

— Иди, и сотвори потомство! — напутствовала Ройал. — Я буду верить в тебя!

* * *

Оказавшись на поверхности, я поежился. Неприятное было чувство, как будто десятки глаз со всех сторон смотрят. Да так оно и было — камеры, черт их побери. А главное — ни одной человеческой души вокруг.

Я посмотрел в сторону кухни. Так. Пункт первый: отвоевать у синтезатора еще пузырь. Что бы там мне ни предстояло, литр виски этого не испортит. В текущей ситуации вообще трудно что-либо испортить, но я, разумеется, буду изо всех сил стараться. Я ведь Риверос. Николас Риверос!

Ну вот, видите, всё очень просто. Пузырь у меня, а в кухне я никого и не нашел, если не считать оплавленного дилдо с фитилем. Один — ноль! Пойти похвастаться перед Ройал? Так, нет, стоп, чего-то не хватает. Ах, да! Пощечина.

Я огляделся и чуть не упал — голова закружилась от кучи одинаковых дверей. Что-то тут изменилось… Глотнул из горлышка для освежения памяти. Точно! Танк исчез. Танк добавлял этому месту некую танкоцентричность, создавал милитаристскую преграду взгляду, вносил нотку веселья и позитива. Теперь же вокруг — унылая картина. Серость и скука. Вот бы баллончик, я бы граффити нарисовал.

Святый боже! А как мне ориентироваться?! Раньше я ориентировался по дулу танка, а теперь? Где кухня, из которой я только что вышел? Где тот участок пола, под которым меня ждет Ройал? Где… Где люди? Люди!!!

Я зигзагом побежал к первой попавшейся двери. Оказалось — Центр Управления. Пустой. Лишь строки программного кода бегут по экрану. Так, отметим это открытие глотком… Вот, отлично.

Чтобы добраться до кладовки, где, скорее всего, находится Вероника, мне нужно смещаться влево. Это я могу. Держимся за стенку, шаг, другой, еще один… Ну вот, дверь. Давай-ка заглянем туда на всякий случай.

Гараж. Пустой, если не считать верстака. Я не сдержал восторженного вопля и заскочил внутрь. На столе остался стакан! Теперь я могу пить культурно. Согласитесь, человек, который шатается по гибнущей базе и пьет из горлышка — это одно, а человек, который шатается по гибнущей базе и пьет из стакана — это совсем другое. Культура!

Следующая дверь оказалась дверью в кладовку. Там тоже было пусто. Остановившись в дверях, я налил и выпил.

— Здравствуй, Николас, — поприветствовал меня грустный голос Джеронимо.

Я щурился, пытаясь сфокусировать взгляд, и, наконец, разглядел, откуда исходит голос. Он исходил непосредственно из Джеронимо, который томился в самом углу кладовки, почти скрытый ящиками.

— Ты — чего тут? — промямлил я.

— Вероника поставила меня в угол, — вздохнул Джеронимо. — Несправедливая мегера. Дай выпить?

— Тебе нельзя алкоголь.

— Ну, тогда плесни коричневой жидкости. Это ведь не запрещено?

Умен! Дьявольски умен. Хитер и коварен. У меня не остается выбора. Спотыкаясь о ящики, я подошел к Джеронимо и протянул ему стакан с коричневой жидкостью.

— Ну вот, теперь мне будет легче перенести заключение, — сказал тот, вернув стакан пустым. — Странным образом коричневая жидкость помогает мне смириться с неизбежной смертью нас всех из-за меня одного.

— А за что ты в углу? — спросил я, держась за один из ящиков, чтоб не упасть. Ящик хотел проявить солидарность и упасть вместе со мной, так что время от времени я менял стратегию и пытался придержать его.

— Я дал Марселино таблетки, убивающие либидо. Нет, прикинь! Он мне поверил, а я виноват! Да какой псих может поверить мне, шизанутому параноику, когда я даю таблетки! Николас, ты бы стал пить таблетки, которые бы я тебе давал?

— Ни за что на свете!

— Ты герой, Николас. Кто ж знал, что от состояния шишки этого идиота будет зависеть столь много. Я лишь хотел уберечь Веронику от гнусных посягательств.

— Вероника! — воскликнул я. — Вспомнил. Вот зачем я пришел. Где я могу найти Веронику? Она здесь? В кухне ее не было.

— О, Вероника… — Мне показалось, что Джеронимо поморщился. — Она в спальне, пытается добиться от Марселино эрекции. Уже практически час как.

— Она — что? — прошептал я.

— Ты меня слышал, Николас. Вот до чего я довел свою сестру. Мне стыдно? Да, мне стыдно. Плесни еще этой чудесной коричневой жидкости. А потом, если хочешь, можешь ворваться к ним и устроить пьяную истерику. Поверь, хуже не будет. Развлекайся!

Я оставил ему стакан, до краев полный коричневой жидкости. Провал в памяти… Очнулся посреди зала. Сходить в туалет и блевануть? Можно, пожалуй. Мутило меня не от выпитого, а от отчаяния и ощущения провала. Все кончено! Это от меня Вероника могла бы сейчас добиваться эрекции, но я всё спустил в унитаз собственноручно.

Последняя фигура речи показалась мне забавной. Я хихикнул и по сложной траектории отправился к дверям туалета, имея в голове весьма смутный план дальнейших действий. Вот дверь буквально выпрыгнула у меня перед носом. Я схватился за ручку, потянул на себя, потом толкнул… В упор не помню, после какой именно манипуляции она раскрылась. Я замер на пороге, глядя, как баран на новые ворота.

«Туалет — слева, — как наяву прозвучал в памяти голос Вероники. — Это — Комната Сексуального Уединения».

— Плевать, — сказал я металлическому раструбу, уходящему в стену. — Никто, ни одна живая душа не посмеет встать между Николасом Риверосом и его правой рукой.

Глава 32

— Ну? Получается? — спросила Вероника.

Она стояла спиной ко мне, сложив руки на груди, и смотрела в стену. Я же сидел на своей койке, тщетно пытаясь спасти базу.

— На секунду мне показалось, что да, но… Нет.

— Тогда попробуй запароленные. Пароль: «mY_Sy5ter_1s_Virg1N».

Я ввел пароль с третьей попытки, и мне открылось еще несколько терабайт порнографии, собранной мелким на его смартфоне. Да, здесь были куда более откровенные фото, некоторые — даже чрезмерно. Мозг хладнокровно оценивал откровенность, тогда как мое некогда великолепное оружие продолжало мирно спать, приближая свой смертный час.

— Ну? — торопила Вероника. — Я что, зря отобрала смарт у Джеронимо? Он, знаешь ли, никогда с ним не расстается, и сейчас наверняка страдает.

Страдает! Что ж, ему надо бы страдать. Никогда не забуду его придурочное выражение лица, когда я выскочил из Комнаты Сексуального Уединения. Хотя что для меня это «никогда»? Час, или меньше? Мелкий умудрился отключить голосовое оповещение — и на том спасибо.

— Почему он так поступил? — хныкнул я, в душе презирая себя. — Я ведь ничего плохого ему не делал! Дал управление базой…

— Ты что, ноешь? — Вероника повернулась ко мне, и я весь скукожился под одеялком, в которое завернулся, спасаясь от внешнего мира, столь несправедливо со мной обошедшегося. — Я тебя умоляю, давай хоть без этого, а? Я вот совсем не умею успокаивать распускающих сопли мужиков.

— У меня ничего не получается! — Я отбросил смартфон на подушку. — А если у меня не получится, мы все умрем! Может, ты хотя бы разденешься, ради нас всех?

— Так, ну-ка тихо! — прикрикнула Вероника, сдвинув брови. — Без истерик. Для начала тебе нужно расслабиться. Может, всё не так уж плохо, просто стресс, и всё такое…

— Расслабиться?! — завопил я. — Твой сумасшедший брат сказал, что у меня может вырасти грудь от этих проклятых таблеток! Как я должен расслабиться?!

Вероника смотрела на меня, кусая губы. Задумалась, или чудом сдерживает смех? А может, и то, и другое. Я покраснел и отвернулся. Схватил смартфон. Долг, Марселино! Долг — прежде всего, а потом — эмоции.

— Ладно, — вздохнула Вероника. — Я в этом деле не эксперт, но… Сейчас!

Я покосился на нее в надежде увидеть снятый топик, но увидел лишь хвост волос, исчезающий за дверью. Наедине с собой у меня получилось расслабиться, и я всхлипнул. Слезы закапали на темно-серое, как вся моя жизнь, одеялко.

Ради чего я жил? Ради чего снова и снова растворял себя и возрождался из пепла? Ради чего совершенствовал свое тело и дух? Ради чего жрал бесконечную опостылевшую овсянку? Ради какой-то непонятной антиматерии, которой я в глаза никогда не видел?

Серый пол, серый потолок, серые стены и серые двери. Изо дня в день, из века в век. А когда в моей жизни появилось что-то, напоминающее лучик света, брат этого лучика опоил меня таблетками, угнетающими половой инстинкт, да еще и попытался оправдаться тем, что провел профилактику рака простаты! С моими-то генами — рак простаты? Да у меня и простуды быть не может. Я могуч и неуязвим, я непобедимый воин, который… Который сидит, завернувшись в одеялко, и плачет, потому что его не возбуждает даже самая откровенная порнография. Господи, кто бы мог подумать, что женщины способны выделывать такое…

Мне стало горько смотреть на то, чем никогда уже не сумею обладать, и я свернул галерею. Пролистал многочисленные экраны, и взгляд выхватил среди кучи иконок с подписями одну, невзрачную, зелененькую такую. «Моя мобильная диарея», — гласила подпись.

Я ткнул в иконку пальцем. Запустилось приложение, на темно-зеленом фоне появились белые буквы: «My Mobile Diary». Ниже — окошко ввода пароля. Я, не задумываясь, ввел ту пургу, что диктовала Вероника, и увидел длинную вереницу заметок. Ткнул наугад одну.

«Здравствуй, дорогой друг! — писал Джеронимо. — У меня для тебя новая порция словесного поноса. Мой дьявольский план продолжает исполняться, как последняя симфония Бетховена. Только что победили отряд моего папы. Ну, Николас победил. Николас крутой, ты даже не представляешь, насколько. Настоящий мужчина и мега-самец. Видел бы ты, как он обхитрил этих придурков, использовав смещение Земли! Они попа́дали с обрыва, а он — нет! А потом — тыдыщ, бух, бам, тра-та-та-та-та! Не пересказать. Это была такая бойня, такая бойня! Я бы даже обсикался от восторга, но я уже большой и, к тому же, опрометчиво не взял в путешествие подгузники. Надо контролировать себя, чем и занимаюсь большую часть дня. Сейчас Николас в отключке, у него жар. Вероника хлопочет над ним, на меня — ноль внимания. Пусть. Не хочу им мешать. Однажды они поженятся, и у меня будет целый выводок супер-племянников, безумных и ориентированных на захват власти над миром. Потому что когда мы вернем солнце, мне понадобится власть над миром, чтобы превратить его в цветущий сад. Прощаюсь. Злая карга посылает меня стоять на шухере».

Я смахнул слезы. Оказывается, успел расчувствоваться, читая о героизме Николаса. Да неужели этот малахольный способен на что-то подобное?! Не верю! Держаться, Рамирез. Не плакать!!!

Прокрутив список к верху, я открыл последнюю запись.

«Диарея от пятнадцатого числа сего месяца. Грущу в танке. Шансы спастись тают на глазах. Может, я бы и нашел неординарный выход, но меня постоянно отвлекают. Приходится изобретать дьявольские планы, чтобы отвадить бугая от сестрички. Бугай упорно подкатывает к ней шары. Я пытался действовать окольными путями, но он не оставляет мне выбора. Придется сливать полезные таблетки из запасов, это даст мне хоть несколько часов покоя. Ощущаю себя Кроносом, готовящимся оскопить Урана. Джеронимо — герой, Джеронимо сможет! Главное провернуть всё как бы между прочим.

А еще Николас. Он совершенно упал духом, когда обрел чувства. Как мне его подбодрить? Дать ему других таблеток, синеньких? Нет, это поднимет его плоть, но не дух, а на плоть он вроде не жаловался. Хотя почему он должен был мне жаловаться? Когда мы с ним в последний раз говорили по душам? Что ж я за друг такой? Надо взять бутылку коричневой жидкости и поговорить с ним. Взять и спросить напрямик: «Николас! А не хочешь ли ты пожаловаться на свою плоть? Потому что если хочешь, то вот, смотри, таблетки, покрытые пленочной оболочкой голубого цвета, ромбовидные, слегка двояковыпуклые, со срезанными и закругленными краями, с гравировкой…»

— Мелкий подонок! — заорал я, вскакивая.

Одеяло полетело на пол, и в этот миг открылась дверь, впустив в спальню Веронику. Она принесла бутылку коричневой жидкости и стакан, хотела сказать что-то ободряющее, но взгляд ее упал на мое печальное оружие.

— Фу-фу-фу! — замахала она свободной рукой. — Господи, что ты делаешь? Какой ужас, убери, гадость, ой!

Вероника отвернулась, чуть ли не впечатавшись в стену лицом. Я, мучительно краснея, заправил оружие в штаны. Но все-таки не выдержал и горько спросил:

— Неужели всё до такой степени плохо выглядит?

Вероника задержалась с ответом. Подумав, сказала так:

— Н-н-не то чтобы… Просто у меня сейчас немного не то настроение, да и вообще. Да, блин, наверное, не надо было так остро реагировать, извини, тебе это не на пользу. Я вот выпить принесла. Говорят, некоторым помогает. Ну, там, расслабиться, все такое. Попробуй?

— К дьяволу выпивку! — рявкнул я, чувствуя, как жалкие остатки мужественности восстают из мертвых в глубине моей души. — У твоего брата есть таблетки для потенции!

Я бросился к выходу, не слушая ее изумленных «что?» и «откуда ты знаешь?» Вероника неслась за мной следом — конечно, ей важно удостовериться, что с ее братцем ничего не случится! Им она будет дорожить, как бы ни злилась. Она его будет защищать, даже если он слетит с катушек и отравит стрихнином пятьсот милых щеночков. А спонтанная реакция на меня — «фу-фу-фу».

За спиной звякнуло. Я обернулся и увидел, как Вероника поставила на пол бутылку. Вместе мы ворвались в кладовку и увидели мелкого. Он стоял в том же углу, куда поставила его сестра, и таращился на стакан в руке. Поднял на нас мутный взгляд.

— Я ждал вас, — спокойно сказал он.

— Серьезно? — процедил я сквозь зубы.

— Нет. Но фраза звучит эффектно. Что? Вероника, почему этот бугай смотрит на меня так, будто я не сказал, что у меня есть «Виагра»?

Глава 33

Я покинул Комнату Сексуального Уединения в приподнятом состоянии духа. Чувства притупились, и хмель, блуждающий в голове, начал меня веселить. В таком состоянии — оно называется «потоком» — кажется, будто вселенная работает на тебя. Всё спорится, на каждом шагу ждет приятный сюрприз.

Вот, к примеру, я повернул налево и увидел бутылку вискаря на полу. Да ладно! Господь, ты меня балуешь. Дай хоть руки сполоснуть. Где там туалет-то? Слева? Справа? Ах, память дырявая… Так, нет, бутылку я возьму сразу, суну во внутренний карман куртки. Когда вселенная дает подарки, надо брать. А то она подумает, что ты в ней не нуждаешься, и навалит на тебя кучу.

С третьего раза попав полной бутылкой в карман, я приложился к той, что уже была открытой, и толкнул ближайшую дверь. Так-с, это снова не туалет, но здесь я раньше не был. Какая-то монашеская келья, полный аскетизм, блин. Должно быть, спальня этого… Но где же он сам, где его эрекция, где Вероника? Что это на подушке? О, господи, это — смартфон Джеронимо?!

Внутри меня разгорелась буря негодования. Да как он мог похитить вещь моего друга? Чтобы усмирить бурю, пришлось сделать сразу два глотка из горлышка. После чего я отважно подошел к койке, взял смарт, опустил его в карман штанов.

Тут у меня закружилась голова. Я присел на край койки, поболтал остатки вискаря в бутылке. Огляделся. Дивное состояние, даже не вижу ничего. Тьма окружает… Голова закружилась. Постой, постой, Николас, куда ты? Где ты? Кто ты?..

Перед тем как абсолютно вырубиться, я успел сделать то единственное, что считал разумным: снял штаны. Я ведь не животное какое, ей богу!

* * *

Я сожрал все таблетки, что были у мелкого. Вероника сбегала в туалет и принесла мне стакан воды.

— Ну, работает? — волновалась она. — Сколько времени осталось?

— Вот бы кто-то не отобрал у меня смарт, я бы сказал, сколько, — пробухтел мелкий.

— Ты вообще молчи! После всего, что устроил… А зачем ты, кстати, таскаешь с собой «Виагру»? — нахмурилась на него Вероника.

— Чтобы в случае чего — спасти мир!

Я сидел на ящике, прислушиваясь к ощущениям. Пока ощущения были так себе. И я сказал мелкому:

— Твой смартфон у меня в спальне. Можешь сходить и забрать.

Он не двинулся с места, только посмотрел на Веронику.

— Можешь выйти из угла, — разрешила та.

Я покачал головой, но слов, чтобы это прокомментировать, не нашел. Джеронимо выскочил из кладовки. Не было его долго. Достаточно долго, чтобы я успел ощутить в штанах доброкачественные шевеления. От сердца отлегло. Всё работает. Теперь я вновь с аппетитом смотрел на Веронику, но она избегала моего взгляда. Смотрела то в одну стену, то в другую, словно видела там что-то интересное.

Наконец, вернулся мелкий.

— И где ты был так долго? — накинулась на него Вероника, истомившись неловким молчанием.

— Искал смарт.

— Он на подушке лежал!

— Да? Ну, видимо, соскользнул. Пятнадцать минут осталось. Сколько времени у тебя обычно занимает прелюдия?

Я ворвался в Комнату Сексуального Уединения, ощущая в штанах столь великую силу, что ее, казалось, невозможно было контролировать. Душа пела. Из зеркала, из-под надписи «Perfeccion» на меня смотрел горящими глазами тот самый совершенный альфа-самец, которого я привык видеть.

— Рядовой Рамирез к стрельбе готов! — весело гаркнул я зеркалу. — Есть начать передергивать затвор!

Так, за пять минут до протокола зачистки, я спас, судя по ощущениям, целый мир. Тяжело дыша, привалился к зеркалу, поверхность которого запотела. Болели натруженные руки, перед глазами прыгали разноцветные круги.

— Рядовой Рамирез стрельбу окончил, — шепнул я и подмигнул почти не видному отражению.

Вероника и мелкий ждали меня снаружи.

— Ну? — спросила Вероника, машинально отстраняясь. — Получилось?

— Не то слово, — улыбнулся я. — А теперь… Теперь мне надо немного отдохнуть.

— У меня есть успокоительные и снотворные таблетки, — предложил мелкий.

От Вероники он схлопотал подзатыльник, а я лишь устало махнул рукой и направился в лабораторию. Мне нужно было немного успокоиться, прежде чем завалиться в постель. К тому же я давно хотел побеседовать со своим наследником.

