Алексей Шерстобитов

Ликвидатор

Исповедь легендарного киллера

Книга 1, Книга 2, Книга 3

Самая полная версия Сборник. 3-е издание

© А. Л. Шерстобитов, 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О. В., 2022

* * *

«Он видел многие проблемы, которые мы видим через экран телевизора, через оптический прицел, и пытался их решать».

Иван Миронов,

писатель, кандидат исторических наук

(из книги «Замурованные. Хроники Кремлевского централа»)

«Такой был очень симпатичный, мы даже в него все влюбились».

Лидия Доронина,

присяжный заседатель коллегии

(из телепередачи «Приговор»)

приятно слушать». «У него, вот, присутствовало это обаяние, – это, наверное, от человека зависит каким-то образом… У него очень правильно поставлена речь, его просто было

Елена Гученкова,

Федеральный судья МГС, вынесшая приговор Андрею Пылеву

(из телепередачи «Приговор»)

«Абсолютно вменяемый, лояльный, веселый человек»

Сергей Мавроди,

строитель финансовых пирамид

(Тюремные дневники)

«Когда он был задержан и подписывал свой протокол… ну как сказать… образно говоря, со «слезами на глазах» писал свою фамилию, потому что он всю жизнь жил под разными документами, и когда он писал, сказал: «Наконец-то я вспомнил свою фамилию».

А. И. Трушкин,

начальник московского уголовного розыска

(из интервью телевизионной программе «Человек и закон»)

«Мы знали, что он убил этого, этого и этого, а доказательств нет, все говорят что Шерстобитов убийца – он всех убил, а доказательств нет… вот и все… все говорят: вроде он убил, а вроде и не он…а кого он убил?! – Да всех, а доказательств нет!»

В. В. Ванин,

следователь ГСК СК по Москве

(интервью телепрограмме «Человек и закон»)

«Я точно знаю, что Шерстобитов хотел остаться этаким «санитаром леса» в белых одеждах – не получилось! Он сам говорит, что заслужил Божью кару… Кажется, он мог стать блестящим офицером, но его перемололо одно из самых жестоких десятилетий в России!»

Алексей Пиманов,

сенатор, ведущий «Человек и закон»

(«Человек и закон», интервью А. Л. Шерстобитова)

«Эта книга должна переиздаваться снова и снова! Очень интересна не тем, что описывает недавние события, свидетелями и, к сожалению, участниками были многие из нас. А тем, что показывает «героев» 90-х изнутри. Еще понятней и очевидней, кто в эту мясорубку попал случайно, по глупости, по стечению обстоятельств. А кто – реальный монстр, которому нет места среди людей.

Так называемая «пехота» – люди, выполнявшие приказы, даже на ликвидацию, по большому счету такие же «потерпевшие» от руководителей ОПГ: Тимофеева, Гусятинского, Буторина, Пылевых. Их жизнь обрывали еще более беспощадно, они жили в страхе. Да и жизнь ли это была?! В книге А. Шерстобитова кроме покаяния, содержится и предостережение молодым парням, чем может закончиться бравада, игры «в казаки-разбойников», непротивление злу и насилию. И еще – прочитав эту книгу, вспоминаешь Библию. Зло нельзя победить Злом – тогда на свете станет зла еще больше. Только Добром. Только Милосердием к оступившимся и кающимся можно сделать жизнь наших детей безопасней и светлей.

Мой сын по вине Олега и Андрея Пылевых потерял своего отца, когда еще не научился ходить, в годик. И он недавно, прочитав «Ликвидатора», написал мне:»

«Ликвидатора прочитал… мое мнение не однозначное. Я нашел интервью в инете с Шерстобитовым. Вот ответь. Он же валил в основном тех кто сами гады. Они все такой жизнью жили. И если он их не убрал бы они сами положить могли десятки. Он пишет как с войны. Реально Солдат. А солдаты по любому убивают. Врагов. И он убивал врагов. Так я не понял. Почему одним солдатам орден, а другим сроки? Не он же начал эту войну и открыл фронт. Он сам мог погибнуть если бы не стрелял. Стреляли бы в него. Жаль что он Пылева не завалил. А для чего он пишет? Чтобы никто не повторил этот путь? Ну вот по видео он какой то кажется правильный. Конкретный. Он говорит и я понимаю. И верю что не придумывает и не врет. А ты что думаешь? Непросто все понять со стороны как это тогда было. Я думаю главное что он сильный и сначала был сильнее всех как Солдат и его боялись. А сейчас сильнее как человек который может признать свои грехи и имеет право чтобы его поняли и простили. Ведь осуждать когда сидишь в теплой норе легче.»

Вера ХЕЦУРИАНИ

Шаг в пропасть

Вышла из печати вторым переизданием книга под названием «Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера», написанная в заключении Алексеем Шерстобитовым (Лешей «Солдатом»). Повторное издания потребовалось потому, что криминальный фон, начиная с девяностых, не просто неспокойный в нашей злополучной стране, он все время переживает мутацию, грозящую всплеском новых войн в преступном мире.

Алексей Шерстобитов достиг вершин «криминальных подвигов» в девяностые годы, когда в олигархическом государстве рядом с самозванными собственниками народного достояния поднялась организованная преступность, и интересы у них стали общими.

Шерстобитов видел всё происходящее изнутри. Будучи по складу ума аналитиком, он проникал в тайны «святая святых» криминального мира. Это помогло ему впоследствии стать автором издания. Точными зарисовками он хочет помочь читателю понять хитросплетение жутких взаимоотношений в мире андеграунда.

Как же такой человек, который, рискуя жизнью, в Питере обезвредил опасного рецидивиста, за что был награжден «Орденом за личное Мужество», стал «главным ликвидатором» по заказу «главшпанов»? (Так называет он лидеров преступных группировок).

В начале девяностых годов на гребне разрушения советского государства оказались выброшенными из военных команд сотни высококлассных специалистов в области разведки, специальных заданий и особых секретных поручений. Эти люди, на обучение которых прежнее государство не жалело денег, оказались сразу в положении изгоев. Некоторые из них пошли служить олигархам, которые с удовольствием стали использовать их уникальные знания и способности в собственных эгоистических целях, другие примкнули к преступным группировкам, где оценили превосходство специальной подготовки бойцов невидимого фронта перед обыкновенным уголовным отребьем.

Атмосфера страны в те годы наполнилась шелестом иностранной валюты и грохотом выстрелов, которые аккомпанировали новому богатству.

Бывшие советские люди, прежде стремящиеся к высшему образованию, теперь были вынуждены усваивать азы бандитских понятий, если хотели вписаться в «новый порядок» жизни, а скорее выживания.

Начались кровавые переделы территорий, на которых банды «беспредельщиков» собирали золотую жатву. Приметы тех лет, сохранившихся в памяти народа, это чубайсовские ваучеры с двумя «Волгами» за одну липовую бумажку и быстро усвоенный большинством населения иностранное слово «рэкет».

Самый удачливый киллер той эпохи дает свою оценку развала страны: «Это была не маленькая локальная разборка, но большая война, с множеством сторон участниц, прошедшая незаметно для десятков миллионов граждан Российской Федерации».

Суть ее, по его словам, сводилась к тому, что стало принятым занимать большие деньги и не отдавать их вообще (это, кстати, вошло в привычку российского бизнеса, который до сих пор упорно не желает с ней расстаться, за что и расплачивается своими жизнями). Многие так и жили от проблемы к проблеме, которые и были основой заработка. Так продолжалось до тех пор, пока интересы группировок плавно не переместились из сферы «гоп-стопа», «наперстков» и «крышевания» в подчиненный им бизнес с вложениями финансовых средств в маркетинг, менеджмент, порой на равных, а то и больших, чем вложения коммерсантов.

Постепенно в России сложился криминальный капитал с его особой идеологией, сотканной из воровских понятий, который до сих пор диктует обществу правила своей выгоды. Шерстобитов – очень внимательный наблюдатель этого процесса. Он убежденный патриот, правда, не современных законов, а бывшей страны.

Как он скажет потом на допросах – «я вел свою войну с преступным миром, убивая их по суду своей совести…»

Вряд ли найдется кто-то равный ему по умению маскироваться, вести разведку, искусно использовать шпионскую технику, на уровне генштабовского спеца разбираться в мировых и отечественных системах стрелкового оружия и взрывных устройств. И вряд ли найдется еще кто-то, способный так же описать свои преступления и последующее за ними раскаяние. Да и захочется ли ещё разоблачать не только своё прошлое, но и идеологию, которой в этом прошлом пришлось быть слугой?

В этой книге, написанной им уже после ареста, проявилась незаурядность человека, способного в эмоционально-образном изложении переоценить прожитую жизнь. А жизнь у него была очень «кудрявая»!

Как и все обученные искусству разведки профессионалы, он был выброшен без всякой поддержки в циничную и чуждую среду обитания под непривычным названием «демократическая Россия». Наслушавшись мерзостей в адрес службы, которой отдал лучшие молодые годы, он старался устроиться в новой жизни. Но быстро разочаровался в работе телохранителя у режиссёра Карины Плуховской, начальника безопасности отеля ЦДТ на Юге Москвы, менеджера по продажам двух торговых павильонов у метро «Медведково» и окончательно отчаялся. Утратив надежду найти себя в чужом ему мире, принял предложение некого Гусятинского, который и привел Шерстобитова в стан беспощадной по расправам группировки под началом «великого Сильвестра» – Тимофеева.

Гусятинский, в недавнем прошлом сам офицер КГБ, увидел в Шерстобитове хорошо подготовленного для выполнения кровавых заказов исполнителя. Трагическая ошибка любого человека, выбирающего дорогу бандитского произвола в том, что новобранец не подозревает о правиле, которому он подчиняет свою жизнь: «вход рубль – выход два!».

Дорога эта обильно орошена кровью многих жертв. Сегодняшний автор вскоре понял безысходность своего положения и, используя полученную выучку разведчика, жил под разными фамилиями, меняя внешность и скрываясь по разным адресам, о которых не догадывались даже его «главшпаны». У них он заслужил признание надежного исполнителя самых сложных заданий. Он никогда не промахивался мимо цели, выбирая самый надежный тип оружия.

Меняющуюся жизнь он наблюдал через сетку оптического прицела. Расстрелы его жертв послужили залогом многих событий по ту сторону закона. На кончике его мушки замирали навсегда такие деятели криминального мира, как Отари Квантришвили, сам патрон Леши «Солдата» Гусятинский, директор театра DOOIS Глоцер, имевший отношение к солнцевскому «общаку» и торговле наркотиками.

Он должен был расстрелять и Бориса Березовского, но команда «Отбой!» прозвучала по рации, когда спусковой крючок под его пальцем уже прошел половину холостого спуска.

Шерстобитов с его командой бывших сотрудников ГРУ напичкали в Греции виллу Солоника шпионской аппаратурой перед его убийством.

Может показаться странным, но наряду с убийствами, он сохранял жизни людям, подчас, рискуя своей, из-за противодействия воле «главшпанов». Такое они не прощали никому. Могли ликвидировать даже своего любимца Шерстобитова.

Боль человека, потерявшего место в системе жизненных ценностей, выражается в его воспоминаниях о том, как он был не в силах приступить к ликвидации бывших коллег, стоящих на стороне закона. Легенду оперативного сыска А. Трушкина, и следователя по особо важным делам И. Рядовского, ведущих разработку его «бригады», хотя наверняка Шерстобитов понимал – рано или поздно именно они придут за ним. Так и произошло.

На одной из телевизионных передач были названы имена этих людей. Кроме них спасенная Шерстобитовым от расстрела Гульназ Сотникова, общественный деятель и бизнесмен.

Своей жизнью обязаны Леше Солдату Александр Таранцев («Русское Золото») и крупные бизнесмены Сергей Аксенов (Аксен), Лалакин (Лучок).

Каждый раз после выполнения заказа, перед тем как покинуть «снайперское гнездо», Леша «Солдат» ласкал ствол, как лелеют любимую женщину. Это было единственным, на что ему жизнь в закладе ещё оставила право.

После каждой «удачно завершенной «работы» он судорожно искал выход на свободу из рабских уз криминального братства, но, увы, её он потерял уже навсегда. Счастливый мир не для такого человека, он мог жить в нем только в мечтах. А теперь живет в своих книгах.

Посвящая издание «…тому миллиону, который не дожил до прочтения этой книги, вымостив своими жизнями дорогу тем, кто хотел жить „лучше богов“», – он старается не только рассказать об их шокирующей судьбе, но и предупредить вступающее в жизнь поколение о возможном повторении его ошибок и заблуждений.

Он сам говорит, что большинство тайн, осталось «за кадром», но раскрытые им должны ясно показать тщетность надежд и утопию любого обоснования своей кажущейся безнаказанности.

Книга Алексея Шерстобитова поучительна и, все же, опасна. Она поучительна тем, что человек, осужденный на двадцать три года лишения свободы за двенадцать признанных им на суде убийств, несет свои раскаяния неокрепшим душам, способным во имя соблазна пойти по его стопам. Говорит Шерстобитов с читателем ненавязчиво, ни в чем его не убеждая. Просто предлагает крепко задуматься над тем, что пережил сам, и самостоятельно сделать вывод. Он хочет, чтобы строки его книги послужили другим суровым предостережением. Чтобы не потерять твердыню под ногами, надо запомнить главное из пережитого Шерстобитовым, о чем он горячо говорит с читателем.

Его рассуждения не нравоучение, это полезный семинар одаренного от природы человека, стремящегося предупредить читателя о том, к каким тяжким утратам приводит неосознанный до конца выбор пути…

Опасна книга Шерстобитова тем, что она построена на примерах удачного, признанного в бандитском мире героя, подпольная слава о котором вызывает страх у его соратников. Автор понимает это и в пух и прах разбивает романтизм преступного мира. Чем больше человек находится в компаниях, где обнимаются «братки», напиваются, чтобы бахвалиться криминальными подвигами, тем ярче заметна у него пропадющая тяга к познанию и совершенствованию. Сходки, стрелки, боевики, фантастика, порно, кабаки, секс и пустой треп, это то, что ведет к полной деградации личности.

В нашем обществе растет увлечение огнестрельным оружием. Будучи высококлассным знатоком оружия, которому Шерстобитов бездарно посвятил жизнь, он описывает подробности выбора снайперских площадок для точного выстрела, систем оружия, пригодных для «рельефа» выбранной местности, калибровку и ударную мощь боезарядов. Все то, чем он жил в пустоте духовного одиночества.

Сегодня он понимает, что мир богаче и разнообразней в палитре человеческой сущности и успешно овладевает другим, более мощным оружием – писательским пером. Остается удивляться виртуозности, с которой описываются страшные события, участником которых был сам автор.

Я имел возможность лично ознакомиться с десятками томов уголовного дела всей группировки, книга Шерстобитова это отражение жестокой реальности тех лет, а значит и выводы, которые сможет сделать читатель, не будут основаны на выдуманных оправданиях…

А чтобы помочь читателю понять его новую философию бытия и следования наставлению Божьему, Шерстобитов искренне обращается к тем, кто взял в руки его творение. Автора жизнь научила не бросаться пустыми словами, и за эту учебу он дорого заплатил. Читатель поймет это, прочитав книгу Шерстобитова.

Эрик КОТЛЯР,

канд. пед. наук,

лауреат премий МВД России,

ГУВД по г. Москве

Эпоха в оптическом прицеле

«Киллер номер один» – именно так окрестили следователи Алексея Шерстобитова по прозвищу «Солдат». Десять лет его преступления сотрясали новостные ленты. Все знали о его убийствах, но никто не знал о его существовании. Он был фантомом, гением перевоплощения: десятки паспортов, имен, образов… Его злодеяния приписывались другим, в том числе Александру Солонику, бежавшему со спеццентрала «Матросской тишины», а потом убитого в Греции «братьями» по оружию. За Солдатом охотились все спецслужбы страны, которые не могли даже предположить, что имеют дело с одиночкой.

Его взяли, когда он отошел от дел, посвятив себя семье и маленькой дочке. За двенадцать доказанных убийств суд приговорил Солдата к 23 годам заключения. Мишенями киллера были крупные бизнесмены, политики, лидеры ОПГ: Отари Квантришвили, Иосиф Глоцер, Григорий Гусятинский, Александр Таранцев… Имел заказ Алексей Шерстобитов и на ликвидацию Бориса Березовского, но за секунды до выстрела последовала команда «отбой».

Это предельно откровенная, подлинная история о бандитских войнах, в которых активно участвовали спецслужбы, о судьбах главарей самых могущественных организованных преступных группировок. Автор не скрывает используемые им методики сбора информации, шантажа, конспирации, подготовки ликвидации… Сцены потрясают жестокостью, достигаемой не смакованием физиологической специфики убийств, а глубоким психологизмом противостояния жертвы и палача. Убийства не ради денег и власти, и уж тем более не убийства ради убийств. Каждое очередное преступление Солдата – попытка спасти от расправы своих близких, сохранить любовь, которая и приводит его на скамью подсудимых.

«Ликвидатор» – не беллетристика, не детектив, не литературное «мыло», не нудная мемуаристика. Чтение не для сна и не от скуки. Мы никогда не слышали и не читали ничего подобного. С первых страниц «Исповеди легендарного киллера» перед нами разворачивается эпоха в сетке оптического прицела. До сих пор подобный жанр был фантазией писателей и сценаристов, примеряющих на себя роль киллеров и палачей: грустные карикатуры или кровавые комиксы. Эта книга низвергает психологов, изучавших сознание убийц и дерзнувших возвести свои заключения в научные истины.

У любого стекла есть критическая точка его разрушающая, найти которую невозможно, можно только случайно наткнуться. В криминальной литературе и психологии подобной точкой обрушения стала эта книга, стирающая привычное представление о жизни и смерти, убийце и жертве, судьбе и фатализме, любви и морали. Это не сопливое покаяние с перехлестом самобичевания и тоски, это не циничная бравада снайперской виртуозностью и неуловимостью, это не любовные стенания, заметающие кровавые следы на жизненном пути автора. Алексей Шерстобитов холодным рассудком, но с неостывшими чувствами и страстным слогом препарирует собственную судьбу, в бурном зеркале которой отразились поля сражений гражданской войны за социалистическое наследство. «Не плакать, не смеяться, не проклинать, а понимать» – этот философский афоризм предельно точно отражает авторский посыл «Ликвидатора» своему читателю.

С Лешей Солдатом мы познакомились пять лет назад в тюремных застенках, где меня держали по подозрению в покушении на Анатолия Чубайса. Об этом я подробно написал в книге «Замурованные. Хроники Кремлевского централа». В одной камере мы просидели две недели – не долго, но вполне достаточно, чтобы разобраться друг в друге. Духовитый, по-хорошему интеллигентен, спокойный и сдержанный. Внешне он больше походил на отдыхающего, чем на заключенного, над которым нависла гильотина уголовных дел с долгим перечислением жертв, павших от его рук. На тюрьме Алексей много читал: мировая история, философские трактаты, популярная психология, откровения святых отцов. Чтение для него было больше, нежели просто досуг. Шерстобитов словно пытался подобрать ключи, способные открыть смысл собственного бытия, ключи к праведному покаянию.

И вот спустя годы в моих руках оказалась толстенная рукопись, цена которой человеческие жизни, разорванная любовь, годы розыска и безвременье тюремных коридоров. Автор не вымаливает у читателя прощения, хотя инстинктом спасения иногда звучат ноты оправдания. Кажется, что он покорно принимает наказание, презрение и ненависть, которыми щедро с ним расплачивается общество, счастливо видя в том искупление перед людьми и Богом.

Иван МИРОНОВ,

кандидат исторических наук, член Союза писателей России

«Посвящаю тому миллиону, который не дожил до прочтения этой книги, вымостив своими жизнями дорогу тем, кто хотел жить „лучше богов“, и тем из нас, кто выжил, но мечтает о свободе и семье – наконец-то осознанных настоящих ценностях. Чтобы помнить».

У каждого человека, от рождения, свой путь или своя дорога, упирающаяся в неизвестность. Моя такая – через судьбу свою и моих близких, через чужие жизни, несчастья и слёзы. Боль, причинённую мною, искупить нечем, а, в большинстве случаев, и не перед кем… Но и в таких случая для каждого человека есть выход – начать свой Анабасис к покаянию[1].

www.anabasis-book.ru

Ликвидатор

Исповедь легендарного киллера

Вместо пролога

О тебе, обо мне,

О могилах в лесах,

О судьбе на беде

И о наших крестах.

О загубленных жизнях,

Оборвавших струну,

И не сбывшихся днях

Поколенья в бреду.

Мы надрывной мольбой

С пересохнувших уст

Сотрясем Божий дом,

Ведь он ныне не пуст!

Я поставлю свечу

У Распятья в углу

И акафист прочту

На погибель греху.

Назову всех убитых

Своею рукой,

Помяну, об усопших

Моля пред Тобой!

Ты прости нам грехи,

Души наши щадя,

А спася, примири,

В Своё Царство вводя.

Я поставлю свечу…

И акафист прочту…

На погибель греху…

На погибель греху…

Книга о страшной жизни

Начатая в первый день недели

о Страшном Суде 27.02.2011 г.

Сравнимо ли одиночество человека, волею случая (в случайностях, впрочем, я давно разуверился) ставшего профессиональным убийцей, с одиночеством обычного человека? Насколько можно разбавить его или, привыкнув, не желать более никого в своем обществе?

Скажу, судя по себе и по тому, что читал или слышал: лишь книга (но никакая не беллетристика, а книга, заставляющая думать) может заменить собеседника, хотя, порой, и здесь не обходится без лжи, привыкнуть к которой от близких, да и от посторонних, так и не смог.

Из книг, которые создало человечество, самые замечательные, на мой взгляд, произведения об истории (в особенности, написанные ее участником). Многие, не признающие эту науку, никогда ей не увлекались и слышали о ней лишь краем уха. Увлечение, охватило меня, разумеется, на бытовом уровне, ибо языками первоисточников я не владею и общения со светилами и артефактами не имею. Даже в таком ракурсе складывается точка зрения, благодаря которой любой может вступить в полемику с учёным, хотя бы в виде диалога «про себя». Со временем, как одно из полезных последствий, начинают прослеживаться некоторые закономерности в жизни государств, городов-полисов, наций, политических деятелей, вождей, воителей, да и просто лиц, выделившихся из общей людской исторической массы. А ведь каждый из нас играет собственную роль, пусть даже винтика или гаечки, и дело совсем не во взаимосвязях, не в единстве и слитности, и даже не в Божием Промысле, а в понимании этого самим человеком, причем понимании ежеминутном! И, конечно, в совмещении мировоззрения и восприятия человека того времени с мировоззрением и восприятием человека сегодняшнего, о чём мы вообще редко задумываемся, просто останавливаясь на фактах и эмоциях.

«Почему я так делаю?» – задаем мы себе вопрос: «Да потому что должен так делать, и пусть будет, что будет». Эту фразу: «Делай, что должен, и пусть будет, что будет», – всегда говорил себе человек, понимающий своё место в обществе или группе, свои обязанности, имеющий честь и совесть, дорожащий близкими и любимыми, жёнами, детьми, родными.

Такие, казалось, просто текущие мысли, требующие расшифровки и дополнения, занимали мою голову, пока этот процесс не прервал телефонный звонок. Я уже дошёл до той стадии профессионального отношения к жизни, когда все внешние внедрения в моё существование очень сильно напрягали, ибо всегда несли какие-то последствия.

Мне никогда не нравилось УБИВАТЬ! Но гордыня всегда довольна, когда человек переступает что-то для него запредельное, и лишь объясненная себе необходимость, а точнее неизбежность этого даёт среди всего негативного и кое-что положительное, скажем, от окончания долгой, кропотливой, опасной и неприятной миссии. Но эйфория от достигнутого успеха проходила сразу, с окончанием восторгов, похвал и признания заслуг перед «профсоюзом» (именно так внутри нашего коллектива многие из нас называли свою бригаду), хотя бы потому, что за этим часто следовал вопрос: «А что с другими?» (ибо работа редко велась по одному человеку, чаще либо по группам, либо по нескольким разным персоналиям одновременно). Каждый раз, на фоне такого чёрного осадка, я понимал, что это сумасшествие, даже с финансовыми льготами и предоставлением полной свободы действий и выгодами, нормальный человек долго вынести не может…

В трубке – голос Григория[2]. Любопытная и непростая карьерная лестница подняла его очень быстро с должности «лифтёра» – ГБшника в стратегической подземке, разрезавшей подбрюшье Москвы, с тоннелями для спецтранспорта от Кремля до периферии, с плавным переходом «кое-куда», подписанием «кое-чего», и волшебным, почти «вдруг», перевоплощением из сотрудника КГБ, в звании старшего лейтенанта, в братка «ничего себе бригады».

Григорий Гусятинский («Гриня, «Гриша Северный» или «медведковский»). Фотография взята с сайта «Мемориал90.рф», который пытались создать, как ресурс памяти всем погибшим в 90-е годы.

Конечно, не сразу в первых лицах, но уж точно на день этого звонка «Гриши Северного», близкого «Иваныча»[3], след которого старались обходить, а при появлении уступать, либо, в противной ситуации, идти заказывать себе гроб, чтобы не почить завернутыми в брезенте или целлофане в месте неизвестном или болотистом.

Голос «главшпана» был уставший, но довольный. Он любил себя, зная себе цену. В отношении же меня, несмотря на свою прозорливость, ошибался, потому что не был так терпелив, как я.

Сегодняшнему беспокойству помочь, по его словам, могло только моё появление.

Наверное, было уже поздно, поскольку я «снимался с точки» (адрес ведения наблюдения) далеко за полночь. В летнее время темнеет поздно, да и народ суетился, как правило, дотемна. Хотелось есть, спать и ещё чего-нибудь (этого хотелось всегда на «нерве»), но возможность была крайне редкой, притом, что душа лежала только к одной, избранной, именно поэтому за неё и боялся. Она была, на сегодняшний день, единственным слабым местом, в которое обычно и бьют в первую очередь, хотя наказывать меня было пока не за что, а устранять рано.

В гостях, как всегда, чай был крепкий, сахар сладкий, выпечка дорогая и свежая, а хозяин важен и конкретен до напыщенности. Внимательно слушая и с наслаждением поглощая предложенное («дома», свои одиноко поедаемые сосиски, с зеленым горошком и яйцом, всё же не столь питательная и вкусная пища). В начале разговора, звучали как всегда, стратегические направления: «Иваныч» очень доволен, просит встретиться со мной, как будет время, хотя свободное время – недопустимая роскошь. Подчинённые балбесы разболтались, но Олег[4] держит их в ежовых рукавицах, а Андрюха[5]… Впрочем, он всегда был в тени и за это я его понимающе уважал.

Суть встречи: есть «коммерс» с крупным, никем «некрышеванным»[6] бизнесом и, при этом, грамотной охраной. На встречи приезжает, но упирается в принятии необходимого нам решения. Нужно подтолкнуть. Охрана – то ли бывшие, то ли настоящие служаки.

Григорий, разумеется, всех карт не раскрыл, но и свободы в выборе исполнения поставленной задачи не урезал. На размышление дал времени до утра, подчеркнув необходимость присутствия чего-то экстравагантного, отличного от привычного. День «Действия» – через день, впрочем, как всегда. Подумалось: «И почему я «Солдат», а не «Пожарный»?».

Забрал причитающиеся мне деньги (на тот период – три тысячи долларов) денежного месячного содержания и отправился на «наш» сервис, он работал и ночью, проверять готовность своего автомобиля, как оказалось, предмета необходимого, незаменимого, и моем случае, сильно переоборудованного. Машина была в порядке, теперь «домой» – в очередное временно-съемно-условное пристанище…

На тот период я уже стал профессиональным «ликвидатором». К этому эпитету прибегаю не столько из-за более цивилизованного звучания, сколько сути ради. Моей основной задачей был поиск информации, относящейся к людям определенных специфик, ее обработки и анализа. Выводы об их опасности для нас и многочисленных проектов, местоположении, передвижении и уровне охраны, докладывались лично Григорию. Он редко принимал решения сам. Иногда они были приговором. Это не значит, что его, скорее всего, исполнял я. «Скорее всего», потому что мне доставалось то, с чем не могли справиться другие.

Ликвидатор – все же не из-за этого. Я должен был ликвидировать возникшую проблему, а прежде понять – является ли она таковой! В подавляющем большинстве случаев обходилось без кровопролития. Григорий, по многим причинам, очень прислушивался к моему мнению, когда дело касалось именно моих разработок. Но мне было позволено коснуться лишь части большого замысла. Я не мог видеть полной картины. Думаю из всех, с кем довелось познакомиться, ее не мог охватить ни один…

Петляя и «проверяясь», дважды проехал по набережной Лефортовского парка, обратил внимание на забор, на столбах которого навершием были шары из бетона величиной в человеческую голову, что показалось неплохой будущей мишенью. Остановился, определяя с позиции «цель» возможную позицию стрелка. Последних оказалось масса, и все удобные. Большинство безопасные, но в 90 % для ведения стрельбы из автомобиля. Отметил про себя точку, на сей раз, просто выбирая место для встречи Григория с оппонентом, с возможным удобным для меня контролем этого мероприятия (в мои обязанности, в том числе, входило обеспечение безопасности моего шефа).