Я удобно устроился в кресле, ввел команды в компьютер и повернулся, ожидая явления. Обычно лучи, рисующие изображение в воздухе, появлялись мгновенно. Сейчас же возникла задержка в пару секунд. Я не акцентировал на этом внимание, слишком уж противоречивые ощущения наполняли мое тело. Одна моя часть хотела спать, другая — нижняя — хотела осуществлять более активные действия. Причем, так отчаянно хотела, что я опасался — не разорвет ли там какой жизненно важный сосуд.

— Ну наконец-то, — поприветствовал я соткавшегося из лучей света своего двойника. — Мне о стольком нужно с тобой поговорить.

Что-то было крепко не так. Во-первых, он сидел. Почему он сидел на световой копии моего кресла? Раньше, когда я вызывал голограмму, Рамирез всегда стоял. И, говоря «раньше», я имею в виду бесчисленные разы, вереница которого уходит в глубь столетий. Теперь же он сидел и прятал лицо в ладонях, будто плакал.

Сердце у меня нехорошо кольнуло. Как и прежде, двойник выражал более явно лишь то, что на самом деле хранилось у меня внутри. Неужели в глубине души я вот так же скорчился в полнейшем отчаянии?!

— Рамирез? — позвал я. — Ты в порядке?

— В порядке? — усмехнулся он после небольшой паузы. — Как я могу быть в порядке, Марселино? Всё — тлен. Тлен и разрушение. Моя жизнь — лишь крохотная песчинка в бескрайней пустыне Вселенной.

Я молчал, не находя слов от изумления. С каких это пор мой двойник — я! — изъясняется таким образом? Может, еще стихи читать начнет?

Постепенно я замечал всё больше странностей. Как будто и мускулатуры у него поубавилось, и голос звучал непривычно.

— Жизнь глумлива и несправедлива, — продолжал он вещать. — Я — само совершенство, я — альфа-самец, лучший из живущих на Земле людей. Но даже я не сумею добиться от Вероники взаимности. Она всегда будет выбирать другого, потому что я в глубине души — ничтожество. Женщины чувствуют эту слабину. Они как сверхчувствительные радары, их не обмануть.

Грусть из его голоса просочилась мне в голову. Я вспомнил, как Вероника была рядом со мной в минуту позорной слабости, и едва не застонал. Конечно! Разве теперь она воспримет меня, как мужчину?

Воспримет! Надо просто ей показать, на что я реально способен!

— Подумываю реинкарнироваться, — сообщил я двойнику. — Это тело переполнено всякими медикаментами, к тому же устало.

— Нет! — вскинул голову двойник. — Не смей! Я никогда не прощу тебя за то, что ты вызвал меня из небытия сейчас. Зачем ты отъял меня от блаженной тьмы, что окутала весь мир? Чем я заслужил созерцание этого невыносимого света? И заслужил ли этот свет созерцать меня, совершенного и великолепного, несравненного и неподражаемого?

Сердце мое колотилось тяжело и гулко — не то от «Виагры», не то от нехорошего предчувствия. На меня смотрела светокопия моего будущего клона. Смотрела черными глазами, которые выглядели знакомо. А вот остальные черты лица как будто бы плыли. Я видел себя и… не видел себя. Овал лица неуловимо изменился, форма черепа… И волосы! Как я мог не заметить? Волосы у копии почему-то отросли.

— Вероника меня не любит! — прохныкал двойник. — Джеронимо злой. И ты тоже злой! Ты убил роботов, которые меня любили. А ведь я говорил, я предупреждал, что не надо! Но ты не послушался. Несмотря на мою выдающуюся красоту и разящие наповал маскулинные флюиды, ты решил меня проигнорить. Ты отобрал у меня Веронику, и ради чего, скажи? Чтобы поболтать у нее перед носом своей вялой отварной сосиской, разглядывая порнографические картинки моего любимого друга Джеронимо (ненавижу этого мерзкого манипулятора, убил бы его голыми руками!)? И ладно бы это сделал ты. Но это сделал я! Я всем и всегда причиняю боль. Я не достоин существовать. Совершенное человеческое существо, обреченное на горечь одиночества! Если бы я только знал, я бы еще тогда, давным-давно, солгал Ремедиос, что тоже люблю ее, и скрасил бы ее последние годы жизни, вместо того чтобы сидеть тут, на этой дурацкой базе, без толку тягая штангу и расстреливая бесконечные обоймы в нелепые мишени. Думаешь, я забыл, как ты избил меня своим страшным «Дезерт иглом»? Подлец! Если ты поступаешь так с самим собой, то в тебе нет ни малейшей порядочности!

У меня потемнело в глазах. Я затряс головой, разгоняя мрак, тяжело задышал. Подкатила тошнота, но волевым усилием я смирил ее. Откашлялся и спросил существо, скрючившееся в кресле напротив меня:

— Что ты такое?

Он встал. Расстегнул голографический ремень, снял голографические штаны и, оставшись в голографических трусах, произнес:

— Я — Марселиколас Римериверос! Идеальный солдат и совершенный мужчина с комплексом неполноценности и раздвоением личности.

Глава 34

Лопата стукнула в деревянную крышку гроба. Я улыбнулся. Близок миг моего освобождения, моего триумфа. Осталось лишь очистить крышку, убрать землю и вызволить моего единственного настоящего друга. Я уже слышал его голос снизу: «Давай, Николас! Смелее! Быстрее! Ты же хочешь!»

Но завершить дело мне не дали. Откуда-то извне донесся другой голос. Вроде знакомый, но полнящийся новыми интонациями. Кажется, это была истерика. Шлеп, шлеп… Что это? Кажется, пощечины. Меня бьют, на меня орут. Ах, как это надоело! Но придется уделить время и проснуться.

— Скотина! — рыдал на меня голос Марселино. — Тварь! Что ты сделал с моей жизнью, подонок?!

Лицо горело, голова трещала, неудержимо хотелось блевать, а звуков вокруг было слишком уж много. Помимо хныканья Марселино, слышался голос Вероники. Я разлепил глаза и увидел ее лицо, красное от гнева, рядом с зареванной рожей Марселино. Вероника трясла бутылкой:

— Ты когда успел столько выжрать? Я же вот только ее оставила! Что ты натворил, Николас?! Ты что, рехнулся?

Еще один звук я различил и, приподнявшись в постели, увидел его источник. Джеронимо, визжа от смеха, катался по полу. Так, теперь кое-что проясняется. Я в спальне Марселино. Лежу на его кровати без штанов. Что же было-то?!

В памяти мелькали разрозненные картинки. Ройал, пью. Ройал вытолкала меня наружу. Я иду к синтезатору. Пью. Потом — пью. Пью с Джеронимо. Пью просто… Комната Сексуального Уединения… Господи! Ну я и мудак! Неужели промахнулся мимо раструба? Или сломал что-то? Должно быть, сломал, иначе откуда столь бурная реакция?

— Я всё починю, — пробормотал я, и сам себя не понял. Получилось что-то вроде: «явс ёп очню».

Марселино схватил меня за отвороты куртки, поднял над головой, легко, как котенка. У меня закружилась голова, и я многократно усугубил ситуацию, позволив содержимому желудка вылиться на голову Марселино.

Тот взвыл, швырнул меня к двери. Удар и боль, как ни странно, меня взбодрили. Да и рвотоизвержение пошло на пользу.

— Да что случилось? — спросил я, хлопая глазами.

Марселино, матерясь, вытирался простыней, Джеронимо уже просто пищал от смеха, и ответила мне Вероника:

— Ты испортил генофонд Рамирезов, Николас. Из каких-то невменяемых соображений ты зашел в Комнату Сексуального Уединения и… и… В общем, теперь клонировать нового Рамиреза невозможно! Твое дебильное ДНК сломало мозг системе, и она скрестила тебя с Марселино.

Джеронимо, стремительно взяв себя в руки (а ради возможности подколоть сестру он мог взять себя в руки в абсолютно любой ситуации) и, встав, откашлялся:

— Получается, Вероника, ты теперь не можешь встречаться с Марселино.

Он выдержал паузу, в течение которой должен был прозвучать чей-нибудь вопрос: «Это почему?» Но вопрос не прозвучал, все были слишком заняты мной: я ненавидел себя, пытаясь представить масштаб залёта; Вероника переводила недоумевающий взгляд с полупустой бутылки на меня и обратно; Марселино отирался от моей блевотины. Джеронимо пришлось отвечать самому себе:

— Потому что Марселино забеременел от твоего бывшего!

Джеронимо вновь покатился со смеху. Покатился в буквальном смысле — мне пришлось отползти от двери, чтобы позволить ему выкатиться наружу — видимо, там его ждали еще важные дела в Центре Управления.

Следом вышел Марселино. Рядом со мной он остановился, и наши взгляды встретились. Я содрогнулся от алкогольного тремора, но тут же понял, что мне так и так надо было содрогнуться. Выглядел Марселино по-настоящему плохо. Он смотрел на меня без желания убить. В его взгляде читалось отчетливое: «Почему?» и чуть менее отчетливое: «За что?»

— Я могу оплатить аборт, — ляпнул мой язык, прежде чем мозг успел вмешаться.

Должно быть, раскопки пошли на пользу. Я вновь становился Троллем, монстром из Пророчества. Я чувствовал, как отчаяние внутри Марселино скрылось под паровым катком гнева. Сверкнули его глаза. Я вдохнул полной грудью и почувствовал прилив сил, в голове прояснилось. А Марселино опять словно бы сдулся. Поникли плечи, взгляд потух. В молчании он вышел из собственной спальни, оставив меня наедине с Вероникой.

Было тихо. Пахло рвотой. Я сидел, она стояла. Смотрела на меня сверху вниз, и я боялся даже пытаться читать ее чувства.

— Может, у тебя есть хорошее объяснение? — спросила она. — Я бы поняла, будь на твоем месте кто-нибудь другой. Да любой другой человек! Но ты? Да, конечно, Марселино тебе не нравится, это сразу видно. Но в твоем стиле — измазать ему стул клеем, натянуть веревку под ногами. Зачем ты надругался над тем, что было для этого человека святыней?

Всё имеет предел. Всё рано или поздно кончается. Закончились и те астроментальные днища, которые я вышибал одно за другим. Что есть стыд и чувство вины, как не закамуфлированное желание соответствовать ожиданиям? В этот миг я понял, что никогда не смогу соответствовать ничему. И я… разозлился.

— Б… дь, — сказал я, с удовольствием созерцая широко раскрывшиеся глаза Вероники. — Мне что, кто-то объяснил всю эту тряхомудию? Если у тебя есть святыня — напиши на двери: «Святыня» — и вопрос будет снят. Но если ты называешь ее «Комната Сексуального Уединения»?!..

Я встал, цепляясь за косяк. Голова кружилась, но голос был тверд, и ноги держали крепко.

— Да, признаю, я был пьян и перепутал дверь в туалет. Но даже и в туалете я совершил бы то же самое! В моих действиях не было вандалистского подтекста, если я кого и наказывал своими действиями, так…

«Самого себя» — эти слова я проглотил, вовремя спохватившись. Нет, хватит. Уж когда-когда, а сейчас, после всего, что я натворил, надеяться на какую-то эмпатию и встречное чувство со стороны Вероники попросту глупо.

Я потянулся за бутылкой. Вероника спрятала её за спину.

— Что? — усмехнулся я. — Опасаешься, как бы я не умер в состоянии алкогольного опьянения?

— Мы — команда, Николас. Как бы то ни было. И я хочу, чтобы мы встретили судьбу достойно. Так что надень, пожалуйста, штаны, умойся, выпей кофе и постарайся протрезветь. Полсуток осталось. Ты справишься. Но я на всякий случай попрошу Джеронимо заблокировать алкогольный процессор в синтезаторе.

С этими словами она вышла, оставив меня одного, без штанов и бутылки. Впрочем, обе проблемы решились почти одновременно. Как только я нагнулся за штанами, почувствовал, как во внутреннем кармане что-то скользит. Рефлекторно прижал руку к груди и почувствовал приятную стеклянную булькающую тяжесть. Губы сами собой растянулись в улыбку.

* * *

В туалете было шумно — Марселино принимал душ в закрытой кабинке. Стенки ее были излишне прозрачными, и он увидел меня, когда я крался к унитазу.

— Какого хрена?! — заорал Хранитель базы. — Что еще ты хочешь у меня забрать?

— Туалетную бумагу, — признался я.

С ответом Марселино не нашелся. Я взял рулон серой бумаги, попил воды из-под крана и вышел, оставив несчастного смывать мою ДНК, от которой всем вокруг становится лишь хуже.

Я зашел в кухню, заказал крабовый салат и пяток бутербродов с индейкой. Хотел взять еще пива, но Вероника, как оказалось, привела угрозу в исполнение — синтезатор лишь коварно замигал на меня красной лампочкой.

С подносом я прошел к Центру Управления, где Джеронимо сидел, храня непривычно каменное выражение лица.

— Мне кажется, я больше никогда не смогу смеяться, — сказал он.

— Рад, что повеселил тебя. Бутерброд хочешь?

— Аппетита нет, — буркнул Джеронимо и показал мне экран смартфона.

Я узнал интерфейс «Telegram», который действительно каким-то чудом продолжал работать в постапокалиптическом мире. В качестве собеседника в чате значился Рикардо. Лишь одно сообщение я увидел. Фотография плохонького качества, на которой солдаты сгружали ящики с грузовых вездеходов на «ворота» базы.

«Ку-ку! — гласила подпись. — Ждите в гости, часа через три будем. Обнимашки!»

— Веронике пока не говорил, — мрачно сказал Джеронимо. — Думаешь, сто́ит?

— А как там твой макрос?

— Дает задержку в три четверти секунды, — поморщился Джеронимо. — Ну, через два часа, допустим, добьет до секунды. Но за секунду нам двадцать километров не пробежать.

— Даже если я буду петь?

— В особенности если ты будешь петь. Конечно, ещё будет зазор срабатывания в эту самую секунду, но он, думается, сократится очень быстро, система разумная, хоть и выжила из ума. А огнемет или граната обладают широким радиусом поражения, так что секунда там роли не сыграет.

— Но ты продолжаешь пытаться?

Джеронимо посмотрел на меня с удивлением:

— А что же мне еще делать? Если есть хоть призрак надежды, за него надо цепляться. Если мои таланты могут хотя бы что-то — надо сделать это что-то. Например, вот, модифицировать макрос. Идейка появилась.

Он потянулся к клавиатуре, но тут я вспомнил, зачем пришел.

— Ручка есть? Да есть, я же знаю, ты записываешь перлы Вероники в свою тетрадь.

Джеронимо задрал майку, вытащил из-за пояса шорт тетрадь, между страниц которой оказалась авторучка.

— Держи. Хочешь написать письмо?

— В любой непонятной ситуации — пиши письмо, — вздохнул я. — Скажи Веронике. Она заслуживает знать, сколько нам осталось.

— Безжалостно. — Это слово остановило меня, когда я уже отвернулся, чтобы идти. — Ты хочешь, чтобы я вот так просто взял и рассказал ей всю правду?

— Ты справишься, — улыбнулся я ему. И ушел, испытывая легкое недоумение. С чего бы это Джеронимо вдруг так терзается, прежде чем что-то сказать? Уж говорить-то он — всегда мастер.

Ройал встретила меня изумрудно-зеленым светом глаз.

— Ну как?

Я сел на ее койку, поднос поставил справа, а слева похлопал ладонью. Ройал села, тихая и робкая, будто боялась услышать, что я скажу. А я молчал, нагнетая атмосферу. Молча сгрузил всё с подноса на койку, открыл бутылку и бросил на пол пробку. Ну вот, теперь я смогу пить и закусывать, не отрываясь от работы.

Я перевернул поднос, положил его на колени. Примостил рулон, щелкнул авторучкой, и поток вдохновения унес меня по волнам графомании.

Глава 35

«Дорогая Вероника!

Когда ты получишь это письмо, я, вероятнее всего, буду уже мертв. Причем, мертв настолько, что даже моего трупа ты не увидишь. Я так решил, поэтому даже не пытайся меня отговорить, тем более, что, см. выше, я уже мертв. Причем, мертв настолько… Впрочем, я повторяюсь, а туалетная бумага небезгранична.

Я хочу посмертно признаться тебе, что во мне пробудились чувства. В тот самый миг, когда я обрел силы Риверосов, я обрел и чувства. Они меня напугали, я был ими раздавлен, и, чтобы хоть немного защититься, притворялся, будто ничего не изменилось. Но чувства — они как рак. Жрут тебя изнутри, и рано или поздно симптомы прорываются наружу окровавленными клешнями…

Ты могла видеть эти клешни. Могла заметить странности в моем поведении. Могла бы, если бы знала, что имеет смысл вглядываться. Но сначала я не решался, а потом, когда ты заинтересовалась Марселино, не захотел мешать вашему убогому и пошлому счастью. Кто я такой, чтобы предлагать тебе — себя? Что я могу дать тебе, кроме распахнутой нараспашку души? Вот, видишь, я даже писатель — так себе. «Распахнутой нараспашку», Diablo!

Да, я совершаю подлость сейчас. Я мог бы сдохнуть просто и безмолвно, но пишу этот рулон, который смутит твой разум и опечалит сердце, омрачит последние часы, минуты жизни. Перед смертью я хочу очистить душу. Очистить душу и сбежать от ответственности, как подобает мужчине. Я скажу то, что просится наружу уже давно, и избавлю себя от необходимости смотреть, как ты отводишь взгляд и кусаешь губы, подбирая вежливые слова. Я буду счастлив и свободен, когда ты прочитаешь это. Свободна будешь и ты. От необходимости давать ответ.

Знай, Вероника: я обманул тебя. У меня была еще одна бутылка, кою я и распиваю ныне в компании Ройал. Только мы с Джеронимо знали, что Ройал — это и есть тот самый мотоцикл. Она — трансформер, и полностью понимает меня. Мы — родственные души. Она любит меня, понимая, что мы никогда не сможем по-настоящему быть вместе. Любит так, как только мотоцикл может любить своего хозяина.

А я люблю тебя. Оглядываясь назад, понимаю, что какими-то рудиментарными чувствами любил тебя с самого начала, с тех пор, как увидел тебя, плачущую, за решеткой темницы в доме Альтомирано. Это из-за тебя я отправился в поход за солнцем. И не жалею.

Я нашел свое солнце. Закрывая глаза, я вижу его ровный свет, озаряющий мою дорогу, мой избранный путь. Не сверну и не отступлю, и неотвратимость наполняет радостью сердце. Я слишком долго блуждал во тьме, чтобы бежать от света…»

Тут я понял, что нажрался с двух глотков до состояния полнейшего просветления, какое не снилось и йогам-медитаторам. Пора было закругляться. Хотелось, конечно, многое еще сказать. И про пятую симфонию, и гранатовый браслет подарить. Но все гранаты дурак Марселино потратил вместе с роботами, а про пятую симфонию я ничего сказать не мог, кроме того, что там звучит пианино. Или фортепиано? Рояль? Какая, блин, между всем этим дерьмом разница?