Одним стрелком, понятно, не обойдется, если «стрела»[7] будет массовая, но зато те несколько, которых можно собрать, будут иметь возможность «работать», не задумываясь друг о друге, отрабатывая каждый свой сектор – задача простая и обезличенная. А машины – дело наживное. Проблема лишь со стрелками и с их умением действовать в подобных обстоятельствах. Вопрос об их поиске сейчас не стоял и не встанет для меня никогда!

Определил своё местоположение, понятно, не самое лучшее и не самое рациональное, чтобы не рисковать нарваться на контрмеры. Набросал схемку и через час уже дрых … Через 4 часа ехал на постоянное, до сегодняшнего дня, место «работы», по ходу встретившись со своим человеком, отдав ему прослушанные кассеты, забрав новые. В день мы – я и три моих человека: двое ГРУшников технарей и один бывший капитан пожарный, обслуживали в среднем пять точек съёма информации, в основном, снимаемые аудиозаписи с домашних телефонов, плюс передвижения у отслеживаемых адресов.

Работа, хочу сказать, не аховая, но нужная, без сразу видимого результата, бывшая, лишь одной из составляющих моих обязанностей. Единственный, видимый результат – финансовый. И этот стимул расслаблял моих ребят всё чаще и чаще. Дисциплина была, но, как любой чрезмерно напряжённый процесс, иногда сбоила…

Встав на «точку», занимаешь позицию, в данный момент необходимую, с задачами: почти всегда слежка, опознание, определение манеры поведения и так далее. Работа по цели – это редкое негативное исключение, требующее от меня нечеловеческих усилий в преодолении моральных границ, что так и не вошло в привычку.

В тот момент я воспользовался видеообъективом с мощными зеркальными линзами, выводящем изображение прямо на видеодвойку, с возможностью покадровой, замедленной и обычной записи. Для 1994 года – это крутая техника.

Пока глаза выискивали, находили и сравнивали, слух воспринимал голоса всех, кого записали «жучки», а сейчас воспроизводил диктофон. В этот коллектив попадали разные люди: бабушки-дедушки, супруги, любовники, дети, прислуга, водители, а так же интересующие нас по разным причинам граждане, находящиеся на разных уровнях положения в обществе, иерархии, сферах интересов, будь то домохозяйки, бандиты, коммерсанты, проститутки, чиновники или депутаты. Конечно, охватывал и их родственников, чья телефонная болтовня, как всегда, помогала находить искомое. Почти всегда и везде присутствовали супружеская измена, обман, осуждение и другие людские пороки, которыми мы все, за редким исключением, страдаем. Чем ближе к двухтысячным годам, тем чаще наркомания и самоубийства. Но не это интересовало, а поиск людей, и еще больше – информация, бесценная своей своевременностью.

Прослушав все кассеты, нужное отметив и переписав, жуя при этом очередную сухомятку типа «Сникерса», как всегда, я полностью отдался анализу…

Григорий дал всего сутки, а это непомерно мало! Хотя очень часто бывает и достаточно, если не лениться, действовать дерзко и…, если объект не скрывается. Всего несколько часов простоял я в ожидании и результат не заставил себя ждать.

Искомое лицо появилось так же неожиданно, как и помпезно. Два легковые машины, четыре охранника, действия быстрые, чёткие, последовательные и предупреждающие, не оставляющие и тени возможности, что-либо предпринять хулиганам или любителям с ближних дистанций. Сразу видна возможность подключения, в случае необходимости, административного силового ресурса одного из известных ведомств. Всё это крутится вокруг невысокого человека в очках, которого явно от происходящего распирает. В любой охране можно найти прорехи, тем более их много в подобной, где люди понимают, и, соответственно, ориентируются на то, что нравится боссу, в кажущейся суете подстраиваясь под него и его желания, а так же под своего начальника по служебной лестнице. В подобных случаях желание остаться на хорошо оплачиваемом месте уступает профессиональному долгу. Деньги деньгами, но вот солому им стелить никто не собирался.

Вход и выход запечатлены, теперь домой – изучать.

В голове, то вместе, то попеременно, рикошетируют друг о друга множество мыслей. Я знаю, что когда-нибудь они сложатся в полную картину, и с азартом добавляю в эту массу вновь добытую информацию…

Еду к Грише с уже готовым планом, проезжая набережную с лефортовскими «шарами-головами», представляя, как русский человек эпохи правления Анны Иоановны и бироновщины не преминул бы поставить вместо шаров бюсты прусско-курляндских приспешников, добавив к ним и, восшедших на престол «через» Иоана Антоновича, Брауншвейгскую семейку, да и посшибал их, потехи ради, булыжниками с превеликим удовольствием…

Намедни, ещё раз побывав здесь ночью, возвращаясь от Григория, нарисовал маркером смешную морду на побелке шарика-мишени.

Одобрение получено, время назначено. Прибыв за несколько часов на заранее выбранное место, которое занял, еще с утра, мой человек, я припарковался на набережной, на бордюре, среди кучи машин, спрятанный потоком разношерстных автомобилей. С другой стороны реки высматриваю шефа и того, кого он притащит на «инъекцию». Вчерашнее предложение до того ему понравилось, что было доложено «Сильвестру», разумеется, спланированное по его (Гришиному) почину, и сегодняшнее исполнение должно произвести фурор. Но об этих подробностях я узнаю позже.

Белый Мерседес-Бенц купе в 140 кузове Григория прибыл через секунду после таких же шикарных драндулетов его оппонента – вчерашнего мужчины в очках. Создавалось впечатление, а оно так и инсценировалось, что мой шеф только один[8] в сопровождении своего водителя, Сергея «Полпорции», с гордостью оправдывающего свою «дразнилку». Важно и беззаботно шествовали они к месту встречи в гордом одиночестве. На самом деле оба конца набережной прикрыты нашими парнями – с одной стороны «собачниками»[9], с другой «мойщиками машин», с вёдрами и тряпками.

Уверенность «штемпа»[10] монументальна, но, как бы он ни пытался парировать, лёгкая улыбка с налётом некоторой озабоченности от предстоящего не сходит с лица идущего рядом высокопоставленного бандюгана. Мощная фигура, покатые трапеции, несущие на себе цепь толщиной с большой палец и увесистый крест с Распятием, дополняемые часами, перстнем и браслетом. Всё щедро пересыпанное драгоценными камнями, оттеняющимися ослепительно белым костюмом и вальяжной распальцовкой, не оставляющей никаких шансов для успеха коммерсанту. Но только внешне чего-то не хватает.

Они уже пару раз прошли под, выбранным мною, шаром с мордашкой, весело подмигивающей и вызывающей у осведомлённых истерический, непонятный пока для собеседника, хохот. Третий проход, решающий, и должен вызвать остановку. Но шеф должен быть справа, а будущий соратник по бизнесу – слева, ближе к забору, иначе куски бетона от попавшей пули полетят не в того, кого нужно. Места заняты. Ещё важная, заранее обговорённая мелочь – в момент выстрела Гриша должен смотреть, не моргая, в глаза «кролику», изображая из себя удава.

Очки от солнца касаются его носа и ложатся на переносицу, открывая глаза – это знак к действию. Как он долго это делает… Явно переигрывает и затягивает, я уже почти полминуты не дышу и поглаживаю позолоченный спусковой крючок «Браунинга». Вокруг никого, траектория полёта пули проходит выше любой машины, двигающейся в потоке, отход свободен. Комочек собирается от щитовидной железы в направлении паха, концентрируясь холодом ниже солнечного сплетения, но пульс не торопится, а сознание говорит: «Всего-то дел». Мягкое усилие фаланги пальца, толчок в плечо, отзывающийся на половине «морды» цементного шара со стороны бизнесмена и давлением на мои уши от выстрела в замкнутом пространстве.

Вид согнувшегося человека, хватающегося за своё лицо, – всё осталось в памяти с осадком удачно выполненной задачи. Задуманное удалось, цели достигнуты. Но сегодня я спокоен – ведро воды приведет пострадавшего в чувство, а на легко посеченном осколками цемента лице не останется даже маленького шрамика. Охрана получила урок вперемешку с тумаками и полную отставку, с заменой на наших и других милиционеров – ЧОПовцев. Гриша получил порцию адреналина, а я опыт и успокоение: если бы этот человек не сдался, то в следующий раз в прицеле могла бы оказаться уже его голова, не поддающаяся ремонту, в отличие от шара. Не знаю, что для каждого из нас, участников, оказалось бы лучшим, но сегодняшним днём все остались довольны.

* * *

Кстати, на вчерашнюю точку я получил отбой и выиграл себе целых два выходных – второстепенных дел накопилась масса, но я ни о ком и ни о чём не хотел так думать, как о ней. Но это совершенно отдельная история моей жизни, другое поле. Где, как оказалось, так бывает, встречаются мужчина и женщина, играющие друг для друга роковую роль. Скажу лишь, что для себя уяснил – встреча с роковой женщиной, как встреча с паровозом, только больнее. Здесь не бывает чего-то наполовину, и, если выбивается искра, то сразу ранит сердце, навылет. Здесь буйствуют страсти в бурных, необузданных характерах, где счастье не просто сменяется страданием, но сталкивается, как ядро с ядром в воздухе. В тяжкие минуты вы не удовлетворяетесь общепринятыми нормами и желаете обладать полностью не только телом и духом, но и душой и даже мыслями.

Впрочем, в первую очередь, желание не только подчинять, но и подчиняться равным образом безоглядно и безрассудно. Тому, что происходит между вашими сердцами и характерами, завидуют и об этом читают. Такая жизнь перенасыщена, но удовлетворение не приходит – всегда мало, ибо в обоих людях есть что-то, что постоянно вырабатывает узконаправленное либидо, с притяжением и, одновременно, отталкиванием и статическим напряжением емкости невменяемой! Вы не можете смириться с тем, что всё это было и есть, вам даже мало, что это будет! Успокоитесь лишь на время, когда ударит очередной «разряд молнии» и швырнёт вас в объятья друг друга, но это расслабление больше похоже на нечто кипящее, но ещё не булькающее, а потому не явно обжигающее. По всему телу растекается тепло с ощущением силы Геракла, способной для любимой переломить всё, даже земной шар. И достаточно маленького нежного прикосновения или слезомётной улыбки милых глаз, и ты действительно бежишь половинить этот шарик. Не дай Бог заметить этот взгляд, остановленный на ком-нибудь другом – больших сил стоит удержаться. Не играйте с такими чувствами и такими людьми, потому что невозможно сдержать разрушительный поток, не оставляющий ни людей, ни воспоминаний о них в случае случайной, а то и вовсе не замеченной измены. И смешны люди, видевшие его зарождение и побоявшиеся быть им увлеченными, ибо кичатся, так и не проявившимся, возможно, самоубийственным мужеством, но тешащие себя воспоминаниями об адреналиновом порыве в рассказе с очередной дамой.

Лёжа рядом с сокровищем своего сердца, я думал: а много ли я могу ей дать? Конечно, больше, чем ей сейчас нужно. Сейчас – просто, чтобы был рядом, но даже это, на сегодняшний день минимальное условие, не всегда возможно. Иначе быть бы всем гениями и поголовно счастливыми. А на поверку сегодняшнего дня я элементарно не мог быть её мужчиной, хотя бы потому, что не имел ни фамилии, ни прошлого, ни будущего, а только эти полтора дня и те короткие встречи, не уходившие дальше машины, ресторана или номера в отеле. Парадокс – боясь её потерять, я не обладал ею вовсе! К тому же, на тот период, теоретически я был «де-факто» женат и имел сына, хотя фиктивно разведён.

Сидя в каком-нибудь очередном сугробе или в машине у подъезда, опять выжидая и слушая чужую жизнь, убивая свою, всё мучаясь над вопросом: правильно ли поступил я тогда, выбрав жизнь чужого человека в обмен на безопасность семьи и свою жизнь, в принципе, и по сей день, остающихся в том же ненадёжном положении – и никогда не находил подходящего ответа, которым бы остался доволен. Тот же самый вопрос стоял и сейчас. К сожалению, мы редко задумываемся над тем, на что именно нужно опираться при принятии решения и вообще путаем некоторые понятия, скажем «честь» и «совесть».

Как пример приведу именно это дилемму. Я уступил шантажу, опираясь на понятия чести как муж, отец, мужчина. С этой точки зрения я был прав, поскольку не мог допустить ни издевательств над семьей, ни тем более, хотя бы предположить возможность смерти кого-нибудь из родственников. Я, мужчина и офицер, и моя обязанность – защищать семью, общину, Родину. Это так, тем более, когда подобная ситуация возникла из-за допущенных МНОЮ же ошибок! А каждый из нас прекрасно знает – настоящая ошибка та, которую не исправляешь. В моем же случае одна накладывалась на другую…

Но это понятие чести, впитанное с детства и перешедшее генетически от предков, часто не совсем совпадает с голосом совести, а то и вовсе противоположно. Для меня, как и для многих, это стало неожиданным откровением, которое я смог уловить, увы, поздно – уже перешагнув сорокалетний рубеж, и конечно находясь в тюрьме.

Умей я тогда, в 25 лет, слышать хоть чуть голос своей совести (не думайте, что это просто, и что вы знаете как он звучит), понимать его, а главное следовать ему, и осознавать, превосходящую над честью, роль, уверяю вас – решение было бы другим и первый выстрел из РПГ никогда не прозвучал бы! Но и здесь все не просто, поскольку следование зову совести требует умения упования на волю Божию или, если хотите – на лучшее.

Еще сто лет назад наши предки, в большинстве своем, не понимали как можно по-иному. Мы же продукт другой эпохи, измененные искусственно, но когда прижимает, обращаемся к прежнему и единственно возможному. Достаточно вспомнить возрождение Церкви самим «отцом народов» – Иосифом Сталиным, или сегодняшнее возвышение и возвращение многих в Ее лоно…, пусть даже иногда и только внешнее.

Честь и совесть – я пишу эти строки не ради убеждения их наличия у себя, кто-то в это так и не сможет поверить, называя меня лицемером или лицедеем, что, наверное, я заслужил и пусть так и будет. Но во мне теплится надежда сделать что-то, позволяющее через многие годы хотя бы немного успокоить себя в своем небесполезном существовании в попытке, если не исправить прошлое, то хотя бы не бросить тень на будущее своих потомков. Такое чудо оправдания моего существования не просто многое – это все! …

… Не первый месяц, а потом и многие годы, терзаясь и взвешивая: имею ли я право любить и быть любимым? Казалось бы, в своё время произошедшие перемены всё расставили на свои места, пододвинув к самой границе окончания жизни, дав явно понять, что любой, оказавшийся рядом, духовно и физически, погибнет. В те дни и сделал выбор, кажущийся многим непонятным и непоследовательным. Но это был единственный вариант вырваться из замкнутого и порочного круга. При удачном исходе я всё равно оставался один, оторванный ото всех, но предоставленный сам себе, без семьи, любимой женщины, и на совершенно белом листе в книге своей жизни.

Сложившиеся обстоятельства давали небольшую возможность, но она проходила кровавой чертой через жизнь человека, направившего мою жизнь своими желаниями власти и денег, в поток пассионарного всплеска начала 90-х годов, поток буро-красного цвета, к окраске которого я приложил руку. Нелюбовь к этому человеку затаилась и ждала … Это не месть, но шаг ответный, рождённый страхом невозможности вернуться в прежнюю жизнь, невозможности быть спокойным за своих близких, которыми он (Григорий) меня периодически шантажировал – не так, чтобы пугал или предупреждал, а наоборот, чтобы не обидели, имел о них полную информацию, зачастую даже зная больше моего. Но игра была тонкая, а связь с жизнью – очень слабая, как и грань, разделяющая дозволенное и недозволенное, законченное и незаконченное, злое и доброе, хорошее и плохое, а эталон этому распознаванию – голос совести, о звучании которого вообще мало известно. Хотите пари? Пожалуйста, у меня было много времени, как и много примеров.

Вспомним каждый о себе: дрался каждый мужчина, а ведь многих за это судят, нужно только заявление пострадавшего в органы. Налоги – вообще больная тема, а ведь в США это самое страшное преступление. Вот теперь представьте: пришёл юноша домой после срочной службы в армии, чем заняться? В начале 90-х податься было некуда. Сил – хоть отбавляй, энергии – масса, запросы есть, а возможностей нет. А здесь в каждом дворе пацаняки на крутых тачках о сладкой и настоящей жизни рассказывают и, что важно, являются её наглядной рекламой. Раз попробовал человек, два – ничего вроде бы не делал. Кому-то что-то грубо сказал; там с сотоварищами что-то загрузил, увёз; в другом месте – массовка на какой-то встрече, где всего-то в машине посидел; поучаствовал в какой-то драке – эка невидаль. Какой-то долг помог кому-то забрать, да и, кажется, сами отдали, а в результате – премия!!! И всё это с подарками, босяцкими подгонами – кожа, перстень, крестик, браслет, первая машина, а «респект и уважуха» нереальные.

Человек пять таких идёт, а народ расступается… Правда, старшенькие строго-настрого приказывали гражданских не трогать, – и почти не трогали, хотя всяких примеров было достаточно. Страдал, в основном, бизнес и нам подобные, оканчивая кто на погостах, лесных и безлюдных, кто на кладбищах «с помпой» на последнем пути и обещанием оставшихся в живых отомстить и поддержать родных, что, впрочем, почти всегда забывалось через год-два. Ездит такой паренек, совершенно точно понимая, что особо ничего не делает из того, за что наказывает закон, а если подобное и случилось, то, наверняка, откупят.

А вот первая предтеча – ствол. Тут бы задуматься…, ан нет! Кто из мальчишек о нём не мечтал! Вороненый, красивый, строгий, брутальный, заставляющий дисциплинироваться смелых и сильных, а слабых и трусливых – чувствовать себя выше других, ибо «Господь Бог создал людей, а полковник Кольт сделал их равными». Мужчину оружие заколдовывает, парализует и конкретизирует. Тот, кто держал принадлежащий именно ему ствол в своих руках, поймёт меня, если я сравню это с ощущением осязания груди любимой женщины. Но если прелести и отношение к ним в силу привычки (не в обиду женщинам) и со временем меняются, то отношение к оружию – никогда.

Когда обнимаешь рукоять, поглаживая спусковой крючок, ощущая мягкую холодность пистолета или тепло ложа винтовки, кажется, что родился с этим ощущением будто родного предмета, но почему-то, при первом вздохе, был разлучён с ним. Я даже поначалу удивился, когда, много позже, наблюдал за действиями присяжных заседателей на своём втором судебном процессе[11], когда представители следственного комитета и оперативные сотрудники МУР вносили и раскладывали горы принадлежащего нам когда-то оружия. Блеск глаз, улыбки, восторг шепотом произнесенных фраз и, наконец, лавина рук, после разрешения подержать какой-нибудь экземпляр. Эти замечательные люди, а некоторая часть из них – женщины, может быть, никогда и не задумывались о притягательности созданного человеком для уничтожения себе подобных. Но, получив возможность прикоснуться, окунулись в это с детским восторгом, даже при том, что тут оружие было чужим, и всё-таки шло заседание суда.

Забегая вперед, скажу, что благодаря этим людям, всем двенадцати, хотя за «Достоин снисхождения» снисхождение проголосовали лишь семеро, которые, волей-неволей, дали мне возможность второй жизни, 24 сентября (день вынесения вердикта), я считаю своим вторым, если не первым, с точки зрения дарованной жизни, днём рождения. А читая каждый день утренние и вечерние молитвенные правила, я обязательно произношу их имена, с сопутствующими словами о здоровье и долголетии. Очень надеюсь оправдать их доверие.

Продолжу. Больше того, скажу, что хороший стрелок лишь тогда добьётся успеха, когда воспримет своё оружие, как живую ткань с душой и будет обращаться с ним, как с любимой женщиной, зная и чувствуя каждую выпуклость и ложбинку, подстроившись к мелодии, присущей только этому стволу. И прозвучит песня, финал которой будет либо печальный и грустный, либо … Но ведь и палка, висящая на стене, раз в год стреляет.

Поддавшись этому воздействию, молодой человек – а он не только молодой, но и неопытный, жаждущий познать мир и показать этому миру себя, – и не поймет, как произойдет дальнейшее. И, что особенно важно, ему обязательно подскажут и подтолкнут, но так мягко и завуалированно, что он и не заметит, как встанет перед выбором, так и не почувствует, что именно в этот момент уже преступил границу. Сколько молодых людей находилось, находится и еще попадет в такие ситуации! И лишь несколько вопросов, заданных на допросе в конце карьеры, на которые вы, возможно, отвечать не станете (да это и не обязательно – в ОПГ в любом случае найдётся кому ответить): «Знаете ли вы этих людей?»; «Ствол Ваш или общий?» – может поставить точку. И стоит ответить на последний: «Общий», – и 222 статья УК РФ[12] резко перескакивает на 222 под эгидой 209[13], а это уже, как говорят в Одессе: «Две большие разницы»! Ещё привяжется какая-нибудь статейка: шантаж, нанесение тяжких телесных повреждений, грабёж, кража, не дай Бог – убийство, да и мало ли в Уголовном Кодексе тех действий, что описаны и инкриминируются, и тех, о которых мы никогда не думали, как о преступлениях. Да, и не забывайте, что кое-кому план нужно выполнять, а значит вы просто бесценная находка, которую в любом случае доведут до суда, от куда, как говориться – «срыва ноль»!

И ещё – хорошо, если группировка не возглавляется людьми, которые считают фильм «Крёстный отец» руководством к действию, но понимают его, как предупреждение грядущей трагедии, и смотрят, как вечно повторяющуюся драму, как и великие «Однажды в Америке», посвящённые не пьяным блатным разгулам с морем водки и женщин, но памяти тех, кто не смог противостоять соблазнам или совсем поздно разглядел их, не найдя других ступенек к возвышению. Вам, юноши и мужчины, и вашим родственникам посвящается…

…В лучший, бестолковый расцвет нашего «профсоюза», нас бывало от 60 до 100 человек, при Грише «медведковские»[14] усиливались то «подольскими», то «климовскими», то «лианозовскими», то вообще «нибудь-каковскими».

Суд – еще не самый плохой вариант конца «хозяина жизни», как тогда многим казалось, как это ни ужасно, потому что 18 из 57 (если считать общее число, включая не основных участников, цифра зашкалит за невероятные 30 человек) постоянных членов до суда не дошли. Это не потери разборок между «профсоюзами» или войны с окрепшими в своё время милиционерами, потихонечку заместившими нас во многих отраслях жизни и экономики. Пардон, это не про всех, хотя победителю и шампанское. И сразу замечу (ну не могу не съязвить): «Овладевают многие, удерживают единицы», а на чужом опыте, как известно, мало кто учится.

Эти 18, возрастом от 18 и старше, ушли в мир иной, не успев попрощаться с родными и близкими, и о себе, в большинстве своём, дали знать родственникам лишь после эксгумации на следственных экспериментах в лесах и озёрах, бережно, но надёжно упакованные туда руками своих же соратников. Впрочем, позже часто деливших ту же участь. И никто из нас и вас не вправе осуждать последних, ни разу не побывав на их месте, где единственный шанс отступить приводил в ту же яму! На одном из судов мать одного из троих друзей-одноклассников, двое из которых «закопали» третьего после похода в ресторан, совсем ничего не предвещавшего, плакала без злобы, но сожалея об их судьбах и моля суд о прощении убийц своего сына, которые с первого класса были ей как родные.

Душили и закапывали: один со слезами, другой молча, не оборачиваясь на контролирующих этот процесс в прямом и переносном смысле, хотя и те и другие не совсем понимали, зачем это делается! Объединяла их одна лишь мысль, стучащая в висках: именно она трусливо грела душу и ещё держала на ногах тех, кто не совсем «заморозился», обретя взгляд «снежной королевы», присущий переступившим черту и впавшим в зависимость адреналина, экстрима и запаха смерти, ставшими современными берсерками среди спецов, либо спецподразделений, либо в командах под руководством «главшпанов». Мысль эта: «Слава Богу, сегодня не я!»

О таких показательных казнях я знаю по красочным рассказам, по материалам уголовного дела (они представлены ближе к концу этого труда) и примерам, просто приведенным из уст либо исполнителей, либо близких к Грише, либо, впоследствии, к братьям Пылёвым и Осе, в надежде вызвать этим встречное уважение.

Я рад, что никогда ни в чём подобном не участвовал, имея возможность увильнуть, хотя бы только предчувствуя подобное. Крови «своих» на мне нет, хотя имеющаяся ничуть не лучше. Правда, начиная своё «восхождение», я был уверен, что участвую в войне, отстаивая своё, защищая или мстя за товарищей, что было мне близко по армии. О, слепая наивность! А скорее всё же попытка оправдать себя перед самим собой, хотя тогда казалось именно первое, особенно после участия в первых похоронах «бойцов» дружественной группировки, прошедших если не по-царски, то по-княжески, с обещанием найти и уничтожить, а найдя, вроде бы уничтожили, и вроде бы что-то предотвратили для оставшихся в живых.

Все эти примеры воздействия на массы лежат, пылясь на книжных полках, преподаются в ВУЗах, перечисляются в беседах и имеют практическое применение даже у людей, не понимающих, что они делают – на уровне интуиции и подсознания. И для перманентного и результативного их действия необходимо только одно – дисциплина! Железная, кровавая, и никого, кроме 3–5 избранных не жалеющая. Впрочем, и забывшийся из этого пятиначалия легко может попасть под каток, который сам же поддерживал. Я несколько раз проходил уровень, где ясно ощущал валик этого настроенного механизма на своей шее и, непонятно как, избегал последствий. Кстати, в большинстве случаев не из-за себя самого, так как моей защитой часто служили жесткая самодисциплина, замкнутость, подчинённость только одному человеку, продуманная предосторожность и, соответственно, постоянная чья-то сильная заинтересованность в моём профессионализме.

Много можно рассуждать, разглагольствуя о винах, об их признании или не признании, о наказании справедливом или наказании «не за своё», но… сколько веревочке не виться – конец будет, а винить, кроме себя, некого! Только страдают и мучаются потомки до четвёртого колена, то есть дети, внуки и правнуки – те, кого ты полюбишь и сможешь увидеть до конца своей жизни, если она удастся длинной – дети, внуки, правнуки. Укоры отразятся не на тебе, а на них – за тобою содеянное. И есть только один путь исправления этого – ПОКАЯНИЕ, что есть не только признание и осуждение содеянного, но и обратное действие, угодное Богу!

Никто, никогда, ни при каких условиях, не убедил бы меня в том, что я, потомственный офицер, сделаю когда-нибудь небольшой, в принципе, но огромный, с точки зрения морали и закона, шаг и превращусь из военного, обязанного по долгу службы убивать, и убивать в соответствии с законом, как бы это парадоксально ни звучало, в человека, который делал это незаконно, уничтожая тех же самых людей. Понять это можно, но оправдать – едва ли. Тем не менее, чтобы иметь право субъективно осудить, необходимо встать на место тех, поступки которых собираешься разобрать на маленькие кусочки. И не просто стоять рядом, знать доподлинно, как это было, а именно встать на место, что невозможно. Вжиться в того человека, с его чувствами, страхами, переживаниями, характером, ситуациями, с людьми его окружения и их взаимоотношениями и т. д. и т. п. Ибо люди даже супружескую измену воспринимают по-разному: мол, одно дело – я, другое – ты. Но, когда начинают оправдываться, нападая, и речь заходит о предрассудках, то понимаешь, сколь глубоко мы пали, и насколько слепы в своих, уже почти оправданных обществом и законом, заблуждениях, не видя чужую боль, но отгораживаясь и защищаясь от своей.

Не нужно нас оправдывать, не нужно понимать, просто вспомните себя и попытайтесь посмотреть другими глазами, взглядом ИЗНУТРИ. Не пугайтесь, если заметите много общего, или начнёте переживать, о чём-то жалея. Не старайтесь отгонять мысли, поняв, что разница между нами настолько невелика, что каждый из нас – это каждый из вас, лишь сделавший в своё время на полшага больше из-за невозможности устоять или не разглядев, где нужно остановиться. В этом нет вашей заслуги, но есть наша вина! Как говорили римляне: «От Капитолия до Тарпейской скалы один шаг».

Изнутри

«Постарайтесь понять, Александр Иванович, что не существует единственного для всех будущего. Их много, и каждый ваш поступок творит какое-нибудь из них. Вы это поймете, – сказал он убедительно. Вы это обязательно поймете. Позже я действительно это понял.»

(«Понедельник начинается в субботу»

Братья Стругацкие)

Всё началось в спортзале, обустроенном в подземном бомбоубежище у метро Медведково. Тогда это было элитное место по сравнению с залами в подвалах или ФОКах – это был спортивный монстр с обычной ценой и серьёзными парнями, с барной стойкой и предложением белковых коктейлей, которые предлагал крепкого, брутального вида, уже немолодой, за пятьдесят, мужчина, отвечающий на любые вопросы, которые могли интересовать человека, приходящего в этот зал. Это был очень хороший человек, бывший спортсмен, по совместительству – учитель физкультуры и, в некотором смысле, связующее звено. По стечению обстоятельств, несколько позже он преподавал в школе, где училась моя замечательная сестрёнка, оставив у неё хорошие воспоминания, как и у всех, кто когда-нибудь с ним сталкивался или был знаком, и звали его Виктор Васильевич…

Первые месяцы офицерства – лето 1989 года. Свидетелем бракосочетания на свадьбе у сослуживца

Посещал я это место еще, будучи офицером, оставляя в раздевалке форму с лейтенантскими погонам, и тогда же перезнакомился со всеми. Род занятий и деятельность каждого из нас никого особенно не интересовали, поскольку было общее, всех объединяющее – силовые тренировки. Моя же профессия определялась по обмундированию и, наверное, по приметной выправке.

91-й год ознаменовался вынужденным уходом от дела всей жизни, при сокращении нашей армии с 2 150 000 военнослужащих до 1 250 000. Шанс остаться был, но неприемлемый с точки зрения военной этики и финансового положения семьи: супруга на сносях, а обеспечить ее хотя бы необходимыми продуктами невозможно. Перед подобным выбором находились миллионы, и это было бы обычно, если бы в дополнение не образовавшаяся неприязнь к военным и к форме вообще сразу после победы «демократии» над ГКЧП. Власть народа на поверку оказалась анархией, плавно перетекшей в анархию в верхах, а после – в олигархию с похмельным синдромом во главе.

Итак, я оказался лицом к лицу с одурманивающей действительностью со своей наивностью, так как большинство офицеров именно наивны своим мировоззрением – из-за замкнутости коллектива, места проживания и службы, узости потребностей и некоторой обеспеченности, как считается, всем необходимым, государством. В начале моей карьеры так и было, до известных событий.

Гражданский мир оказался несколько другим в сравнении с привычным, и правила жизни, которые я впитал с молоком матери, укреплённые в училище и на службе, никак не состыковывались с окружающей меня теперь обстановкой. Для начала, по протекции, я устроился в личную охрану – подготовка, позволяла и большее, а врождённая дисциплина и привычка к ответственности только укрепляли уверенность в правильности сделанного выбора. Денежное содержание, в три раза большее получаемого ранее, позволяли иметь всё необходимое. Спать приходилось мало, по 4–5 часов, тренироваться за полночь, а быть на работе к 6.30. Однако получалось решать все проблемы и даже отбиваться от наездов со стороны предлагающих «крышу». Моей опекой мадам-режиссёр, снявшая пару фильмов, и её муж-коммерсант были довольны, начали считать меня и моего напарника неотъемлемой частью интерьера и даже где-то небольшим кусочком их семьи, тогда как своей я почти не видел. Всё моё общение с женой и только родившимся сыном заключалось в стирке и полоскании пелёнок совсем поздней ночью (памперсов тогда еще не было), когда они спали. Выходной – один день, из-за которого господам Плуховским моя зарплата и показалась чересчур высокой. В результате наше терпение лопнуло, и мы ушли «в никуда», которое, по стечению обстоятельств, и не без участия все того же человека, оказалось «Центральным Домом Туриста» – известное ЦДТ на Ленинском проспекте при пресечении с ул. 28 Бакинских комиссаров. Для меня же лично это обернулось местом человека, отвечавшего за порядок и безопасность во всем заведении со всеми примыкающими ресторанами, магазинами и фирмами, арендующими здесь офисы.

Со временем под моим неусыпным руководством стало работать 60 человек: 45 официальных охранников и 15 не поддающихся описанию беспредельных морд, которые безгранично поглощали всё съестное и подбирали всё плохо лежащее, порождая проблемы, вытекающие из повышенного самомнения и безнаказанности. На самом деле никто из гостей отеля был не в состоянии создавать неудобства, которые с лёгкостью производили эти молодые люди. Верховодил ими племянник человека, которому настойчиво посоветовали взять меня на это место – Левон, директором гостиничного комплекса тоже был его родственник. Но всё было не так плохо, за исключением моего опять урезанного времени появления в семье, хотя денег стало больше.

Отель «Центральный Дом Туриста» на Ленинском проспекте

Конечно, я находился под воздействием старомодного воспитания и шёл напролом с уверенностью в своей правоте, хотя представления не имел, куда и как в этом бизнесе двигаются.

Это сейчас понятно, что с точки зрения того времени, нужно было просто «прикручивать» весь комплекс, с двумя ресторанами, двумя барами, валютным магазином, баней, бассейном, кучей номеров и подземными гаражами (правда в этом случае судьба имела бы совершенно другой атаки). Но, пока я там находился, не сделал этого сам, и не позволил другим. «Солнцевские» собирали лишь дань с таксистов, внутрь даже не заходили. С одной стороны, глупо конечно, а с другой – не так ли должно быть? Опыт рос, мировоззрение прирастало, хотя стержень так и не поменялся до сих пор. Там были первые «стрелы», разборки и, вместе с ними, приходящее понимание сложности и многоликости этого нового для меня мира.

Оказалось, что не так просто понять, где свои, а где чужие, и главное – кто опаснее. Я открыл для себя, что проститутки и бандиты – тоже люди. Порой – не хуже, во многом – честнее и открытее, нежели окружающий их персонал. А «вор в законе» Тамаз с его окружением по-прежнему живет понятиями, которые существуют в местах, не столь отдалённых. Но вот парадокс – эти два мира принимали для него общую плоскость, по которой он передвигался комфортно, с престижем и должным уважением, как к себе, так и к окружающим вообще. И его заслуга в том, что мы придерживались обоюдного нейтралитета, не залезая на территорию дел друг друга. Чуть позже меня посетила мысль, что если бы люди, находящиеся в креслах сильных мира сего и власть имущих, обладали такими качествами, как он, наш, на сегодняшний день, не столь привлекательный мир был бы гораздо чище и справедливей.

Многое было для меня ново, многое непривычно. Например, пять номеров, которые я использовал по собственному разумению – в одном жил сам, другие сдавались, чтобы окупить некоторые рабочие затраты, а также повысить жизненный уровень себе и помогающим мне людям.

Увы, я начал снова курить, ещё меньше спать и опасался стать совершенным потребителем, ибо любое моё желание исполнялось быстрее, чем я мог о нём подумать.

Очередной день рождения моей супруги Ольги праздновался на 33-м этаже в двухэтажном баре со «вторым светом», специально для этого закрытом. Рестораны обязались обеспечить всем необходимым совершенно бесплатно, только услышав об этом событии, а иностранные фирмы, арендовавшие помещения в комплексе, презентовали всё – от цветов до огромных тортов и подарков косметики и нижнего белья. Такое проявленное уважение и чрезмерное внимание, на мой взгляд, ничем не заслуженное, всё же, пришлось принять и, если честно, было приятно.

Это сейчас понятно, что вышеперечисленным бизнесменам был гораздо более выгоден молодой человек, способный обеспечить их безопасность и спокойную коммерческую деятельность без всяких финансовых вливаний и уже благодарный лишь за особое к себе внимание, просто выполняющий свою работу по обеспечению безопасности гостиничного комплекса, а уж официально он все делает или нет – для них не столь важно.

Позже мне объяснили, что, скорее, я был похож не на добродетеля, а на лоха, за счёт которого бизнесмены некоторое время отбивались от надоедливых и жадных представителей криминала, не тратя при этом ни сил, ни нервов, ни денег.

Я понял ещё две вещи: во-первых, скорее всего, я неправильно строю свои с ними отношения, так как денег с них никто не собирал и «крышевать» не предлагал, но так и не понял, как это сделать правильно. Впрочем, я даже не задумывался над этим, а, возможно, не был готов преступить какую-то грань. Во-вторых, на вопрос жены, кем же я все-таки здесь работаю, не смог ответить, потому что и сам перестал понимать!

Однако в скором времени произошли события, которые кардинально поменяли мои взаимоотношения с «начальством», что стало началом перевода в другое русло отношений с другими людьми.

Обычно почему-то случается так, что достаточно появиться одному кавказцу в обществе, чтобы оно стало прирастать его земляками. Как ни странно, но комфорт и спокойствие налаженного быта, положение вещей и расстановка сил после того расшатываются и уже никогда не возвращаются в прежнее русло. Причина этого, с моей точки зрения, не столько в характере и менталитете наших гостей, сколько в нашей славянской готовности помочь: мы крайне терпеливы, в виду многонациональности, больших расстояний, и, соответственно, растянутости всего, что бы мы ни делали. Хотя, на мой взгляд, а среди своих друзей и знакомых я не очень себе представляю людей, могущих дать себя в обиду или смиренно претерпевающих в отношение себя насилие со стороны кого угодно, терпимость наша скорее характеризуется больше вектором, направленным в сторону чиновников и начальников разных мастей.

Мы – нация самодостаточная, даже при отсутствии всего необходимого, и саможертвенная. Достаточно вспомнить, что 99 % всех славянских группировок обитают именно на территории Российской Федерации. На Кавказе что-то не заметно ни одной. Но вот добрая половина «южных» позанимала большую часть рабочих мест криминалитета именно у нас, и недаром в лагерях и тюрьмах их иногда в шутку называют гастарбайтерами. В Америке и в некоторых европейских странах под личиной «русской мафии» русских, как правило, не найти, зато в избытке еврейские, украинские и белорусские общины, разбитые по интересам и роду криминальной деятельности. А вот русак почти всегда патриотичен, хотя бы в глубине души, и всегда тянется к Родине.

У кормушки ЦДТ было всего трое представителей Армении: директор гостиничного комплекса, Левон – его родственник, обеспечивающий наше присутствие, как директор гостиничного комплекса и получающий за это свою долю, и их племянник Артём – совершенно не сдержанный, не очень умный, распоясавшийся, на ровном месте уверовавший в себя, свою силу и безнаказанность, молодой человек, не достигший и двадцати лет. С ним было пятнадцать товарищей – «беспредельщина», как их называл Левон, уверяя, что они могут всё. Они, наверное, и могли бы всё, но никогда не делали ничего, обычно отплывая на задний план. Среди них особенно выделялась группа крепких и молодых парней из микрорайона «Крылатское», явно получивших воспитание от мам, пап и школы, а не суррогатной субкультуры. Я понял сразу, что лишь на них и стоит опираться прежде всего. Именно с ними и будет поначалу связана моя судьба после ухода из гостиничного бизнеса. Шестеро человек с непривычными именами-дразнилками, в миру – «погонялами», «погремухами» – ибо, клички бывают только у собак и кошек: Олег «Бизон» – ну очень здоровый и броненосный; «Шарап» – Саша Шарапов, преданнейший человек и хороший товарищ; Дима Туркин «Ушастый» – добрый, отзывчивый и весёлый юноша не старше 19 лет; Тимофей «Тимоха» – хоть и молодой, но уже «сиделый» и опытный, а потому осторожный; Эдик Сучков – бывший воин-интернационалист и орденоносец; Роман «Москва», по странному в будущем стечению обстоятельств, «крестник» Олега Пылёва, впрочем, тоже «приговорённый» крестным и почивший на лесном погосте.

В официальную охрану я набирал ребят в основном в спортзалах, тоже крепких разумных. Из них выделил человек десять, на которых мог особо положиться, а распределив их поровну в три смены, уверился в решении любых проблем, даже в моё отсутствие. В случае необходимости я собирал «крылатских» и этих парней, и ни разу не было вопроса, которого бы мы не могли решить положительно для себя.

Но однажды, поддавшись на уговоры (да и отказать Левону в просьбе я не мог, находясь в его подчинении), уже далеко под вечер, пришлось ехать в район метро «Юго-Западная», где кто-то обманул знакомого шефа. Маленький армянин-торговец слёзно клялся, что всё уже утрясли, но, чтобы не было следующего раза, надо показать, что он не один. По пути, к нам должны были присоединятся ещё и его люди. Одно с другим не связывалось, но делать было нечего. К тому же, я не собирался никуда ввязываться, да и обещание «накрыть поляну» и вознаграждение тоже были не лишними в конце месяца. Поэтому, захватив вышеупомянутый секстет и двоих из смены, мы на двух автомобилях через пять минут были уже на месте.

Перед фойе метро – большой пятак, окружённый импровизированными палатками-навесами, представлявшими собой лицо рынка того времени. Торговля и выгодные сделки к вечеру сменились тишиной и полным отсутствием торговавших людей, ничто не предвещало серьёзности возможной драмы. Двоих я послал на пригорок, вооружённых обрезом и пистолетом Макарова – не Бог весть что, но хотя бы шумом отход прикрыть смогут. Еще один ствол при мне, вроде бы как официальный, но без подобающего оформления, потому что больше никто пользоваться им не умел.

Находясь посреди освещённой площади, мы чего-то ждали. Наш визави то уходил, то приходил, погружаясь либо в подземный переход, либо исчезая в близ находящихся кустах. В результате пришёл с двумя мужчинами – азербайджанцами, один из которых сразу отошёл и исчез в переходе. В принципе мы могли уходить, и инстинкт к тому подталкивал. Но голодный желудок и желание сделать глубокую затяжку Winstona позволили нам стать не только участниками, но даже центром событий, явно очень быстро развивающихся не в нашу пользу.

Только прикурив, я заметил вылезающих отовсюду, как тараканы, разнородных и разновозрастных щетинистых, явно нам не товарищей. Они двигались со всех сторон и показывали на нас. Наш спасаемый друг моментально испарился, а мы, уже окружённые, жадно искали пробел среди человеческой массы. Беспорядочно отвечая на непонятные речи и отжимаясь, без резких движений, в сторону пригорка, мы пока ещё держались группой. Но стоило раздаться крику, как кавказская масса закипела и ощетинилась. Стало понятно – что-то будет.

Человек 100, окружив и создав вокруг нас на 2–3 метра пустоту в виде круга, ибо вплотную бить было неудобно, искали слабые места. Всё, что я успел сказать: «Пацаны, вместе…». Куча тут же взорвалась и разделила меня с ребятами, но не их.

Пытаясь нащупать одной рукой рукоять пистолета и прихватив за горло некрупного, юркого и очень волосатого мужчину, я отбивался им как щитом от палок, труб и другой навязчивой прелести. Он истошно вопил и брыкался из-за приходящихся на него со всех сторон ударов.

Наконец спиной ощутив металлический каркас палатки, я только и ждал момента появления хоть какой-либо дистанции. Первый мой выстрел сорвал здоровенную кепку-аэродром с самого здоровенного и ближе всех оказавшегося дитя гор, тащившего над головой, в замахнувшихся на меня руках, большой кусок трубы. Потеря кепки явно изменила его планы, а мне подарила секунды замешательства толпы и необходимый метр свободного расстояния. Стоявший рядом, весь в белом, но с, портящей этот вид, монтировкой в руке, другой торговец фруктами, явно желавший повести за собой соплеменников, от следующего выстрела поимел дырку в ботинке (не смертельно, но очень больно – главное в такой ситуации выбить главаря), завизжал и рванул в нужную мне сторону, прокладывая широченную трассу в живых и шарахающихся телах. Бросив в угрожающую толпу малыша, спасшего меня своим телом от ударов своих соплеменников, впрочем уже притихшего и желающего только скорейшего освобождения, я, прорвавшись через не успевший сомкнуться за белым костюмом коридор, утыкавшийся в ряд припаркованных легковушек, сноровисто запрыгал по крышам машин, удаляясь от расстроенной неудачей в отношении меня толпы, лишённой зрелища.

Не так весело было у «крылатских». Они тоже отбились, но через ножевое ранение у одного, порезанную голень у второго, и опухшее предплечье у «Бивня». Сначала Олег произвел впечатление на наступавших своим огромным видом, но дважды подставив под опускающийся на его голову ломик мощное предплечье, заойкал от боли, не ожидая третьего раза, вырвал железяку и дал ощутить ее вкус хозяину. Хозяин обиделся и обмяк. При этом замешательстве они и скрылись.

Конца обсуждению и жажде мести не было предела, но все успокоились после обращения в больницу, где мы встретили семерых пострадавших с противной стороны, пара из них – довольно тяжело. Всё было очевидно, и мы посчитали себя победителями, но не в отношении нашего просителя. Найти его – дело чести, растрясти – дело техники. Вскоре он был осчастливлен, отдав требуемое, и больше никогда не появлялся.

Таковым было первое боевое крещение после демобилизации из армии без грифа законности, которое я, впрочем, расценил как самозащиту и даже не мог себе представить, что что-либо из содеянного может быть наказуемо судом. Да-да, несмотря на наличие оружия и два выстрела, правда, почти не причинивших вреда, может, потому что при самом плохом раскладе – аресте, – это обошлось бы в 300–500 долларов и сутки в «обезьяннике» отделения милиции и, уж точно, без суда и следствия.

Кстати, если кто-то думает, в таких «переделках» может не быть страха – ошибается. Без этого замечательного чувства многие люди уходили бы в мир иной гораздо раньше, и по причинам более смешным и самым необычным, которые обычно ведут к насморку, а, в худшем случае, к моментальному энурезу.

Мало того, именно резкий припадок страха, с которым ты либо справляешься, либо нет, включает механизм, который позволяет соображать, воспринимать происходящее и принимать решение в разы быстрее обычного. Помнится, какой-то восточный владыка, кажется, Чингисхан, при выборе своей личной охраны, сильно пугал воина и одобрял выбор лишь в случае, если лицо испытуемого краснело, выражая злость, а не бледнело. Первое говорило о том, что человек справлялся со своим страхом, переводя его в управляемую агрессию. Может быть, и бледнеющий способен на подобное, но явно не сразу, а ведь бывает поздно, так что грош цена бойцу, не испытывающему страх, и место ему на спокойной гражданской стезе.

А перепугался я тогда сильно, хотя и урок получил соответствующий, и больше без углублённого изучения предстоящего предпочитал ничего не делать, если, конечно, позволяла ситуация. В такой просак я более не попадал.

И ещё я поразился тому, сколько лиц я запомнил, и тому, как быстро выбрал, причём безошибочно, цели и задачи по ним.

После, уже сидя в номере, я никак не мог понять, как за такой короткий промежуток времени могли столь резко поменяться межнациональные отношения, ведь ещё пять лет назад такого нельзя было представить даже на их земле, в Азербайджане. Но всё тайное когда-нибудь становится явным.

Этот случай был первым серьёзным предупреждением, после него я потребовал удалить «безпредельщиков», исчезнувших чудным образом на некоторое время во главе с Артёмом, племянником Левона. Но, по-видимому, родственника пристроить было некуда и, к моему неудовольствию, они вернулись. Его безалаберность, бесшабашность и безнаказанность зашли слишком далеко, и результат не заставил себя ждать.

В какой-то летний вечер, после очередной попойки, его приближенный выпросил у меня ПМ. Кстати, стоящий на учёте в ЧОПе, где я не совсем официально числился человеком, имеющим право пользоваться им в служебных целях. Артёму я отказать не мог по договорённости с его дядей, и в экстренных случаях передавал оружие с надеждой использования его в разумных целях. Но каково же было моё удивление, когда после очередного раза, запыхавшийся и бледный юноша из смены охраны сообщил, что «супербандит» палит в воздух во дворе гостиницы, дабы произвести впечатление на дам-с. Через 10 секунд я застал в арке его, одного, совершенно растерянного, и уже маячивших в 50 метрах милиционеров. Ствол я вырвал из оцепеневших пальцев, пинками прогнал его в сторону, противоположную своему предполагаемому движению и собрал гильзы. Всё бы ничего, от одних я ушёл, но наткнулся на других – участкового с напарником, которого хорошо знал. О сопротивлении не было и речи, через 10 минут я благополучно сидел в «обезьяннике», попивая прихваченную по пути минералку.

Жадность хранителей правопорядка, знакомства и деньги Левона принесли свои плоды, хотя и лишили меня злосчастного «Макарыча». Появившись в гостинице с пустым желудком, вычищенными карманами и желанием разукрасить мордашку незадачливого женского угодника, я понял, что удовлетворения не получится. Буян во хмелю буянил, смена отказалась работать, а я очень хотел видеть жену и сына – уже третьи сутки, как я застрял в этой берлоге, в которой, в принципе, меня многое устраивало, многое нравилось, а главное – почти всё получалось.

Официально начальником охраны комплекса я поставил одного из своих друзей детства – Виталия Елисеева, достойного человека, тоже офицера в отставке. Мы понимали друг друга с полуслова, имея общие интересы, одинаковый возраст, давние отношения и почти одинаковые взгляды на жизнь. Для этой работы он имел ещё один плюс – был холост, и поэтому не вылезал с работы, почти всегда взваливая на себя многие внезапно свалившиеся хлопоты, когда меня не было. Соответственно, к моему появлению они находились в стадии разрешения, что очень экономило время и позволяло опережать многие негативные события.

Этот вечер, точнее, уже ночь, не были самыми лучшими – в холодной «железяке», изъятой в отделении милиции, я потерял безотказного друга, не раз меня выручавшего. Разочарование от глупости и чуждого человеческого фактора подталкивали к грусти и печали. Если бы я знал, как часто буду сталкиваться с подобным, и сколько звеньев в цепочках тонко и подробно продуманных планов всевозможных мероприятий будут обрываться по этой причине то, может быть, и встал на сторону репрессивной дисциплины (конечно, не имеющей ничего общего с властвующей в последствии в «медведковском профсоюзе»). Хотя, даже с позиции сегодняшнего дня, я считаю, что ни одна хорошо разработанная схема, как бы жестко ее ни приводили в жизнь, как бы скрупулёзно ее ни контролировали, не работает без поправок, всегда нуждается в них, а также в дополнениях или в замене авральными нюансами. Единственный выход – простота, она же надёжность, но не всегда это возможно в наш век бардака и высоких технологий. Конечно, все эти мрачные мысли перекрывала прохлада, веявшая от пока прикрытого, а потом так никогда и не начатого уголовного дела о вечерней стрельбе во дворе отеля…

…Мы с Виталиком обосновались в полюбившемся нам уголке восточного ресторана на первом этаже ЦДТ – он ещё не закрылся, но посетителей уже не пускали, у нас же было ещё часа два времени. Как всегда, принесли крепчайший ароматный кофе и немного подогретого коньяка. Подсело «сарафанное радио» – две «ночные бабочки», удивительно чуткие и проницательные барышни, Инночка и Елена, – мои глаза и уши, причем преданно державшие язык за зубами, если дело касалось моих интересов. С другом детства, а теперь соратником, мы помогали им как могли, из одного сочувствия, раз и навсегда отказавшись от предложенной доли в их бизнесе. Заманчивые формы, миловидное лицо, густые волосы, томный взгляд и умение внушить непреодолимое желание себя любому мужчине ничуть не портило отсутствие передних верхних резцов, выражающееся причудной, почти незаметной, шепелявинкой. Когда я слышал дежурное объяснение возможному клиенту, о том, что она может гораздо больше, приятнее оригинальнее благодаря именно этому небольшому изъяну, понимал, что до номера им не больше 15 минут. Прелесть была не в полном отсутствии двух зубов, а в нехватке их нижних половинок, казалось, словно подточенных специально.

Девочки были в курсе происшедшего и готовы на всё, что угодно, чтобы затушить бурлившее в моей душе. Понемногу радость жизни, влившаяся вместе с коньяком, заглушила все неудобства и противоречия вместе с тягой дома. Ехать уже никуда не хотелось, да и завтрашний разговор с вызванными сменами, бандюшками и Левоном должен был состояться в 9:00. Готовиться было к чему, и я сдался. К тому же местная парилка и большой, прохладный бассейн предлагали себя. И совсем не пожалел – ночь была мягкая, приятная и редкостная для этого периода моей жизни, правда, я так и не понял особой прелести в отсутствии половинок зубов… но это и было совсем не важно. Я благодарен их хозяйке, сумевшей создать впечатление лунной ночи на берегу Средиземного моря.

Вообще, «ночные бабочки» сыграли в моей жизни определенную роль, несмотря на то, что любовь за деньги отбивает у меня охоту, и я редко пользовался их услугами даже в то время, когда период воздержания из-за загруженности был неприлично длинным.

С двумя же из них в разное время, совершенно случайно, установились достаточно длинные отношения, глубокие по своей открытости и обоюдному доверию, какой-то странной жертвенности и моральной преданности с их стороны, в первом случае – основанные на желании помочь друг другу победить духовное одиночество и опустошенность; во-втором же – на какой-то обреченности, сквозившей из нас обоих и отдаленно напоминавшей союз Клеопатры и Марка Антония в последние месяцы их жизни, в ожидании флота Августа Октавиана. Это было время, когда я отказался от семьи и от общения с любимой женщиной, слишком очевидно понимая, на каком кончике острия нахожусь, и если «кану в Лету», то со всеми, кто рядом со мной. Период не длительный, 5–6 месяцев, после его окончания я впервые покинул Родину, оттанцевав танго со смертью, покончив с прошлым, правда, не так, как предполагалось: убрав своего шефа Григория, но не освободившись от кабалы, а лишь поменяв одного босса на другого, впрочем, уже человека – Андрея Пылева, а не людоеда (правда, Олег Пылев в последствии гораздо превзошел в этом отношении Гусятинского, причем не имея на подобное совершенно никаких оснований, но тогда сравнить было не с чем).

Кем был я рядом с Гусятинским – решать не мне, не я принимал решения о жизни и её окончании других людей, иногда беспричинно. Но я делал несчастными родных и близких, прекращая земное существование уже приговоренных. Хотя не я, так другой должен был бы сделать то же самое, и не факт, что «другой», как показывает опыт, делал бы это так же аккуратно и «убирал» только нужную персону, а не в придачу с его окружением, ведь требование Гриши «валить всех» никогда не менялось. По его представлениям, чем больше уйдёт в мир иной, тем меньше врагов останется, тем страшнее другим, тем выше рейтинг. Попытаюсь быть справедливым и отмечу, что таковым был не только Григорий, но все бывшие выше него.

Тогда я был уверен, что в некоторых ситуациях смысл подобного мог быть оправдан. От того, останется жив человек или нет, зависела жизнь многих из нас – это было первично, вторичным всегда являлся вопрос денег. А если точнее – то именно деньги были причиной всего двигавшего верхушкой нашего «профсоюза», из нее уже вытекали оборона, престиж, положение, благополучие и, как результат, «график» занимаемых мест на заранее распланированных кладбищах.

Как ни крути, а всегда всё сводилось к финансам – любые операции с недвижимостью, предметами коммерции, бизнеса, даже месть и воздание должного – везде была тень золотой монеты, просто в разные моменты мотивы звучали либо более благозвучно, либо более выгодно на сегодняшний день. Деньги! Деньги! Деньги! Хотя было и нечто выше, но только для избранных, правда, далеко не самых достойных, слабых, так и не сумевших с этим справиться, но очень жаждущих её – ВЛАСТИ! Понимая это, удивляешься прозорливости афинян, имевших привычку изгонять людей, сделавших много для мегаполиса, на полтора десятка лет, но своим авторитетом среди граждан угрожающих безопасности государства, правда, с полным содержанием и безграничным уважением. А также римлян, которые ставили раба на колесницу позади триумфатора, которыми часто были Цезари, с одной лишь целью – нашёптывать на ухо: «memento mori» (Помни о смерти), о чём явно забывают наши современники, взбираясь на самую вершину пирамиды власти.

Кстати, многие, если не все из нас, были уверены, а точнее – уверяли себя, что именно его-то обойдёт и тюрьма, и преждевременная смерть, и вообще всё плохое, что можно только себе представить. Но чем дальше и глубже затягивал процесс, тем больше и чаще приходилось отбрасывать печальные мысли или топить их, как многие, в вине, совсем не находя в нём истины. Впрочем, наркотики и разврат не помогали тоже.

Страх, боязнь, опасливость порождали подозрительность тем большую, чем выше стоял человек в иерархии. Это присуще всем обществам, всем родам деятельности, где может блистать власть в худшем ее проявлении, тем паче власть неограниченная, распространенная на человеческую жизнь любого, до кого сможет дотянуться. И чем больше опасение потери ее, тем круче репрессии и больше зла.