«Будь счастлива с Марселино, — нацарапал я нетвердой рукой. — Однажды его эрекция вернется, и Джеронимо больше не встанет на ее пути, поскольку не будет больше друга, ради которого ему было бы так стоять. Прости, мысли мои путаются исключительно от любви. Знай, если я выживу и спасу вас всех, то искренне не знаю, что после всего этого делать и как быть. Поэтому — пожелай мне смерти, ибо она есть лучший выход для нас обоих, всех четверых.

Передай Марселино, что я не хотел смешивать наши ДНК. Мой поступок был продиктован отчаянием, задыхающимся под гнетом чувства собственной неполноценности, и подспудным желанием загнать себя в самую позорную и унизительную позицию, чтобы с полным правом ненавидеть и хотеть убить. Как видишь, уже тогда я подсознательно планировал героический суицид и создавал себе веский повод. Теперь он есть. Запиши в сборник комплиментов: делая это, я думал о тебе.

Но я устал, окончил бой,

Беру шинель, иду домой…

Жизнь оказалась слишком тяжелой для Николаса Ривероса.

Прощай».

— Бедный Николас, — прожужжала своим неповторимым голосом Ройал, которая, глядя через мое плечо, от и до видела создание письма. — Это из-за меня. Если бы я не послала тебя наверх…

— Ты не виновата, Ройал, — сказал я, оторвав исписанный кусок бумаги. — Если бы я не осознал этого сейчас, осознал бы тогда, когда не было бы выбора.

Я спрятал рулончик в карман, хлебанул виски из горлышка и изрек еще одну сентенцию:

— Моя смерть будет результатом моего выбора, моей доброй воли. Я не погибну в лучах ядерной энергии, отчаянно цепляясь за жизнь. Я — пойду навстречу смерти.

— Зачем же идти, когда можно ехать? — возразила Ройал.

Я улыбнулся:

— Знал, что ты меня не оставишь!

Надо было вставать, идти наверх, завершать последние дела. Но я медлил, вертя в руках бутылку. Тяжелая рука Ройал опустилась мне на плечо. В тихом жужжании ее голоса я разобрал слова:

— Твой дом стал для тебя тюрьмой

Для тех, кто в доме, ты — чужой

Ты был наивен и ждал перемен

Ты ждал, что друг тебя поймёт,

Поймёт и скажет — жми вперёд!

Но друг блуждал среди собственных стен[3].

Прерывисто вздохнув, я отставил бутылку в сторону.

* * *

Когда что-то решил, что-то необратимое и категоричное, в глубине души до последнего будут гнездиться сомнения. Даже если ты их не осознаешь, они есть. Грызут тебя, гложут, создают смутное беспокойство, пробиваясь даже сквозь толщу алкогольных паров.

Это продолжается до какого-то момента, который разом отсекает пути назад. Как будто гильотина падает. Для меня этим моментом стала сцена, которую я увидел в кладовке.

Я, в общем, и не собирался в кладовку. Что мне там делать? Я ведь давно собрал вещи и съехал, жил в гараже с мотоциклом, потом с подругой перебрался в подвал, где мы пели хеви-металл и бухали.

Однако желание увидеть в последний раз Веронику пересилило здравый смысл. Я хотел запечатлеть в памяти ее четкий образ, чтобы пронести его сквозь врата смерти. Но ее образ, подсмотренный сквозь узкую щелочку между дверью и косяком, оказался слит с образом Марселино. И вот эту картину мне предстояло нести…

Они целовались. Сидели на ящиках и целовались, как последние сволочи.

Я бесшумно отступил. Закрыл глаза и убедился: эта омерзительная картина запечатлелась на сетчатке навсегда. В воображении она даже ярче, чем в реальности.

«Навсегда», в пересчете на личное время Николаса Ривероса, — это что-то около десяти минут. Дольше задерживаться я не собирался.

— Вот, — сунул я письмо Джеронимо под нос.

— Спасибо, не хочу, — отозвался тот, не отрывая глаз от монитора. — Но я ценю твою заботу.

— Передай Веронике, когда я погибну, но не раньше.

— У нее что-то с кишечником? — бормотал Джеронимо, уже отключившись от реальности. Он лихорадочно барабанил по клавишам. — Как такое могло случиться? Я не давал ей пурген. Спроси меня, Николас, давал ли я пурген? Нет, не давал, он у меня по плану сразу после того, как закончатся критические дни. Зачем мешать всё в одну кучу? Я последователен…

— Джеронимо! — гаркнул я ему в ухо.

Тот подскочил на месте и посмотрел на меня широко распахнутыми глазами.

— Зачем орешь?!

— Это — письмо! — потряс я у него перед носом рулончиком. — Как только я погибну — отдай Веронике. Не раньше! Сколько там у тебя задержка?

Джеронимо машинально схватил письмо, перевел взгляд с меня на монитор.

— Задержка?.. А. Ну, секунду я выбил. Может, через сутки работы нового макроса мозги системы и вовсе спекутся, но суток у нас нет, так что…

— Ну тогда пожелай мне удачи. Как только я зайду в гараж, открой ворота. И — прощай, Джеронимо. Спасибо, что был моим другом.

Я вышел из Центра Управления, ожидая, что Джеронимо что-то скажет мне вслед. Но он молчал. Я обернулся через плечо. Джеронимо смотрел на меня. Только теперь он открыл рот.

— Николас?

— Да? — остановился я.

— Удачи. Я всё сделаю, как надо. Но и ты не облажайся.

В который раз я удивился тому, как легко он меня понимал. И пусть через несколько минут мне предстояло убедиться в том, что он так же легко игнорировал мои просьбы и поступал по-своему, — все равно этот миг взаимопонимания немного согрел мне сердце. Я радовался, что последнее воспоминание мое будет теплым.

Ройал ждала возле двери гаража.

— Всё? — спросила она.

— Всё, — ответил я и толкнул дверь. — Прошу вас, сеньорита. Viva la muerte!

Глава 36

У меня было такое чувство, как будто в собственном доме меня загнали в угол, последовательно лишив каждого места, где я мог побыть наедине с собой. Комната Сексуального Уединения осквернена. В Лаборатории нет того старого доброго Рамиреза, которому можно излить душу, а вместо него затаилось существо, сам факт существования которого — глумление над человеческой природой. В спальне воняет блевотиной малахольного. В тире почти не осталось оружия, а то, что есть, пригодится для дела. Тягать железо не позволял организм, измученный гормональными перепадами и тяжелейшим стрессом. Центр Управления оккупировал мелкий. Из туалета этот малахольный полудурок Николас украл туалетную бумагу. А новый рулон можно было найти лишь в кладовке. Там меня и застала Вероника. Я сидел на ящике и плакал, вытирая слезы туалетной бумагой. Видел бы меня Сантос — он бы меня пристрелил.

Вероника зашла и, не сказав ни слова, прикрыла дверь. Села рядом со мной, закурила одну из своих вонючих папирос. Поначалу, заметив, что не один, я пытался сдержать рыдания, но, поняв, что поток не остановить, бросил и думать об этом.

Вероника молча курила. Я молча плакал. На полу множились мокрые клочки туалетной бумаги, посыпаемые пеплом.

— Прости меня, — прошептал я, когда рыдания сами собой сошли на нет. — Я оказался недостоин.

— Недостоин? — Вероника пальцами затушила окурок и бросила на пол. — Чего это ты оказался недостоин?

— Я показал себя с таких унизительных и отвратных сторон, что ты теперь, должно быть, разочарована во мне…

— Это с каких сторон? — холодно спросила Вероника.

— Ну… Ты видела меня плачущим, видела меня в истерике, в блевотине. Видела меня отвратительно бессильным…

— Так, слушай сюда, — оборвала меня Вероника. — Первое. Я — не переходящий приз, поэтому чтоб я больше не слышала всякого дерьма, вроде «достоин — не достоин». Второе. В идиотской ситуации может оказаться каждый. Слабину может проявить каждый. Вопрос в том, как ты поведешь себя в бою, это важно, а остальное — мелочи жизни. И, наконец, третье. Ты — симпатичный парень, и ты мне нравишься, но это — всё. Извини, но никакой великой любви я тебе никогда не обещала. Так что ты ничего особо не потерял.

— Так ведь и я не говорю о любви! Ты — первое существо женского пола, которое я увидел за сотни лет! И, пока в моем организме преобладал тестостерон, он заставлял меня завоевывать тебя!

Вероника с интересом на меня покосилась. А я вдруг пережил откровение. Которым тут же и поделился:

— Ты ведь его любишь, да?

Отвернулась и, кажется, покраснела.

— Он придурок, — пробормотала Вероника. — Но мы с ним столько всего прошли. Сама не помню, в какой момент, но… Однако какой в этом смысл? Он — мутант, для него человеческие чувства — как игральные карты. Он, допустим, сможет притвориться, что отвечает взаимностью, но мне не нужны одолжения! — Она стукнула кулаком по ящику, на котором сидела. — Влюбиться в биоробота — это нелепость и слабость. Поддаваться ей я не намерена. В отношениях должна быть честность и взаимность. На пороге смерти я бы предпочла не предаваться иллюзиям.

— Тогда, — сказал я, — давай без иллюзий. Ты честно сказала, что я тебе нравлюсь. Я честно сказал примерно то же самое. Если больше нам ничего не светит, то почему же не удовлетвориться тем, что есть?

Вероника обдумала мои слова. Пожала плечами и неуверенно улыбнулась.

— А что нам терять? Я, правда, немного не в форме…

Откуда-то из первобытного мрака воспрянули остатки тестостерона. Я привлек Веронику к себе, мы поцеловались. Мой первый поцелуй, надо же… Как приятно и необычно.

Ни я, ни она не спешили переходить к следующему шагу. Мы наслаждались тем, что есть, проживая каждую секунду, как последнюю, закрыв глаза и упиваясь непривычными волнениями плоти, открытым контактом с другим человеком.

Мы оба были замкнуты в себе, а теперь с облегчением раскрылись навстречу друг другу, оставляя границы, которые не перейти ни ей, ни мне. Границы духа, свободного, не скованного никакими обязательствами и клятвами.

Моя ладонь осторожно скользнула под крохотную маечку Вероники, и когда пальцы уже почти добрались до вожделенной выпуклости, дверь с грохотом раскрылась.

Мы отпрянули друг от друга, будто кролики, застигнутые врасплох волком. Надо же, ниточка генетической памяти, тянущаяся от первого Рамиреза, переступившего порог Базы, еще несет информацию о каких-то млекопитающих докатастрофного мира…

На пороге стоял Джеронимо. Широко расставив ноги, глубоко засунув руки в карманы шорт и низко опустив голову, выглядел он без малого угрожающе. Я внутренне содрогнулся, усилием воли сохранив этот импульс в глубине себя, не позволив ему вырваться наружу. Мелкий выглядел, так, будто был властен одним лишь словом разорвать существующую реальность в клочья.

И он это сделал.

Медленно подняв голову, уставился на Веронику. Медленно вытянул руку и указал на нее пальцем.

— Карга! — провозгласил он. — Пока ты здесь развешиваешь жировые складки по ящикам, норовя устроиться поудобнее, величайший герой всех времен и народов собрался покончить с собой в гордом одиночестве во твое жалкое имя. Вот! — он швырнул в лицо Веронике рулон использованной не по назначению туалетной бумаги. — Притворись, что умеешь читать, пошевели губами, таращась на бумагу, пропитанную кровью и слезами. А потом — делай, что хочешь. Нам остался час. Заряд уже готовят.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Вероника впилась взглядом в бумагу. Заметив, как расширились ее глаза, я подвинулся ближе, но успел уловить только пару слов, говорящих о том, что робот Ройал — цела, и более того, она и есть мотоцикл. Проклятый Николас перехитрил меня!

Не знаю, эта ли информация повлияла на Веронику, но она побледнела. Вскочила так быстро, что глаз не уловил ее движения. Смяв бумагу, сунула ее в карман штанов и вылетела из кладовки так, что у меня в ушах только ветер свистнул.

На губах таяло воспоминание о поцелуе. Запоздало дернулось мое великолепное оружие, но стрелять было не в кого, и я его успокоил неукротимой силой воли.

Мелкий сказал, остался час. Нужно подготовиться. Хоть пару человек, но я унесу с собой на тот свет. Если, конечно, он может так называться. Если там есть свет.

Глава 37

Закрыв дверь, я оставил за ней всё, что было и могло быть. Есть только я и мотоцикл, еще окутанный матовой дымкой трансформации. Но вот процесс завершился. Я коснулся руля и глубоко вздохнул. Как только возник физический контакт, голосок Ройал принялся напевать у меня в голове. Там он звучал не так электрически, его переполняли чувства:

Ты сам решил пойти на риск,

Никто не крикнул: «Берегись!» —

И ты покрасил свой шлем в чёрный цвет.

Как зверь, мотор в ночи ревёт

Пустырь, разъезд и разворот

Ты мстил за груз нелюбви прошлых лет.

Я опустился в седло, двумя руками взялся за руль, и по телу Ройал прошла дрожь предвкушения. Взревел движок — так мощно и раскатисто, что, кажется, задрожали незыблемые стены базы. Стрелка тахометра лениво приподнялась едва ли до четверти шкалы. Это не был надсадный вой. Ройал всего лишь мурлыкала.

Оставалось одно незавершенное дело. И я закрыл глаза.

Был миг, ты верил в знак удач,

Ведь ты был молод и горяч,

Но твой двойник мчал навстречу тебе.

Лопата ударила в дужку замка, и тот отлетел вместе со скобами. Саморезы выворотили куски древесины из крышки. Отбросив инструмент, я наклонился и открыл гроб.

— Здравствуй, Николас! — ощерился на меня эмоциональный двойник. — Готов к счастливому воссоединению? О, у меня для тебя подарок в честь встречи. Ты случайно уронил их в гроб.

Он протягивал мне электронные часы, те самые, которые я зачал и воспитал в подземельях дома Альтомирано. Цифры светились зеленым. Я взял массивную деревянную коробочку из рук двойника и улыбнулся:

— Спасибо, мне их недоставало. Теперь хоть не надо будет беспокоиться за время.

Три часа ночи и четырнадцать минут. Я нажал кнопку, и цифры изменились, начав отсчитывать время до термоядерного взрыва. Условное, разумеется. Вряд ли Рикардо будет столь дотошно пунктуален. Но, тем не менее…

00:52:17

16…

15…

Я забросил часы в инвентарь. А почему бы у меня и не быть инвентарю, спрашиваю я тех, у кого лезут на лоб глаза? В этом ментально-астральном мире, принявшем вид кладбища, может быть все, что угодно. Откуда, по-вашему, появился у меня в руке знаменитый пистолет «Desert eagle»?

— Эй, ты чего? — всполошился двойник, когда я приставил ствол к его лбу.

— Прости, что похоронил живьем, — улыбнулся я ему. — Больше не повторится. Моё раскаяние — моя сила.

Палец плавно надавил на скобу, гром и молния разорвали пространство. В этот раз пистолет едва дернулся в руке.

Я стоял в могиле, над раскрытым гробом, залитым кроваво-мозговой кашей, и улыбался.

— Я черпаю силу в радости победы. И горечь поражения придаст мне силы, потому что принесет опыт.

Кладбище исчезло. Я открыл глаза, предоставив ментально-астральным бульдозерам засыпать могилу. Прах к праху, земля к земле.

— Моя любовь делает меня сильнее, — прошептал я, глядя, как раскрываются врата в смертоносный тоннель. — Моя любовь — огонь, текущий по венам. Моя ненависть — горючее. Мой страх — оружие. Моя боль — патроны. Мой вискарь… Вот он, да.

Я вынул бутылку из внутреннего кармана, хорошо приложился к горлышку. Допить не получилось. Я был полон под завязку, и обжигающая жидкость не лезла в глотку.

Бутылку я разбил о бак Ройал. На счастье.

— Готова превратиться в пыль?

— В звездную пыль, Николас!

— Так точно, крошка. Наше безумие — энергия, что домчит нас до звезд.

В голове заиграла новая мелодия, и, дождавшись слов, я крутнул ручку газа.

Now the time has come

When all is said and done

We’re back together on the road

It’s time to fly

No more time to wait

You know it feels so great

Wearing leather on a horse of steel

I ride[4]

В тот миг, когда мой ботинок оторвался от пола, а душа поперед мотоцикла понеслась в пекло, в наш совершенный план вмешалась третья сила. Ройал качнулась под чьим-то весом, чьи-то руки легли мне на плечи, а в правое ухо чьи-то губы сказали:

— Никаких самоубийств, пока я — командир отряда. Это ясно, Николас Риверос?

— Ну ма-а-ам! — простонал я, прислушиваясь к своим чувствам. Душа пела. Пела и пела, про колеса и друзей, и про то, что мы будем гнать до самой смерти. Гнать во всех мыслимых и немыслимых смыслах этого слова.

— Глуши движок, я читала твое письмо, — приказала Вероника. — Если бы ты…

— Этот движок уже не заглушить, — перебил я. — Мои чувства — скорость. И либо так, либо они разорвут меня на мелкие кусочки сами.

— Я что, с тобой спорить буду? — фыркнула Вероника. — Делай как знаешь, я не уйду. Если ты действительно так меня любишь, то посмотрим, как у тебя получится хладнокровно подвергнуть меня опасности.

— То есть, ты со мной? — уточнил я.

— А ты не чувствуешь? — Я ощутил подзатыльник и улыбнулся.

«Хладнокровно», ха! Как же. «I’m running hot, I’m never cold»!

«Ройал?»

«Поняла!»

Заднее колесо завертелось, раздирая в клочья металлический пол. Движок сотряс стены и потолок, а пространство исказилось, рванулось навстречу, вытягиваясь, как будто мы сходу достигли скорости света.

— Что ты делаешь?! — кричала Вероника, обхватив меня руками за туловище.

В ответ ей летели слова песни:

— We’re here to burn up the night!

«Раз», — сказали часы, когда мы втроем влетели в тоннель.

«Два», — сказали они через секунду.

В то же мгновение к бешеному треску мотоцикла присоединились пулеметы. Я крутанул ручку газа до упора и стиснул зубы.

«Николас! — восторженно вопила Ройал. — Мы быстрее! Ты чувствуешь? Мы быстрее!»

— Чувствую, — шептал я, и ветер уносил мои слова. — Чувствую!

Мы были быстрее всех в этом придурочном мире, из которого ушло даже солнце.

Глава 38

Могу поклясться, что спиной ощущал некие вибрации, исходящие не от Ройал. Полагаю, Вероника без устали орала на меня самыми страшными матами — и была, безусловно, права — но я лишь ощущал колебания ее грудной клетки, прижатой к моей спине. Сам я практически лежал на Ройал, чтобы меня не снесло воздушным потоком, а Вероника лежала на мне. Я восхищался ею. Ведь в той буре, что мы подняли своим движением, даже дышать было непросто, а она — орала на меня. Вот что такое настоящее испанское чувство, которое будет гореть даже без кислорода.