Да, в начале 90-х мы казались видимым воплощением респектабельности, удачливости, многие парни хотели надеть кожаные куртки, а красивые, ещё не искушенные сегодняшним днём, девушки – быть рядом. Эта романтика хозяев жизни, которым якобы нечего терять, сыграла со многими злую шутку, но некоторые смогли слиться с официозом, скоррумпироваться с чиновниками, а то и выше, или найти общие, взаимовыгодные компромиссы с силовиками, причем, как мне кажется, на языке последних. Они, как показывает время, ничего нового не придумали, да и зачем? Они пошли старым, надёжным и изведанным путём, известным, начиная со времен Видока[15] и Фуше[16], а скорее всего, гораздо раньше, выраженным в формуле: если нельзя устранить, то нужно возглавить. Оставив какую-то часть от бизнеса бывшим «малиновым пиджакам»[17], предложив им место сдерживающего барьера, сами ныне владеют остальным и, надо сказать, неплохо себя чувствуют. Будучи почти неприкосновенными, что, собственно, и не могло быть иначе при наших властителях, где полумеры – норма, а девиз «волка ноги кормят» является ответом на вопрос: «Как на эту зарплату можно жить»?

Разумеется, с тех пор всё поменялось, и если 15 лет назад фраза: «Да это наши менты, коммерсы, чиновники и т. д.» – совершенно чётко соответствовала истине, то теперь это смешно понимающему и опасно для заблуждающегося.

Еще раз подчеркну, что среди любой прослойки, среди любой профессии есть люди честные и достойные, но они, как правило, сопротивляющееся меньшинство, а взяток не берут лишь тогда, когда их не дают. И вообще, у нас, в России, всегда, как говорится, «дело в шляпе», что значило при царе-батюшке: пока ее не наполнят, дело не сдвинется, и не важно, по горизонтали или по вертикали направлен его путь.

Себя же я всегда воспринимал, где-то исходя из того, что было заложено с детства, возможно, где-то обманывая, где-то преувеличивая, а где-то боясь признаться самому себе в очевидности своих поступков и предпочтений. До сих пор, хотя на этих страницах я и соглашаюсь с названием себя бандитом и позиционирую себя совместно с теми, кто был в ОПГ, противопоставляя всему остальному обществу, но в глубине души, и это чувствуется наитием, я всё тот же, только что демобилизованный и пытающийся адаптировать свое мировоззрение к окружающему миру. Не он плох, а я другой – старомодный или старорежимный и потому никак не имеющий возможности принять в душе то, что быстро прилипает к подавляющему множеству людей более современных, чем я, а значит – более пригодных к сегодняшней жизни. 20 лет назад я был выброшен из нее, и сегодня, страшно признать, констатируюсь отбросом общества, и опять, как всю свою взрослую жизнь, ощущаю себя «где-то» не потому, что считаю окружающий мир недостойным, а потому что сам другой, сопротивляющийся, с большим желанием остаться тем, каким меня любили мать, отец, а возможно, видят сейчас дети, друзья, когда-то любимые и любящие женщины. Я чувствую в себе силы остаться таким же навсегда, и на сегодняшний день вижу своей задачей сопротивляться всему, что может меня изменить меня в худшую сторону, причем вина за содеянное занимает в этом одно из первых мест.

* * *

Вернёмся к женщинам, продающим своё тело, с которыми столкнула меня судьба и которых таковыми я воспринять так и не смог. Может быть, Богу – Богово, Цезарю – Цезарево, а падшим – падшее. Хотя оттуда, где они находились, мир представлялся в более правдивом свете, отчего для жизни им требовалось меньше масок и… Не знаю, как это сейчас выразить, но внутри них была какая-то, скрытая налётом профессии и окислом переживания от неё, чистота души – той большей её части, которой этот блуд не коснулся. Оттого обе они казались честнее и преданнее многих, считавших себя гораздо выше, но бывших, в сущности, просто шлюхами, ублажающими свои похоти, а то и такими средствами добивающимися своих целей. Это касалось и касается не только многих женщин вне этой профессии, но и огромного количества мужчин. Не мне говорить о морали, но порой, нет сил сдержаться.

Обеим женщинам я благодарен, и вспоминаю с теплом и огромным сожалением их преждевременные смерти. По всей видимости, в своей профессии они достигли уровня, позволяющего выбирать, обходиться без посредников и работать с приличной клиентурой. Жизнь первой остановил возомнивший себя владельцем собственности на неё и поступившим, будто с вещью, как заблагорассудится, пристрелив, как собаку, похоже, просто не сумев подняться на её уровень и добиться взаимности. Он уже давно покинул Россию, и кто знает, где сейчас затерялись его кости…

Вторая, Милена, в день своего рождения отказалась «принимать» важных гостей и была наказана чем-то похожим на «субботник»[18] с такими страстями, которых не выдержали бы сами участники этих издевательств. Наверное, просто желание побыть одной показалось дерзким неповиновением. По стечению обстоятельств, этими людьми оказались милиционеры.

К тому времени мы почти не общались, но она всегда могла меня найти по оставленному номеру пейджера, который я никогда и никому не давал, за редким исключением. На сообщение что-то вроде: «Ты мне нужен, пожалуйста» – я не смог появиться раньше чем через сутки, и это решило её судьбу. Приди я во время, всё было бы по-другому. Опоздав, а ехать пришлось из другого города, я застал только медиков, выносивших из подъезда уже похолодевший труп. Из-под простыни свисала кисть руки с ссадинами и кровоподтёками, и, удивительно, один палец венчало колечко с рубином, подаренное мною, но никогда ею не одевавшееся…

Судьбы, судьбы… А я жив и живу до сих пор. Сколько раз сегодняшний день мог стать последним? Сколько раз, понимая, к чему может привести то, чем я занимался, всё равно делал. Сколько раз Господь отводил от меня худшее и предупреждал, давая очередной шанс встать на другую стезю. Неоднократно я мог попасть в руки правосудия по причинам несуразным, не просчитываемым и непредсказуемым, но постоянно находил возможность выкручиваться с помощью припасённых заранее средств. Хотя, в большинстве случаев, всё закончилось бы административным наказанием, скажем, за нарушение паспортного режима или подделку документов и тому подобное. Но возможность большего, как вытекающего последствия, всегда маячила и заставляла быть осторожным. Постоянная собранность, напряженность и готовность отпускали слегка только дома, потому никто никогда не понимал и особенно не замечал моего настоящего состояния. И, соответственно, не видел необходимости помочь (да и чем).

С друзьями детства по футбольной детско-юношеской школе олимпийского резерва, отношения с которыми сохранились и по сей день, при встрече о работе ни-ни. Проводить время с кем-то другим ради отдыха или общения не было ни возможности, ни желания, а жена и, впоследствии, любимая женщина, были вообще далеки от этого. Тогда я и сам себя оградил от общения на достаточный период, снимая меняющиеся раз в 3–4 месяца лежбища и появляясь там только для сна. Так я прожил с конца 92-го по 96-й год. Правда, в 92-м, было несколько месяцев, когда мы с известными уже «Крылатскими» болтались, где придется, из-за появившихся у меня первых крупных неприятностей.

Каких унылых «малин» я только не видел, каких притонов не обошёл, и лучшее место, где я в тот период коротал свой сон, был аппарат для загара в солярии в банях в помещении бань на Гребном канале. После, узнав о моём плачевном положении, меня приютила семейная чета друга детства, Вячеслав и Елена, в однокомнатной квартире с грудным ребёнком, причем, совершенно не спрашивая причин моих скитаний. Стараюсь никогда не забывать добра. У них растёт замечательная дочь, к тому же моя крестница. Трижды они помогали мне, и, надеюсь, воздастся им по делам их.

Вообще, странное дело! При всём содеянном мною в этом мире, среди моих знакомых всегда были люди, у которых я мог найти помощь. Даже посторонние, да что там – разово встречающиеся, располагались ко мне благожелательно, хотя и я, в свою очередь, помогал и проявлял участие в жизни многих, и близких, и далёких. Мало того, даже желающие мне зла в конечном итоге получались мостиками спасения или решения, подчас сложным проблем. Дай Бог им всем здоровья и благополучия. Может быть, именно поэтому я никогда не умел злиться дольше пяти минут и никогда не мстил ни одному человеку.

* * *

Но всё это будет после… А сейчас раннее утро, ночная баня, бассейн, немного алкоголя, подаренный релакс и крепкий, но непродолжительный сон – не самое плохое для поднятия тонуса и настроения после нескольких проведенных в отделении милиции часов, потери, ставшего драгоценным, пистолета и перед ожидаемой разборкой с Левоном[19] и его гвардией. Ночью, приняв все решения и подведя итоги утром за чашечкой турецкого кофе, мы с Виталием ждали общего появления. Если Левон не пойдёт на наши условия, то будущее призрачно. По нынешней обустроенности работы и положению вещей совершенно понятно: эти ситуации – только начало, опыт был небольшой, но достаточный.

Сказать, что сейчас я жалею об этом – не сказать ничего. С точки зрения истории, жизнь человека, да и происходящего вообще, в конкретных событиях и мотивациях, хотя последние почти всегда скрыты для потомков, в сослагательном наклонении здесь неуместны.

Левон был застрелен немногим позже при выходе с очередной встречи, при скоплении народа и его охранников, которые, как это принято, ничего не предприняли, хотя исключения бывают – охранник «Коши бауманского», вовремя среагировав, расстрелял уже готовящихся со стволами наперевес выходить из машины «одинцовских», выпустив две обоймы в их жигули, заставив тем самым неудачливых стрелков очистить от своего присутствия не только автомобиль, но и улицу, оставив стволы, машину, и испорченный воздух, забыв о целях и задачах…

Время подошло, но ещё никого не было, эта странность выгнала нас на улицу, где, оказывается, более сорока человек молодой и крепкой толпой осиным роем окружили 8–10 жавшихся друг к другу «героев». Всё устраивалось само собой, и Левон, бывший главной фигурой нападок, хотя и безопасных, но назойливых, ощутил в полную меру сложившуюся в коллективе атмосферу. Мы появились как нельзя вовремя, и спасённый, наконец, армянин переводил дух в мягких креслах фойе под неусыпными взглядами разгорячённой и убежденной, в свой правоте, толпы.

Я полностью поддерживал ее требования, к тому же они не касались финансов. Но убирать племянника и половину таких же его приятелей шеф не собирался, будучи уверен, что мне жалко будет покидать налаженное, обжитое и, вообще-то, сладкое место! Он был прав – это действительно не доставило удовольствия. Договорившись о сутках для размышления, он удалился в окружении своих приближённых, в принципе, кроме болтовни и побегушек ничего не делающих, но имеющих определенный вес в принятии решений, в чём я убедился уже завтра. Смены что-то увлечённо обсуждали, и мы с Виталием подошли объясниться и успокоить людей, но то, что я услышал, несколько шокировало: мне предлагалось стать «главшпаном» этой уже организованного формирования и вести их на «вольные хлеба». Предложений по этим самым «хлебам» была масса. Разумеется, я всё выслушал и попросил 24 часа на размышления, имея в виду время после завтрашней встречи с Левоном. В душе я знал, что мой ответ будет отрицательным. Я не был к этому готов. Если вынужденное применение лёгкого криминала я еще мог оправдать, как и незаконное владение огнестрелом и даже некоторое его, почти безопасное, применение, то не был готов вступать в открытое противоречие с законом, хотя и с явной выгодой и без особой траты сил. Забавно, а ведь некоторые родственники моих ребят, имеющие бизнес, и ряд структур, относящихся к ЦДТ, и уже налаженные отношения с близлежащими палатками, заправкой и так далее – все просили помощи, которую и получали от нас, предлагали деньги или товары. Мы брали скидками, потому что я пока не представлял других отношений и не понимал их мотивации делиться. Сейчас же всё стало очевидно, и даже приблизительные подсчёты показали, что возможный доход на каждого, по сравнению с имеющимся, возрастал как минимум вдвое, и это пока ничего не предпринимая. Конечно, в расчёт не входил сам «Дом Туриста».

Ни я, ни мой друг этого не хотели и не могли принять. Всего лишь полтора года отделяли сегодняшнего непонятливого человека от того, поставленного в условия тяжелейшего выбора государством в 1991 году. Тогда я бы в это не поверил, но уже в 93-м я принял решение и предпочёл чужую жизнь безопасности и спокойствию своей семьи.

Диалог следующего утра был жарким, собравшиеся производили впечатление людей, разговаривающих на разных языках. В этом общем непонимании Левон неожиданно для меня выдвинул условие, надеясь задержать меня, совершенно чётко осознавая, что теряет огромный куш – ведь со мной уходили все остальные. Так и произошло. Он предложил в недельный срок возместить сумму, потраченную на выкуп меня из отделения милиции, и вернуть пистолет, причём тот же! Через год от меня потребуют то же самое, но я уже не смогу отделаться так же убедительно, как сейчас, по одной простой причине: сейчас это было спонтанное требование, а позже – специально и профессионально подготовленный комплекс мероприятий.

Мой, теперь уже бывший начальник, если можно так сказать, резюмировал тем, что вообще ничего особенного в выходке своего племянника Артёма со стрельбой во дворе гостиницы не видит, и во всём виноват я сам, так как растерялся. Что ж, примеры всегда действенны и показательны, а ситуация критическая, сулившая столкновением прямо сейчас. «Правая рука» – приближённый кавказца Александр – стоял несколько расслабленный, уверенный в неотразимости предъявленного мне обвинения, остальные медленно надвигались с угрожающим видом. Виталик и ещё один парень, на машине которого мы приехали, стояли внизу, под окнами, открытыми настежь – жара, лето, но занавески задёрнуты. Третий этаж, вариантов масса, но у меня всегда получалось выбирать не только самый неординарный, но и действенный. Наглые улыбки и уверенность резко преобразились в бледный стопор, когда пистолет Александра, торчавший у него за поясом, оказался у меня в руке. По непониманию или неосторожности он не только дослал патрон в патронник, но и не поставил на предохранитель. Курок, естественно, остался в крайнем отведенном назад положении, что человеку опытному говорило об экстремальной готовности хозяина оружия, а заодно о его неопытности[20]. Поэтому я был, в отличие от них, готов ко всему. Слава внимательности и наблюдательности: «предупреждён, значит вооружен» – в данном случае в прямом смысле. Пока ошарашенные ждали команды, время было упущено. Я же, не задумываясь, сделал несколько выстрелов в нечто небольшое, висящее на стене за их спинами, что произвело впечатление, половина попадала на пол, остальные… Впрочем, я не особо смотрел. Произнеся что-то типа: «Я кончил» или «Я всё сказал», – поставил пистолет на предохранитель и исчез за дверью, сразу натолкнувшись на Виталика, пытавшегося прорваться сквозь металлическую дверь мне на помощь. Увидев меня, поинтересовался: «Убил, что ли?» – воистину, этот день нёс массу удивительного. Наш третий, несмотря на звуки выстрелов, спокойно спал, что, однако, не повлияло на скорость нашего отъезда. Покидая это место, я заметил неколеблющиеся шторы в окне и почему-то показавшуюся тишину. Наивно и с улыбкой подумал, что они осознали свою неправоту, хотя последствий всё равно не было, а вновь помогший мне очередной ПМ (пистолет Макарова) так и не вернулся к своему хозяину.

За время следующих трех дней я забрал и раздал причитающиеся каждому деньги и, за счёт заведения, устроил общий банкет в ресторане на втором этаже – незабываемое по теплоте и пожеланиям мероприятие, пронизанное благодарностью и, одновременно, сожалением из-за всё-таки расставания. По выходу из отеля я встретил одного из старших «солнцевских», Семёна, и между делом бросил о бесхозности гостиницы, на что он поинтересовался: «А ты?» – у него даже не было мысли, что, имея такую команду и все предпосылки, можно не «крышевать». Хотя и у них не всё сразу получилось, а может, и вовсе не у них.

Всё это означало следующее – поиск нового места, что и привёло меня, через разные перипетии, в мир, который стал моим на 10 лет!

С этой страницы я буду, упоминая человека, ушедшего в мир иной, указывать, по возможности, дату его смерти. Если это будет не насильственная смерть, тоже отмечу, но, кажется, таких будет мало. Кто бы и какими бы они ни были, да простит Господь души их грешные! Аминь.

* * *

Итак, ваш покорный слуга (жив пока ещё чудесным образом!), в очередной раз оказался перед очередным белым листом в книге своей жизни. ЦДТ, Левон и все приятные молодые люди оказались позади, всё нужно было начинать заново. Я не кинулся грабить, воровать, и, как ни странно сегодня звучит, не нанялся убийцей, но подробно искал и рассматривал любую возможность работы по знакомым и знакомым знакомых.

Две «коммерческие палатки»[21], где я устроился, как сейчас принято говорить, менеджером по поставкам, не принесли дохода ни мне, ни хозяину. Напротив, моя попытка отбить их от рэкета, увенчалась хоть и временной дневной победой, но ночной потерей одной из них, сгоревшей со всем содержимым. Пока возместить потерянное мне было нечем, пришлось покинуть место с долгом, который отдал позже.

В спортивный зал «Бомбоубежище» меня пускали в долг, по старому знакомству. От нового места проживания на 5-й Кожуховской улице это было не близко, но надежда найти там что-нибудь подходящее подкреплялась интуицией, которая оказалась верной – Григорий Гусятинский (погиб 30 января 1995 года от руки автора в Киеве), с которым я был уже знаком, занимался силовым троеборьем и зал посещал постоянно, тем более что вместе с «афганцами»[22] вложился в него не копеечно. Увидев меня без формы и уже прослышав о моих поисках, предложил заняться организацией ЧОПа, а пока быть в одной из его команд, называемых в шутку «африканцами». Это были два молодых человека: Дмитрий (инструктор по прыжкам с парашютом, погиб около 2000 года, спасая подопечного во время очередного учебного прыжка) и Юра Лукьянчиков (убит в 1994 году по указанию Григория, по официальной версии – за неподчинение, фактически – за отказ подносить чемоданы его супруги, сопровождая это соответствующими некорректными, как ей показалось, в ее адрес словами). Разумеется, я согласился.

Внешне ничего не вызывало подозрений и было очень похоже на работу в ЦДТ, с разницей в том, что деятельность и оружие тут должны были быть оформлены юридически, однако это оказалось лишь обещанием, а скорее – просто неудачной шуткой с целью завлечь подобных мне доверчивых балбесов. Особенно в курс дела нас никто не вводил, а мы и не интересовались, у меня даже не было мысли не доверять офицеру – внутрикорпоративная этика, переходящая и на период отставки. Ежедневные сборы, массовки, где я был пока рядовым участником, всё вдалеке от происходящего, ЧОП оформлялся сам, моё участие требовалось лишь в мелочах, якобы до тех пор, пока он не вступит в рабочую фазу. Зарплата была маленькая, бесполезной суеты много, впрочем, для того времени, как у всех. Время мошенников разных мастей. Механизм кредитов слаб, «авизо» в разгаре, – впрочем, его погубила жадность кавказцев, эту так лелеемую еврейскими банкирами тему. Последние умели брать понемногу, но часто, а отдав чеченцам, тем самым поставили крест на кормушке – те напали не по-детски и сразу, наивно полагая, что так получится больше и будет продолжаться всегда. Но деньги сыграли свою роль, вытянув диаспору на невиданные высоты, что, как полагают многие, и привело к сегодняшнему положению вещей в ситуации с горными «побратимами», которых Россия, её ресурсы и её налогоплательщики «кормят» от пуза той грудью, которая должна кормить самих россиян.

Торговля чем угодно, где угодно и кем угодно разрослась настолько, что шагу ступить было некуда, чтобы не увидеть покупающего или продающего. «Ворота» открылись и в них хлынуло частное предпринимательство, за ним такое же частное «крышевание» за долю малую. Кто юрче и смекалистей, сращивался со спортсменами и бывшими «сидельцами» (людьми не столько отбывшими наказание в лагерях, сколько пытающимися этим имиджем воспользоваться), образовывая «профсоюзы» по интересам. Льготный бизнес на алкоголе и сигаретах от афганцев-интернационалистов до РПЦ и Спорткомитета, щели, дырочки, плохо, а то и вовсе не оформленные документы на что угодно, но всё же официально разрешённое. Только ленивый не ездил на неоформленных автомобилях, с неоплаченным таможенным сбором, по рукописной доверенности в лучшем случае. Ремонтировали в сервисах-гаражах дорогущие иномарки, доставшиеся как-то и где-то, не имея своих квартир, все деньги тратили на бензин и отдых. Можно было ездить без прав и вообще без всего того, что идентифицировало бы личность – всё имело проходную цену. Представители ГАИ вообще не останавливали тех, кого нужно было, в любом случае имея заработок от всех, кто мог подвернуться.

Время зарождения РУОПов и ОМОНов, то ли в противовес, то ли параллельными, на поверку дня, «бригадам» структурами. Милиция была слаба, не оснащена, перебивалась с зарплаты на подачки и взятки, что часто заставляло принимать любые условия оплаты и от коммерсантов и от преступных сообществ. Смысла обращаться туда не было никакого и даже опасно, имея возможность «загрузиться» на полную катушку или просто потратиться безрезультатно или вообще пропасть бесследно.

Но силовикам тоже нужно было с чего-то начинать, страна входила в полосу безконтролья и беспредела, с треском, в очередной попытке выползти из коллапса, в который ее дружно вгоняли все, без исключения, «цивилизованные» страны, на деле сами странно трактующие понятия демократии, и явно находясь дальше нашего в этом. Ненавидят Русь, как оплот православия, вызывающее разложение тканей на теле князя мира сего… Но нам ли быть в печали…

Амплуа бандита[23] или, скорее, «жигана» действовало пьяняще, в большинстве случаев – на людей, ничего из себя не представляющих, они же и позволяли себе глумиться над окружающими, правда, иногда получая отпор. Таких я не любил и не люблю, ибо такое поведение имеет единственную цель – самоутверждение и поднятие собственного авторитета в своих и чужих глазах, что часто сегодня приходится видеть в лагерях. И странно, что зачастую это действует, мало того, подхватывается другими.

Правда, что удивляться, когда многие восприняли в виде жаргона, не дореволюционное «русское арго»[24], а некие сплавы наркоманско-панковско-уркоганского. Очень умный шаг при создании новой субкультуры, отголоски которой и сегодня существуют в местах заключения. Хотите убедиться – прочитайте «Парижские тайны» Эжена Сю или «Петербуржские трущобы» В. В. Крестовского и бабелевские рассказы о Бене «Крике» и других. А от настоящих отцов сегодняшнего криминального мира в серьёзном разговоре вы не услышите ни слова из современного жаргона и ни слова крепкого мата, лишь чистый литературный язык, выдающий не только интеллект, странным образом развивающийся за многие годы отсидки, но и огромный багаж прочитанной литературы, отгаданных кроссвордов и головоломок, причём в основном в жизни.

За всё время нахождения в массе людей, окружавших меня в заключении, я старательно, всеми фибрами души, сопротивлялся проникновению в моё сознание этой филологической заразы, и, как кажется, удачно. Сейчас эта субкультура, как и культура в принципе, на свободе или в лагере, окрашивается более свежей лексикой, вызванной употреблением более продвинутых наркотиков, дискотечных торчков и компьютерных маньяков-игроков во что угодно.

Если кто-то думает, что наркомания – не диагноз, он глубоко заблуждается. Наши ряды, в начале 90-х, тоже захлестнула эта гадость, хотя наблюдал я такое явление издалека. И приводило оно к могиле – или по определению, или по приговору, в виду неблагонадёжности. Это болезнь, и болезнь ужасная. Очень непродолжительное время зелье употребляется по причине удовольствия, позже – уже как лекарство, и для любого наркомана самый несчастный день его жизни – день, когда он попробовал эту отраву. С другой стороны, наркоман – это безотказная машина для исполнения любой задачи, которую совсем не жалко, которую дёшево содержать и не нужно уговаривать. Единственное непреложное условие – не допускать до ареста. Именно поэтому, не считая оборотов огромных денежных средств, наркодельцы если не сейчас, то в ближайшем будущем – очень могущественные люди, так как могут заполучить власть над душами и телами.

Наркоманы и жиганы

Паша Зеленин у «курганских» (убит в «Матросской тишине» героиновым «передозом», 1998 год); Лёша «Кондрат» – жив; Юра «Мясной» (убит своими на последней стадии наркомании по приказу О. Пылёва, январь 1997 года «передоз»), Вова «Булочник» – жив и на свободе, но какой ценой; Рома «Москва» (крестник О. Пылёва, убит на последней стадии наркомании по приказу своего крёстного). Андрюша Марушкин (убит из-за неблагонадёжности, 1997 год – «передоз»); Дима «Белый» (убит из-за неблагонадёжности вместе с братом и его женой); Юра «Усатый» (убит в бане 14.02.1995 в борьбе за наследство Гусятинского); Лёха «Банщик» (убит в бане 14.02.1995 в борьбе за наследство Гусятинского); Женёк «Лианозовский» (убит у себя в квартире за наследство Гусятинского, находясь под воздействием наркотиков); Артур, 1998 год («передоз») – «медведковские», «лианозовские», «одинцовские», «курганские» чистильщики, на душах которых десятки человеческих жизней. Много ли они задумывались? Нет! Все мысли сосредоточены на следующей дозе. В своё время подходит грань, когда кажется нормальным за грубое слово сразу убить постороннего человека, а то и соседа или родственника. Скажите «бытовуха»? Нет, там они равны, а здесь наказывает суперчеловек, власть имеющий, и вместо мечущихся в перебранке молний – пистолет. И после нет ни похмелья, ни угрызений совести, а только какие-то подозрения о неправильности сделанного, и то вряд ли. Что-то появляется лишь когда начинается преследование по пятам милицией. Из всех перечисленных выше только Алексей Кондратьев после что-то осознал, но у него ещё длинный и тяжёлый путь долгого похмелья, такого же долгого, как и срок. Я не осуждаю и не обвиняю, да и права не имею, ибо сам не лучше – это то время и те обстоятельства. И тем страшнее, чем больше это поощряется и чем лучше оплачивается. И нет разницы между теми, кто делает, и теми, кто заказывает.

Я чувствовал на себе влияние этой власти (над человеческой жизнью), появляющейся в первые секунды перебарывания себя перед выстрелом и после него: в момент уничтожения цели тебя охватывает восторг, звериный и неуправляемый. Но когда через минуту приходит осознание содеянного, всё это «северное сияние» эмоций резко переходит в такое уныние и опустошение, что нет сил хотя бы вспомнить о чём-то, приносящем положительные всплески. Это те моменты, когда я более всего ненавидел себя. В силу оптимистического склада характера через некоторое время всегда получалось войти в обычное русло, но свинцовая оскомина оставалась тяжестью на сердце ещё долго.

Надеюсь, вы понимаете, что об эмоциональном подъёме я говорю не в связи с причинением смерти другому человеку, а от того, что смог пересилить тот страх, думаю, он и есть Божий! А восторг – взыгравшая гордыня, отзывающаяся болезненной раной на совести и её слабом голосе.

Что сделал, то сделал, разобравшись в причинах, может быть это и можно понять, но непросто! Пишу это без настроения, не рассчитывая на чье то духовное оправдание или осуждение. Просто знайте, что проходил каждый из нас, почти каждый, и редкие избежали этого. Каждый должен был замазаться кровью, дабы не было пути назад! И как глупо… – ведь многие делали это «на слабо», а сделав, оставались теми же, кем были до того, ничего не менялось. Кроме того, что где раньше был свет, вползла тьма!

Кто виноват, кого винить: общество, власть, милицию, главарей, воспитание, семейное положение, время, недостаток продуктов, незанятость – кого бы мы, каждый из нас, ни винили и на кого бы ни сваливали, это лишь еще один шаг от истины. И если искать, то прежде в себе, но не все на это способны. Мы себе-то врем, оправдывая каждый шаг, и когда вдруг видим настоящее своё отражение без ежедневных личин и масок – ужасаемся! И это нормальные люди, не прошедшие через горнило труб, пахнущих разлагающимися трупами своих товарищей и погибшей совестью. Знаю, есть и хуже, и сложнее, но сейчас и здесь – об этом. Выбирайте любой срез и рассматривайте – разглядите, что подобные мне и моим «соратникам» мало отличаются от всех остальных. Вы не найдёте яркого ущерба в воспитании, обучении, поведении, общении, мировоззрении, характерах, манере поведения (исключая, профессионально выработанное на протяжении четырнадцати лет «бегов», психики – она архинормальна, архистабильна, хотя и вся расшатана, но, за счёт привычки, дорогого стоит). Рассмотрев всё по отдельности, вы не найдёте ничего, собрав же вместе, будете желать иметь именно такого друга, подчинённого, мужа, брата, кто знает, а возможно, и отца. И никоим образом содеянное мною не будет сочетаться с находящимся перед вами человеком – хоть поставь, хоть положи.

Возможно, прежде всего, потому что во мне нет злобы, ненависти, и я не покривлю душой, если скажу, что все мои принципы генетически совпадают с основными положениями общепринятых кодексов чести.

В принципе, это не особо важно, и пусть этим занимается психология, правда, и здесь порой доходит до смешного. Кто-то из представителей этой части учёного мира определил в своё время, что стиркой я занимался после очередного преступления, в связи с попыткой подсознания отмыться от содеянного. Позволю себе усомниться, тем более что причина банальна: до этого не было ни возможности, ни времени сдать бельё в прачечную либо постирать самому, гораздо проще было купить лишние комплекты или, при появившейся возможности, заняться делом, что и происходило. Жил я долго один, гостей у меня не было, женских рук и их присутствия мои берлоги не видели. Возможно, так живут многие люди, но причины на то разные.

Моё существование в сообществе себе подобных отличалось от общепринятых мнений и представлений о них. Никакого братства, никаких загулов, пьянок с братками, исключая первый год вхождения в бригаду. Я любил тишину, одиночество, изредка скрашивая их коллективом друзей детства, а чаще футбольными встречами и, после них, часовыми посиделками с кружкой пива и весёлой, пустословной болтовнёй на отвлечённые темы. Открытые, благодушные люди, двери домов которых всегда были открыты для меня, дружба с семьями, всегда доставлявшими особое наслаждение своей чистотой отношений и непредвзятостью, были отрадными островками среди моря опасностей, лжи и злобы. Хотя и у нас в «профсоюзе» были люди, отношения с которыми приносили положительные моменты, но это было редко и, скорее, мельком, а после 1993 года закончились и они.

* * *

Итак, подошёл момент, когда дело с ЧОПом «подвисло», и наше взвешенное положение, положение сбившейся в одно целое пятёрки, куда вошли я и четверо из состава, тех самых «крылацких», помогавших мне в ЦДТ, приняло оформившиеся очертания, и нам доверили первые серьёзные шаги – пару фирм, особо из себя ничего не представляющих, но имеющих перспективу. Через полгода их стало четыре. Офисы их представляли снятые в институтах или гостиницах несколько комнат с минимальным персоналом, искавшим, где выгоднее купить и куда подороже продать, деньги, почти всегда кредитные, а контракты неуверенные.

Всегда появлялись мысли и подозрения, что новая сделка – «кидалово»[25] оформление документальное – на уровне «на коленях придуманного договора», нотариусы – покупные, печати – валом, а платёжки – просто бумажки, ничего особо не гарантирующие. Параллельно процветали и коммерция, и мошенничество, как мне кажется, не особо друг от друга отличавшиеся. В этой ситуации «купи-продайщики» очень желали заручиться гарантией нашего честного слова и просто защитой, а если вдруг находился кто-то без силовой поддержки, то есть без «крыши», то сразу определялся «сладким». Для начала таких кидали, а затем под любым маринадом предлагали помощь. Если помощь опять была не нужна, то договаривались со «смежниками» – другой дружественной бригадой – о создании проблем разного рода либо настойчивого предложения с бо́льшей платой за безопасность, чем предлагали мы, а также шантажа, грабежа, избиения, подсылкой «своих» милиционеров, пожарных, санэпидемиологов, а иногда и возбуждения уголовных дел, но это уже высший пилотаж. В общем, круг сужался, и те первые, предложившие свои услуги, уже казались очень хорошим выходом, но теперь уже с другими, новыми условиями сотрудничества – ведь после создания всех проблем у нас появлялись пусть разовые, но обязательства перед другими братками, да и «появившиеся» проблемы «решать» надо. Но зато дальше, конечно, при условии разумности и надёжности «крышующих», жизнь становилась проще и даже спокойнее, правда, как правило, до поры до времени.

Впоследствии пытались создать и создавали целые экономические конгломераты, куда входили все звенья цепи, а главное – позволяющие вращать финансовые средства внутри «содружества» «своих» бизнесменов, просто платя проценты и комиссионные друг другу, оставаясь в общем выигрыше. Они представляли собой целые организмы из банков, нотариальных, адвокатских, юридических, аудиторских контор и фирмочек разного направления, магазинов, рынков, со «своими» полезными силовиками, чиновниками, депутатами, со своими карго-перевозками, ЧОПами, врачами, местами в больницах, санаториях, банями и даже, пардон, на кладбищах, где каждый мог выбрать себе наиболее понравившееся место.

Нельзя забывать о турагентствах, занимающихся не только организацией отдыха и деловыми поездками, но и документами, что подчас было неплохим подспорьем для людей, подобных мне, из-за своей нелегальной жизни забывших своё настоящее имя. Также занимались подбором и покупкой недвижимости, я уже не говорю об организации прохода без досмотра и прохождения паспортного режима на границе, через VIP-залы и другими путями. Свои сервисы, кафешки, кто круче – рестораны и ночные клубы, тренажёрные залы, которые тоже занимали не последнее место не только в ежедневных планах, но и в безопасности, так как оборудовались не только удобно, но и с учётом избегания всяких неожиданностей. У нас, скажем, недалеко от Савёловской улицы был ресторанчик с восточной кухней и с потайной комнатой в зале, где можно было ставить (и ставили) пулемёт с возможностью сектора обстрела всего зала, с прицеливанием через большой аквариум. И это было не исключением. Деньги, как кредиты из своих банков, проценты от которых оставались в нашем же банке, как и плата за перевозку, погрузку – выгрузку; за охрану ЧОПами, юридическое обслуживание сделок и судебных издержек адвокатов, – всё это суммы немалые, и экономятся, так как не уходят на сторону, а остаются внутри, с чего «профсоюз» опять-таки получает свою долю.

Иногда получались неожиданности, которые, казалось бы, предугадывали и предотвращали, но…

Как-то по готовящейся сделке мы встречались с поставщиками, кажется, сливочного масла. Цена и всё сопутствующее не вызывало подозрений, нужно только было встретиться с «крышей», оказавшейся «бауманскими». Друг о друге слышали, «старшенькие» навели необходимые справки, но встретиться поленились – и так всё ясно. В этом и была ошибка. Собрали, на всякий случай, постановочные данные, номера машин, выписки из паспортов некоторых работников, познакомились, вплоть до постели, с секретаршей и так далее. Но каково было удивление, когда злополучное масло не только задержалось, но и вовсе, «расплавившись», протекло между пальцев в неизвестном направлении. Кинулись к «бауманским» – оказалось, что контора такая есть, успешно работает с тем же маслом, и даже некоторые имена и фамилии сотрудников совпадают (специально или нет – до сих пор остаётся тайной). Офис-квартира были уже пусты, от секретарши остались только приятные воспоминания, паспорта и другие документы – «липа». В общем, первый класс – было чему поучиться, но денег и товара от этого больше не становилось, а спрашивать не с кого, но всё же придётся.

К этому коммерсанту не только никогда не было претензий, но он пользовался большим уважением, имея учёную степень, изданные труды и был весьма полезным человеком. Но! Не долго думая, Олег, один из двух братьев Пылёвых, направленный Гришей для расстановки точек в цифрах пропавших финансов, сделал простой выбор и назначил виноватого. Раз сделка неудачная, значит нужно спросить с того, кто её готовил, – расслабившегося учёного!

Я был несколько поражён, но всё же принял это решение и не стал перечить, радуясь, что не стал крайним, ведь если бы захотели спросить с меня, то всё было бы жёстче, несмотря на то, что ошибку сделали именно старшие. Но и того, что произошло, я не ожидал.

Радушно встретивший нас хозяин офиса в институте на Тушинской с фамилией Балагула, как потом оказалось, имевшая вполне исторические корни – перевозчик на тележке тяжёлых грузов, вожатыми которых были очень мощные дяди. Беседа продолжалась в разных тонах до тех пор, пока не прозвучала заранее обговоренная фраза из уст Олега, давшая сигнал к началу физического воздействия, что привело профессора в состояние скрученного бараньего рога. Услышанные в таком состоянии требования были им исполнены в срок. Что-то продав, возможно, квартиру, что-то поскребя по сусекам или родственникам. Он на удивление быстро восстановил свое положение, даром что учёный, занявшись белорусскими холодильниками.

До сих пор стоит перед глазами картина, где пол дюжины крепких молодых парней, изо всех сил выполняют распоряжение Пылева в два раза моложе «провинившегося» профессора, избивая его, лежащего и стонущего на полу, и вряд ли, различающего интонацию озвученного презрения, исходящую от даже не имеющего среднего образования и уважения к тому, кто его кормит. Картина на удивление мерзка, но показательна для всех. Надо сказать, что все эти издевательства он (Балагула) выдержал с достоинством завидным, которое было далеко не присуще тем же бойцам в подобных же ситуациях! Каждый, представляя себя на месте коммерсанта, понимал, что за гораздо меньшее может оказаться в еще худшем положении, но был уверен, что бородатому пожилому мужчине достаётся не зря, и по-другому быть не может.

Пару дней юноши вспоминали «баталию», со смехом перечисляя свои «заслуги», но мне казалось и кажется до сих пор, что так не должно быть. А вот как именно, я мог только догадываться. Время было жестокое, а точнее, его вообще не было как субстанции – мы ничего не успевали, многого не понимали, да и не стремились, а возможно – опасались по-настоящему в чём-то разбираться.

Балагула был интеллигентный, образованный человек, которого, иногда витиевато, заносило в софистику, где молодые люди начинали теряться в вопросах этики и мотиваций, за что, с одной стороны его уважали, с другой – подспудно испытывали чувство неприязни из-за непонимания своего места перед этим бывшим представителем науки. Вот за эти чрезмерные мудрствования, насколько я понимаю, он и пострадал, так как господа «плаща и кинжала» всяк ставили себя по своему «табелю о рангах» выше любого интеллектуала, тем более зарабатывающего, в том числе и для них, деньги. Знай место и всегда помни, кто может стать крайним и оказаться стрелочником.

И ещё. Я очень хорошо запомнил глаза Олега и бизнесмена: если у первого – бегающий взгляд, то у второго, как мне показалось, ничего тяжелее ручки в своей жизни не державшего, чувствовалась твёрдость и достоинство. Высокий, худощавый, со всклокоченной черной с проседью шевелюрой и такой же, но более белёсой бородой, он после всего лишь слегка отряхнулся, застегнул пиджак на единственную оставшуюся нижнюю пуговицу, вновь расстегнул, и вернулся в своё кресло. Здесь и сейчас было не до софистики, и вряд ли кто оценил, с каким достоинством держался этот совсем не молодой человек, недавно поменявший своё привычное научное поприще на другое, и уже добившийся многого на новом месте…

…Возвращаясь к пропавшему маслу, дополню, что подобные ситуации не могли оставлять недомолвок и в отношениях между «бригадами». Подобные ляпсусы, в случае не доведения их до конца, могли повлиять на отношение и авторитет. Но это уже не касалось коммерсантов. И выясненные здесь некоторые позиции по определенным вопросы, не важно простым или сложным, яйца выеденного не стоившим, могли привести к серьёзным последствиям, например, к объявленной или, что хуже, не объявленной войне. Именно поэтому подобные избиения могли рассматриваться как всплески агрессии, исходящие из ожидания предстоящих разборок. Это понимали мы, но никогда те, кто попадал к нам под «крышу». И это было одним из основных отличий, которое было следствием мнения – «нам все должны».

Не знаю дальнейшую историю этого профессора-коммерсанта, для нашей «пятерки» нашлись другие дела, и, разумеется, в таких ситуациях команду надзора меняют. Жизнь продолжалась, огорошивая чем-то новым и далеко не всегда приятным. Очень часто приходилось искать должников, либо не вернувших деньги, либо не выполнивших свои обязательства, и всегда это было сопряжено с диким информационным голодом. Мобильных телефонов тогда ещё не было или они только появлялись, мобильность была невысокой, и человек, просто переехавший к родственникам, почти терялся. Я прекрасно понимал, что единственный вариант – ждать, пока клиент появится, либо, что было выше по шкале вероятности в разы, прослушивать домашний телефон. Тогда этим, кроме силовиков, не занимался никто, хотя бы потому, что было некому.

Телефонную закладку мы купили самопальную, на каком-то из рынков, исходящий от неё сигнал принимали на автомагнитолу, что давало весьма неплохие результаты.

Таким образом нашли личного должника Гриши и выловили его на встрече с родственником у метро Таганская. Поняв, что мы нарисовались по его душу, он опешил и отвечал автоматически, ничего не скрывая. Этим эффектом, пользуются органы, организовывая неожиданный допрос после такого же неожиданного ареста. Разговор продолжался за МКАД, куда должен был подъехать Гусятинский, чего не последовало, как, впрочем, и разрешения отпустить его домой. Девать его было некуда, а ведь дальнейшее было не нашим делом и, несколько подождав, получили указания – спрятать его куда-нибудь на один день. Таким местом оказалась квартира, снимаемая мной, причём на мой настоящий паспорт, сугубо для моего проживания. Мало того, что туда привезли якобы официальное оружие для ЧОПа, пока не оборудовали оружейную комнату, туда ещё привезли и заложника. Но отказаться я не смог, поверив, что действительно на один день! Назавтра туда приехал сам Григорий со своим близким подельником, сымпровизировали достаточно убедительно подготовку каких-то пыток с отрезанием пальца, и получили слёзное обещание вернуть деньги уже на следующий день, чем сохранился так дорогой хозяину кусочек кисти.

То ли глупость, то ли детская наивность, как всегда в такой ситуации, привели к такому же глупому концу. Продержав должника три дня и поверив, его отпустили в ожидании чуда, хотя не было бы разницы, если б отпустили в тот же день, после первого разговора, с той лишь разницей, что не было бы столько печальных последствий. На квартире я уже не появлялся, почуяв неладное, постоянно просив освободить её и от оружия, и от заложника. Вместо этого туда привезли какую-то женщину, с которой, впрочем, обращались очень почтительно, вплоть до того, что на суде она признала из шести «охранников» только троих, остальных, в виде признательности за доброе отношение, «забыла». Разумеется (и кто здесь лох?), заложник, как только его доставили домой, обещая заехать завтра за деньгами, рысью кинулся в милицию. И (о чудо!) реакция была незамедлительной. Конечно, всех находящихся в квартире накрыли ранним утром, с арсеналом и мадам, а я отправился на 14 лет в бега!

А что было делать? Денег нет, в тюрьму неохота, жена с маленьким ребенком… Ничего себе, нашёл работу! Удивительно, можно назвать меня слепым, глухим, глупым, но полностью я понял, куда попал, имея в виду организацию, только тогда, когда узнал, что арестованным предъявили 77 статью Уголовного Кодекса – это был один из первых процессов над «преступной группировкой». Только узнал я об этом не раньше, чем через полгода. То был шок, повергший меня в ужас. Маленькими шажками я запускал криминал в жизнь своей семьи. Незаметно я стал обычным преступником… Нет, не обычным, на тот день – самым неудачливым. Всё, что я смог придумать, это, как говорят японцы, «ждать время». Вся моя вина по тому уголовному делу – снятая на мой паспорт квартира. До окончания суда, по уверениям адвокатов нашей замечательной конторы «Согласие», я должен не высовываться, тогда всё сойдёт на нет. Но что-то не получалось: домой появляться нельзя, жить негде, есть нечего, и мы вдвоём с Димкой «Ушастым», как сайгаки без родной степи, путались в дебрях и болотах.

Но потихонечку ситуация расслаблялась, мы привыкали, денежный вопрос решался, правда, пахали мы, как пчёлки, внедряя новое и улучшая старое в работе по поиску и нахождению, отыскивая все более удобные, приятные и комфортные места для ночлегов. Нередко это была уже упоминавшаяся баня в Крылатском, на Гребном канале. Мы обзавелись, не без помощи «главшпанов», «Москвичом-2141» белого цвета, новым, – свою «шестёрку» цвета корки апельсина продали и, в общем, видели неплохие перспективы. Явный криминал удавалось обходить, работа с фирмами была спокойной, без эксцессов, а поиск должников приносил неплохой процент. Мы их только находили, остальное – не наша забота.

Банный комплекс на Гребном канале – отдельная тема, здесь я познакомился с будущим Лёшей-«Банщиком», но сейчас пока ещё работающим барменом и увлекающимся культуризмом, и с той самой Миленой. С этим местом связан и тот промежуток нередко пьянящего, в прямом и переносном смысле, и бесшабашного времени. Именно сюда я вернулся после первого своего покушения.

Если были свободные деньги, а главное – время, то иногда, ближе к вечеру, мы звонили по известному номеру, а набиралось нас человек 5–6, представлялись… по разному представлялись, скажем фирмой «Тенёк» или ассоциацией «21 век», подъезжала машина или две, из одной выходили два дюжих крепыша, один из которых, сутенёр, получал по заслугам, а второй (под страхом насилия, конечно) приводил барышень и уезжал с нашими клятвенным обещанием безопасности последних. Собственно, никто не собирался и даже не имел мыслей обижать этих флиртующих созданий. На второй раз, увидев нас, они с весёлым криком: «Ура, опять коммерсанты!» – повылетали из машин с несказанной радостью объявленному «субботнику». Бесплатная работа была лишь для сутенеров, своё же заработанное в денежном эквиваленте дамы увозили сполна.

Милена попала сюда случайно. Работая только за валюту в каком-то фешенебельном отеле, она заскочила к бывшим подругам и приехала с ними проверить заключенное пари о том, что пригласившие их мужчины будут те же самые «благородные бандиты» – слухи и любопытство, знаете ли. Такая интрижка заставила занять её одно из мест в машине, отправляющихся к нам в гости. Обычно я «сачковал» – продажная любовь это не моё, даже физиологически её не воспринимаю, но, увидев Милену, понял: на сегодня я занят. Как ни неудобно было перед супругой и совсем маленьким сыном, а соблюсти себя в таком диком воздержании не смог.

Тогда я злоупотребил, и не только вином и парилкой – редкостная женщина, и редкая по общению ночь. Солярий мне понравился сегодня совсем с другой стороны – необычностью своего применения… Мы встречались после этого неоднократно, и не обязательно для ее привычного занятия, причем деньги она взяла лишь в первый раз, а потом мы увиделись лишь через пару лет, став совсем другими людьми и в других обстоятельствах, но об этом позже.

* * *

События, плавно перетекающие одно в другое, а то и происходящие одновременно, перемалывали каждый день не только наших жизней, но и тех, с кем мы встречались, работали, «крышевали», а кому-то возвращали или забирали, в зависимости от подхода старших. Периодически были события в виде грандиозных пьянок, попоек и отдыха на разных территориях, с разными «командами» и «бригадами», дружественными нам. Пару раз подобные «путёвки» выпадали и мне. Однажды я с «главшпанами» оказался в Загорске, в центральном ресторане города, находящегося в гостинице с одноименном названием. Заняв уже заказанные и кем-то оплаченные номера, спустились в ресторан, где гремел блатнячок и во всю оттягивалась «братва». День рождения «Дроздов»[26], с которыми я не был знаком, однако было приятно, что, так сказать, «элита» постепенно втягивала в свой круг. Жён было мало, да и все они ретировались через короткое время, удачно заменённые путанами, некоторые привезли с собой московских, кто-то обнаружил праздно шатающихся и ещё не совсем определившихся в профессии, но желающих халявки в надежде избегнуть продолжения, что мало вероятно.

Мелькали редкие однобортные или двубортные костюмы, иногда вкраплениями – малиновые, красные и розовые фетровые пиджаки, но больше тренировочные костюмы или свитера, заправленные в джинсы, а то и в строгого покроя брюки – дань тогдашней «моде». Разгоряченные, чем было (а было, как всегда, более чем), запускали по кругу дурманящие «косяки», никогда не возвращающиеся… Но всегда приходили другие. Были и иные, более интеллигентные: кокаин или тяжёлая, всякого рода, «по вене» пускаемая отрава. Последняя – редкость, но уже плотно входящая в обиход.

Напившиеся и по-братски обнимающиеся, признающиеся друг другу в верности и бахвалящиеся, почти все молодые, крепкие парни, подавляющее большинство спортсменюги – перспективный, здоровый генофонд России, но увлеченный не учёбой, работой или развитием интеллекта, а лёгкой, хоть и опасной, овеянной увлекательной романтикой наживой! Чем больше человек находится в подобных компаниях, не подымаясь по иерархии, а вращаясь в рядовых, не выше среднего, тем ярче заметна всё меньшая и меньшая тяга к познаниям и совершенствованию. Сходки, стрелки, насилие, боевики, фантастика, порно, кабаки, секс и трёп, трёп и трёп, что ведёт к полной деградации. Если вы видите сейчас сорокалетнего быка-балбеса, то, при всей неприязни, пожалейте его – он не был таким, и если завтра вы забудете неприятную встречу, даже оставившую синяк во всё ваше драгоценное лицо, помните: ушиб пройдет, боль и обида утихнут, а вот «бык» никогда не поднимется выше убойного мяса.

Кстати, по поводу трёпа, если пока ещё не изжила себя точка зрения о сплетницах-женщинах, то это лишь из-за брутально-молчаливого, часто обманчивого внешнего вида мужчин. Унисекс делает своё уравнивающее действие между полами, и скоро вы убедитесь, кто настоящие чемпионы по «обсасыванию косточек» и копанию в грязном тряпье. Но! Среди нас есть исключения, про роль которых в правилах я здесь умолчу.

Танцы танцевались, водка не заканчивалась, официанты сбили уже вторые подковы, а нечётные по количеству составы гостей праздника уплывали в номера, возвращаясь несколько растрепанными, чему очень радовались следующие. Но внешне всё было прилично – обычный банкет с не вполне принятой музыкой, хотя кто тогда не любил, «Вологодский конвой» или «Бутырку» и так далее. В принципе, глядя снаружи через стекло в фойе ресторана, стоящему на морозе могло показаться, что это празднование окончания соревнований Российского масштаба по силовым видам спорта и единоборствам, визуально вид портили только худые «блатные»[27] с синими наколками, но их можно было принять за тренеров, в крайнем случае, за администраторов. Посторонние почти не заходили – кому охота стать грушей для разошедшегося братка или полечь в неравной схватке при попытке защитить свою возлюбленную, к тому же, по опыту знаю, девушке больше льстило оставаться с победителем, но… молчу про исключения.

Вдруг свет в полузатемненном зале полностью погас, вспыхнув через мгновение главными люстрами, ослепив растерявшуюся толпу. Зал ресторана заполнился людьми, непривычными по внешнему виду и форме с надписью «ОМОН» (только образованный и выехавший на операцию почему-то без предупреждения «отряд милиции особого назначения») – это было одно из первых мероприятий «замечательных ребят». Не знаю, где они зарядились такой злобой и ненавистью ко всем присутствующим, но сначала приказали всем лечь, дав пару очередей в потолок, а потом били долго, уверенно и до поноса (пардон, конечно). Когда силы мои были уже на исходе, меня повесили на спинку сиденья автобуса, уперев её спереди в кости таза, двое держали за руки и ноги, а двое лупили по спине, ногам, когда-то мягкому месту и сгибателям бедра резиновыми дубинками-демократизаторами. Боль я перестал чувствовать, но отупение прошло, когда рядом, через проход, увидел в подобном своему положении то ли юную девушку, то ли женщину в годах – не точно, ибо лицо её было от подтёков и синяков лилово-бордово-распухшее, она уже не кричала, не рыдала, но жизнь проявляла тремя струйками – двумя, уже пересыхающими, слёзными и одной густо-красной, слюно-кровяной, длинно-пружинистой струйкой из прокушенной насквозь губы и разбитого рта…

…Очнулся я в какой-то камере. Незнакомые парни, в состоянии чуть лучше моего, держали меня почти на руках над собой, так как можно было только стоять из-за отсутствия места, чего я, по понятным причинам, просто не мог. Болело всё, брюки были разорваны, распухшие ноги с малиново-тёмно-серыми подтёками выбухали не только сзади, но и там, где было им удобно. Карманы выворочены, остатки плаща одеты наизнанку, рукава пиджака отсутствовали. Хотелось пить, но воды не было, а губы спеклись от крови, и не факт, что моей. Не знаю, сколько мы пробыли в таком положении. Мне захотелось узнать, кто та особа, которую били рядом со мной, и что с ней стало, да и причина её страданий интересовала тоже. Вдруг назвали мою фамилию, которой пользоваться мне оставалось от силы пару месяцев (это было незадолго до происшествия с заложником на квартире, снятой на данного моего паспорта). Но сейчас я этих подробностей не знал.

Причина таких действий со стороны местной милиции мне не была известна, а поскольку у большинства гостей банкета было больше понтов, чем «дел» и «заслуг», то такой подход показался совсем странным. Коридор был забит родственниками, охавшими, ахавшими, кричавшими, грозящими, плачущими и мало понимающими происходящее. Милиционеры сами напугались содеянного и произошедшего, так как многие выходящие писали жалобы, снимали побои, явно оказавшись случайно попавшими под раздачу, иногда даже родственниками каких-нибудь начальников, а то и самих ментов. Исключение составляли только бывшие уголовники и уже точно выбравшие подобный путь в жизни. Их было большинство, хоть и не подавляющее, ко всему произошедшему они выражали свою неприязнь и полное безразличие, так же, как и люди в камуфляже и масках, то и дело сновавшие взад-вперед (кстати, всё время удивляюсь причинам, по которым одевают эти маски, ведь они тоже выбрали свой путь, говорю так, сравнивая их с работниками администрации лагерей и тюрем – там масок никто не носит, хотя возможность мести не меньшая).

Этот день воистину был днём удивлений. Меня ввели или наполовину втащили, полупоставили с упором к стене и оставили один на один с двумя офицерами, один из которых держал моё удостоверение личности офицера, другой – орденскую книжку, лица был растерянные и глупые. Я понимал, что рассказать мне решительно нечего при всём желании, которого у меня, по многим причинам, и не было и вряд ли могло появиться. Мы смотрели друг на друга пятью глазами (один мой заплыл). Разрядить обстановку пытались предложенным мне горячим чаем с бутербродами, что могло стать очередной пыткой для моих распухших губ. Они долго извинялись за «причинённое мне неудобство», льстили и в результате пришли к главному – надежде, что я их, офицеров, как офицер, тоже пойму, на что я буркнул «вряд ли», но дал честное слово, что забуду обо всём, как только выйду из их «доблестного» учреждения с теми, с кем приехал в их замечательный город. Оказывается, ребят отпустили ещё раньше. Сказанное мною внесло радость и успокоение, но сразу и озабоченность, поскольку ответа на вопрос о местонахождении старого дедовского портмоне с деньгами не нашлось – сошлись на оплате гостиничного номера на три дня, бинтах и лекарствах.

На выходе никого из знакомых не было, но местные хулиганы, совсем молодые парни по 16–18 лет, подхватив, доставили меня не только до номера в гостинице, но нашли всё необходимое, привели моих знакомцев, не попавших в отделение, и даже оставили небольшую сумму наличности.

«Африканцы» – Юра и Дима, долго всматривались, не веря своим глазам и моему внешнем виду. Потом, хотя могли этого и не делать, находясь по рангу выше меня, решили проявить заботу. Как будто бы, поняв мою, пока мне самому непонятную «ценность», наверняка, подсказанную или объяснённую Гришей, ушли: один за пищей в ресторан, другой… привёл миловидную, высокую и очень приятную молодую даму, с улыбкой произнеся: «Ну это, … как её, … – сестрёнка милосердия, разберётесь». Всё было оплачено и устроено, три дня меня только что не облизывали. Я пришёл в себя, опухоли спадая наполовину чернели и покрылись решеткой из йода. Инуля (девушку звали Инна) не отходила ни на минуту, и я проникся к ней уважением и симпатией, даже несмотря на то, что это было не безвозмездно, но сострадание, ласку и переживания за другого человека так не сыграешь и ни за какие деньги не купишь.

Через полгода я смог ей отплатить, хотя спасти от всего произошедшего возможности не имел. Лианозовские, в рядах которых были, в основном, бывшие «сидельцы», вызвали проституток и, как водится, устроили им «субботник», но не как мы в своё время, а с элементами издевательств, надруганий, групповухи и унижения. Мы были поблизости, недалеко от лианозовских кортов, где и проходило «веселье». Я очень удивился знакомцу, работавшему там в банях, пришедшему с просьбой срочно прийти. Каково было моё удивление, когда я увидел её в пространстве резко открытой двери, разом «обслуживающую» двоих, которые, в пылу страсти, лупили её по голому телу тапочками и мочалками. Подобные увеселения меня не интересовали и, развернувшись, потопал обратно. Вдруг что-то резануло чем-то вспомнившимся. По уголовным понятиям помочь проститутке я не мог, мог лишь избавить от избиений и надругательств, забрав её для себя в отдельный кабинет, тем самым сбив очерёдность, что и сделал, «заняв» до конца вечера, пока всё не рассосалось. Девушка все эти несколько часов (по всей видимости, это был один из первых её «выездов») рыдала со всхлипами и вся дрожала. И заснула прямо на столе, под моим плащом. Сигаретный дым слегка успокоил, а горячий чай с несколькими граммами водки согрел не только горевшее от ушибов тело, но и душу.

К тому времени меня уже начали уважать, и было за что. Многие недолюбливали за прошлое, за неприятие образа жизни и имиджа сильного мира сего с пистолетом наперевес – воспитание не позволяло, да и гены, знаете ли… Больно они сделали не только ей, прекрасно понимая эту часть моего характера, зная, что полезу заступаться, затем и позвали.