Я закрыл глаза уже давно, иначе они вытекли бы, размазавшись по щекам и улетев назад, на радость огнеметам и электрическим разрядам. Зрение мне давала фара Ройал. Я видел плавно поворачивающий тоннель, горящие над ним лампы, сливающиеся в цельную световую полосу. Видел, как в глухих металлических стенах открываются гнезда, выпускающие наружу вороненые стволы, плюющиеся огнем и свинцом, всегда с задержкой в долю секунды. Джеронимо, должно быть, без устали выносил мозги системе, и та никак не могла подстроиться под нашу скорость.

Не могла, но пыталась. Разрыв сокращался.

«Ройал! Надо быстрее!»

«Это предел!»

«У нас не может быть пределов! Моя страсть — оксид азота».

Мотоцикл рванулся вперед, выходя за рамки здравого смысла. Зеленые цифры часов отсчитывали время до конца гонки.

00:03:27

Не то благодаря симбиозу с Ройал, не то просто адаптировавшись, мой слух перестал различать бешеный треск, производимый мотоциклом, приравнял его к тишине. Я вслушивался на фоне этой тишины в выстрелы и взрывы, раздающиеся сзади. Ближе, ближе… Нет, никакой скорости не хватит, чтобы обойти систему, когда она стряхнет с себя наложенные Джеронимо чары.

Меня трясло от напряжения. Доверив тело инстинкту самосохранения, я всей душой устремился в мотоцикл и, как в старые добрые времена с бронетранспортером, стал видеть на триста шестьдесят градусов (или сколько их там, в шаре?).

За нашими спинами полыхал ад. Стена пламени неслась следом, издавая рев, превращая любые органические и неорганические соединения в воспоминание. Я видел, как один замешкавшийся ствол, торчавший из стены, вспыхнул и расплавился, соприкоснувшись с огнем. Выскакивавшие из пола и стен широкие лезвия-преграды тоже исчезали в пылающей бездне.

Меня рывком вернуло в тело. Я обнаружил, что согревающее действие алкоголя прошло, и меня натуральным образом колотит от холода. Пронизывающий ветер грозил превратить меня в ледяную статую. А ведь воздух тот же самый — синтезированный, комнатной температуры. Но чувствовал я себя так, будто голый, на улице, бежал против вентилятора ровно в полночь.

«Хреново дело», — прохрипела Ройал.

Я вновь окинул взглядом тоннель. Стена пламени исчезла. Затишье перед бурей. Я понял это со всей отчетливостью, потому что колеса Ройал соприкасались с металлическим полом, через который она контактировала с простым и беспощадным мозгом охранной системы.

«Обмануть меня хотели?» — прошипела система.

Я бросил взгляд на часы. 00:02:58. Целая вечность. Время замедлилось и тянулось, будто слюна изо рта уснувшего алкаша. Глазами Ройал я видел впереди как будто бы сгущающееся марево. Сама ткань пространства изменялась, впуская в себя смерть.

«Ройал? Можешь прификсировать Веронику?»

«Сделано!»

Невесть откуда взявшийся ремень накрепко привязал ко мне Веронику. Еще два, поменьше, перехватили кисти моих рук, вцепившиеся в руль.

«Вероника? — закричал я мысленно, даже не отдавая себе отчета в том, что сейчас делаю со здравым смыслом. — Скажи, что у тебя есть оружие!»

Здравый смысл потерпел крах. Мой крик, пройдя через Ройал, отозвался в голове Вероники, слившейся с нами в одно целое. Слева и справа одновременно по вискам ударил холодный металл. У Вероники было оружие. Что за бред предполагать иное?

«Ройал! Отставить физику!»

«Есть отставить физику!» — весело вскричал мотоцикл.

Я качнулся корпусом влево, вкладывая все потаенные ресурсы духа в скорость. За миг до того, как система взялась за нас всерьез, мы взлетели на стену.

«Давай!»

Реагирующие на движение, стволы пытались выпрыгнуть из покатой стены, но их тут же давили колеса. Загрохотали выстрелы — Вероника без промаха выводила из строя те, что высовывались из стены напротив. Как она умудрялась что-то рассмотреть на такой скорости — понятия не имею. Должно быть, тоже подключилась к абсолютному зрению Ройал. Но это можно будет выяснить после. Сейчас есть дела поважнее.

«Патроны!» — донесся до меня отголосок мыслекрика Вероники.

Не у тебя одной проблемы, детка. Наше мгновение триумфа завершилось, физика не любит, когда ее посылают в задницу, и проклятая гравитация тянет вниз.

00:02:33. Проклятый кисель, а не время! Отчего бы тебе не идти с такой же скоростью, когда происходит что-то хорошее? Например, заканчивается любимый сериал, или бутылка виски?

Я качнулся вправо и, пока разобиженная охранная система пыталась просчитать новую стратегию, повторил маневр, загнав мотоцикл на противоположную стену. Этого времени хватило Веронике, чтобы перезарядить стволы.

Все повторилось. Мы неслись по стене, давя пулеметные гнезда, и расстреливали гнезда напротив. Но когда пришло время подчиниться силе тяжести, Ройал вскрикнула от неожиданности: из пола выплеснулось широкое лезвие.

Я дернул рулем. Контроль над движением исчез. Казалось, сейчас мы врежемся в эту преграду, или, даже не доехав до нее, перевернемся и рухнем. Но Ройал сама вмешалась в процесс. Мы влетели на левую стену и пронеслись аккурат над лезвием, оно лишь еле чиркнуло по заднему колесу.

Этого оказалось достаточно, чтобы мотоцикл завертелся волчком. Вероника умудрялась из этой бешеной карусели стрелять, даря нам краткие мгновения жизни, в сравнении с которыми секунда — это целая вечность. Но вот закончились ее обоймы, и мир схлопнулся.

Я затаил остатки дыхания в предвкушении смерти.

Глава 39

— Я очень, очень волнуюсь, — тарахтел мелкий, таращась в непонятные цифры на мониторе. — Хочешь?

Он сунул мне под нос ладонь.

— Что? — спросил я.

— Погрызи мне ногти, если хочешь! Я бы сам погрыз, но Вероника мне запрещает. А если она там погибнет, то, грызя ногти, я буду чувствовать себя подонком, пляшущим на ее могиле.

— Да что там вообще происходит?! — спросил я, оттолкнув руку.

— А, да, прости, совсем забыл, что ты тупой. Смотри. — Пальцем той же руки он принялся тыкать в строки кода. — Видишь? Тут система сумела отличить мой макрос от реального вторжения. Здесь они что-то предприняли, потому что уже несколько километров подряд система не может по ним стрелять. Они как-то глушат реакцию на подлете. Но эта хитрая тварь… О, нет!

Мелкий подскочил на месте, глаза его заблестели нехорошим, влажным блеском.

— Что? Что такое? — недоумевал я.

— Всё, — прошептал мелкий. — Они остановились.

Ледяное щупальце пробралось ко мне в грудь и нежно потрогало сердце. Я представил Веронику, разорванную в клочья пулями.

— Дебил! — Руки сжались в кулаки, такие бессильные и бесполезные сейчас. — Гребаный малахольный полудурок! Надо было сразу убить его, и…

— Хватит плакать! — оборвал меня мелкий. Он, хмурясь, таращился в экран. — Что-то тут не так.

— Поясни?

— Один пулемет работает. — Мелкий постучал по экрану ногтем. — Работает и работает. Как будто ему за это платят. Вот перестал. Но нервничает, я это чувствую. Диапазон покоя у них — от нуля до трех и пяти. Сейчас — три и девять, и система сама себя одергивает.

— Ну и что это значит? — простонал я.

— Как тебе сказать… Есть одна мыслишка. Из которой вытекает другая, немыслимая в своей грандиозности. Если я сейчас напишу новый макрос… Вопрос лишь в том, как им это объяснить…

Пальцы мелкого забарабанили по клавиатуре, губы что-то беззвучно шептали, а глаза как будто подсвечивались изнутри. Я ждал, затаив дыхание, ничего не понимая и на что-то надеясь. Как вдруг над нашими головами загорелся красный свет.

— Опасность! — заговорила База. — Красный уровень радиоактивной опасности. Выглядит так, как будто на входе установлен термоядерный заряд и готов к использованию. Пожалуйста, немедленно покиньте базу. У вас одна минута. Повторяю…

— Тревожный чемоданчик собрал? — бросил мне мелкий, не отрываясь от клавиатуры. — Хватай его и беги в гараж! Наши комбезы. Оружие. Недотрога Джимми. Рюкзак. Мне банку колы. Быстро!

— И что мне с этим делать в гараже? — спросил я, уже, впрочем, вскочив.

— Ждать меня.

Хороший солдат приказы не обсуждает. Почему-то я решил, что мелкий — которого я, наверное, никогда не привыкну называть по имени — имеет право командовать. Он знал больше меня, и он что-то делал. А все, что мог я, — грозить кулаком в потолок.

Я выбежал из Центра Управления. Прощай, Центр Управления, больше мы в любом случае не увидимся. Добежал до кладовки, схватил идиотскую лампу-шарманку, засунул в рюкзак, туда же запихал свернутые комбинезоны. Маска влезла лишь одна, две других я засунул в свой вещмешок. Смена белья. Всё. Прощай, кладовка.

— У вас осталось сорок пять секунд! — подбадривала база.

Здравствуй, тир. Я возьму автомат и вот эти оставшиеся пистолеты. Прощай, тир. Прощайте и вы, тренажеры. Прощай, кухня, прощай, спальня, прощай, туалет, прощай, Комната Сексуального Уединения. Прощай, лаборатория, в которой я увидел самое чудовищное и противоестественное создание, какое только можно вообразить. Здравствуй, гараж.

Я, тяжело дыша, стоял перед открытым тоннелем, из которого пахло порохом и доносились волны жара.

— Н-н-н-но-о-о-о! — заорал мелкий, запрыгнув мне на шею сзади. — Давай, коняшка, веселей!

— Осталось пятнадцать секунд, — предупредила база.

Прощай, база…

— Где моя кола?!

Я протянул банку вверх, и Джеронимо схватил ее. Открыл с щелчком и шипением.

— Ну, теперь зашибись. Погнали!

Я выдохнул и побежал. Шаги гулко разнеслись по тоннелю. Та самая секундная задержка, о которой толковал мелкий — она у нас точно есть. А что будет дальше?..

За спиной громыхнул чудовищной силы взрыв. Пол под ногами подпрыгнул. Металлические пластины, которыми отделан тоннель, застонали своими стыками. Ворота за нами затворились, отсекая путь взрывной волне и радиации.

База перестала существовать, а я — я продолжал. Я бежал, глотая пропитанный гарью воздух, и не мог остановить слезы, бегущие из глаз. Прошла ли уже эта секунда?.. Сколько шагов мне жить? Шаг, два, три?..

Глава 40

Позитронный мозг дал стоочковую фору человеческому. Поняв, что теряет всякое подобие равновесия, Ройал сделала то, до чего я бы никогда не додумался. Она в мгновение ока трансформировалась и прыгнула назад.

Мы с Вероникой повисли у нее на спине, связанные ремнем. Вернее, это я вцепился в спину Ройал, а Вероника повисла на мне. Поэтому неудивительно, что Веронике пришлось тяжелее всех, когда мы упали.

Она взвизгнула и захрипела, лишаясь остатков воздуха. Ройал немедленно вскочила, и я поспешил перекатиться на бок.

— Прости! — сказал я. — Как ощущения?

Вероника хрипло дышала мне в ухо.

— Ощущения? Да тебе пиз…

Слова потонули в грохоте пулемета. Я зажмурился, ожидая смерти. Но смерть отчего-то не спешила. Я ждал, а ее не было. А может, это и есть — смерть? Лежишь без движения, ничего не видишь, и только над ухом грохочет пулемет. Если смерть всегда такая, то люди античности и Средневековья должны были очень удивляться: они-то не знали, что такое «пулемет».

Чьи-то сильные металлические руки разорвали ремень и похлопали меня по щеке.

Я встал, помог подняться Веронике. Она смотрела на меня злобно, но руку не отдернула. Значит, если я и умру, то, вероятно, не ее стараниями.

Мы стояли в тоннеле. Судя по остановившемуся таймеру, ехать оставалось секунд тридцать с прежней скоростью. А стрелял изо всех сил пулемет перед нами. Один-единственный. Он трясся от возбуждения, плюясь раскаленным свинцом из вороненого ствола. Впрочем, свинцом ли? Эти пули могли уничтожить робота…

Ствол пулемета дергался влево-вправо, скованный мизерной амплитудой, и пули лупили в противоположную стену, высекая искры, и фонтанами рикошетов разлетались в разные стороны. Ройал стояла так, что пули отскакивали в нее, не тревожа нас с Вероникой.

Ройал поняла мою мысль. Какого же удивительного взаимопонимания мы с ней достигли! Заведя руку за спину, поймала одну из пуль и показала мне. Вспыхнувшие на миг синим глаза сделали спектральный анализ.

— Свинцовое ядро, оболочка из риарден-металла, — сообщила Ройал. — Как и стены тоннеля, только немного другой сплав.

Я слышал ее, потому что пулемет перестал стрелять. Он спрятался обратно в гнездо, закрылся крышкой и стал злобно там ворочаться. Это чувствовалось по дрожащей крышке. Ну что сказать? Прости, пулемет. Вот такое мы дерьмо. Стоим не там, ездим не по правилам, чуть не преодолели непреодолимый тоннель… Ключевое слово «чуть».

Сзади тоже раздавалось позвякивание. Я обернулся. Вмятые колесом на чудовищной скорости приоткрывавшиеся крышки позвякивали — в них бились неудовлетворенные стволы пулеметов и огнеметов. Вот между стенами проскользнули электрические разряды с характерным жужжанием. Воняло порохом, гарью и смертью.

— Свезло, как идиотам, — прокомментировала Вероника. — Никки, сгруппируйся, сейчас я буду наносить тебе тяжкие телесные повреждения.

— Ройал — защити меня, — велел я.

— Не могу, хозяин, — вздохнула Ройал.

— Это еще почему? — вытаращил я на нее глаза. — Первый Закон роботехники…

— Бьет — значит, любит, — изрекла Ройал. — В текущей ситуации любовь для тебя имеет приоритетное значение, а к побоям ты уже привык. Потенциальный вред взвешен. Я вмешаюсь, только когда у тебя откроется внутреннее кровотечение, либо сломается хотя бы одна кость.

Я судорожно сглотнул, встретился взглядом с Вероникой. Та хищно улыбнулась и хрустнула пальцами.

— Постой… Погоди, дай мне хотя бы снять штаны.

Руки Вероники опустились.

— Что у тебя за новый загон со штанами?!

— Видишь ли, Вероника, — говорил я, возясь с пряжкой ремня, — первые люди не носили штанов и были абсолютно счастливы, гуляли по прекрасному саду, ели яблоки. А потом они взяли и променяли свое абсолютное счастье на штаны. Кожа плохо дышит, страдает, непрестанно контактируя с тканью. Пояса и ремни нарушают кровоток, в результате чего образуются застои крови. Как следствие — усталость и разбитость, тромбы, инфаркты, инсульты и внезапная смерть. Штаны убили больше людей, чем атомные бомбы. Кроме того, это очень плохо для потенции. Как ты думаешь, почему люди предпочитают заниматься сексом без штанов? Именно поэтому. Если мне суждено испытать боль, я хочу защитить себя по максимуму, а поэтому встречу боль без штанов.

Вероника застыла, глядя на меня с открытым ртом. Я отвечал ей честным и прямым взглядом.

— Ты — псих. Абсолютный, конченый псих, — вынесла вердикт Вероника.

— Можно подумать, это я сел на мотоцикл с пьяным Николасом Риверосом, собравшимся героически покончить с собой! — фыркнул я в ответ.

Звуковая плата Ройал сгенерировала загадочный звук, который, при наличии воображения, можно было трактовать, как покашливание с целью привлечь внимание.

— У меня текстовое сообщение из Центра Управления, — сказала она, убедившись, что мы с Вероникой на нее смотрим. — Цитирую дословно: «Я загнал в макрос всё ваше невероятное путешествие, и сейчас у системы мозги встанут раком. Как только стрельба прекратится — летите дальше и как можно скорее отключайте сигналку. Рикардо идет на прорыв. Тчк». Конец цитаты.

— «Стрельба прекратится»? — переспросила Вероника. — Что он имеет в ви…

Впереди грянул гром. Все крышки, включая и ближайшую, открылись одновременно. Мы заткнули руками уши. Ройал непоколебимо стояла на прежнем месте, защищая нас от рикошета.

Пылал огонь, вспыхивали электрические разряды, лазерные лучи прошивали пространство, и всё это напоминало бы отвязную дискотеку в крутом клубе, если бы не отсутствие стриптизерш и не выскакивающие из стен, пола и потолков лезвия, которые тут же дезинтегрировались под воздействием оружия Базы.

Должно быть, алкоголь не совсем выветрился, что не удивительно, учитывая, сколько я выпил. Он просто затаился в глубине мозга на время, а теперь вытянул коварные щупальца.

В пламени мне почудился силуэт Ремедиос. Взрослой Ремедиос из видения. Она танцевала, порхая вокруг шеста, и порой, повернувшись, манила меня пальцем.

— Прости, — шепнул я одними губами.

Сквозь огонь, расстояние и границу, разделившую жизнь и смерть, я почувствовал ее улыбку, в которой не было ни капли сожаления или боли. «Чувствуешь? — слышал я смеющийся голосок из прошлого. — Как будто все внутри летит вверх!»

Рядом со мной, почти касаясь плечом, стояла Вероника. Стояла рядом, напротив этого адского безумия, и я… чувствовал.

Все смолкло. Стволы убрались в гнезда, погас огонь. Исчез и призрак Ремедиос — должно быть, навсегда. Одна тень из прошлого нашла успокоение в моей голове. Успокоить бы еще отца…

— Едем, — сказала Вероника деловым тоном. — Ты — трансформируйся. Ты — надевай штаны.

Ройал покрылась маревом трансформации, а я наклонился за штанами-убийцами.

Глава 41

Смерть опять промазала по нам своей ржавой косой. Мы мчались по замолкшему тоннелю навстречу неизвестности. Только в самом конце пути несколько пулеметов кашлянули за нашими спинами, заподозрив неладное, но на это уже никто не обратил внимания.

Мотоцикл вылетел из тоннеля, и рык мотора отразился от покатых стен гигантского зала с высоченным потолком, напоминающим крышку, которой накрывают блюда в буржуйских фильмах.

— Вообще-то атомный двигатель почти бесшумный, — сообщила Ройал, трансформируясь обратно в робота. — А рычу я просто для антуража.

— Молодец! — улыбнулся я ей и вытянул руку. — Дай пять!

Пока мы праздновали победу над тоннелем, Вероника бросилась к центру зала. Там возвышалась толстая каменная колонна, перед которой стоял накрытый стеклянным колпаком пульт с несколькими кнопками.

Вероника попыталась снять колпак, потом ударила по нему рукояткой пистолета. Не добившись ничего, сделала шаг назад и, отвернув голову и зажмурив глаза, выстрелила. Стекло разлетелось по сторонам. Вероника тут же вдавила большую красную кнопку, и со стороны тоннеля донесся унылый, вянущий звук, напоминающий произнесенное в нос «окееееей…».

Охранная система отключилась. Вероника сползла на пол, опершись спиной о стойку пульта, и на ее лице появилось выражение блаженства.