Путанила ли она до нашей первой встречи – неважно, Инна оказалась здесь, сделав выбор, зная о постоянно повторяющихся подобных мероприятиях и вообще о не лёгкой, но, как ей казалось, доходной жизни. Она, упавшая, и я, стоящий на краю бездны, но ещё не открывший счёт и даже ещё не попавший на удочку безысходности, а приводить этот план в жизнь, разработанный Гусятинским, станут именно «лианозовские» и именно Юра «Усатый», особенно любивший уколоть меня интеллигентностью и отличавшимися нравами, о чём в своё время пожалеет, хотя умысла мести у меня никогда не было, была лишь лёгкая неприязнь. Предоставив ей ночлег, съездил с утра в сутенёрскую контору и, с помощью известного аргумента с диаметром ствола 9 мм, забрал документы, вещи и клятвенно обещал вернуться, если к ней появятся какие-то претензии. Свобода для неё была получена вместе с симпатией присутствующего при этом весёлого женского коллектива. Дальнейшая жизнь зависела полностью от самой Инны.

Мы попрощались на Ленинградском вокзале и расстались навсегда, просто с некоторой долей симпатии и благодарностью друг другу. Небольшая, но достаточная на месяц сумма, думаю, помогла ей заиметь шанс начать другую жизнь, но моя стала уверенно набирать скорость, катясь ближе к пропасти. Мой анабасис («восхождение») начинался с падения, и если у Ксенофонта с боевыми товарищами он был возвращением, предварённым службой вдалеке от Родины чужому царю персов, то для меня оказался, в конечном итоге, возрождением или, точнее, рождением заново, хотя и много позже этого дня…

* * *

Очередной вызов к Григорию в один из офисов, как раз на 5-й Кожуховской улице, в квартале от моего места прописки, где я жить, по понятным причинам, уже не мог, окончился новой задачей. Меня познакомили с Николаем, признавшим за собой долг в 60 миллионов рублей и обязавшимся вернуть 100 – всё в соответствии с договором, заключенным полгода назад с братом Гусятинского Григория Виктором, он был коммерсант. Короткий разговор с молодым человеком и интуиция подсказывали, что он не лжёт. Степень контроля была определена как постоянно личная. То есть я или мои парни должны были находиться всегда рядом, все 24 часа. Он – бывший морской офицер, капитан-лейтенант, мы даже нашли общих знакомых. Слабостью его оказался алкоголь, а сильной стороной – молодая и привлекательная супруга, очень обрадовавшаяся нашему присутствию и успокоению любовными утехами с одним из нас, причём не скрывая этого от мужа, к чему последний, странным образом был равнодушен, как оказалось, из-за физической неспособности выполнять супружеский долг и радовавшийся хотя бы редким её присутствием рядом с собой. Я считал это не полезным, но и худого для дела не видел. Моральная сторона дела была, как минимум, неуместна, а как максимум – лежала на совести похотливой женщины. Сам же я полагал и полагаю ниже своего достоинства спать с чужими жёнами, хотя многие посчитают это предрассудками. Но мне кажется, что среди свободных и неохваченных достаточно привлекательных и желанных особ, а разрушать чью-то, пусть даже не крепкую ячейку вряд ли стоит.

Правда, люди, прочитав вышесказанное, особенно женщины, имеют право напомнить мне об изменах жене. И тут, правда ваша! Не стану оправдываться, говоря, что чужая и своя семьи вообще понятия разные. Но скажу следующее: всё было хорошо, пока многое зависело от меня. Однако как только обстоятельства и безопасность жены и ребёнка и моей жизни поменялись, всё стало с ног на голову, особенно, когда случаются моменты, говорящие о близости возможной смерти, когда начинаешь, как бы специально отстранять себя от них, абстрагируясь вообще от близкого и привычного мира. Можете мне поверить, я много раз перебарывал себя. И ещё раз скажу: когда всё хорошо и не чувствуется чьего-то дыхания в спину, а такое время бывало у меня не раз – разные семьи, разное к ним отношение и разная привязанность, об этом не могло быть и речи.

Да, я был счастлив, но сам же это счастье поломал дважды! Сам же поставил крест на двух семьях, испытав и испытывая боль не только сам, но и причинив её этим двум замечательным женщинам и нашим детям!

Иногда мне кажется, что всё, чего я касаюсь, превращается в пепел!!!

С этой же четой, Николаем и Анжелой, мы поменяли три квартиры, пожив недолго в одной, переезжали на следующую. В виду наших честных отношений и взаимодоверия, одна квартира была моего знакомого. Суть всего заключалась в том, что Коля мог (и всё для этого делал) взять у своих приятелей кредит раз в 10 больше своего долга нам. Мне была поставлена задача вернуть нам причитающееся с обещанными процентами, о большей возможности я помалкивал, зная, что аппетит растёт во время еды. Деньги деньгами, комфорт комфортом, но жадность и несправедливость всегда отзываются такой же неблагодарностью. Я присутствовал на всех встречах, все проходило не так быстро и гладко, как хотелось, приходилось кого-то подключать из своих бывших сослуживцев и друзей и даже входить в какие-то траты, тем более что и содержание, хоть и частично возмещаемое «профсоюзом», всё же получалось накладным. Но были надежды на вознаграждение, которые оправдались. В жизни до этого не посещал стольких банков, офисов, нотариальных контор и, надо отдать должное нашему визави, он нигде ни разу не обмолвился о нас плохо – может быть без нас не воплотилась бы его надежда на получение громадного кредита, а может, признанный им долг по его моральным принципам должен был быть отдан, несмотря ни на что, в отличие от принятого в то время. А ведь многие знакомые, товарищи, да что там – друзья и родственники просили взаймы и, получая желаемое без процентов, заранее знали, что не отдадут. Кто помнит то время, знает о чем я говорю.

Все это порождает соответствующее отношение, и нас, и подобных нам буквально уже силой тащили забирать долги. Почему силой? Да потому что даже за 50 % это было не всегда выгодно, а часто и опасно. Далеко не всегда игра стоила свеч, и часто должники шли в милицию и устраивали маскарад. Кто-то обращался к нам подобным, пытаясь выиграть на проценте, а кто-то прятался, появляясь лишь с окончанием денег, становясь перед лицом уже не решаемых проблем, принимая на себя ушат ненависти и злобы от тех, кто их искал и хотел получить должное. В случае обращения могли сделать проще – на первой же встрече с заёмщиком забирали всё, что можно было забрать из имеющего хоть какую-нибудь цену, по возможности ехали домой и добирали у опешившего и не ожидавшего, что с ним кто-то может поступить так же, как поступил он со своим заимодавцем. Характерно, что за отобранным, для обмена залога на живые деньги, возвращались крайне редко, и дававшему взаймы приходилось довольствоваться тем, что удавалось быстро «сплавить», но, как правило, и здесь все были довольны, потому что слово своё держали, и отдаваемого была действительно половина, хотя, может, не самая лучшая.

Чаще мы брались за крупные сделки, «решение» которых сопровождались «стрелками» и «качелями»[28] которые вполне могли закончиться, как я уже писал, войнами разных масштабов, и часто ими заканчивались. Обратившийся крупный делец обычно становился нашим подопечным, к чему прикладывались неимоверные усилия. Имеющиеся проблемы гипертрофировались в его глазах, и если возврата полностью не получалось (бывало и такое), то устраивался спектакль в его присутствии, с перестрелками и погонями, и возможно, по необходимости, с якобы трупами в багажниках. Увидев всё это и почувствовав на своей шкуре и страх и уже кровь, но более всего – желание себя защитить, потихоньку убеждался в нашей необходимости и без нас чувствовал себя будто вне крепости. Что, кстати, было не далеко от правды, и достаточно часто самой правдой. То, что ему возвращалось, хоть и нередко меньшая часть, чем была по договорённости, но всё же она грела душу, плюс ещё пара созданных специально для него ситуаций, вкупе со «смежниками», и он становился нашим, что при разумном подходе приносило и пользу и дивиденды, но что было, надо с грустью заметить, далеко не всегда. От своей жадности и недальновидности наши зрячие ведущие нас часто не только губили доходный бизнес, но, пардон, и «курочек, несущих золотые яйца».

Итак, переговоры под нашим с Николаем совместным предводительством, длились долго: где отказывали, где мотивировали несвоевременностью, но уверенность оставалась, и «каплей» (капитан-лейтенант) в отставке, все с большей энергией начинавший каждый последующий день, наконец, наткнулся на искомое. Один из банков его знакомых дал согласие, разумеется, с безумным «откатом», но его это не волновало. Уверовав в себя и в свои таланты, он доказывал, что ему хватит и десятой части кредита, чтобы организовать и развить свой бизнес, во что я не очень-то верил, ведь наши денежки, которые мы старались сейчас получить, развеялись у него, как в поле дым, так и не дойдя до товаров, но это уже не моя забота.

Наконец, банк разродился. Все служащие без исключения, с которыми мы встречались, в том числе и второе лицо этого заведения, были бывшими «конторскими» (представителями КГБ), которые «бывшими» никогда не бывают. Комитетовский банк – это на меня произвело впечатление, и я присутствовал на переговорах, с большим удовольствием вслушиваясь в каждое слово и каждое движение с перекатами и переходами столь знакомой манеры общения.

На третий раз всё было подписано, оставалось забрать деньги в назначенный день и час. Территориально это было в районе ТАСС – место с узкими улочками, что могло быть как спасением, так и ловушкой. Подходил экстремальный момент, так как «хлопают» обычно на передаче, как основном доказательстве преступления (хотя о преступлении здесь речи не идёт), даже, несмотря на то, что брали мы своё и только свою часть.

Всё это отягчилось семейным скандалом из-за того, что Коля, почувствовав себя миллионером, объявил супругу шлюхой, что неудивительно и, главное, справедливо. Конфликт дошёл до мордобоя. Анжелика бросилась к новому возлюбленному за помощью (одному из моих парней), который, в свою очередь, вообще не понял, чего от него хотят, потому что, уже успел стать, выпивая каждый вечер с её мужем на брудершафт, его закадычным другом. В результате всё, что могло достаться из тумаков, досталось взбесившейся фурии, с конечным Колиным обещанием возместить все побои и оскорбления, которое, вылилось в десятую часть от кредита. Сделку они обмывали втроём три последующих дня с продолжением затрещин от мужа, дабы оправдать и сделать приятными надвигающиеся затраты.

На «отход» (то есть доставку с места получения кредита – банка, до мест назначения, которых было несколько) мы разработали пару «схемок», в результате которых два чемодана, большой и очень большой, из пяти полностью набитых купюрами разных достоинств, в основном крупных, должны были побывать в трех машинах и благополучно оказаться собственностью того, кто будет решать, кому из нас сколько, остальное увозил сам Коля. Создав несколько заторов и две лёгких аварии, проскочив три арки и пересыпав содержимое из чемоданов чужих в свои (чужие поехали дальше), я, с греющей душу и тело основной ношей, стоял через пару часов у двери дома Гусятинского.

Меня прохватил столбняк, когда все деньги вывалили на пол – никогда до того не видел их в таком количестве. Даже последующие, в том числе принадлежащие лично мне, стопки денег не производили такого впечатления.

Забрав причитающуюся моей команде сумму и не послушав Григория, посоветовавшего располовинить и одну часть забрать себе, а другую раздать моим парням, поехал на честную делёжку, выражавшуюся, конечно, не совсем в равных долях, но каждому по заслугам. Трое получили одинаковую сумму, а остальные пять – не больше тридцати процентов от максимальной.

«Шарап», мой близкий на тот период человек, тот самый один из «крылацких», с которым мы работали в ЦДТ, сразу купил на всю сумму «Порше-911» нежно-голубого цвета – не думайте, что новый, и не за номинальную стоимость этой машины, но равную цене двух новых жигулей. Кто-то промотал, кто-то оделся, или также заимел «колёса», но попроще. Я же убил всё на семью, подарив Ольге гордость, как минимум, на год – обалденную по красоте и цене длинную дублёнку, отороченную по краям мехом, и ещё кое-что, блестящее и сверкающее. Правда, чаще мы от этого встречаться не стали. Я же обрёл первую новую фамилию – Титов. Если бы я знал, насколько не последнюю…

Наконец-то я смог снять более-менее приличную однокомнатную квартиру, светлую и чистую, и даже был рад отсутствию штор – так она казалась больше, окна ослепляли своей непривычной чистотой. Но это длилось недолго, скоро вошло в привычку всегда их плотно занавешивать и никогда не открывать. Новых правил была масса, они касались всего: места постановки машины и периодического наблюдения за ней, выноса мусора, предпочтения света торшера «большому» свету, совершенной тишины и так далее – в общем, всему тому, что обеспечивало бо́льшую безопасность, а заодно и давало возможность отдыхать всем пяти чувствам, концентрироваться и собирать все мысли в одну необходимую точку. Это бесило появившуюся в своё время юную женщину, которая означала для меня всё и вся. Эти правила налагали на неё неподъемный крест, усиливая его непониманием и необходимостью всех предосторожностей. Любовь к свету, открытым окнам, мягкому, но шумовому фону и всему человеческому иногда ставила преграды в нашем общении, но, раз впустив её в свою жизнь и своё сердце, я был вынужден с этих пор думать не только о своей, но и её безопасности, что заставляло соблюдать правила без их объяснений, прибегая к хитрости, увёрткам, и всяким другим ненужным нагромождениям опутанной ложью жизни. Но светлый стержень, пронизывающий насквозь все эти темные стороны, всё же был – безусловное, бескомпромиссное и бесконечное чувство!

Я врал, врал, врал, что не могло хорошо сказываться на слиянии наших душ, ибо отношения с примесью неправды всегда ущербны, и в конечности своей – несчастны. Поэтому фейерверки и внутренние взрывы случались с нередкой периодичностью и своей прелестью бурных перемирий и продолжительного спокойствия. С нашими чувствами всегда соседствовали не только дух взаимного магнетизма, но и дух самого по себе живущего противоречия. Терпению этой мужественной леди с горделивой осанкой и стойким взглядом не было конца, как чувствам, так и вынужденному доверию и надежде на когда-нибудь заключённый брак, ребенка и семью с постоянной, СВОЕЙ, а не съемной и часто меняющейся квартирой.

* * *

Но вернёмся к Николаю. Он, получив гораздо бо́льшую часть кредита, чем мы, начал с покупки машин, мебели, снятия офиса, то есть того, с чего начинают все дилетанты, уверенные, что деньги липнут к деньгам сами по себе. У Анжелы появилась BMW-5 с молоденьким, смазливого вида, водителем, муж же не вылезал из кабаков. Вложив всё же некоторую сумму в нами предложенное дело, он некоторое время продержался и даже был способен отдавать процент за кредит, но растраты в разы превышали возможности и, в конце концов, с оборота ему просто стали отдавать его долю, разумеется, без контроля становившуюся всё меньше и меньше, потому что зарабатывает лишь тот, кто работает. В результате на кредите, взятом им, нажились все, кто угодно, начиная от банковско-конторских и заканчивая нами, но не чета Коля-Анжела.

Григорий неоднократно высказывал мне своё недовольство в связи с замолчанной мною суммой фактического кредита, ссылаясь на то, что он «сгорел» не в наших карманах, а какого-то пьяницы. Полагаю, скажи я ему вовремя полную сумму, Николаю досталась бы десятая часть, а не восемь десятых кредита, по праву ему принадлежащая. Года через два его жену я видел из окна своей машины, едущую в трамвае, и не скажу, что вид у неё был счастливый. Всем даётся шанс, но не все его видят, а большинство думает, что это не шанс, а выигрышный билет навсегда, то есть до конца жизни!

Так представлялось и нам, когда поднималось наше положение и благополучие, укреплялась и уверенность, что подобное положение дел может оборвать только смерть. И каждый из нас делал все, чтобы отложить встречу с этой «барышней» на как можно больший срок. Но из-за большого чувства юмора она не всех предупреждает о своём прибытии, как правило, несвоевременном, и её коса бесшумно обрезает жизненную нить, не задумываясь о молодости, крепости, монументальности положения в жизни и состоятельности. А лик её – не лицо молодой женщины или старухи, а бездонная и бесконечная пропасть для нашего брата, которому обязательно когда-нибудь придётся взглянуть в него, чтобы уткнуться взглядом в бурлящую, зловонную жижу ада! Но… Есть путь ко спасению, а жизнь человеческая, проходит одним из двух путей, и оба через грех: один с радостью ему, другой в борьбе и сопротивлении – третьего не дано.

Первый попавший в рай человек был закоренелый убийца и преступник, имя этого, распятого со Христом, человека мы точно не знаем, но очевидно одно – покаявшийся был прощён, а его анабасис к этому был мгновенен! Именно к такому, самому чистому, стремятся люди, выбравшие своей дорогой путь к Свету.

«Не удивительно падать, но постыдно и тяжко пребывать в грехе»[29].

Это тяжёлая дорога, ибо: «В раю не распятых нет».

«Дворман-шоу»

Иногда я встречался с друзьями детства – это отдельная страница моей жизни. Пропадая на 2–3 года из их поля видимости, но появившись вдруг, всегда встречал радость неподдельную и радушие. Но, как оказалось, у каждого человека есть своя цена, как и свой крест, которые он несет, и это не обязательно понятие меркантильное. Но всегда может помочь страх – именно он определяет эту планку. И если есть что-то ценное и дорогое для сердца человека: родные, близкие, друзья и, конечно, дети, жена, родители – то люди, желающие скрутить вас в жгут и разорвать на части, таким образом добиваясь от вас своей цели, не важно какой, даже, может быть, законной и благозвучной, найдут слабую точку именно в них и определят её стоимость!

Тем более, что вы сами, ничего не подразумевая, расскажете о ней, к примеру, говоря о ком-то тепло и влюблено, – им же остаётся лишь слушать, запоминать и делать выводы…

В то время мы, бывшие когда-то в детстве игроками футбольного клуба СДЮШОР ЦСКА, встречались или рано утром в ФЛК ЦСКА, играя полтора часа на искусственном поле, заканчивая лёгким завтраком и кружечкой чешского пива, или меня приглашали, и отказываться было сложно, в гостиницу «Космос» играть в боулинг. Встречи были не чаще раза в неделю, а «катание шаров» и того реже – раз или два в месяц.

После очередного сбивания кеглей мы попрощались, и друзья разъехались на своих «меринах» (шуточное название Мерседес-Бенс) – оба работали в иностранной фирме, и заботились о них хорошо, так как берегли они непосредственно тело шефа. Не успел я доехать до дома и поставить чайник, как позвонил Слава, и мы опять встретились у нижнего входа в упоминаемый отель. Отъехать далеко ребята не успели, что-то показалось подозрительным, и после обследования багажников, а они только что вернулись, пригнав эти машины из Германии («под себя» на фирму – для личного использования, но с постановкой на учет на фирму), полностью забитыми разными нужностями – от раций и газовых баллончиков, до дорогих шмоток, ручек и кожаной галантереи. Всё пропало, словно было миражом. Немного порасспрашивав охранников, работников гостиницы и стоянки около неё, выяснили, что это дело рук человека, которого они не раз выручали, оказавшегося крайне непорядочным и до тупости жадным. Мало того, что он всё перегрузил на виду у людей из их багажника в свой, но и попросил помочь охранника, который хорошо знал всех троих, ничем не поблагодарив его ни за помощь, ни за молчание – так сказать, присущие господам «Двормонам» черты.

Когда я подъехал, а подъехал я не один, а с неразлучными тогда «Шарапом» и «Ушастым», – не только крепкими, но и веселыми парнями, почти всегда понимавшими, что и когда делать. Немного подумав и прочитав бумагу об отказе принятия заявления о краже личного имущества граждан, выданное в милиции, другого выхода мы не нашли, кроме как самим «распотрошить» комбинатора на вольных хлебах, который в данный момент «облизывал» (набивался в друзья, входя в доверие, чтобы в нужный момент опустошить их карманы) причем, судя по всему, удачно, пару каких-то иностранцев, отдыхающих на банкете в ресторане гостиницы.

Подождав, пока нечто ценное перекочует из пиджаков гостей столицы в карманы кудрявого, немолодого, с ярко выраженными семитскими чертами человека, мы встретили его у кузова принадлежащего ему Мersedes-Benz 123, вежливо поинтересовавшись, не хочет ли он отдать сам то, что ему не принадлежит. Поскольку мы были только втроём, пока без моих друзей, а принадлежащего не ему было полмашины и половина находящегося в карманах верхней одежды, то, чтобы не ошибиться, он ответил таким же вежливым отказом. Благодаря сей осторожности, господин сразу оказался в багажнике своей машины вместе с украденным, дабы у него появилась возможность поразмыслить и одуматься. Нам нужно было только своё, и пока без процентов. Немного покатавшись, господин жадина пожелал пересесть на более удобное заднее сиденье и стал как скряга, но осторожно выпытывать: «А что собственно случилось?».

Поразительный тип! Поняв, что попал, как «кур в ощип», он продолжил прикидываться придурком, чем только набавлял проценты на нашу чистую прибыль. Через полтора часа наше терпение лопнуло и стало выражаться опухолью на одной стороне его артистического лица. Дима бил аккуратно, но точно. Вдруг его заплывший глаз, по-видимому, прозрел «третьим оком», и он воочию увидел грустную картину своей перспективы в случае продолжения отпирательства.

Чистосердечное признание и предложение вернуть половину сейчас, а половину после приезда из Штатов, куда он собрался через неделю, облегчили его участь, как всегда это бывает, но от его наглости отдать не всё и не сразу разожглись уже наши аппетиты. Помните дети: «спички не всегда игрушки», а «чистуха» (чистосердечное признание) – не всегда панацея. Дворман долго упирался, не называя своего адреса, но мы, неожиданно для него, умели читать и оказались настолько сообразительны, что взглянули на оттиск штампа в прописке его паспорта. И о чудо! Пока его отпаивали его же виски, а сами пили мерзкий кофе, правда, с конфетами и коньяком, нам открывались всё новые и новые тайны его жадности и скупости. Всё более-менее ценное было аккуратно сложено и переписано, так как должно было быть возвращено, за исключением наших интересов и собственности моих друзей, погружено в его машину, и с обещанием встретиться с его «крышей», мы убрались восвояси. Однако встреча с людьми, его прикрывающими, сулила потерю части, с нашей точки зрения, честно приобретённого имущества, что, в принципе, было нормой, это называлось – «отработанное не возвращается, ну если только часть – из-за большого уважения к соратникам по цеху!»

Первая «стрелка» не привела ни к чему. Следующая, уже организованная на серьезном уровне с участием с противоположной стороны «Захара» (очень уважаемого и известного «вора в законе»), с нашей – Олега Пылёва и кучи бойцов с обеих. Вражды не было, поэтому всё проходило в мирной, открытой и понятной атмосфере, что предполагало пусть небольшое, но обоюдное обогащение. Мы уже почти месяц гоняли на и без того уже ушатанном корыте типа «Дворман-Бенц» и были удовлетворены – и мы втроём, и мои друзья детства. Всё, что мы могли вернуть, это телевизор, пару магнитофонов и какую-то картину в обшарпанной раме, явно неизвестного и неважного художника-мариниста. Всё остальное – «фьють!», что и было одобрено за долю малую «главшпанами». Разумеется, машина тоже была уже не нужна. Заведомо договорившись, что месье Дворман напишет список у него взятого и оценит каждую вещь. У нас было принято перед любой встречей обговаривать план действий, и это предложение со списком имело свои подводные камни. Разумеется, мошенник по крови, беженец по имиджу и жадина по натуре, он отмахал, как зубной врач в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» не двойную, а тройную цену всего, что мы взяли. «Захар» посмотрел, пожал плечами и передал Олегу со словами: «Смотрите сами, братуха, думаю, на половине возврата сойдемся». Братуха посмотрел на внушительную сумму, где телевизор, видавший виду, был оценен как мерседес, а мерседес… Но он согласился и перешёл к дальнейшему обсуждению. (Надо заметить, что доля поддерживающих Двормана исчислялась тоже в процентном соотношении от общей суммы, поэтому чем большую цифру он указал, тем интереснее было и им самим – разумеется они все понимали…)

Ликованию составителя списка не было предела, он уже приплясывал у своего рыдвана, не зная, конечно, что это уже рыдван, и видя салон, забитый своими вещами, с гордостью смотрел на нас обеими глазами, показывая, что и с опухолью справился, и нас «проглотил». Уважаемым собранием было постановлено: отдать всё возможное, что когда-то принадлежало борцу за своё и часто чужое, но при обязательстве возместить половину за возвращённое дензнаками, дабы «отработавших», то есть нас, честных участников «профсоюза», не оставить без хлеба! Все были рады, пока до Двормана не дошло понимание шутки, которую с ним сыграла его жадность. Ему вернули хлам, а возместить он должен был 50 % стоимости им самим же оценённой рухляди. По цене, конечно, нового. Тут он охнул, ахнул, метнулся к одним, вторым, но было поздно. Все получили свою, заранее определенную долю. Ну, а так-то… Жадность – не порок!

Правда, справедливости ради, нужно сказать, что от причитавшегося нам досталась только одна треть, но с лихвой всё окупившая. Остальное ушло на «общак» и мифические «воровское» – два закрома, никогда не наполняющиеся и всегда пополняемые, бережно хранимые и святые (разумеется могу судить об этом по ситуации царившей у нас). На поверку дня, не имеющие краёв только по одной причине – потому что не уходили дальше карманов наших «главшпанов», хотя, по всей видимости, были и исключения, чему, однажды, и я был свидетелем. Откровенно говоря, не вижу ничего в том плохого, и рад был поддерживать то, во что действительно верил и считал нужным – помощь людям, находящимся в заключении.

Забегая вперёд, могу сказать, что наш «общак» в основной сумме постоянно расходился по кошелькам или на нужды троих, а после смерти Григория – двоих братьев Пылёвых. Один лишь раз, будучи уже принятым в пятёрку «равных», я осмелился попросить помощи в размере 200 тысяч долларов, чтобы не погубить контракт покупки дома в Марбелье. Ах, какой игрушечный домик в горах, с выдолбленным в горной породе теннисным кортом и видом на Гибралтар сквозь туманные гущи, мог бы у меня быть! Половина уже была внесена, а вторую часть я, не рассчитав, потратил, на что Андрюша сказал: «Как же я тебе дам, когда тебе нечем прогарантировать?», – чем сбил меня не только с мысли, но и убедил в отсутствии не только коммерческой жилки, но и деловой хватки обоих братьев. Дважды спасая им жизнь (в первый раз в намечавшемся противоборстве с Гусятинским, второй – в противостоянии с «лианозовскими» – Юрой «Усатым» и Женьком), выполняя архиважные и тонкие поручения, являясь, как выяснилось, броневым щитом в их психологическом давлении на массы, и прочее, и прочее, и прочее…

Какие гарантии можно было от меня ещё требовать из-за каких-то 200 тысяч, когда в «общаке» на тот период, по самым минимальным подсчётам, должно было находиться от 15 до 20 миллионов долларов? Разумеется, о том, что трогать эту сумму нельзя, разговора не могло быть, так как более разумно и рационально, как принято у цивилизованных преступников, помогать из процентов, которые даёт эта сумма, находясь, к примеру, на счетах в банках. Но большинство из участников нашей «бригады» получало тысячу-две долларов в месяц. Правда, не буду гневить Бога, с 1996 года у меня выходило от 50 до 70 тысяч долларов в месяц (большая разница с Гришиной «благодарностью» в 2–3 тысячи), но к 1999 году денежное содержание упало до 10 тысяч, что тоже, в принципе, было неплохо, но для затрат на работу и проживание недостаточно. Какие-то суммы, помимо моей «зарплаты», на технику, машину и зарплату ребятам выдавались, но, разумеется, недостаточные и, конечно, всё реже и всё меньше, а моё нелегальное положение в «бегах» продолжалось, что требовало своих затрат и на документы, и на постоянные переезды, и на смены автотранспорта, и на так далее. К 2000 году закат был близок, я это чувствовал и становился всё осторожнее, но это более поздняя песня.

* * *

…Постепенно, всё происходящее втягивало, но совершенно странно не давало ощущения криминальной трясины: возвращали действительно своё, что не получалось официально из-за пока ещё несовершенных законов, мало того, грозило заключением под стражу, причём милиционеры, всё понимая, только разводили руками. Коммерсанты, которые с нами работали, были, в принципе, довольны. Редкие всплески насилия носили повсеместный характер и чаще были, скорее, завуалированного, подпольного характера и, в основном, между группировками и с силовиками, потихоньку набиравшими силы, власть и понимание своего, возрастающего могущества. Пока еще понятие «наши милиционеры» было применимо и, фактически, соответствовало истине, но появлялись очаги, которые были с этим не согласны, хотя и они со временем скоррумпировались и скооперировались, скажем, как «чеченцы» и ОМОН, или как «Измайловские» и РУОП. Но эти вещи несопоставимы в своём применении, так как вторые только пользовались своими связями, а кавказцы, уж совсем непонятно на каких принципах основываясь, часто предъявляли на встречах вместо себя «Отряд Милиции Особого Назначения». Честь и хвала правоохранителям, которые так решали некоторые свои рабочие моменты для утверждения законности – с их позиции и точки зрения всё понятно и рационально, но не тем, кто назвал себя «порядочными людьми» в преступном мире.

Хотя к тому времени этот мир также начал претерпевать бурные изменения. Нередко люди, находящиеся на самом верху иерархии криминалитета, бывшие элитой, идеалом, теми, кто, как говорится, «шёл впереди», показывая «как надо», давали команду своим подопечным «валить себе подобных» вместо того, чтобы решать это цивилизованным путём на своих корпоративных встречах – «воровских сходках». Причины были понятны – столкновение стратегических интересов, объема и масштаба, которых раньше и представить себе было невозможно, цены вопросов были несравнимы ни с чем, в одиночку «поднять» их было невероятно, а когда поднимали объединившись, понимали, что жадно. Или, наоборот, было так много, что одному удержать нереально, поделиться недопустимо, а ведь лезут. Важным был вопрос и изменения некоторых старых принципов, с чем не были согласны коронованные сидельцы старой формации.

Здесь же причиной была и разница, причем существенная, в получении сана и в направлении действия – кто-то «облачался короной» за объявленную мзду, а кто-то шёл к этому с «малолетки» (с колонии малолетних преступников), проходя тяжелейшие испытания, теряя здоровье и накапливая авторитет и вес, скрипя зубами, делая это не ради будущих льгот или возможностей, а ради поддержания старых традиций и видя в том свой жизненный путь.

В такой ситуации складываются оптимальные условия для работы контрразведки и ФСБ и иже с ними. Не понимая этого, небольшими и, казалось бы, ничего не значащими движениями, они поддерживали нужные ниточки и часто получали желаемое, медленно, но верно позволяя преступному миру загонять себя же в управляемый загон – очередной пример применения древнего изречения «разделяй и властвуй». Банально, но работает.

Тут-то я и встретил одного старого знакомого, приезжавшего в мою бытность курсантом в наше училище. Обычно их называли «покупателями», но покупал он не задёшево и не обязательно самых лучших, но по только, ему одному понятным параметрам. С ним я тоже имел беседу, закончившуюся словами «хорошо, ждите», как мне показалось, ничего не значащими. Через столько лет я уже и забыл о нём. Думаю, наша встреча теперь была не случайна, хотя и представлялась невероятной, ведь тот момент был моментом моего «одиночного плаванья», когда прошло почти семь лет от последней встречи, и подчинялся я уже только Грише и с ним одним общался.

Вообще, совпадений (а я в них не верю – опыт не позволяет, лучше «промыслительных стечений обстоятельств») была масса, и все они приводили к нестандартным решениям: то, как в подборе моего коллектива, к нужным людям, то к продавцам оружия, то к необходимым административным ресурсам в силовых структурах, то к людям, имеющим отношение к спецтехнике. Иногда даже мне казалось, что я лишь двойник, а ведущий, знающий обо мне больше меня, выстраивает моё окружение заведомо под нужные ему задачи. Кстати, этот же «покупатель», как оказалось впоследствии, знал и Григория и ещё троих (может быть, не лично) из тех, с кем был знаком я и с кем меня свели, словно передавая по очереди как меня им, так и их мне. Все они были офицерами либо ГРУ, либо КГБ, либо ВДВ, либо просто обладали специальными навыками. Конечно, это лишь мои намётки, но… факты и логика вещи упрямые…

Неожиданное

Жизнь была очень насыщенна и суетлива, мысли не успевали углубляться дальше необходимого для ее сохранения, конечно, высокие темы не затрагивались, но что-то изнури тихо, слабо пыталось сказать нечто… Я же не слышал, даже не мог расслышать, и откидывал это маленькое неудобство. Чем бы закончилось, не знаю, ведь это был голос совести. Заставь я себя захотеть, возможно, понял бы, что подошёл к самой границе, возврата из-за которой уже не будет, но это всегда, если нет наставника, незаметно. Потихоньку многое принятое в этом обществе становится и для тебя нормой. Точно так же, как то, что всего 100 лет назад казалось невозможным в поведении, в принципах, характере, сейчас очень даже допустимо, приветствуется, а то и воспевается. Полнейшая беспринципность, вседозволенность, вседоступность, возможность оправдать всё – были бы деньги. Что раньше хранили, на что молились и что было моральной нормой, сейчас считается чуть ли не предрассудками.

Так же тихонько и незаметно и я подошёл к краю, только за более короткий промежуток времени, и не хватало всего чуть. И это «чуть» вдруг ослепило и обожгло меня, отбросив в пустыню духовной пустоты, одиночества, холода, откуда выхода, казалось, нет – выхода третьего, когда их всего два.

Когда на весах две чаши, и предстоит выбрать либо правую, либо левую, и ты прекрасно понимаешь, что выбирать придётся, и придётся уже сейчас! И этот выбор мучает тебя с наслаждением, показывая всё, что ждёт, если изберёшь не то. И ты постепенно понимаешь, что направо пойти не можешь, а налево в принципе нельзя. И вот он, апогей наслаждения: богиня, держащая весы, но в этом случае явно не Фемида, – с открытыми глазами, волосами в виде змей и изрыгающая зловонные проклятья нетерпимости. И ты отталкиваешься не от хорошего или плохого, а от того, кто ты (либо тот, кто есть, либо лишь тот, каким хотел бы, чтобы тебя видели окружающие). И ты понимаешь, что рождён мужчиной, и стал, прежде всего, мужем и отцом, и лишь потом – почти законопослушным гражданином.

Уже на суде, в одной из своих речей, обращаясь к присяжным заседателям, я постарался как можно очевидней и жестче поставить их перед виртуальным выбором, который, в своё время, встал передо мной: чтобы выбрали они – убить чужого, незнакомого человека, обеспечив безопасность своей семьи и своей жизни, пусть даже этот выбор встал перед тобой из-за твоих необдуманных действий, или пожертвовать семьей? Я обращался только к мужчинам, заведомо безошибочно полагая, что подобное спрашивать у женщин в отношении их детей – значит проявить неуважение к их материнским чувствам. Ответом, кажется, было немое согласие в невозможности другого выбора, и это была одна из причин конечного итога, выразившегося в «снисхождении» по отношению ко мне.

Да и о чём тут можно говорить – всё и так понятно, хотя это первый шаг, позволяющий лишь временно уйти от проблемы, «а дальше будет видно», сегодня выход не только найден, но сделан, и трезво оценивая ситуацию, понимаешь, что он верный. Если бы хоть откуда-то можно было ждать помощи, если была бы хоть какая-то гарантия, возможно, я поставил бы на другую чашу, но… Краток, быстр и слеп путь падения, тяжело, длинно и мучительно восхождение – и от осознания содеянного и от невозможности оставить это в прошлом или изменить.

И вот о чем речь.

Случилось так, что вопрос о ЧОПе вновь обрёл актуальность, чему я несказанно обрадовался, и чего так долго ждал. Мы фотографировались на документы, даже прошли какую-то фиктивную учёбу, правда, я – под другой фамилией. Пока, как мне говорили, проблема, и яйца выеденного не стоит. Но суд окончился, а меня всё пугали, проверить я не мог по понятным причинам и просто ждал, полностью завися от своего «начальства». Возможно, я и пошёл бы, сдаваться, ведь кроме того, что та злосчастная квартира, где находился заложник и обезличенное оружие, была снята на мой паспорт, больше ничего на мне не «висело»: никто меня не видел, не давал обо мне и моём участии показаний.

На деле же, о чём я узнал гораздо позже, опасности никакой не было. Григорий лишь искусственно создавал видимость проблемы, заведомо ставя меня в рамки нужного ему пути. Он искусственно «зашорил»[30] нужного ему человека, оставалось лишь сделать последний шаг, чтобы «рыбка» поняла, в чьём подсачнике находится. Для этого он выбрал «лианозовских» с «Усатым» во главе. И я до сих пор не могу понять, был ли у меня шанс выйти сухим из воды, но, по-моему, даже минимального не было.

Мы, разумеется, иногда ездили в тир, где, конечно, я не сдерживался и показывал свое умение (хотя немудрено быть лучшим среди непрофессионалов). Понятно, что я разбирался в оружии, был хоть и дерзок, но спокойно расчётлив, умнее, интеллектуальнее и, что очень важно, терпеливее многих (прошу прощения за панегирик себе, пока ещё живому, считайте, что он моему прошлому). И теперь понятно, об этом докладывали Гусятинскому, а скорее, и ещё кому-то, что очень понравилось и было оценено по достоинству. Исполнительность и дисциплинированность – тоже черты важные. На самом деле, понятно, что при прочих равных, я должен был выделяться среди других, это бросалось в глаза, и, наверное, нравилось мне самому, теша мою молодую гордыню. А не это ли слабое место, которое всегда губило любого, какими бы качествами он не обладал?

В общем, после одного обеда на Лефортовских кортах, мы повезли якобы оружие, закупленное для ЧОПа, причём меня совсем не удивило, что там были стволы, не имеющие шансов стать официальными. Кто помнит то время, подтвердит – эти агентства выполняли в самом начале своей деятельности разные задачи, и на всякий случай имели и «чёрные арсеналы», но везли, как представлялось, и уже лицензированные ПМы и помповые ружья.

Далее все как по нотам: ехали по МКАДу, вдруг Юра «Усатый» каким-то образом понял, что в городе много милиции, и решил перенести операцию по перевозу на завтра. В машине мы были вдвоём, первый автомобиль, который нас «прикрывал» по пути следования на постах ГАИ, исчез, что якобы его и напрягло. Мы остановились, выбрав лучшее и наиболее подходящее место с кустарником, где можно было схоронить сумку до завтрашнего дня. Туда я и потащил всё «железо», очень аккуратно и незаметно прикрыв его снятым дёрном. Помню чётко: ни одной машины, ни одного человека, кроме нас двоих, рядом, на видимом расстоянии, не было. Юра находился в машине, стоявшей на обочине, а всё происходящее – в ста метрах от него.

Какого же было моё удивление, когда на следующее утро в схроне не оказалось ничего! Наконец включилась давно ожидаемая, отработанная схема. Оружие я должен был вернуть в недельный срок, с одним условием: оно должно было быть тем же, иначе включался счётчик, о процентах которого я знал чётко одно – их никогда не отработать. Было понятно, что от меня захотят в обмен на реабилитацию (как глупо было тогда думать об одной лишь реабилитации) что-то, что я точно смогу дать. Путаясь в догадках и почему-то никак не предполагая это происшествие специально запланированным мероприятием, мне ничего не оставалось, как ждать. Пока были насмешки и подвешенное состояние на работе. Положение было похоже на положение изгоя в патовой ситуации.

И вдруг, составом в пять или шесть человек, во главе с Юрой, мы отправились в сторону Измайловского гостиничного комплекса, точнее, к бассейну «Дельфин». На этой же улице находился спорткомплекс. В течение двух часов мы обшарили всё строение, обходя его со всех сторон, побывав на крыше и чердаке. Не совсем понятно, что искали и о чем думали. Меня это интересовало мало, потому что мое участие было минимальным. Обуревали совсем другие мысли, честно говоря. Мне казалось, что ребятки выбирали новый зал, осматривая его с точки зрения безопасности, а оказалось всё с точностью до «наоборот».

Вернувшись в Лианозово, я остро почувствовал напряжённость, повисшую в воздухе. Все часто курили, говорили полушепотом и улыбались. Бачурин («Усатый») уходил звонить пару раз и приходил задумчивый. В конце концов, его нервные струны лопнули, и он, допивая в кафетерии чай, словно невзначай вытащил наган с уже накрученным глушителем, положил перед собой и, посмотрев сначала на всех, на застывшие от неожиданности лица, потом вперился в меня.

Никогда я не предполагал от него возможности опасности. И сейчас, чувствуя его растерянность и не понимая того, что он делает, больше ожидал объяснений (причём, как казалось, не ко мне относящихся), чем какого-то выпада в мою сторону. Но он удивил всех и меня более остальных, выпалив:

– «Будешь делать ты!» – кажется, обжёгшая догадка, как расплавленный свинец из самого мозжечка прожгла всё моё нутро, на мгновение задержавшись в области солнечного сплетения, далее сожгла стул и перекрытие второго этажа и, как мне показалось, насквозь землю. Во рту пересохло, пульс участился, и какая-то удивительная надежда на то, что минует, оборвалась его словами:

– «Леха, тебе говорю» – я понял, что внешне моей реакции видно не было, этому я обрадовался и попытался вытянуть, как можно больше, поинтересовавшись:

– «Что именно?» – чем ввёл его в совершенный коллапс. Он покраснел, затем побледнел, но ответил, наверное, убеждённый, что эта фраза мне объяснит всё:

– «Ну то, где мы были».

– «А где мы были?» – я говорил, понимая, что надо глупить и затягивать как можно дольше, что бы вытянуть что-нибудь ещё.

«Ну там, где надо сделать!» – он почти кричал, приподнимаясь со стула и явно не желая пересиливать себя для откровенности. Тут подключились ещё два человека, явно бывшие в курсе. Вряд ли кому-то нравится общественное давление, никогда для меня лично ничего не решавшее, стол был небольшой, револьвер рядом, и я этим воспользовался, но палить не стал, чем успокоил окружающих. Возможно, глупость была излишней, – это не те парни, нерешительность которых помогла спокойно уйти от Левона, возможно, они растягивали удовольствие.

Все сели, уставившись на усы «Усатого», в том числе и он. Сведя свои зрачки к переносице, он тихо произнёс:

– «Стрелять будешь ты, мы решили, как лучше сделать… Из этой „волыны“[31]… Есть ещё пару десятков патронов. На всё – один месяц. Это… И не шути: „Иваныч“ просил», – и высыпал на стол кучку длинных латунных гильз с полностью утопленными свинцовыми пульками[32]. Я молчал, пока сказать было нечего, единственным возможным вариантом было выжидать, вытягивая этим любую, возможно, спасительную информацию.

Не представляя, какая может быть реакция на отказ, попробовал лавировать:

– «Почему я?»

– «У тебя лучше получится, и у тебя должок, а отдать ты вряд ли сможешь».

Теперь всё было расставлено на свои места.

– «Я подумаю», – ответил я. Но, уже вставая и бросая слова через плечо, «Усатый» предупредил, что мне дается один день, что за моей семьёй смотрят, и, соответственно, выйдет моя жена на панель или нет, зависит только от меня. Я уже видел, как его голова подаётся по ходу движения чуть вперёд, а из отверстия в коротко стриженом затылке выпячивается овальчик серого вещества, кровь же, хлынувшая из большего, выходного, окатила, стоящего перед ним «Бигмака» (один из «лианозовских», близкий «Усатого»). Но резко оседающее тело растворилось как туман, и дверь захлопнулась за обоими, совсем не пострадавшими. То была первая мысль, навеянная почудившимся «перестрелять всех», но кисть, сжавшая до боли рукоятку револьвера, даже не могла подняться, да и злоба уже затухала – не решит это ни проблем, ни создавшуюся ситуацию и не придаст спокойствия в будущей жизни.

Я сидел, понимая сейчас своё бессилие. Всё внутри клокотало, после истории с сумкой я обдумал возможные варианты решения, но не этот. Единственный разумный ход – милиция… Но что сказать? Тем более тем, с кем каждую неделю парятся в бане те же Гриша и Юра? – с начальником УВД и так далее.

Крючок в виде розыска, долг в виде пропавшего оружия, а главное – то, чего я ожидать никак не мог – предъявленный мне джокер в виде семьи, да ещё за которой наблюдают! Можно было предположить, что большая часть всего этого – блеф, но не хотелось оставлять даже маленькой толики ничтожным сомнениям, которые всегда превращаются в смертельные последствия. Я готов был ответить по-любому, но не ими.

Да, несколько раз я изменил жене, но чисто физиологически, без чувств и даже переживания за это, и был совершенно уверен, что мой первый, и единственный брак – навсегда. Я не мог допустить даже мысли о том, чтобы она пострадала из-за меня или хотя бы позволить в ее адрес какую-то угрозу, пусть призрачную.

Дома я не появлялся уже давно, встречались мы на снимаемых мною квартирах. Ни запасом денег, ни необходимой информацией я не обладал. «Положи» я их, «лианозовских», здесь, в бане, и ни от меня, ни от семьи мокрого места не останется.

Вернув «Наган», но помня о хранящемся в тайнике «Макарове» Левона, смотря в глаза и стоя вплотную, я прошипел что-то типа:

– «Передайте «Усатому», один раз я это сделаю, но как – скажу сам, а пока – расход». И, уже уходя:

– «Надеюсь, он хорошо подумал».

Решение было очевидно. Разумеется, я, как и писал ранее, выбрал чью-то жизнь, а не спокойствие и жизнь своей семьи, да и, чего греха таить, своей тоже, где-то в подсознании уже начав разделять судьбы – свою и их. Я не знал этого человека, да и знать не хотел, тем более мне было сказано, что он такой же бандюган, то ли угрожавший, то ли подставивший «Сильвестра» – в любом случае, враг, и враг что-то предпринимающий.

Фотография, как раз, периода вступления в «профсоюз» – плохих мыслей пока нет. Автор с сыном в своей однокомнатной квартире на 5-й Кожуховской улице

В игре он был давно, ясно осознавал, на что шёл, и давно понял то, что я понял только сегодня – сделав подобное, возврата назад не будет. Размышления сопровождались ведением пути, который я прошёл незаметно, хоть и не легко, за последние полтора года, дорога была не наверх, и даже не ровная, а строго вниз, под откос. Отмеряя назад, шаг за шагом, я видел всё уже не в розовых очках, но в настоящем свете. Как это могло случиться со мной?! С потомственным офицером, желающим служить Родине и жизнь свою положить «за други своя»? Ведь, по сути, во мне ничего не поменялось, я остался прежним и хоть и допускал кое-что, чего раньше, будучи в форме, не допустил бы. Дааа!

Но как было содержать семью (я не говорю об убийстве) и перебороть и пережить сокращение, грозящее отставкой? И саму демобилизацию? Это не оправдание. Но всё же – как быть с множеством подобных мне, на сегодняшний момент спившихся, потерявшихся в пустынях сельского хозяйства, челночной коммерции, лежащих без памяти о них под покосившимися, полусгнившими крестами странного для нас «мирного» времени, положившего на алтарь миллионы сограждан в виде жертв гласности, перестройки, новых путей, новых планов и ещё много неизвестно чего?

1989 год. Выпуск из военного училища. После прощального парада. Слева направо: двоюродная сестра мамы, тоже Татьяна, автор, мама, сестра автора, будущая супруга

Зато растут новые имена в «Форбсе», единичные богатеи и властные чиновники, ничуть их не лучшие, и подобные нам… Есть и другая когорта отставников, вяло сидящих, жиреющих и тупеющих – в ЧОПах, при входах магазинов, кабаков, баров и тому подобных заведений, возможно, с одним вопросом: как я здесь оказался? При этом странно утверждать, что тогдашние ЧОПовцы не имели должной подготовки – ведь большинство из них бывшие офицеры, отучившиеся по пять лет в специализированных ВУЗах и имеющие не только военное, но и высшее гражданское образование. Некрасиво было бы с моей стороны не вспомнить и об огромной армии прапорщиков, мичманов, старшин и сержантов, в том числе и сверхсрочников, которые составляли огромную часть военнослужащих с теми же судьбами впоследствии, как и у офицеров…

Больше повезло тем, кто нашел работу по профессии, но, думаю, таких совсем немного. Никого не хочу винить, кроме себя, но, кажется, тяжело найти государство, которое столь беспардонным образом относится к преданным сынам Отечества. Заметьте, что последняя фраза относится к периоду конца советского и началу постсоветского времени.

Однокурсники, товарищи, сослуживцы, друзья. Зима, 1988 год

В любом случае, всё тогда произошедшее имело сходство с «разрезанием по живому» и зашиванием подобно патологоанатому. Никто не задумывался о боли, о том, как сойдутся разорванные места и какими будут последствия для людей, скорее всего, оставшихся искалеченными, с изуродованными душами. Если есть удачные примеры «выздоровления», то нужно ставить памятники, бюсты и памятные таблички их мужеству, терпению и целеустремлённости. Более того, уверен, что они от любови и преданности Родине не потеряли ни капли от прежде имеющихся.

Нет, я не мог, как большинство, сидеть и ждать чего-то от государства, чиновники которого, ради быстрейшего сокращения армии и меньших финансовых потерь при этом, изобрели статью «По уходу в народное хозяйство»! Я знал, что ничего не будет, и я ничего не дождусь. А после нападения обычных граждан в метро на двух офицеров в форме, меня и ещё одного, мне незнакомого, через несколько дней после восхождения Бориса Николаевича на «броневик» и допущенных им нескольких фраз, уничтожающих всё достоинство армии и их представителей, многое стало вообще непонятно. Сплочённость армии с народными массами перестала существовать, так же, как и заинтересованность государства в военных, которая тоже не то, чтобы пошла на спад, а прямо-таки упала, что впоследствии и подтвердило время.

Хотя при чём здесь страна? Во всём виновата не земля, которая нас кормит и поит, которой мы любуемся и которую любим, а именно мы, людишки, которые заселили этот, непередаваемый по красоте и насыщенности историей, край. Именно из нас, человеков, выходят не только «матери-героини» или «отцы-командиры», но и чиновники, и предатели и, конечно, преступники. И слава Богу, что в большинстве своём вырастают, всё же, порядочные люди, которым, правда, вряд ли есть до всего этого дело…

В принципе до этого ультиматума, произнесённого на «Лианозовских кортах», мы (я имею в виду, себя и «крылатских парней» – «Шарапа», «Ушастого» и «Тимоху») не делали ничего более криминального, что делают обычные хулиганы, которыми мы почти все в юношестве были, хотя только редкие попадались, наводняя лагеря – «малолетки» Советского Союза. При желании, а так и делается зачастую, любого участника групповой драки (два на два, три на три, «стенка на стенку») можно засадить за нанесение тяжких телесных повреждений. Это уже была граница, и выхода я не видел – не в-и-д-е-л!

Как бы ни было, но к следующему утру решение было принято и оформлено в жёсткие рамки. А раз решив, смысла менять решение, без особых на то оснований, я не видел, да и не привык. Мытарства с выбором остались позади, и наверняка моё подсознание включило интуитивный механизм оправдания действий.

Для начала мне показали этого человека, и, как часто бывает, рассмотреть его удалось лишь со спины. Встречался он с «Иванычем» – вот того я рассмотрел во всех подробностях. Далее, мы ещё раз съездили на место, и теперь уже взгляда с пониманием задачи хватило, чтобы понять бредовость предлагаемого. Револьвер системы «Наган», семизарядный, работа механизма самовзводом, огромный, больше самого револьвера, самопальный ПББС (прибор для бесшумной и беспламенной стрельбы, в простонародье «глушитель»), который только мешал своей громоздкостью, а лиц с противоположной стороны – не менее пяти (при явной цели – один человек), однозначно вооруженных и с быстрой реакцией. Одним выстрелом не обойтись. И так как о людях мы привыкаем судить по себе, то и я всегда ориентируюсь на обязательный отпор, оборону и возможное преследование. Короче, с этим оружием и в такой ситуации мне предлагали самоубийство с двумя – тремя попутчиками на тот свет.

Долго пришлось переубеждать, но рациональность, а, главное, уверенность в результате взяла своё. И начался поиск другого оружия. Напрочь отказавшись в данной ситуации от непосредственного соприкосновения, что усложнило задачу. Найденная кавалерийская винтовка Мосина, образца 1937 года, с уже стоявшей оптикой, доставил мне истинное визуальное удовольствие, но, расшатанный долгой эксплуатацией механизм и уже почти без следов нарезов на внутренней стороне ствола, он совершенно отказывался бить точно даже со ста метров, а было двести. Короткоствольный «калашников» с откидным прикладом тоже не подошёл из-за короткой прицельной планки, хоть и был почти новый. И здесь уже подключились Гриша и «Культик» (Ананьевский Сергей, расстрелян П. Зелениным у американского посольства 4 марта 1996 года), на тот момент правая рука «Сильвестра». Видимо, ситуация была напряжена до предела, и судьбы – и моя, и человека, по которому я должен был «работать», – оказались не только на ниточках, но мало того, в прямой зависимости друг от друга. Нашли РПГ 18 – «Муха»[33]. Поразмыслив, понял, что отговариваться дальше некуда, любые слова уже воспринимались без улыбки, и я решил согласиться, хотя жертв могло быть ровно столько, сколько людей находилось в машине. Но всё же надежда была, что эти 4–5 человек рассядутся, как минимум в две машины, которые я всегда наблюдал.

По всей видимости, я так и не начал вселять доверие в смысле желания исполнять порученное. Ездили отстреливать с новой «фигурой», которую мне приставили в виде контролёра – интеллигентного вида, постарше меня, с явной и редкой в этих рядах отметиной высшего образования, с неважным зрением, но с машиной и великолепным умением ею управлять. Стрелял он неважно, хотя и прошёл срочную службу в ВДВ. Впрочем, ему это и не требовалось. Был он близким человеком «Усатого», и его предназначение вопросов у меня не вызывало – контроль моих действий. Иногда проходили и другие мысли, так как стоял он первое время всегда сзади или на пути отхода, о другой его возможной задаче… Но её я гнал, останавливаясь на самой разумной и в данном случае необходимой – этим людям необходимо знать каждый мой шаг и каждую мою мысль! Что и подтвердил гораздо позже Григорий, когда я просил его освободить меня от Павла – свою лояльность к его (Гусятинского) методам я доказал, а лишние глаза и память только портят дело и мешают. На что и было получено разрешение, но это случилось уже гораздо позже, после третьего или четвёртого дела. А пока автомобиля своего не было, его машина не только нас возила, но и позволяла ему узнавать мои новые места проживания, хоть и выходил я за два-три квартала. И вообще – знать, насколько быстро идёт процесс, и как усердно я им занимаюсь.

«Мухи» изначально было две, и одной я обновил мышечную память, а вторую привёз на выбранное место, которым оказался строящийся концертный зал. Каркас и крыша были уже возведены, и он монументально возвышался над окружающей его мелочью. Работы велись вяло, на чердаке мы с Павлом, поначалу всегда бывшим рядом, никого из рабочих не встречали. Чердачное помещение было огромным, с покатым к центру полом, с огромными балясинами и проёмом, куда очень хорошо помещалась для хранения «базука». Слуховые окна небольшие, примерно 30х50 см, давали удобную возможность для обозрения и производства выстрела. Реактивной струи из заднего сопла можно было не опасаться, помещение больших размеров и объёмов, задняя стена – метрах в 30, а вот мощный хлопок уши заложить должен, их защитить возможности не было, ведь каждый шорох, каждый звук, должен быть услышан и распознан, дабы доподлинно знать окружающую тебя обстановку.

На «Тишинке»[34], бывшей тогда барахолкой, мы приобрели и робы, и подшлемники, и строительные каски, сапоги, варежки, не забыли и монтажный пояс. Переодевание, ставшее моей страстью, открывшейся только-только, и приносившее невероятную пользу в безопасности мне и необычную путаницу милиции впоследствии. Свидетелей преступления почти никогда не было, а встречавшие меня на «отходе» случайные прохожие могли описать кого угодно по искусственной внешности, но не меня настоящего.

В этот раз у меня были волосы средней длины, почти полностью скрытые под подшлемником, сварочная маска, одевающаяся сверху, естественно, не на лицо, но задранная так, чтобы закрывать лоб и брови, большая борода с усами, роба, монтажный пояс и сварные рукавицы. Венчала замечательный вид грязь, размазанная по лицу.

Рации, древние как мир, но безотказно работающие, тот самый ПМ (наверное, единственный раз, когда я взял оружие страховки, будучи не уверен ни в «заказчиках», ни в контролёре и вообще ни в чем, кроме удачного выстрела), ну и, конечно, как обойтись без воды и «Сникерсов»…

Здесь, и всегда позднее, я набирал сигаретные окурки, желательно одних марок и одним человеком выкуренные, фантики и обёртки от пищи, какую-нибудь бутылку, желательно всё с отпечатками пальцев, по возможности билет – проездной, в кино, театр, электричку – не важно какой, чеки – лишь бы пустить ложный след. Могли подойти волосы или даже, пардон, плевки на что-нибудь, клок замазанной ткани, важно было оставить множество фальшивых отпечатков, даже от обуви, которую сейчас носил, желательно не своего размера, ведь сразу всё использованное, либо надёжно выбрасывалось, либо позже уничтожалось, вплоть до нижнего белья. Интересным вариантом могла стать и кровь, разумеется, не своя, и даже фекалии, но ничего своего, ничего!