— Все, — прошептала она. — Теперь только на них надежда.

Я покосился в глубины тоннеля. Где-то там, за двадцать километров отсюда, бежали Джеронимо и Марселино. А может, лежали в виде двух кучек праха, разорванные охранной системой?

Громыхнуло что-то вдали, пол затрясся, и я упал бы, не поддержи меня Ройал.

— Термоядерный заряд, — прокомментировала сидящая на полу Вероника. — Ну, Рикардо… Отморозок.

Можно было терзаться тревогой за Джеронимо и Марселино, но это было уже слишком для моего измученного эмоциями сознания, и я стал осматривать зал. Ничего особо интересного не было — зал и зал. На кой черт он такой огромный? В футбол играть можно. Впрочем, с Августина Сантоса станется расположить тут и футбольные ворота, и мяч, начиненный взрывчаткой — все, что угодно, лишь бы это никак не напоминало логику.

Я подошел к пульту. Вероника сместилась в сторону, чтобы не дышать мне в ширинку.

— Придурок ты, Николас, — сказала она. — Но что бы мы все без тебя делали?

— Жили бы, да не тужили, — отозвался я, изучай кнопки. — Ты бы уже стала доньей Фантомессой и метала громы и молнии. А Джеронимо развивал сельское хозяйство в подземельях Дома под твоим чутким патронажем.

— Вот я и говорю: сплошная скукотища, — хихикнула Вероника.

Пульт был организован предельно просто. Красная кнопка подписана: «Охранная система вкл/выкл». Рядом — черная кнопка с подписью «Бронетранспортер». Я нажал на нее и зажмурился, ожидая, что бронетранспортер упадет сверху нам на головы. Но вместо грохота и смерти послышался ровный приятный гул.

Я посмотрел влево и увидел, что приличный кусок пола провалился внутрь, как будто открывая вход в очередное подземелье роботов. Но вот снизу поднялась металлическая плита, на которой стояло гусеничное чудовище, до боли напоминающее поделки толеданцев.

Вероника, видимо, испытала те же ассоциации. Она показала бронетранспортеру сразу два средних пальца и сказала:

— Вот хрен я больше стану педали крутить!

Вдосталь налюбовавшись новой машинкой, я вновь обратил взор к пульту. Кнопка с надписью «Арсенал» порадовала не меньше. Правда, в основном, Веронику. Она с радостным визгом вскочила на ноги, позабыв об усталости, когда по всему залу из пола полезли стойки с автоматами, пистолетами, винтовками и прочим, прочим, прочим, как в «Матрице».

Милая девочка умчалась обниматься с новыми игрушками, а я нажал третью кнопку. «Антиматерия».

Каменная колонна, стоящая за пультом, содрогнулась. Кусок ее отделился от основной массы и плавно съехал вниз, открыв отделанную белым мрамором нишу. В ней, водруженная на подставку из черного дерева, стояла закупоренная пробирка толщиной в запястье Вероники и высотой с «Дезерт игл».

Я негромко выдохнул от восхищения, и Вероника, которая только что пищала от восторга где-то в дальнем конце зала, тут же оказалась рядом. Ее восхищенный вздох заставил меня улыбнуться, и я повернул голову. Самой Вероники толком не было видно за грудой навешанных на нее смертоносных хреновин. Перехватив мой взгляд, Вероника потрясла тем, что держала в руках:

— РПГ! — воскликнула она. — «Муха»! Вот теперь я готова поговорить с Рикардо на любую тему, какую только он предложит!

Я улыбнулся еще шире — так по-детски восторженно сверкали ее глаза — и получил улыбку в ответ. Будто убоявшись очередного «нашего» момента, за которым неизменно должна последовать абсолютная определенность, мы одновременно повернули головы к нише.

Там, внутри пробирки, казалось, заточили кусочек радуги. Нечто, то и дело меняющее форму, но стремящееся вновь и вновь принять облик шара, перетекало внутри, переливалось всеми мыслимыми и немыслимыми цветами, отбрасывая блики на наши лица. Неужели это и есть самое страшное оружие, которое существует в мире? Которого даже не должно существовать в нашем мире…

Сзади, из тоннеля, слышался приближающийся топот. В других обстоятельствах я бы еще долго смотрел на блистательную смерть, заключенную в сосуд, но сейчас… Представил, как Марселино тянет к ней свои грязные лапы, хватает, прячет себе в трусы и начинает командовать, кому за руль, кому за пулеметы… Нет, пусть обломается. Это я рисковал своей и чужими жизнями, а не он.

Я перегнулся через пульт, вытянул руки, кряхтя от усилий. Между мной и пробиркой оставалось сантиметра два-три, вот еще чуть-чуть, еще капельку…

— Нет, это все-таки что-то генетическое! — Вероника обошла пульт, взяла пробирку и, повертев ее в ладони, протянула мне.

— Спасибо, — смутился я. — Я бы и сам так сделал, просто хотел размять спину… Ну, ты понимаешь, вытянуть ее как следует. Растяжка полезна. Особенно если носишь штаны.

Вероника смиренно кивала, а шаги в тоннеле приближались. Я сунул пробирку во внутренний карман — туда, где до недавних пор лежала бутылка виски — и повернулся.

Тоннель перед окончанием делал очередной плавный поворот, и сначала я увидел бледную тень, тянущуюся из-за поворота. Потом — силуэт. Один. Джеронимо отстал? Или?..

Или. Уже спустя три секунды я заметил, что силуэт слишком высок и уродлив даже для Марселино. А когда он, задыхаясь, вбежал в зал, сомнения рассеялись: Джеронимо сидел у Хранителя на шее.

— Тпр-р-р-ру-у-у-у! — крикнул Джеронимо, шлепнув Марселино ладонью по голове. Когда тот остановился, он легко соскочил на пол и смял в кулаке жестяную банку.

— Поздравляю, бугай. Ты бегаешь со скоростью неспешно выпитой подростком банки колы.

С этими словами Джеронимо запулил банкой в голову Марселино и тут же потерял к нему всякий интерес. Он скользнул взглядом по залу, скорчил довольную рожу арсеналу, одобрительно кивнул бронетранспортеру и улыбнулся пустующей нише.

— Урурур! — воскликнул он. — Веселье продолжается!

Марселино был далек от веселья. Несколько секунд он шумно дышал, согнувшись и упираясь ладонями в колени. Потом словно переключился и выпрямился рывком. Его глаза повторили движение глаз Джеронимо, но ни на чем не задержались, кроме…

— Где она? — Марселино широким шагом подошел к колонне, осмотрел внимательно нишу. — Где антиматерия?

— Расслабься, — сказал ему Джеронимо. — У тебя синдром опустевшего гнезда, это пройдет, когда ты найдешь себе новое хобби. Попробуй вязать или разгадывать японские кроссворды.

Но Марселино игнорировал его напрочь. Что ему до Джеронимо? Ведь Джеронимо прибыл сюда вместе с ним. Взгляд Марселино прожег насквозь Веронику, которая почему-то молчала, обвешанная пушками, и остановился на мне.

Только тут до меня дошло, что ни один нормальный человек не возьмет и не сунет пробирку с антиматерией во внутренний карман, поближе к сердцу. Оно, конечно, понятно, что если там внутри что-то сдетонирует, то взрывом покроет несколько сот километров. Но все-таки нормальный человек постарается закутать пробирку и спрятать куда-нибудь подальше от себя. Ну, хотя бы в робота, например.

Кстати, где… О, боже. Ройал вновь прикинулась мотоциклом. Что ж она так боится Марселино? Потому что он — номинально ее хозяин?

«Именно так, Николас, — грустно отозвалась Ройал по какому-то телепатическому каналу. — Если вы подеретесь, я не смогу принять ничью сторону».

— Ты! — Марселино вытянул руку. — Отдай сюда антиматерию.

Он стоял в метре от меня. Я все еще находился рядом с пультом. На пульт и упал мой взгляд. Ненажатой оставалась лишь одна кнопка. Фиолетовая, в белую крапинку. Подписана она была так: «Финальная битва с антагонистом с целью окончательного разрешения фаллометрического вопроса».

Ее я и ткнул.

Глава 42

Площадка, на которой мы стояли, взлетела вверх, как скоростной лифт. Пульт исчез, колонна посреди осталась. Веронику неведомая сила подхватила и прижала к колонне, невесть откуда взявшиеся ремни прификсировали ее накрепко.

В нашем с Марселино распоряжении оказался круг метров двадцать диаметром. На края его с грохотом рухнули из-под потолка два гигантских робота. Нет, не робота… Я судорожно сглотнул, сообразив, что это. Как их правильно назвать, правда, не знаю. Ганмены? Ме́ха? Экзоскелеты?

— Испокон веков! — загрохотал со всех сторон раскатистый мужской голос. — Издревле герои сражались друг с другом, чтобы выяснить, у кого толще, у кого длиннее, у кого тверже, и кому достанется девушка. В доисторические времена всё решала сила и ловкость. Потом огнестрельное оружие уравняло шансы. Сегодня я даю вам оружие, которое поможет выяснить вопрос радикально. Займите же места в кабинах, и да начнется бой!

— Гребаный Августин Сантос! — орала Вероника, тщетно пытаясь выбраться. — Клянусь, сученыш, если я когда-нибудь сдохну, я найду тебя на том свете и буду убивать вечно, снова и снова, пока ад не замерзнет!

Угу, конечно. Если в очереди из желающих не оживешь от скуки. Подозреваю, кандидатов надрать зад Сантосу — никак не меньше миллиарда. Что это за человек такой был? Надо все же послушать справку от Ройал.

Марселино бросился к ме́ху, который стоял у него за спиной, и не оставил мне выбора. Я повернулся и подбежал к тому, который достался мне. Мой был с красной полоской на плече, а ме́ха Марселино — с синей.

Груда металла в два раза выше меня, с блестящими поршнями и открытой грудиной. Голова почти отсутствовала, ведь мозга устройству не полагалось. Вместо нее была какая-то шишка — может, аккумулятор, или типа того.

Я запрыгнул на узкое неудобное сиденье, позволил металлическим скобам обхватить мои ноги и руки. На миг показался себе распятым и бессильным. Закралась мысль, что это — ловушка. Но стоило попробовать вырваться, как мой ме́ха побежал вперед, шатаясь и бестолково размахивая руками. Он подчинялся мозговым импульсам на долю секунды позже, чем это бы сделали мои конечности.

Защитное стекло прикрыло кабину, и слава Сантосу! Ведь еще прежде, чем я успел что-то сообразить, металлический кулак нанес удар. Меня бы просто раздавило. Но стекло по прочности не уступало металлу.

А вот боль была настоящей. И, совершая краткий перелет от центра площадки к ее краю, я переключил сознание в тот единственный режим, который мог помочь мне адекватно воспринять ситуацию. Нет никаких ме́ха. Есть я и Марселино. Просто сейчас мы — стальные.

Как только падение завершилось, я вскочил на ноги единым рывком, и больше уже не метался без толку. Стальные руки поднялись: левый кулак впереди, правый — защищает шишечку головы… Хм, глупо, должно быть, выгляжу. Вон, Марселино затрясся. Ржет, наверное, в своем экзоскелете, просто мне отсюда не слышно.

Зато я слышал Ройал.

«Николас! — жужжал у меня в голове ее голос. — Мне позволено сказать тебе только одно. У тебя есть то, что принесет тебе победу. Твоя сила и твоя слабость — единое целое!»

Тонкая телепатическая ниточка оборвалась.

Марселино высоко подпрыгнул, явно рисуясь перед Вероникой. В воздухе он развернулся. Полагал врезать мне ногой с разворота в полете, но даже я, полный даун в боевых искусствах, знал, что подобные удары хороши лишь в кино.

Упал, перекатился, и Марселино дурацкой раскорякой хряпнулся на край площадки. Я тут же подскочил к нему и с размаху зарядил кулаком в плечо — куда пришлось. Есть! Удар! Я ударил Марселино и остался жив! Урррра-а-а-а-а… А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-атличный апперкот, черт побери, поздравляю, коллега.

После «отдачи» я пришел в себя на противоположном краю площадки. Фигасе, двадцать метров пролететь. Этак он меня и вовсе вниз скинет. Это будет считаться поражением, или мы продолжим битву там? Нет, лучше не падать. И не думать лишнего. Марселино уже несся на меня, подобно бронепоезду, сошедшему с запасного пути.

— Мальчики, мальчики, не надо, прекратите драться! — послышалось со стороны столба.

Мы замерли и обратили взоры к Веронике. Та недовольно поерзала в ремнях.

— Это не я, — пояснила она. — Тут какая-то хрень, которая говорит моим голосом.

Еще прежде чем она договорила, ее же голос, но звучащий как будто со стороны, простонал:

— Прошу вас, мальчики, я люблю вас обоих!

— Да заткнись ты! — заорала Вероника, наливаясь краской.

Марселино пришел в себя первым. Я опять проморгал удар и покатился по полу, путая верх и низ. А какая-то из Вероник кричала:

— Так его! Ты всегда мне больше нравился, Рамирез! Возьми меня прямо здесь и сейчас!

Вот сколько, интересно, труда и времени вбухал Сантос в создание системы, которая скопирует голос Вероники и начнет меня им деморализовывать? Впрочем, надо отдать должное, прием работал. Взгляд мой то и дело устремлялся к столбу, чтобы убедиться: настоящая Вероника лишь скрипит зубами и неустанно пытается вырваться.

Марселино же пёр как танк, не зная преград и сомнений. Схватил меня, лежащего, за бока, поднял и, повернувшись, швырнул на пол. Вновь боль от удара тяжело отдалась в спину. Я закрыл глаза…

И все встало на свои места. Я — Риверос, управляющий механическим устройством. Я — одно целое с ним. Оно — мое зрение. И зрение стало абсолютным, а движения — легкими.

Удивление Марселино чувствовалось даже сквозь зеркально непрозрачное стекло, когда я обрушил на него серию ударов. От контратак уходил не задумываясь. Приседал, уклонялся, и бил, бил стальными кулаками по стальному туловищу, по защитному стеклу.

Я теснил Марселино к краю, и тот все больше уходил в глухую оборону, стараясь блокировать удары.

— Так его, мой герой номер два, не-Рамирез! — ликовал голос Вероники. — Размажь его, и я вся твоя! Можешь делать со мной, что захочешь!

Я недооценил противника. Оказавшись на самом краю, Марселино вдруг скользнул вниз. Пока я недоумевал и наклонялся, чтобы увидеть, как он грянется об пол, он провернул вот что.

Марселино не упал. Он ухватился за край площадки и, как только я перегнулся вперед, он сделал выход силой, технически безупречный, но с переходом в прыжок. Шишечка головы долбанула меня в стекло, я покатился по полу, а Марселино, судя по звуку, приземлился где-то неподалеку.

Пинок в стекло. Хватает, швыряет… Где я, черт побери? Как мне подняться на ноги, когда меня непрерывно избивает Марселино?!

«Давай сделаем что-нибудь очень крутое?» — обратился я с рацпредложением к своей оболочке. Это ведь хотя бы отчасти транспортное средство. У него должна быть душа!

Голос ме́ха у меня в сознании был безжизненным, равнодушным: «Я — это ты, и ты — это я. Во мне нет никаких секретов, я ничего не могу».

«Ну, тогда нам конец».

«Ну, конец так конец. Что ж мы, концов никогда не видели?»

От его унылого тона мне невпопад захотелось спать. Однако добрый, заботливый Марселино подбодрил меня борцовским броском. Перекинул через себя, и я долбанулся условной шеей о площадку, по которой пошла вибрация.

— Убей его, Рамирез! — визжала «Вероника». — Размажь это ничтожество по полу!

Не то от удара, не то из-за крика «Вероники», но что-то во мне сдвинулось, и некий фрагментик астроментальной мозаики встал на свое место. Я слышал, как рычит Марселино, вошедший в экстаз битвы. Видел, как он разворачивается, готовясь меня уничтожить. И понял: он слаб. Воин, поддавшийся эмоциям, всегда слабее того, кто трезво и холодно оценивает ситуацию. Я слышал это в каком-то фильме, где старый китаец тренировал пацана-задрота, который в конце завоевал сердце красавицы.

Второй фрагментик неспешно пополз к заданной позиции. Все это, все, что сказано об эмоциях, не имеет отношения ко мне. Потому что мои эмоции — это моя сила.

— Мое отчаяние — пламя, — прошептал я, вставая.

Я и в самом деле ощутил себя сгустком пламени. Удар Марселино я даже не пытался блокировать. Его кулак угодил мне куда-то в область плеча, но боли не было. Не было ни малейшего сотрясения. Я подался вперед, позволяя и Марселино следовать избранной амплитуде. Моя рука метнулась вперед и разворотила шишечку его головы. Оттуда брызнули снопы искр, показались провода и схемы. Бьющий огонь лишь обжигается сам.

Марселино отшатнулся. По металлическому корпусу пробежал электрический разряд, и я пожалел, что защитные стёкла непрозрачные. Увидел бы перекошенную рожу Марселино. Но даже и без того я, сверхэмпат по жизни, ощущал его эмоции. Раздражение, страх, ненависть, ярость…

Он бросился на меня, заглотив наживку. Ах, Марселино… Если бы ты сейчас успокоился, то скорее одолел бы меня, ведь я не умею драться. Но ты впустую расплескиваешь силу, как будто по-прежнему стоишь в Комнате Сексуального Уединения перед этим пошлым зеркалом.

А я мог ни в чем себе не отказывать. Нащупав очередную эмоцию — страх — я превратил его в силу. Боишься умереть, Риверос? Боишься потерять Веронику? Сражайся так, чтобы этого не случилось!

Страх бросил меня на колени в тот самый миг, когда кулаки Марселино должны были превратить меня в груду металлолома. Вместо этого он об меня споткнулся и кубарем покатился к краю. Почти низвергнувшись, он остановился. Стальные пальцы впились в стальной пол, прочертив глубокие борозды. Он серьезно разозлился. Даже развороченная шишечка заискрила с особой яростью.

Бой продолжался. Если обычных людей эмоции ослепляют и ослабляют, то меня они наоборот делали зрячим и могущественным. Всего-то нужно было не поддаваться им, а перехватывать и направлять в нужное русло. Любовь, ненависть, грусть, страх, отчаяние, радость — все они, будто сухие дрова, питали огонь моей жизни, и жизнь эта не собиралась сдаваться смерти.

Но реальность не любит, когда ее обманывают. Сегодня мы уже попрали и физику, и логику. Всему хорошему приходит конец. И человек, столетиями отрабатывавший приемы боевых искусств, приспособился к моему хаотическому способу борьбы.

Я пропустил удар, потом — еще один. Упал, схлопотал пинок в стекло, немедленно подернувшееся сетью трещин. Да, Марселино дрался на эмоциях куда хуже, чем мог бы, а я — куда лучше. Но даже если боксер-тяжеловес не в форме, он все равно замесит шахматиста.

Марселино навалился на меня на краю нашей арены. Одной рукой придержал плечо, кулаком другой разнес вдребезги стекло. Я зажмурился, ощущая, как царапают щеку осколки, но открыл глаза, услышав мягкий гул.

Защитное стекло ме́ха Марселино поднялось, и я увидел его перекошенное лицо.

— Когда мы выберемся из этих штук, я тебя похороню здесь, малахольный! Понял?

Он говорил, не замечая, как капли слюны летят мне в лицо. В глазах его я видел свою смерть. Стальной кулак блестел в галогеновых лучах, готовясь обрушиться на меня, оборвать мою жизнь, а не только разрушить мой экзоскелет.

— Марселино, не смей!

— Рамирез, давай!

Две Вероники закричали хором. Глаза Марселино Рамиреза сверкнули. В этот миг всё было решено…

И тут самый распоследний паззл скользнул на свободное место в середине мозаики. Я улыбнулся, и металлические скобы отпустили мои руки.

— Помнишь, как меня называет пророчество, сладкий? — проворковал я и коснулся ладонями висков Марселино.

Все то, что некогда делал мой эмоциональный двойник, мог на самом деле и я. Дыхание перехватило, когда бурный поток незатейливых эмоций Марселино хлынул в меня, наполняя душу и тело. Кажется, я даже перестарался. Пальцами ощущал бешеную пульсацию вен, но в тот миг, когда проснувшийся во мне Тролль пожрал эмоции Марселино, биение прекратилось. Лишь на миг, но сердце человека остановилось в замешательстве.

Огонь исчез из глаз. Дрогнув, опустилась металлическая рука. Марселино несколько раз моргнул, будто только проснулся. Приоткрыл рот, чтобы спросить, где он, и что происходит. Но не успел.

Его ярость переполняла меня, и, хотя я не сдался ей, отчетливо понимал, что чувству нужно дать выход прямо сейчас. Это — грязная, чужая энергия, ее нельзя аккумулировать, ее не швырнешь в энергетические контуры бронетранспортера и не превратишь в движение материи сквозь ядовитую атмосферу.

Мой ме́ха поднял правую ногу, принимая на нее вес Марселино. Удар-бросок вышел безупречно. Тот, кто считал себя победителем, перекувырнулся через голову и полетел спиной вниз с арены.

Я спрыгнул следом, также завершив движение кувырком. В полете скобы, фиксирующие ноги, разжались, и я выпрямился, стоя в кабине. Удар об пол я предвидел и заранее согнул колени. В нужный момент я подпрыгнул, оттолкнувшись от спружинившего ме́ха, и приземлился в кабине Марселино. Присел над ним, усмехнулся, глядя в лицо.

— Ты крут, парень. Возможно, ты даже чересчур крут. Но пока я здесь, ты всегда будешь лишь вторым номером.

Марселино смотрел на меня пустыми глазами, в которые медленно возвращалась жизнь. Смотрел и молча дышал, мелко-мелко.

Глава 43

Джеронимо стоял на коленях, касаясь лбом пола, и беззвучно плакал. Я сошел с поверженного соперника и бросился к нему.

— Что с тобой? — завопил я. — Тебя ранило? Какая-то часть Марселино отлетела, ударила тебя в живот и причинила боль?!

Джеронимо медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. Слезы текли по его лицу, но губы улыбались, а в глазах полыхал знакомый огонек безумия.

— Это было самое крутое, что я когда-либо в жизни видел, — прошептал Джеронимо. — Я преклоняю колена перед твоим величием, Николас. Отныне и присно, и во веки веков — я твой фанат номер один. Я закажу майки с принтом, как только доберемся до ближайшего торгового центра. Я изваяю твою статую и построю церковь имени тебя. Риверианство станет мировой религией. Все Дома́ склонятся…

Я отвернулся, убедившись, что с Джеронимо всё в порядке. Ну, насколько вообще возможен такой оксюморон: «с Джеронимо всё в порядке».

Плавно опустилась на прежнее место площадка с колонной. Ремни, державшие Веронику, растворились в воздухе, и она чуть не упала. Грянули торжественный проигрыш невидимые фанфары, а в воздухе появился голографический титр: «Поздравляем! Можете получить свой приз».

Титр тут же рассыпался на фотоны, и, слава богу, никто, кроме меня, его не заметил. «Мой приз» подошел ко мне, грубо схватил за подбородок и заставил покрутить головой. Я вспомнил о царапинах от разбитого стекла.

— Блин… — Лицо Вероники приняло жалостливое выражение. Впрочем, она тут же спохватилась: — Фигня, царапины. Молодец.

Я получил нежный хлопок по плечу и проводил взглядом Веронику, которая направилась к Марселино. Там она не задержалась. Убедилась, что он жив, что-то сказала и, дернув плечами, пошла собираться.

* * *

Внутрь бронетранспортера напихали столько пушек, что я всерьез задумался, поедет ли он теперь вообще. Таскали мы с Вероникой. Марселино, какой-то скукоженный и опустошенный, стоял, привалившись плечом к БТР-у, и видно было, что даже это его изматывает. Джеронимо восседал, скрестив ноги, на капоте и, усиленно вращая ручку, заряжал лампу над Недотрогой Джимми. Ройал притворялась мотоциклом.

Когда я подвел ее, держа за руль, к бронетранспортеру, Марселино как раз приспичило оживать.

— Ты что, собираешься затолкать туда мотоцикл? — поинтересовался он со всей возможной мрачностью.

— А ты, никак, собираешься возражать?

Марселино хрустнул шейными позвонками.

— Слушай сюда, малахольный. То, что ты вычудил там, — кивнул он в сторону лежащих вповалку ме́ха, — это фигня, вообще ничего не значит. Я даже сейчас могу одним движением тебя пополам переломить. Поэтому прекрати-ка выпендриваться.

Я покачал головой и легонько сжал руль.

— Ройал?

Она откликнулась. Контуры мотоцикла расплылись, вытянулись. Миг — и рядом со мной стоит боевой робот. Марселино подавился словами.

— Давай, попробуй, — улыбнулся я. — Даю фору: два движения.

Он отвернулся, сплюнул в сторону. Молчал. Я кивнул.

— Теперь ты слушай сюда. Либо мы — команда и делаем одно дело, обожая друг друга до кровавых слёз, либо ты остаешься здесь. И когда я говорю «команда», то имею в виду нас пятерых.

— Николас? — изумилась Ройал. — Я?!

Марселино нашел силы переломить пополам себя. Вряд ли на это потребовалось одно движение, но главное ведь результат, так?

— Садимся и едем. Вопрос времени, когда ваши старые друзья доберутся досюда. Антиматерия…

Я постучал себя по нагрудному карману. Марселино кивнул, храня каменное выражение лица.

— Береги ее.

В дверь бронетранспортера он зашел первым. Следом на приступку запрыгнула Ройал и протянула руки. Вероника, как раз примостив на пояс очередную кобуру, приняла ее помощь.

— Комбезы! — завопил Джеронимо, срываясь с капота. — Надо сразу же переодеться.

Вероника высунула голову из бронетранспортера.

— Зачем? Тут все герметизируется.

— Затем, что Рикардо применил термоядерный заряд. И если сам он, в принципе, мог спокойно стоять и смотреть на этот милый костерок, то остальные войска должны были отойти как можно дальше. И, говоря «как можно дальше», я имею в виду километров двадцать как минимум. Хочешь гадать, в какую сторону? Я не хочу. Я хочу надеть комбез на тот случай, если нас в первые же секунды подобьют, а потом поведут перед строем. Я хочу дышать в этот момент и выдумывать безумные пути спасения. Понимаешь?

Рядом с Вероникой показалась печальная рожа Марселино, у которого не было никакого комбинезона. Джеронимо улыбнулся и махнул ему рукой:

— Ты нас не слушай! Особенно меня. Ерунду несу, ля-ля-ля, комбезы — они просто для красоты. Да же, Николас?

Внутри бронетранспортер выглядел иначе, чем те, что стояли на вооружении у ныне покойного дона Толедано. Вероника радовалась отсутствию велотренажера. Вместо него присутствовал еще один ряд кресел. Середина и задняя часть так же пустовали, если не считать длинных привинченных к полу скамеек. Но их и правда можно было не считать, потому что всё это добро мы завалили оружием.

Руль с самыми необходимыми кнопками и рычагами оказался посередине обширной панели управления. Туда беспрекословно запустили меня. Я внимательнейшим образом осмотрел и общелкал всё, закрыл глаза, нащупал душу машины, незримым призраком промчался по контурам и улыбнулся:

— Атомный движок, батареи хватит еще лет на тысячу. Защита от радиации, сверхпрочный корпус, покрытие из этого вашего риарден-металла, что бы оно ни значило. Четыре пулемета, управление для двух стрелков. Патронов — завались, но есть резервный вариант. — Я кивнул на гнездо в панели, расположенное сразу перед Вероникой, которая заняла место стрелка, справа от меня. — Туда, как я понял, можно вставлять магазины от «калаша», патрон стандартный, 7.62.

— Будем надеяться, до этого у нас не дойдет, — проворчала Вероника.

Я понадеялся, но, как выяснилось впоследствии, зря. Дошло у нас много до чего такого, о чем думать не хотелось. Сейчас же я продолжил инвентаризацию:

— Минометы на флангах. Гранатометы. Лазерная пушка, плазмомет, бур, водомет…

— Водомет? — скривился Марселино. Он сидел слева, тоже как стрелок.

— Это разработка Сантоса, — вздохнул я. — Странно, что тут нет пушки с мыльными пузырями. Хотя, постойте… — Я опять прикрыл глаза, пометался мыслью по внутренностям новой игрушки и вздохнул: — Ложная тревога. Пушка с мыльными пузырями есть. И еще куча всякого дерьма, в котором неделю нужно разбираться.

— Навигация? — поинтересовался Джеронимо. Он сидел позади меня, рядом с Ройал. В этой модели на переднем плане стояли лишь три кресла.

Я включил систему, и приборная панель расцветилась огоньками. Глухая металлическая стена перед нами сменилась голограммой, изображающей внутренности зала. Я ткнул кнопку, и в нижней части выделилось окошко с задним видом.

— Круто, — оценил Джеронимо.

Круглый экран на панели замерцал, давая понять, что он — радар и компас, и карта, и все, что нам только может понадобиться.

— В целом, — подвел итог я, — три-четыре прямых попадания из танка эта штуковина выдержит. Пятый — не поручусь. Ну что, мы готовы?

Я положил левую руку на рулевое колесо, правую на кнопку с надписью «Открыть выход».

— Нет! — завопил Джеронимо. — Нет-нет, погодите!

Он сорвался с места, выскочил в заднюю часть, на узкий пятак пространства, свободного от наших стратегических оружейных запасов. Мы, обернувшись, с недоумением наблюдали за ним.

— Все сюда! — махал руками Джеронимо. — Это важнейшая часть…

Я выбрался из-за руля. Вероника и Марселино, что-то раздраженно ворча, последовали за мной. Ройал поднялась безмолвно. Она все еще стеснялась подавать голос при бывшем своем хозяине, ни одного приказа которого так и не исполнила, и даже заводиться отказывалась из вредности.

— Теперь, когда мы команда, — провозгласил Джеронимо, оглядывая всех нас, вставших кружком, — давайте закрепим этот чудесный миг волшебным ритуалом. — Он поднял сжатые в кулаки руки и растопырил их в стороны. — Ну же! Замыкайте цепь. Пентаграмма Силы! Это объединит наши души в единое нерушимое целое, которое, будто сам дьявол, вырвавшийся из преисподней, понесет смерть нашим врагам!

Вероника негромко застонала, но повторила жест брата. Я подчинился обстоятельствам с улыбкой. Что ж, Треугольник Силы расширился, к добру или к худу.

Мой левый кулак соприкоснулся с кулаком Вероники, правый — с кулаком Марселино. Ройал оказалась между Вероникой и Джеронимо, а последний замкнул цепь, коснувшись Марселино.

Чувство, которое я испытал во время этого «ритуала» в прошлый раз, было гораздо слабее этого. Нас всех как будто тряхнуло электрическим разрядом. В глазах у меня потемнело, а когда разъяснилось, я ощутил невероятное единство со всеми здесь собравшимися.

— Да что это такое вообще?! — воскликнула Вероника, рывком опустив руки.

Джеронимо одарил ее ослепительной улыбкой:

— Это — волшебство, сестра. Вопрос нашей исключительной веры. А теперь погнали на восток! «Взво-о-о-о-од идёт на восто-о-о-о-ок»!

Ремни пристегнуты, герметизация полная. Я запустил движок бронетранспортера и, не теряя времени зря, тут же подключился к нему риверосскими силами.

«И ты, недоносок, полагаешь, что я позволю тебе…», — брюзгливо начал бронетранспортер.

«Заткнулся и встал в позицию!» — мысленно рявкнул я.

И бронетранспортер заткнулся.

Не касаясь педалей, я подвел его к восточной стене зала и, чуть прищурив правый глаз, заставил вдавиться кнопку «Открыть вход».

Стена дрогнула. Столетия стоявшая неподвижно, противостоя страшному холоду снаружи, она с легкой задержкой отреагировала на поступившую команду. Вот ее пересекла вертикальная черта и начала шириться. Шире, шире. В зал ворвался ледяной вихрь и целые пласты слежавшегося снега. За стеной пока виднелась лишь чернота, но вот что-то само собой переключилось в голографической системе, и запустился режим ночного видения, не уступающий разработанному Джеронимо.

Я первым сказал нехорошее слово и в какой-то мере горжусь этим. Ведь в бою реакция — первейшее дело, а я опередил даже таких прирожденных бойцов, как Вероника и Марселино. Они хором сказали нехорошие слова лишь спустя миг. Ройал промолчала. А Джеронимо заставил нас устыдиться своей воспитанности, потому что произнесенные им слова были вполне себе приличными. Он сказал:

— Опа, танки…

Глава 44

Должно быть, купол, прикрывающий зал, снаружи маскировался под гигантский сугроб. Маскировался не слишком успешно, если исходить из того, что с той самой наружи нас поджидала целая армия. Отнюдь не двадцать танков. Сколько хватало глаз — всё было заполонено танками. Наверное, все силы дона Альтомирано стянулись сюда, чтобы уничтожить нас.

— Ку-ку, детишки! — проворковали динамики голосом Рикардо. — Туки-туки, Николас, туки-туки, Вероника, туки-туки, Джеронимо, туки-туки, сеньор Рамирез! Не томите, скажите, где мне расписаться в получении антиматерии?

Охваченный зеленым свечением танк виднелся в третьем от входа ряду. Створки ворот открылись на всю амплитуду, позволяя нам любоваться картиной неизвестного художника под названием «Безысходность. es».

— Они не будут стрелять, — прошептала Вероника, стискивая джойстик, управляющий оружием. — Если повредят пробирку, тут такой кратер будет…

— Позвольте внести раскол в ваши стройные ряды, — продолжал напевно вещать Рикардо. — Нам нужен Николас и антиматерия. Остальные могут валить на все четыре стороны. Нет, это не метафора четвертования, мы вас правда отпустим, снимем обвинения и так далее. Свобода, чуете? Николас тоже не пострадает, ему лишь придется какое-то время пожить в доме Альтомирано, пообщаться с нашим многоуважаемым доном. Беспроигрышная лотерея. Есть, конечно, и другой вариант: смерть. Смерть для всех, и пусть никто не уйдет обиженным. Даже мы не уйдем обиженными.

Я сглотнул, еще раз окинув взглядом собравшиеся против нас силы. Даже если начать стрельбу из минометов и рвануться вперед, очертя голову, это мало что даст. При самом благоприятном раскладе мы подобьем пять-шесть танков, а потом нас просто разнесут в клочья. И даже не обязательно погибнут сами. Охотно верю, что нас тут перережет обломками, а улыбающийся Рикардо подойдет лунной походкой к моему трупу, достанет невредимую пробирку и поедет отчитываться перед Фантомом.

Я нажал кнопку громкой связи, прочистил горло и спросил:

— А можно полюбопытствовать, сеньор Рикардо, зачем дону понадобилась антиматерия?

Рикардо отозвался мгновенно, словно бы ждал этого вопроса с рождения:

— О, вам понравится! Видите ли, лучшие умы дома Альтомирано годами трудились над созданием адского механического монстра, фантастического чудовища, самого дьявола, если угодно. Не вдаваясь в подробности, там у него полнейшая несокрушимость, бесконечные патроны, лазеры, шипы, пилы, реактивный блок, обеспечивающий возможность полета с околозвуковой скоростью, два могучих рога на голове исключительно для красоты…

— Серьезно?! — застонал Джеронимо. — Папа сохранил мой детский рисунок?!

— Да, да, вы совершенно правы! — с энтузиазмом подтвердил Рикардо. — Но только работать это чудо сможет лишь на антиматерии, атомные генераторы слишком слабы, чтобы его запустить. На них он может только медленно ходить туда-сюда, иногда — сюда-туда. А нам нужно, чтобы он творил разрушения и наполнял ужасом сердца.

Марселино, наклонившись вперед, отключил двустороннюю связь.

— Ну и какие у нас реальные варианты? — Он обращался к Веронике через мою голову. Но ответил все-таки я:

— Вижу ровно один. Я сдамся, но оставлю пробирку здесь. Попытаюсь его заболтать, или типа того. Отвлеку. А вы тем временем попытаетесь прорваться…

— Никуда. Ты. Не. Пойдешь, — заявила Вероника. — Еще раз поднимешь эту тему — я тебя лично пристрелю за попытку дезертирства.

— А что ты предлагаешь? — повернулся я к ней. — Драться с ними?

Я ждал, искренне ждал, что она сейчас, глядя мне прямо в глаза, выдаст четкий, опасный, безумный, но последовательный план действий, которому можно будет смело довериться. Но Вероника, прикусив нижнюю губу, отвернулась и промолчала.

— Можно закрыть ворота, а потом снова открыть, — выдал предложение Джеронимо. — Вдруг что-нибудь изменится?

— Я могу напасть на них одна, без оружия, и насмешить до смерти, — вставила Ройал. — Кажется, у главного есть чувство юмора, так что шансы не нулевые.

— К черту все! — Марселино долбанул кулаком по панели. — Вступаем в бой, и да здравствует апокалипсис!

Запроси Рикардо одного меня, думается, я бы уже вылетел наружу с меткого пинка бывшего Хранителя. Но антиматерию он отдать не мог. В ней сосредоточился смысл его генетически модифицированной жизни.

«Теперь, когда у твоих друзей закончились гениальные идеи, — вмешался бронетранспортер, — могу я предложить немного своей ерунды?»

«Валяй», — разрешил я.

БТР изложил свою позицию не словами, а потоком образов, пронесшихся через мою голову за секунду. Я не поверил астроментальным глазам, но солгать относительно своих возможностей машина не могла.

«Ну а что? — переспросил БТР. — Сантос не связывал себя шаблонами, когда разрабатывал крафтовое оружие».

Я снова включил обратную связь и прокашлялся.

— Твоя взяла, Рикардо. Я сдаюсь. Но у меня есть одно, последнее желание.

— Сеньор Риверос, — вздохнул Рикардо. — После всего, что мы пережили вместе, неужели я могу хоть в чем-то вам отказать?

— Перед смертью хотелось бы еще немного пообщаться с Кармен. Ну, понимаешь, теперь, когда у меня есть чувства…

Испепеляющего взгляда Вероники я старался не замечать. Только плотная ткань комбеза худо-бедно спасала меня от воспламенения.

— Видели ее в эротическом сне? — участливо спросил Рикардо.

— Еще как!

— Смотрели тот, где она скачет на лошади?

— Эм… Нет, другой.

— В следующий раз посмотрите этот, называется «Наездница». От всего сердца рекомендую. В реале вы, безусловно, тоже увидитесь, но, увы, лошадей в доме Альтомирано не сохранилось.

Через разделявшее нас пространство я ощутил расслабление, исходящее от танков. Расслаблялись стрелки́, и их настрой передавался танкам. Как я и предполагал, разговор слышали все участники процесса.

«Сейчас, или никогда», — шепнул бронетранспортер.

Я послал команду напрямую. Ощутил, как раздвигаются панели на могучем лбу БТР-а, выпуская наружу широченный ствол.

Отдачи не было, не было и грохота, хотя снаружи, безусловно, можно было расслышать «бульк». Огромный мыльный пузырь, переливаясь радугой в галогеновом свете зала, полетел навстречу врагу.

Я практически видел буквы «WTF?», появляющиеся над танками. Над танком Рикардо они были зелеными.

Пузырь долетел до танка за секунду. Деформировался, соприкоснувшись с дулом, потом, с еще одним «бульк», счастливо вобрал машину в себя и… полетел. Многотонная машина, охваченная пузырем, воспарила в небо.

«Так и будешь пялиться?» — прикрикнул бронетранспортер.

Я спохватился. «Бульк», «бульк», «бульк» — пузыри полетели один за другим. Два, три, четыре танка начали вознесение к черным небесам. Пятый, едва приподнявшись над землей, решил поумничать и выстрелил.

Пузырь не дрогнул, только заполнился изнутри огнем. Это как-то по-особенному, по-новогоднему красиво: медленно улетающий в ночь огненный шарик.

— Держитесь! — заорал я, врезав по педали газа.

БТР рванул вперед. Минометы, подчиненные моей воле, раскидали еще один ряд танков. А как только напряжение, исходящее от машин врагов, достигло апогея, мы с моим новым другом устроили еще один фокус, на который и делали ставку изначально.

Следующий пузырь раздулся не вперед, а назад. Он окутал БТР, и мы, сохраняя инерцию, полетели над танковым полем, величественные и недостижимые, как буревестник над седой равниной моря.

Кто-то выстрелил — я видел снизу вспышку — но снаряд лишь послал рябь по мыльной поверхности, она зарябила радугой, напоминая антиматерию.

Глава 45

— Скажи мне, Николас, — прошептал в наступившей тишине мелкий, — ты — бог? Что я должен сделать, чтобы не прогневать тебя? Хочешь, принесу в жертву быка?

Я только-только смирился с тем, что видел на голографическом экране, а теперь мне пришлось поверить в то, что мне в затылок тычется ствол.

— Мелкий, ты охренел? — прорычал я сквозь зубы.

— Молчи, агнец. Рука моя не дрогнет!

Вероника, отведя взгляд от экрана, широко раскрыла глаза.

— Джеронимо! — крикнула она. — Немедленно прекрати!

— Ладно-ладно, — вздохнул тот. — Ройал, убери палец, хорошая девочка.

Я рывком обернулся и увидел, что никакого ствола не было — к затылку мне приставили палец робота.

А что хуже всего, они смеялись. Эти чертовы психопаты! И мелкий, и Вероника, и малахольный ухмылялся, вцепившись в руль. Даже глаза робота мерцали как-то подозрительно насмешливо.

Я проглотил это и обратился к экрану. Нас покачивало — снизу лупили из всех орудий. То и дело тонкая пленка пузыря становилась нестерпимо яркой, как будто мы летели внутри лампочки. Должно быть, это били лазерами.

— Не, серьезно, супер! — болтал мелкий. — Дон Сантос мне нравится все больше. Deus sex-machine, не побоюсь этого слова!

— Могу выдать подробную биографическую справку, — предложила Ройал.

— В другой раз! — махнул рукой мелкий. — Дай насладиться полетом!

— В другой раз, — вздохнул малахольный. — Finita la parodia.

— Что такое? — встрепенулась Вероника.

— Инерция закончилась, мы летим тупо вверх, в стратосферу. У нас есть дела в стратосфере?

— А сегодня пятница? — спросил мелкий.

— Понедельник, — уверенно отозвался малахольный с таким видом, будто сверился с календарем.

— Тогда нет, давай вниз.

— Сгруппируйтесь. Даю узкополяризованным лазером под углом к поверхности шара…

Сверкнул луч, и окутывавшая нас оболочка рассыпалась на тысячи бликующих капелек. Внутренности рванулись к горлу, когда началось падение. Малахольный вдавил педаль, и двигатель бронетранспортера заревел.

Я полагаю, мы грохнулись прямиком на один из танков, судя по тому гулу, что пошел по корпусу. Меня швырнуло вверх, ремни затрещали, кости — тоже. Пищал мелкий, ругалась сквозь зубы Вероника.

— Viva la imprudencia! — заорал малахольный.

Свалились с танка. От стремительного броска меня вдавило в спинку кресла. Под гусеницами — снег, мы неслись по нему, расталкивая врагов. Что-то сверкало, кто-то стрелял, то и дело БТР трясло — не то от отдачи, не то от попаданий.

И только сейчас, заглянув внутрь себя, я обнаружил, что боюсь. Нет, не битвы, не врага. Я боюсь этого открытого пространства. В моих генах за века устоялась картина мира, состоящего из бесконечного круга: спальня, туалет, душ, Комната Сексуального Уединения, лаборатория, спортзал, тир, завтрак, бесплодные попытки починить мотоцикл…

А теперь меня окружила снежная пустошь, покрытая тьмой. Не было ни стен, ни потолков, лишь рыхлая почва под гусеницами транспортера. Здесь, внутри, я еще крепился, хоть и выть хотелось от собственной бесполезности (малахольный умудрялся стрелять сам, напрямую взаимодействуя с машиной), а что будет, когда я окажусь снаружи?

— Плохо, — прокомментировал мелкий.

Я очнулся и закрутил головой. «Плохо» — это было не то слово. Мы, заключенные в полукольцо превосходящими силами противника, неслись на восток. Громыхнуло, и БТР подпрыгнул. Выстрел в ответ, легкая дрожь отдачи, и один из танков на заднем плане подпрыгнул.

— Ку-ку, Николас, — проснулись динамики. — Повеселили, спасибо, но что же дальше? Это ведь максимальная скорость, я прав? А радиус поражения при стрельбе назад совсем не тот. Будем испытывать, у кого раньше закончатся запасы продовольствия, или нам потихоньку начать отстреливать вам гусеницы?

— Мы настолько безумны, что способны жрать друг друга! — рявкнул мелкий.

— Значит, гусеницы, — отозвался Рикардо. — Есть пожелания? Левую-правую?

Малахольный дернул руль, и БТР понесло. Как раз вовремя, взрыв от выстрела ударил в бочину. Неприятно признавать, но он хорош. За рулем он — лучший. Я, разумеется, тоже владею теоретическими знаниями и забитыми в гены навыками управления, но тут… Тут нечто иное.

— Николас, — прошипел я сквозь зубы, пробуя на вкус это новое для меня слово.

— А у тебя есть пожелания, Рикардо? — крикнул Николас. — Сколько твоих выродков оставить в живых?

Мир завертелся перед глазами. БТР выполнил разворот и, мчась задним ходом, открыл огонь.

— Помогайте! — заорал Николас, и мы с Вероникой одновременно спохватились.

Я прильнул к висящему на уровне глаз прицелу, пальцы легли на кнопки джойстика, ожила генетическая память.

Николас лупил минами и гранатами, пулеметы стрекотали вовсе без умолку и без особого прока. Я нащупал кнопку плазмомета и вдавил ее.

Изжелта-белая клякса полетела сквозь черноту ночи и ударила в башню танка. Тот на мгновение засветился таким же красивым цветом, как и сгусток плазмы, но тут же расплавился. Есть! Мой первый враг. Мой первый бой.

— Лучи добра вам, выродки, — промурлыкала Вероника, поливая врагов лазерами.

Она успела подорвать два танка. Два из неисчислимого множества. Прежде чем враг сделал выводы.

— Перестроиться! — скомандовал Рикардо, так и не отключивший связь. — Щитоносцы — вперед.

— Вот теперь нам точно хана, — заявила Вероника, не переставая, впрочем, стрелять.

Я тоже стрелял, чередуя плазму и лазеры, но танки принялись ловко маневрировать, и в цель попадали едва ли два выстрела из десяти. Что-то они там затеяли…

— О чем речь? — не отрываясь от экрана, бросил Николас.

— Пятнадцать танков с экспериментальной броней типа «Щит», — отозвалась Вероника. — Силовое поле, отражающее любой из известных снарядов. По ним нельзя стрелять, мы сами себя укокошим.

— Чего ж они их сразу на передовую не выставили? — удивился я.

— Они и выставили, когда передовая была передовой. Но мы, если что, переместились в тыл. Они из-за щита смогут стрелять вообще без всяких проблем, а мы их не достанем.

У нас появилась еще одна проблема: задним ходом БТР ехал не так резво, и разрыв сокращался. Я стрельнул в ближайший танк, но плазменный сгусток, почти достигнув его, вдруг размазался в лепешку и… полетел обратно.

— Не стрелять! — заорал Николас, бросая машину в занос.

Плазма пролетела мимо, ударила в снег, оставив глубокую полынью.

Мы снова летели передним ходом, но нас нагоняли. Николас уворачивался от выстрелов, которые становились все чаще.

— Кто-нибудь, генерируйте идеи! — заорал он.

— Мы можем опять полететь в пузырике? — попросил мелкий.

— «Шампунь» закончился…

— Тогда не знаю…

— Черт, если впереди будет какой-нибудь обрыв, это — всё, — сообщил Николас.

И тогда Вероника отстегнула ремень, сорвалась с места.

— Маски, — скомандовала она. — Марселино — задержишь дыхание. Ройал — вооружайся.

Робот тоже поднялся. Вдвоем с Вероникой они принялись рыться в оружии, извлекая ящики с гранатами.

— Человек может пройти сквозь щит, — быстро говорила Вероника. — Робот, полагаю, тоже. Стреляешь в смотровую щель, рвешь чеку и тут же перескакиваешь на соседний танк. Погибать не дозволяется. Цель — ликвидировать переднюю цепь. Готова?

— Ты с ума сошла?! — заорал Николас, повернув голову.

— Делай свое дело, жми педаль. — Вероника закинула гранатомет на плечо. — Кто-то же должен показать этим хомячкам-задротам, что такое РПГ на самом деле.

Ройал дернула затвор, поправила сумку с гранатами на плече.

— Готова!

— Вероника! — снова крикнул Николас.

— На связи, — отозвалась та, постучав пальцем по своей маске-шлему. — Открывай и сбрось немного скорость. — И добавила, обращаясь к Ройал: — От зеленого держись подальше, радиация тебя убьет.

Они с Ройал встали возле двери. Николас скрипнул зубами и надел маску. Джеронимо повторил его жест, но задержался. Посмотрел на Веронику без тени насмешки.

— Сестра… Будь осторожна.

Она коротко кивнула. Я задержал дыхание, и тут же в салон ворвался дикий, ни с чем не сравнимый холод. Я успел заметить, как исчезли за дверью две фигуры — одна белая, другая блестящая — а потом закрыл глаза, которые резало ядовитым ветром.

И тут внутри словно что-то щелкнуло. Мускулы расслабились, позволяя холоду обтечь их, над кожей как будто образовалась корка льда. Я чувствовал холод, но внутрь он не проникал. Мой могучий организм мог противостоять чему угодно, на лету адаптируясь.

Там, снаружи — мой враг. Тьма, холод, открытое пространство — всё, чего я боюсь, — враг. Что делают с врагами Рамирезы? Они вступают с ними в битву. Они не сидят в металлическом гробу, дрожа в ожидании, когда женщины решат проблему. Они берут оружие и стреляют в лицо своим страхам.

Я отстегнул ремень, встал.

— Открой дверь, — скомандовал я.

Николас отвел взгляд от экрана и кивнул:

— Сейчас. Ты сядешь за руль.

— Что?! Я пойду туда!

— Нет.

Николас встал напротив меня, а БТР продолжал ехать, продолжал лавировать, слушаясь мысленных его приказаний.

— Не пори чушь, — говорил Николас. — Без комбеза ты там через минуту сдохнешь, а мой на тебя при всем желании не налезет.

— Я сдохну, сражаясь за то, во что верю! А что сможешь сделать там ты?

На экране показались Вероника и Ройал, они прыгнули на ближайший танк. Я отвел взгляд. Я должен быть там!

— Поверь, Марселино. Я смогу очень многое. За руль! Как только я спрыгну, БТР потеряет управление.

— Или за руль сяду я, — поддержал мелкий. — Сообрази, что хуже.

Время работало против нас, и я… Я решил поверить. Мы были командой, и мне нужно было учиться доверять, это тоже хранилось в генетическом коде. Поэтому, рыча от злости, я перепрыгнул в водительское кресло.

— Вернусь с победой, — сказал на прощание Николас, исчезая за самопроизвольно открывшейся дверью.

— Стой, дебил! — заорал я. — Оружие возьми!

— И оставь антиматерию, — негромко добавил мелкий, когда дверь закрылась. — Н-да, нехорошо как-то вышло.

Глава 46

Поверхность бронетранспортера изобиловала скобами и выпуклостями, благодаря которым я без труда перебрался к самой его корме. Вниз старался не смотреть, о грядущем прыжке старался не думать.

Вероника! Важна лишь она, а остальное — пусть исчезнет, сгорит, растворится, расщепится на а-а-а-а-а, черт, я забыл выложить антиматерию, больной ублюдок! Так, ладно, об этом теперь тоже лучше не думать.

Я вскочил на корму, держась за скобы, подкрался к самому краю, и лишь тогда поднял взгляд на то, к чему стремился. Ближайший танк, объятый пламенем, метался в разные стороны, и лишь поэтому до сих пор не прострочил меня из пулемета. Танки слева и справа от него тоже были заняты — спасением собственной жизни от мечущегося собрата. Вероника и Ройал открыли счет.

Я покрутил головой, увидел их. Ройал ушла влево, Вероника — вправо по цепи. Она пыталась удержаться на рыскающем танке, не могла прицелиться в глазок перископа. Подняла гранату, выронила. Вдруг на танке открылся люк.

Пора!

Я собрал силы в кучу и оттолкнулся ногами, разорвав связь с бронетранспортером. Забыть о нем! Марселино справится.

Мгновение казалось, что я попросту шлепнусь под гусеницы, но вот танк как будто поддал газку, и я всем телом плюхнулся на его корпус. Ощущение было такое, словно внутренности взбились в кровавый коктейль. Я кашлянул внутри маски, но вкуса крови не почувствовал. Значит, фигня. Мозг не задет. Пробирка глубоко впечаталась в грудную клетку, но уцелела.

Выстрелы над головой. Я посмотрел вверх, цепляясь за невесть что, наваренное на корпусе танка.

Вероника и Альтомиранец в черном комбинезоне стреляли друг в друга из автоматов, но, поскольку танк швыряло из стороны в сторону, попасть ни у кого не получалось.

Что-то ткнулось мне в бедро. Я опустил взгляд и судорожно схватился рукой за это «что-то». Поднес к глазам. Граната. Надо же, какая диковинка. И без чеки…

Я отшвырнул ее прочь, как горячую картошку. Идиотам везет: граната попала в голову альтомиранцу и скатилась в люк. Пока солдат крутил башкой, пытаясь сообразить, что к чему, в люке громыхнуло, наружу вырвались языки пламени, и альтомиранец вылетел наружу, будто черт, которого выпнули из ада за добрые дела.

— Ты здесь на хрена?! — резанул по ушам голос Вероники.

Схватив меня за шиворот, она помогла подняться. Объяснять времени не было: раскуроченный танк сбрасывал скорость, и, чтобы двигаться вместе со строем, нужно было менять лошадку.

Как в тот раз, когда мы падали в недра Базы, Вероника крикнула: «Держись!» — и когда я обнял ее, кажущееся стальным, тело, она прыгнула. Мы приземлились на следующий танк.

— Придурок, — рычала Вероника. — С тобой еще цацкаться.

— Теперь ты держись! — крикнул я. — И смотри, чтобы никто меня не подстрелил.

Я отстегнул и сорвал перчатки. Ладони обожгло морозом, и внутри меня всё заорало при мысли о том, что я сейчас сделаю. Но я не позволил страху править бал.

Мой страх — оружие.

Я коснулся руками ледяной брони. Почувствовал, как неизвестные науке токи струятся из самого моего средоточия, через пальцы, внутрь, в танк, окутывают его мозг.

«Ты кто такой?» — завопил танк.

«Я тот, кто говорит тебе, как обстоят дела. Что тут непонятного?»

Должно быть, там, внутри, альтомиранцы крыли матом весь черный свет, недоумевая, почему верная машинка перестала слушаться. А я торопливо перебирал всё, что было в этом танке. Вот и этот ваш «щит». Не сказать, чтоб удивили: защищает лишь спереди. Пошалим?

Башня танка повернулась на девяносто градусов, и корпус содрогнулся от выстрела. Соседний танк задымился, закружился вокруг своей оси и встал. В него врезался следом идущий. То ли еще будет, выродки! Дайте лишь сосредоточиться…

— Руки убьешь, — горестно воскликнула Вероника и вскинула к плечу гранатомет.

Она стреляла туда, где были неприкрытые щитом танки. А первый ряд я взял на себя.

Выстрел, выстрел, выстрел. Еще два танка вышли из строя. Сколько их осталось? Я могу это узнать!

Напрягся, ломая стены невидимой клетки. Если Ройал после контакта со мной умудрилась вывести из строя сто семнадцать роботов, которые были связаны с ней по сети, то почему бы не провернуть того же с танками? Они ведь связываются по рации. Волны могут передавать не только слова.

Как же болят руки!

Моя боль — радиоволна, несущая смерть!

Вот теперь во рту появился привкус крови. Когда мое сознание принялось умножаться и делиться, когда в потемневших глазах засияло подобие радара, на котором вспыхивали все новые точки.

Я оторвал руки от брони. Казалось, оставил на танке примерзшую плоть. Подвывая от невыносимой боли, натянул перчатки вслепую. Вероника держала меня, ее голос что-то кричал, но тонул в помехах. Не будет пока связи, мне нужен весь эфир, чтобы дать нам шанс!

Двести точек. Двести десять. Двести одиннадцать… Нет, опять двести десять — неутомимая, методичная Ройал подорвала танк и, совершив впечатляющий прыжок, перескочила на следующий. Замерла, ощутив исходящую от него знакомую волну.

«Хватит», — велел я.

Раз! — и двести десять движков остановились одновременно.

Два! — двести десять танков развернулись мордами друг к другу.

Три!

— Прыгаем! — прохрипел я и позволил Веронике бросить меня в пустоту, надеясь, что и Ройал услышала команду.

Что-то грянуло. Это двести десять танков выстрелили одновременно друг в друга, подчиняясь моему последнему приказу. Даже сквозь комбез правый бок обжигало, пекло. Левый, напротив, леденел на снегу.

Меня хватают за плечи, тащат, тащат… Что-то сыплется вокруг. Я заморгал, пытаясь вернуть зрение.

Летели пылающие осколки. Любой из них мог перерубить меня пополам. Продолжалась канонада — танки со спекшимися в ничто мозгами добивали друг друга. А может, это сами альтомиранцы, потеряв ориентиры в бою и в жизни, расстреливали всё вокруг.

Как будто метеор пронесся. Вскрикнула и упала Вероника. Только не это!

Я перевернулся на живот, подполз к ней. На левом боку комбез порван, рваные края дыры обуглились, льется кровь… Я зажал дыру рукой, болевые сигналы от которой мозг уже попросту отказывался обрабатывать.

Сверху на мою руку легла ладонь Вероники, прижала еще сильнее.

— Фигня, — прошипела она сквозь зубы. — Главное не заморозить…

Еще несколько осколков упали вокруг нас, но выстрелы затихли.

Меня затрясло. Как и в тот раз, когда я обрел силы Риверосов и собственные чувства, тело начало сдавать от перенапряжения.

«А ну, спокойно!» — крикнул я на него. Если уж я могу подчинить себе две сотни танков, то почему этот жалкий кусок мяса меня не слушается?

Он послушался. Я перевел дыхание, приподнялся на левом локте, прополз еще немножко, рухнул. Теперь мы с Вероникой лежали рядом, сквозь две маски глядя друг другу в глаза.

— Где же этот чертов Марселино? — пробормотал я.

Сил задрать голову и посмотреть туда, куда должен был умчаться БТР — не было.

— Николас! — Голос Ройал прорвался в эфир, и я тут же увидел ее саму. Подволакивая ногу, она бежала к нам. — Не лежи на снегу, ты простудишься!

Я засмеялся и прикрыл глаза. Как же хочется уже хоть немного покоя, просто взять и спокойно выспаться хоть где-то…

Ройал опустилась на одно колено рядом с Вероникой. Обстановку оценила мгновенно:

— Глубоко?

— Не очень, — сказала Вероника. — Не могу оценить. Шок. Но крови не много. Холод…

— Поняла. Руки.

Ройал раздвинула грудной щиток, вытащила оттуда моток лейкопластыря. Вероника отдернула руку, я — тоже. Струйка крови тут же потекла вновь, но — потекла. Не била фонтаном, и на том спасибо.

Ройал разодрала комбинезон и так быстро, как никогда не смог бы человек, залепила рану крест-накрест. Потом тем же пластырем скрепила края дыры.

— Готово.

Она подхватила Веронику, помогая ей подняться. Я не стал ждать помощи и восстал сам. Голова кружилась, колени тряслись, тошнило… Все в порядке, это мы уже проходили. Чутка поблевать на Марселино — и буду как огурчик. Вот только…

— Где… БТР? — спросил я.

— Не видела, — отозвалась Ройал.

Я окинул взглядом дело рук своих. Это действительно напоминало ад: искуроченные туши танков полыхали, сколько хватало глаз. То тут, то там из люков свешивались горящие трупы солдат — они пытались спастись. Один из них, видно, самый удачливый, успел спрыгнуть и отбежать от машины метра на два, но тут удача кончилась. Он лежал ничком, а между лопаток у него торчал обугленный трак.

Но что-то двигалось там, сквозь это яростное пламя, пожирающее самое сталь. Что-то бессмертное, неотвратимое, лысое, зеленое и радиоактивное до мозга костей.

Глава 47

— С-с-су-у-ука-а-а! — простонала Вероника и оттолкнула меня. Сняла с плеча автомат. Прицелилась, выстрелила.

Пули вызвали зеленоватые вспышки на теле Рикардо.

— Отходим! — крикнула Вероника.

Мы побежали прочь так быстро, как могли. Юмор же заключался в том, что мы уже не могли. Даже Ройал повредила ногу и едва поспевала за нами. Вдруг она вскрикнула и схватилась руками за голову.

— Постойте же, детишки! — услышал я Рикардо. — Остановитесь, иначе я спалю вам робота. А вы ведь подружились, не так ли?

Мы замерли. Ройал опустила дрожащие руки. Я повернулся.

Рикардо стоял на почтенном расстоянии, метров десять, и улыбался так, будто принес мне бобовый суп в тюрьму, а не пролюбил на ровном месте вверенную ему армию.

— Вы обдумали мое предложение?

Его слова прорывались в динамики, встроенные в маски, уж не знаю, каким образом.

— Предложение? — пробормотал я.

— Ну да. Антиматерия, вы, сеньор Риверос — в обмен на жизни ваших спутников. Кроме того, мы же договаривались, что я вас убью. А вы убегаете. Некрасиво!

— Посмотри сюда, упырь! — Вероника показала Рикардо средний палец. — Можешь передать моему папаше то же самое.

— Всенепременно, если мы с ним увидимся, — поклонился Рикардо. — Но, при всем уважении, сеньорита Альтомирано, я говорил не с вами, а с сеньором Риверосом. Она ведь у вас, да? Я чу-у-у-увствую.

Зеленая рука вытянулась вперед, и я ощутил, как пробирка натягивает ткань комбеза. Она рвалась к этому радиоактивному ублюдку.

Я расстегнул «молнию», запустил руку за пазуху. Холода почти не чувствовал, не до того было. Пальцы слушались — удивительно, но факт.

Я достал пробирку и, крепко сжав, поднял на уровень глаз.

— Прекрасно, сеньор Риверос. Теперь бросьте пробирку мне и, может быть, я позволю вам на прощание поцеловать сеньориту Альтомирано.

Я выдернул пистолет из кобуры, висевшей на бедре сеньориты Альтомирано. Опять «Дезерт игл», ну что ж… Ствол я приставил к пробирке и улыбнулся Рикардо:

— А теперь давай пораскинем. Фантом мог бы смириться с потерей армии, но как он отнесется к тому, что не получит вообще ничего? Ни меня. Ни антиматерии.

— Постой! — Руки Вероники вспорхнули к пистолету. Ну вот, сейчас заберет, и… — Вот так. Предохранитель забыл.

Рикардо опустил руку и покачал головой.

— Скажите, сеньор Риверос, что происходит у вас в голове?

— Поверь, Рикардо, лучше тебе этого не знать, — сообщил я. — Там такой п… ец, что я боюсь один на один с собой оставаться. А сейчас я еще устал и ударился.

Рикардо пожал плечами:

— Что ж, я охотно верю, что вам по силам нажать на спуск и устроить фейерверк, который увидит сам Господь, если он еще смотрит на нас. Мне непонятно другое. Я даю вам шанс! Почему между безоговорочной смертью и призрачным шансом вы выбираете смерть?

— Потому, Рикардо, что жизнь сама по себе ни черта не стоит. Потому что я, ради того, с чем я здесь стою, прошел через девятнадцать кругов ада, а ты теперь хочешь все это забрать. Нет уж. Хватит. Либо всё, либо ничего. И не надо мне тут на гниду давить! Вероника и Ройал давно согласились умереть вместе со мной!

Рикардо задумался.

— Девять, вообще-то, — сказал он.

— Чего девять?

— Кругов ада, их всего — девять.

— Ну, значит, некоторые круги я прошел по нескольку раз! Там сам черт ногу сломит, где старт, где финиш — носишься, как ёжик вокруг бочки.

Рикардо подумал еще немного, тряхнул головой.

— Будь по вашему, сеньор Риверос. Так сложилось, что здесь нет ни одного существа, боящегося смерти. Я подойду и заберу антиматерию, убью сеньориту Альтомирано, вашего робота, а вас закину на плечо, и мы начнем долгий пеший переход к Дому. Либо вы прострелите пробирку и всё закончится. Три, два, один, начали!

Он медленно шагал к нам, мы пятились. Пистолет в моей руке подрагивал, цокая стволом по стеклу пробирки. Антиматерия, безмятежная, будто радужная речка, текущая в ином мире, пульсировала и отбрасывала блики на белизну комбинезонов.

— Прощайте, Николас и Вероника, — прожужжала в эфир Ройал. — Для меня величайшая честь умереть бок о бок с людьми, которые считают меня равной себе.

Вздохнула Вероника:

— Жили они недолго и несчастливо, зато умерли в один день. Давай, Николас. Заканчивай этот фарс. Я с тобой.

Она сжала мое плечо рукой, и я, закрыв глаза, напоследок взмолился: «Слышишь ли ты меня, папа?»

И, весь в синих молниях, папа мне отозвался: «Слышу, сынок. И я горжусь тобой».

«Топи баню, скоро будем!»

«Нет, сынок. Выкуси. Мы тут еще не насмотрелись».

Зловещую тишину разорвал рев двигателей. Я открыл глаза, повернул голову, и меня ослепили прожектора бронетранспортера. Гигантская махина, на ходу развернувшись, юзом пролетела десяток метров и врезалась в Рикардо. Тот, выкрикнув нечто неприличное, описал в воздухе красивую зеленую фосфоресцирующую дугу и исчез среди пылающих останков войска.

Дверь БТР-а открылась. Джеронимо в комбинезоне спрыгнул на снег и помчался к нам.

— Назад, дурак! — выкрикнула Вероника. — Сами доберемся…

Но Джеронимо ее проигнорировал. Подбежав к сестре, обхватил ее за талию и поволок. Ройал уступила ему эту честь с облегчением. Я же подставил плечо ей — нога совсем перестала шевелиться.

— Простите, что так долго, — говорил Джеронимо. — После того как Николас прыгнул, у транспортера что-то переклинило, он так и несся вперед, набирая скорость. Пришлось мне поковыряться в электронике, чтобы разблокировать.

— Я не волшебник, — сказал я. — Я только учусь.

Бронетранспортер для острастки запустил миной в том направлении, куда упал Рикардо, и тут же открыл перед нами двери. Внутрь ввалились Джеронимо с Вероникой, следом — мы с Ройал.

Я лег на пол, стянул маску. Бронетранспортер мягко покачивался, удаляясь от очередной вехи на нашем пути. Еще пара таких вех, и я точно концы отдам, а то и не я один. Акция, благотворительность, флэшмоб: все отдаем концы в пользу дона Альтомирано!

— Живы? — крикнул из-за руля Марселино. — Ранения?

— Живы, — простонала в ответ Вероника. Она сидела рядом со мной. — Сделай одолжение, притопи как следует. Хочу оставить это дерьмо как можно сильнее позади!

Я поднял дрожащие руки и, шипя от боли, стянул перчатки. Смотреть на ладони не хотелось. Я закрыл глаза. Так и лежал с согнутыми в локтях руками.

Присвистнул Джеронимо:

— Вот это себе да! Вероника, Николас теперь не сможет о себе позаботиться. Ты уж постарайся, я, так и быть, отвернусь.

— Обязательно, — сказала Вероника, как обычно, не уловив сексуального подтекста. — Только у меня тут дыра в боку, надо продезинфицировать и, может, зашить.

— У меня всё есть, — прожужжала Ройал. — Нитки, иголка, спирт…

— Бесцветная жидкость с резким запахом? — вмешался Джеронимо. — Давай я подержу, пока ты вденешь иголку в ушко́. Ах, какая же мы замечательная команда! Ничего на свете лучше нету, — принялся он напевать. — Чем бродить друзьям по белу све-е-е-ету!

Я засмеялся, не открывая глаз. Тут, в темноте, всё неожиданно стало слишком, чудовищно, неправдоподобно хорошо. И я боялся разрушить иллюзию. Лежал и улыбался, слушая, как Вероника кричит на брата, чтобы он прекратил пить неразабавленную бесцветную жидкость, как Ройал жужжит о том, что сейчас будет немножко больно, а потом — очень-очень больно. Марселино вполголоса ругался на бронетранспортер, который вел себя не совсем так, как ему бы хотелось…

Качало. Пахло спиртом, кровью, по́том и порохом. Болело всё, что только могло болеть. Но я улыбался.

Эпилог

Несколько часов Рикардо шел через снега от одного пепелища к другому. За двадцать километров до другого начался танковый дождь. Пузыри полопались в верхних слоях атмосферы, и танки, прежде сказочно парившие в небесах, принялись опадать. Один из них ушел носом в землю в трех шагах от Рикардо.

Люк открылся, наружу вывалился солдат.

— Я видел звезды, — прохрипел он. — Я видел… Космос!

— Поздравляю. Теперь ты просветлен.

Рикардо сорвал с него маску, и солдат попытался спрятаться обратно в танк, но люк заклинило. Он кричал, но крик за спиной Рикардо становился все тише, пока не заглох.

Рикардо раскурочил маску и вырвал из нее передатчик. Радиоактивная энергия изменила структуру нехитрого приборчика и заставила его связаться с Домом.

— Слушаю? — произнес из крохотного динамика голос Фантома.

— Миссия провалена, — сообщил Рикардо.

Минута тишины. Потом — бесстрастный ответ:

— Ты это мне говоришь? Хорошо подумал?

— Армия уничтожена. Николас и антиматерия утеряны. Хотя не совсем. Мы знаем, куда они поедут дальше. Надо будет всего лишь сообщить нашим друзьям, что пришло время возвращать долги.

— Золотой город нам неподотчетен.

— Если всё хорошо пройдет у Пестано, до Золотого города они не доберутся.

— Если.

Рикардо помолчал.

— Мне больше нечего сказать. Мне вообще уже не так долго осталось. Я попытаюсь дать нам еще один козырь, но это — всё. Прощайте, дон Альтомирано. Спасибо вам за то, что сделали для меня. И, прошу, позаботьтесь о Кармен.

Ядерный Фантом отчетливо хмыкнул в микрофон.

— Девочка тоскует, это так, — сказал он.

— Так пускай повеселится, — усмехнулся Рикардо. — Передайте, что папа ее любит.

Оборвав связь, Рикардо испепелил передатчик и продолжил путь.

Радиационный фон повышался. Становилось легче дышать, казалось, что он попал в родную среду, как рыба — в воду. Шаг за шагом, час за часом…

Вот гигантская дымящаяся дыра на месте входа в базу. Рикардо прыгнул вниз, во тьму, освещая себе путь зеленым излучением.

Всё разворочено. От зала почти ничего не осталось, только оплавленный металл. Две двери чудом уцелели. Рикардо подошел к первой, ударил ногой раз, два. Потом рванул на себя. Изувеченный металл со стоном поддался. Дверь вылетела из проема.

За ней оказалась нетронутая лаборатория. Помещение, разделенное на две части сверхпрочным стеклом. Стол с реактивами упал от взрыва, разбились пробирки, резко пахло чем-то, отдаленно напоминающим «Шанель № 5».

Рикардо положил на стекло руку, и то оплавилось, растеклось по полу мутноватой лужицей.

Рикардо перешагнул исчезнувшую границу и коснулся чана с аксолотлями. Прикрыл глаза.

— Хочешь ли ты жить, о, нерожденный? Хочешь ли ты получить великие силы и понести смерть тем, кто повинен в твоей боли?

Чан охватило зеленое свечение, потом — погасло. С той стороны послышались удары. Рикардо отступил на шаг.

Мускулистая рука пробила насквозь металл, вылезла, оцарапанная до крови, наружу. Царапины на глазах затянулись. Зеленоватые околоплодные воды текли из пробитого чана. Шлепнулись на пол, извиваясь и подыхая, несколько аксолотлей.

— Смелее, — улыбнулся Рикардо. — Время сломать скорлупу!

Удар, рев, скрежет, и чан развалился на части. Жидкость волной ударила Рикардо по коленям и растеклась.

— Я — Марселиколас Римериверос! — заорал длинноволосый мускулистый парень, стоящий внутри. — Я ненавижу себя, но еще сильнее ненавижу тех, кто меня создал!

В его глазах вспыхнул зеленый огонь. Он стоял голым, не обращая внимания на мороз. Его легкие подвергали термоядерному синтезу молекулы углекислого газа и наполняли тело энергией.

— Я один из твоих создателей, Марселиколас, — сказал Рикардо. — Начни! Сделай то, ради чего пришел в мир!

Левой рукой Марселиколас схватил Рикардо за горло и зарычал, будто голодный вампир. Рикардо всё еще улыбался, и Марселиколаса это разозлило. Он дернул рукой, и радиоактивная голова отделилась от тела…

* * *

Я дернулся, просыпаясь от кошмара, подавил вскрик в зародыше. Всё нормально. Я в бронетранспортере. Здесь тихо, тепло и спокойно. Пол жестковат, но это, право, ерунда.

Марселино дрыхнет на первом ряду кресел, Джеронимо — на полу. Ройал, незамерзающая и бессонная, сидит на крыше — дежурит. Вот и пробирка с антиматерией, стоит на уголке скамейки, будто ночник, освещая мягким радужным сиянием забитый пушками БТР.

Что-то давило на грудь, и я потянулся забинтованной рукой, чтобы это отодвинуть.

— Что такое? — Вероника, сонно моргая, подняла голову, которую я чуть было не оттолкнул, и посмотрела мне в глаза. — Пить? Писать? Сказку на ночь?

Я хотел было рассказать о кошмарном сне, но заставил себя заткнуться. К черту. Не теперь. Пусть еще немного покоя, мы его заслужили.

— Все нормально. Спи. — Я положил ладонь ей на голову, и Вероника, улыбнувшись, улеглась обратно. Может, и не просыпалась по-настоящему.

— Buenas noches, Nicolas…

Я тоже закрыл глаза и, мысленно повторив: «Все нормально», — провалился в сон.

FIN

Июнь — сентябрь 2018-го

Третий том, «Грехи отцов», будет как только — так сразу. Buenas noches, amigos!

Примечания

1

Николас вспоминает рассказ Айзека Азимова «Робби», про робота, который работал няней у девочки по имени Глория.

2

Испанское имя Jeronimo произносится как «Херонимо», и Марселино предполагает, что Вероника просто из жалости произносит «J» на английский манер. Но вполне возможно, что Джеронимо назвали в честь Geronimo, знаменитого индейского воина, двадцать пять лет противостоявшего вторжению бледнолицых на территорию своего племени — современной Аризоны. Впрочем, учитывая скудный набор образовательных материалов на Базе Судного Дня, Марселино можно простить его скоропалительные выводы.

3

Августин Сантос в великом безумии своем предусмотрел многое. И хотя многое пошло совершенно не так, как ему представлялось, исходя из пророчеств, выбитых у синтезатора питания, большинство роялей, расположенных им по всему миру, рано или поздно выскакивают из кустов. Вот, например, песня «Герой асфальта» докатастрофной группы «Ария», которую поет Ройал. Сантос знал, что песня сумеет укрепить дух Николаса перед смертельной гонкой.

…а может, он просто начинил робомотоцикл всеми подряд байкерскими хитами, которые смог вспомнить? Who knows? Who cares?..

4

Теперь Ройал включила песню «Return of the Warlord» группы Manowar. Кто осудит ее выбор?

Content

Василий Криптонов
Летящие к Солнцу
Книга 2. База Судного Дня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Эпилог

FIN

Примечания