Самое важное во всей схеме – это личная безопасность, и наипервейшее в ней – отход. Путей отхода должно быть несколько, все они просчитываются по временным, световым рамкам: день – ночь, светло – темно, учитывается и время года – покрытие земли, листва, ее отсутствие, снег, как указывающий направление отпечатков следов. Пешеходная загруженность, автомобильная, видеокамеры, обязательно понимая с подсветкой или без. Конечно, тогда их было совсем мало, но чем дальше, тем сложнее, а сегодня ещё и банкоматы и всевозможные регистраторы (подумайте, прежде чем браться – сможете ли вы хотя бы повторить все это на память).

Найти место, где переодеться, а одежда должна быть быстросъемной и также быстроодеваемой, не особо броская, но сильно отличающаяся по имиджу от предыдущей. Определить места, куда её прятать, чтобы удобнее брать, или носить на себе под «рабочим комплектом» даже летом в жару, как минимум – один сменный комплект, пусть и спортивный. Это всё вкратце, но главное – не иметь с собой ничего компрометирующего на «отходе»: лишних документов, телефонов или пейджеров, если того не требует обстановка, никакого оружия, даже перочинного ножа. Кстати, это одна из причин того, что использованное оружие оставляют на месте. Можно оставить по ходу движения на всякий случай хоть кувалду, чтобы выбить дверь или окно или заранее поменять в них замок, так же, как и на чердаках и на подвалах, и каждый раз проверять. Никогда не понимал оставления машины ближе двух-трёх кварталов. Иное дело «работа» из минивенов, автобусов и грузовиков. Но это отдельная тема, вряд ли нужная для обсуждения…

Поездки наши продолжались больше месяца – около двух. Разумеется, поиск, передача и пристрелка оружия заняли большую часть этого времени из-за непродуманности ранее этих вопросов. Но все имеет конец, что имело начало.

Итак, «Филин» (Михаил Фомин, в прошлом – замначальника одного из спецподразделений ГУВД Москвы, принимавший участие в аресте «Сильвестра», после помогавший ему, но впоследствии, уже на «гражданке», имея свою «бригаду», столкнувшийся с ним, уже на криминальной почве), именно так называли человека, жизнь которого я согласился променять на спокойствие и безопасность моей семьи и свою жизнь.

В день покушения «Усатый» с Пашей решили оставить на «точке» ненадолго меня одного. До самого исполнения, последний, по уговору с Юрой, должен был, якобы, «прикрывать» меня лишь в момент выстрела. А сейчас они сидели у перекрёстка в БМВ «Усатого», в ожидании приближения тёмного Мерседес-Бенса, на котором передвигался «клиент», дабы вовремя дать об этом знать мне. Разумеется, всё должно было произойти по выходу, а не по входу, о котором меня тоже должны были предупредить. Смысл радийного сигнала был в том, чтобы не маячить на месте, с которого должен был быть произведен выстрел, и исключить случайных свидетелей, которые иногда шлялись к этому месту выстрела (рабочие из-за отсутствия туалетов устроили там одно из отхожих мест) по всевозможным нуждам, а также минимизировать моё нахождение вместе с РПГ у окошка-отдушины.

Была и ещё одна загвоздка: труба, в которой находился «выстрел», вставая на самовзвод, в обратное положение не возвращалась – таково устройство. Предохранителя же в одноразовой «базуке», как известно, не существует. И раз взведя, надо было палить. Поэтому, получив сигнал, я начал готовиться: проконтролировал приезд, обратив особое внимание на место в машине, где сидел этот человек, во что одет, как выглядит сегодня и что держит в руках.

Приехавший был просто огромен, высок, с окладистой русой бородой. Не знаю, кем он был, но мне показалось, что с него Врубель писал «Богатыря». Понимая, что у меня ещё час-полтора, начал приводить своё место «в порядок», в соответствии с планом оставления вещественных доказательств. Даже одел сеточку на голову, что бы на подшлемнике вдруг не остались мои волосы, чужие же были вклеены в него на случай, если потеряю его (так и произошло). Хорошо, с собой была вязаная шапка, на неё потом и одел каску по выходу из строения.

Через 30 минут, ещё раз все проверив, просчитал возможные варианты отхода. По идее, нас должны были забрать «Усатый» с кем-то, через квартал от места нахождения, но ему веры не было, да и Паша был чересчур подозрителен своим напуганным поведением, которое пытался списать на невозможность и неизвестность – ведь если я промахнусь, он тоже пострадает.

На всякий случай, я просил подъехать одного из «крылатских» к месту, обозначенному заранее, и находящегося чуть дальше и в стороне от места ожидания «лианозовских». Предупредительность не помешала. Время занятий спортом для этого богатыря было постоянным, соответственно, и время выхода также. Уже подготовившись и взведя гранатомёт, находясь в стойке положения «товсь», я запрашивал по рации «Усатого» или Пашу. Ответов не было. Списав всё на разряженный аккумулятор в их «Гольфстриме» (название рации), хотя заряжал сам, решил все же стрелять, к тому же дублирующий вариант с отходом к другому автомобилю был уже на месте.

Не хотелось думать, что Паша может подкрасться сзади после выстрела (ведь на запросы по рации он не отвечал) и сделать свой, но осмотреться как следует я уже не мог и просто надеялся на пару секунд, которые мне даст реактивная струя от выходящего «выстрела» (сама граната в гранатомете называется «выстрел», поэтому иногда можно слышать «выстрел пошел» или «или вставил выстрел в ствол»). А дальше… ПМ был под рукой, за поясом.

Далее все осталось в памяти, как и оставалось всегда потом в виде фотографий – покадрово, с достаточно чётким изображением.

«Филин» вышел в сопровождении двоих, ветра не было – ленточка (по колебанию, углу, относительно вертикали и положению направления этой ленточки или чего угодно, специально прикрепленного невдалеке от предполагаемого местоположения цели, определяется скорость, направление и порывистость ветра, для правильного определения поправок, при выстреле), привязанная к ветке дерева у его машины еще ранним утром, даже не колыхалась. Дождя тоже не было, да это и не имело особого значения.

Выстрел должен был произойти сразу, как захлопнутся двери, тогда, при закрытых стёклах, плазма кумулятивного заряда создаст вакуум с высокой температурой и всё довершит взрыв, скорее всего, неполного бензобака. Бородач был на пассажирском переднем сиденье, водитель слева от него. Их я видел четко, двери, закрываясь, приближались к кузову, всё застыло или двигалось очень медленно, верхний угол треугольника прицела точно на выбранной точке соединения лобового стекла и крыши, строго посередине машины. Плавное нажатие на тангенту… Спуск, хлопок сработавшего двигателя, толкавшего выстрел, похоже, сработал одновременно с закрытием дверей, всё должно было совпасть чётко, ведь севшие в машину могли почти сразу начать открывать окна, несмотря на имеющийся кондиционер, чего нельзя было допустить. Меня окатило жаром, в память врезалась поднимающая задняя часть «мерена»[35], открывающийся багажник и…

Далее было неинтересно и, как казалось, предсказуемо. В голове стучало: свободен, свободен, свободен… И, как по пунктам, все в заранее определённых местах: здесь остановиться посмотреть, здесь прислушаться, здесь вообще, ни на кого не глядя и быстро, через забор, в проходняк, одетым рабочим, из него – уже интеллигентом в плаще и с пакетом, в поворот за углом, ещё один – из-за него уже без плаща, в свитере и бейсболке, с чуть большим другим пакетом. Тачка на месте – домой, по пути – звонок Григорию и в ответ его команда без одобрения – послезавтра к вечеру явиться в офис. Поеду, с надеждой разойтись миром не только по поводу пропавшего оружия, но и всего остального, и с уверенностью того, что больше подобного тому, что я сделал 5 минут назад, делать не буду.

Но это был совсем не конец, кто-то рогатый глумился надо мной, затягивая всё туже и туже и так запеленованную свободу принятия решения. «Вечер послезавтра» обернулся утром следующего дня и Пашиным звонком с требованием Гриши приехать как можно быстрее. Заподозрив неладное и не став спрашивать у подъехавшего уже, в чём дело и где они с «Усатым» вчера пропадали, так и не дождавшись моего выхода, почуял очередную «прокладку». Сначала настоял на том, чтобы подъехать к бассейну «Дельфин». Но не по причине, по которой считают психологи, будто преступник всегда возвращается на место своего преступления, а для того, что сами они, Гриша и компания, сделать не додумались, и обнаружил почерневший от высокой температуры асфальт на месте стоявшей машины – было очевидно, что она сгорела дотла. Ленточка моя, как сигнализатор ветра весело развевалась, намекая на то, что если и не получилось, то не по моей вине. Чашечка кофе и мороженое в кафешке рядом многое прояснили: машина сгорела, но взрыв был не сразу, хоть и сильный. Все живы, но легко ранены двое.

Каково же было моё удивление, когда Гусятинский, не поздоровавшись, прокричал вопросительно: «Почему я не стрелял?». Выслушав ещё многое, но спокойно дождавшись своей очереди, сказал всё о выстреле и о выясненном только что, то же подтвердил рядом стоящий Павел, по всей видимости, переживая из-за опасения быть уличенным в преждевременном исчезновении и нарушении плана моего отхода, что могло повлечь тяжёлые для него последствия. Что касается «Усатого», то он бы, скорее всего, отбрехался. Окончание разговора завершила секретарша, принёсшая вместе с чаем и «Московский комсомолец», подтвердивший своей статьёй наши слова. По всей видимости, поднял настроение шефа и звонок «Сильвестра», с восторгом отозвавшегося о хоть и не получившемся, зато произведшем бешеный фурор покушении. Бандитская Москва, по слухам, долго об этом говорила, ибо гранатомёты ещё не только не вошли в моду, но и не начали применяться, тем более с такого расстояния.

Мое публичное наказание было отменено, я получил порцию лести и обещание премии, совсем не лишней на тот период. Через пару дней назначили встречу у нового дома, где жил Григорий. Он обещал сделать предложение, от которого я не смогу отказаться. Восторгов это не вызывало, а вот настороженность – ещё какую. Но всё, что оставалось – ждать. Перестиранная куча накопившегося белья, какой-то фильм на видеокассете, плотный обед-ужин и приятные воспоминания о вчерашней «крылатской» бане с Миленой погрузили мою перегруженную психику в глубокий сон примерно часов на десять. Последняя мысль с нейтральной интонацией, которую я помнил – никого не убил.

Подошло назначенное время встречи. Полгода назад, в Капотне[36], основа нашего «профсоюза» влезла в долю то ли какого-то кооператива, то ли строительной фирмы и через несколько месяцев получила пять квартир в личную собственность, сразу разобранных между собою же. Пока шёл ремонт и последующие пару месяцев – место встречи было именно там, но, после поездки на очередной отдых, на острова какой-то восточной страны, все они, наши замечательные «у руля стоящие», загорелись идеей купить хотя бы по маленькому домику на отдалённой, но тёплой земле. Для начала этим кусочком стал один из островов Канарского архипелага – Санта-Круз де Тенериф, принадлежащий королевству Испания.

К «Северному» (Грише) я подъехал в условленное время, он был окружён на улице десятком «звеньевых» (каждый из них возглавлял пять – семь человек, «звенья эти выполняли разные функции, от сбора платы за места на рынках, до развоза денег и охраны всевозможных точек, у каждого такого коллектива были ежедневно свои встречи, планы, соответствующие проблемы, которые координировал Григорий, если вопросы были крупные, поменьше были в состоянии решать находящиеся между ним и звеньевыми, начальники средней руки «Усатый», «Женек», «Африканцы», Пылевы, правда эти были его правой и левой руками, и еще несколько человек) и что-то им втолковывал, увидев меня, прекратил общение и пригласил жестом подняться домой.

Ремонт был окончен, и меня после пяти-шести, одной за другой сменённых съёмных квартир, с сильно потрёпанными и пошарпанными стенами, удивило спокойствие окраски тонов стен, соединенное с роскошью мебели, тяжестью штор и гардин. Новоиспечённые нувориши, только окунувшиеся в появившуюся возможность, рвали, что называется, и ртом и тем местом, которым уцепился «Шарап» за сиденье своего автомобиля после того, как разрядил свой ПМ при перестрелке у музея «Вооружённых сил».

Очень редко интерьер был оформлен со вкусом, здешнему обиталищу это не грозило, но было не очень заметно, лишь с точки зрения нравится – не нравится, так как при «совке» (СССР) и близко ничего подобного не было. Да и сейчас, чтобы подобрать всё в соответствии со вкусом, нужно было потратить не только кучу денег, но и уйму времени и усилий. Всё исправилось через год с небольшим на вилле, купленной Гришей за миллион долларов, беспардонно изъятых из «общака».

Похоже, что в отделке тенерифского дома, в котором я смог побывать уже после его смерти в гостях у его супруги со своей Ольгой, без дизайнера не обошлось. Но пожить там удалось уже не ему, а вдове и дочери. Кстати, этот «лимон» не был единственной суммой, утаённой из столь тяжело и скрупулёзно собираемых денег, так как параллельно строились ещё два дома, хоть и меньшего размера – Пылёвых, старшего и младшего, которые после были проданы и приобретены новые, в Марбелье и Жероне соответственно.

Войдя за мной в квартиру, он показал и подробно рассказал о ценах, о материалах и о планах. Конечно, меня поначалу поразила и дороговизна, и красота, да и вообще всё, что я увидел. И все это принадлежало в таком множестве одному человеку. Так он показал мне возможности и перспективы, которые вполне могут ожидать и меня, если… Говорить дома он счёл невозможным, и мы вышли на улицу. Прогуливаясь вдоль каких-то низких кустов у торца дома, он рассказывал, как понравилось «Сильвестру» то, что я сделал.

Высокопоставленные милиционеры, с которыми тот общался, о сработавшем отозвались, как о профессионале, правда «насорившем» на месте преступления. Об этом мусоре Гусятинский всё объяснил «Иванычу», над чем тот посмеялся. Подобные предложение исходит якобы от него самого, Тимофеева-«Сильвестра», и отказать – значит… Сам понимаешь. Внимательно слушая и с ужасом осознавая, куда он клонит, я ощутил, насколько влип, и влип, кажется, навсегда. Лишь одно могло меня временно успокоить – долг прощён, для «Усатого» и его компании я теперь недосягаем, но предлагаемые обязанности штатного киллера меня никак не устраивали, мало того, что греха таить, просто пугали. Через день я приехал с положительным ответом – «Сильвестру» не отказывали, тем более находясь в розыске. Я понимал, что безопасность семьи оставалась на прежнем месте. Это положение могли поколебать лишь смерть Гусятинского и моё исчезновение, желательно с женой и моим мальчиком. Но об этом и мечтать было нечего без денег, готового отхода и документов. Всё это будет позже, и то не получится.

Радости Гриши не было предела – то ли идея личного «чистильщика», которым я ещё не был, но был теперь уверен, что стану, то ли удачно провёрнутое задание по вербовке, поставленное «Иванычем», прибавляли хорошего настроения и оптимизма, то ли были ещё причины, которые заключались, скорее всего, в каких-то других задачах, выполнимых теперь, вероятно, не без моей помощи.

Зарплата для начала была положена в 2000 долларов, плюс премии и некоторые суммы на расходные материалы – патроны, амортизацию и на закупку «оборудования», пути доставки которого, как и продавцов, приходилось начинать искать самому. Было положено обязательство научиться управлять легковым транспортом, а в армии до того я научился управлять лишь тяжёлой техникой, что, в принципе, не составило труда.

Некоторые условия, поставленные мною, если так можно выразиться, были выслушаны, но не все услышаны, и ещё с меньшим их числом согласились. Подчинение одному человеку – одобрено (разумеется, Грише), работа в одиночку – к сожалению, нет (по недоверию), опять мне придавался в усиление Паша, пока с объяснением отсутствия у меня автомобиля, но ещё некоторое время меня это устраивало. Полная автономность от остальных, первоочередное обслуживание на нашем сервисе при появлении у меня соответствующего автомобиля, самостоятельные, ни от кого не зависимые закупки оружия и спецсредств. Свой арсенал, со временем, конечно, и место для его хранения – последнее тоже повесили на меня, как обеспечение себя поддельными документами, что очень меня устраивало и гарантировало конфиденциальность и ограничивало в этой информации даже Гусятинского. Но не всё было просто и сразу.

Особо я предупредил, что не хочу видеть «Усатого» с его парнями, а если увижу кого-то или услышу от супруги, что она видела кого-то из его людей, – застрелю, как собаку, и жалеть не буду. В ответ услышал: «Имеешь право». Откуда мне было знать, что обязанность контроля за моей семьёй взял на себя сам Григорий.

Две недели прошли в ожидании и подготовке к новому поприщу, будь оно неладно. Вопросов было больше, чем ответов. Обещание от «Северного» прикрытия в случае чего, вплоть до вмешательства «конторы» и предоставления коридора для выхода из любой ситуации, а также обещание познакомить с человеком, каким – я так тогда и не понял, возможно, речь шла о том, в ком я узнал «покупателя» ещё моих училищных времён. Почему я так думаю? Оказалось, он знал Гришу и был им недоволен, но к этому мы ещё вернёмся.

Как общаться с людьми, родственниками, что можно, что нельзя – в принципе все понятно, какая-то базовая подготовка имелась, а для начала я решил не делать очень быстрых шагов и все обдумывать десять, а проверять двадцать раз. Эта хорошая привычка периодически спасала меня. Но ничего не было и ничего бы не получилось без терпения, обладание которым можно ставить во главу угла качеств любого человека, занимающегося не только сбором информации, её обработкой и анализом, но и использованием их конечного продукта, в моём случае – устранением найденного человека. Я умею терпеть, и умею ждать! Всегда знаю, что дождусь, пересиля даже обстоятельства, хотя обстоятельства обстоятельствам рознь. Некоторые заставляли либо ускориться, либо отказаться, а бывало, что приходилось идти ва-банк, как при выстреле у «Доллса».

Миром владеет не тот, кто осторожнее, а тот, кто успевает!

Если вы слышали, что везде можно найти, даже среди плохого, хорошее, вы не ослышались, это действительно так. Анализ обстановки и данных вошли скоро в мою привычку – я радовался, когда, обобщив кучу информации, делал правильный вывод, единственный из множества. В поиске был азарт, и такая редкая у нас интеллектуальная работа. Искать было нелегко, сначала добывая огромный массив, а затем, переваривая его, запоминая лица, разные мелочи и подробности, характеризующие всё и вся, адреса, имена и даже голоса с их интонациями. Приходилось вживаться в десятки жизней и пытаться представлять, как эти люди думают, поступают, на чём основываясь принимают решения, просматривать сотни фотографий, тысячи номеров телефонов, огромные кипы распечаток пейджеров и мобильных телефонов, позже уже на цифровых носителях, и подготовленные программы для их анализа, что облегчало работу, но не умаляло азарта. Там же сотни часов прослушанных телефонных разговоров и десятки толстых тетрадок – выписок из них, иногда целые разговоры. А также состояние дел, тем более – настоящих, в семьях людей, через которых я добывал информацию и о которых я знал лучше и подробнее любого постояльца, обладая всеми их секретами, тайнами, изменами и так далее, но всегда держа это только в своей памяти… А ведь мог на шантаже заработать кучу денег. Но это уже поганая лирика.

Всё это мне нравилось, занимало подавляющую часть моего времени вместе со слежкой. Конечно, позднее я нашёл помощников, или, точнее, мне «помогли» их найти. Их профессиональный уровень был более чем высоким в техническом отношении, но, как всегда, мешала хромающая дисциплина алкогольных паров. Что ж, все идеально не бывает.

Однако всё переворачивалось с ног на голову, когда время подходило к моменту выстрела, а ведь искал я и находил многих, а стрелял в единицы. Но однажды настал день, когда что-то внутри меня более не позволило пересиливать себя, и я перестал плавным нажатием на спусковой крючок посылать смерть в сторону незнакомых мне людей. После моего «списка» в такое, наверно, трудно поверить, но я больше не видел хотя бы одну причину для того, чтобы пересиливать себя, делая это. Единственное, в кого я знал, что смогу выстрелить – в угрожающего моей семье. Но они не появлялись на горизонте, а я не собирался появляться в их поле зрения. Но это уже было после 2000 года.

Стези

Хотя эпоха больших сходок и кулаков уже подходила к концу, «Сильвестр» требовал солидности, цивилизованности и галстучно-пиджачной воспитанности. На дворе был 1993-й, через год он в приказном порядке всей элитной и околоэлитной массе предложил пересесть на Мерседес-Бенсы, в худшем случае – на BMW, по понятным причинам начав с себя. Его 140-й кузов-купе с объемом двигателя в 600 кубов пролетал на любые сигналы светофора, часто в гордом одиночестве.

Человек без страха и упрёка, вознесший себя до невероятных высот, имеющий на тот период сильнейшую армию и ведущий, как царь Агамемнон, не шутейные сражения, готовясь к, подобной с Троей, войне.

Один из его приближенных позже, в приватной беседе, с нескрываемой гордостью поделился «внутренней статистикой»: «С начала года уже 25 человек завалили – работаем!». А было, уважаемые господа, 25 января – Татьянин день, праздник замечательной святой, имя которой носила моя мама, и праздник всех студентов. Двадцать пять дней – двадцать пять убийств! И всё только начиналось: не только новый год после отпусков и отдыха, но и переделы, крупные дела и настоящие боевые столкновения, которые, слава Богу, касались, в основном, самих же группировок.

Я читал о цифре, которую повторил на моём судебном процессе обвинитель, и которую одобрил понимающим кивком судья, с 1990 года по 2000-й погибло более миллиона молодых мужчин в возрасте от 16 до 35 лет, это убитые и пропавшие без вести, покончившие с собой, погибшие в авариях и наркотических передозах. В такой статистике крепких и не достигших опытного возраста пассионарных людей есть и коммерсанты, и милиционеры, их родственники и даже чиновники, а также случайно попавшие в этот список. Но в основном – парни из параллельных криминальных структур, разбросанные по всей необъятной Российской Федерации. И все они жертвы субъективной жадности, алчности, гордыни, тщеславия людей, находящихся во главе чего-либо, а более всего – борьбы за деньги и власть единиц, тянущих за собой тысячи. Их жизни – на каждом из нас, выживших и бывших нашими и чьими-то товарищами, а то и друзьями. Вот они, кто были с нами, надеясь на жизнь лучшую, и шли тем же путём, споткнувшись о чей-то выстрел, петлю, нож или что-то ещё, что остановило их сердце.

Кто из них не канул в лесу или водоёме, были похоронены с блестящими почестями, уже не нужными мёртвым, но будоражащими чувства живых. Такие похороны, как у «Сильвестра» или «Культика», должны были сплачивать, давать представление о братстве и показывать, что все мы мощный кулак, не отдающий «своё», а на чужое, якобы, не зарящийся.

Все это действо начиналось с кавалькады машин, блестящих и дорогих, накупленных за малую часть от настоящей стоимости, отобранных за долги, украденных, с перебитыми номерами и так далее. Из-за почти полностью тонированных стекол на мир, покинутый усопшим, взирали спортивного вида бойцы, коротко стриженные, в кожаной униформе, с мужественными лицами и взглядами, говорящими о том, что их владельцы не только готовы на всё, но и всё это делали уже неоднократно. Это выглядело движущейся очередью, где четвертым-пятым ехал катафалк, иногда не один, а впереди едущие несколько машин перерезали движение встречных и боковых потоков, вне зависимости от ширины и значения дорог и трасс. Иногда это делали либо оплаченные, либо всё понимающие и входящие в положение ГАИшники (ныне представители ГИБДД) – все под Богом ходим. Но многие считали подобное недопустимым.

Люди, стоявшие в образовавшихся пробках, поначалу выскакивали, кричали, сигналили, ругались, махали руками, находились предлагавшие деньги за проезд или угрожавшие молчаливо стоящим и сегодня спокойным «боевикам». Но появляющаяся процессия из сотни, а то и более машин, набитых теми, чьи имена, по крайней мере, некоторых произносили шепотом, заставляла рокот становиться тише и превращаться в негромкий ропот.

Проезжающие же ощущали свою силу, превосходство и далёкую отстранённость от этого мира, никогда не понимающего, но почестному завидующего той категории людей – личностей, может, и не там применяющих свои силы, однако не боящихся не только делать запредельное, но и отвечать за это жестко, порой теряя и жизнь. Это вам, для сравнения, не сегодняшние в большинстве чиновники и все те, кому вы и мы несём взятки и о чем-то просим – причем не потому, что они из себя что-то представляют, а лишь потому, что занимают, волею случая, кресло, пост, а то и табуретку, специально поставленную так, чтобы заслонять вход. В отличие от первых, этих не убивают, не преследуют, не сажают. Нет, о них и их прегрешениях только говорят, грозя в их сторону пальцем, но твёрдо придерживая другой рукой, увеличивая их количество и, соответственно, ухудшая их качество!

Погибшие от рук своих

ОТВЕТНЫЙ ВЫСТРЕЛ (осужденные)

Оставшиеся на свободе

Хотя не перевелись ещё и за своё и за чужое радеющие люди, которые могут где-нибудь у машины, у гаража или в подъезде невзначай спросить: «Уважаемый, зачем так ведёшь себя?!». И популярно объяснить, что если уж всех уважать не в состоянии, то пусть хоть научится видеть разницу, а для начала могут и дать ему хотя бы на одну треть от возможного максимума страдануть, скажем, спалив автомобиль, появившийся у владельца в виде очередной взятки (ведь не убудет!), и отвесить пинок, придающий инерцию для полёта метров на 5–6. А если жалобы со стороны населения возобновятся, увеличить давление еще на треть…

Отпевание в церкви, дорогой гроб, необычная музыка, красивые, многообещающие слова, клятвы о мести и обещания жене содержать пожизненно её и детей, как я уже неоднократно писал и повторяю в третий раз (ибо это было фоном, на который накладывалась вся основная жизнь, и пусть станет фоном для каждого, читающего эту книгу, чтобы проще понять происходящее): во всё это верилось и, частично, подтверждалось. По крайней мере, до моего откровенного разговора в конце 1994 года с Андреем Пылёвым, перед принятием мною решения об устранении Гриши, я свято верил (и это частично совпадало с моим мировоззрением, сформированном в годы обучения и службы) в то, что находили и мстили, таким образом, предупреждая «межклановые войны», а соответственно, и свои потери. Иногда это было так, но чаще, увы, были просто личные амбиции «Северного» (Гриши Гусятинского) – очень злопамятного человека.

«Иваныч», скажем, до такого не опускался, он и сам лично с любого спросить мог и никого не боялся. Но такой бизнес, манеры и средства его ведения были присущи тому времени. Он мог спустить обиду, простить, если извинялись, но не уступить или отдать своё. Раз сказав «нет» или «наше», уже не повторялся, а рубил с плеча, поэтому часто приходилось слышать: «Да если даже след этого человека в этом вопросе есть, то мы из уважения уступаем».

Было и по-другому и по-другому заканчивалось, как скажем с «Птицей» и его «Птицинскими» при перестрелке у театра Советской армии и Музея вооруженных сил в 1994 году. Я не присутствовал, но во всех красках и подробностях знаю со слов нескольких участников, повествовавших мне об этом в разное время. Сейчас уже и не вспомню причин тех событий, только на «стрелу», среди прочих, ездили О. Пылёв, Гусятинский, Бачурин (Юра «Усатый»), Любимов («Женек» «лианозовсий»). «Культик» единственный ехал, зная, как она закончится, народу же просто сказали быть готовыми, впрочем, почти как всегда – по-серьёзному. Каждый приехал во всеоружии. Расставились, окружив место встречи и пути возможного отхода, периодически созванивались друг с другом или переговаривались по радиосвязи, что допускали крайне редко, опасаясь «прощупывания эфира». О действиях договорились заранее, хотя каждый и так знал, что делать, в крайнем случае, но, странно, не о ведении самих переговоров.

* * *

Подъехал Ананьевский («Культик»), поздоровался с тем, кто был открыт и поблизости, направился к идущим по лестнице оппонентам, тех было не более десяти – меньше нашего. Ничто не предвещало быстрой и грустной развязки, хотя «более удачного» места для нее найти было сложно – отходов море: два парка, две станции метро не более чем в километре, много трасс и дорог, общественных центров культуры, спорта и так далее. Место всем знакомое, а для нас вообще, родное. «Пыли» (так за глаза иногда называли братьев Пылевых) и Гриша постоянно собирали своих подчиненных на стадионе «Слава», а Селезнёвская улица была не только местом дислокации, но и районом, где они выросли и впервые увидели свет.

Всё произошло крайне быстро, протягивая и пожимая руку «Птице», Сергей «Культик», левой рукою вынул небольшой «ствол», как потом оказалось, мой подарок, и без тени сомнения, приставляя его ко лбу очередного «авторитета», спустил курок. Через секунду атмосфера пятачка, расположенного недалеко от памятника А. В. Суворову, разрезалась сухими хлопками выстрелов, ранящих и добивающих и, по-моему, даже не успевших дать отпор и не сопротивляющихся, чем-то перешедших дорогу тогдашнему «королю» преступного мира, так и не ставшему «вором в законе» – «Сильвестру». «Птица» лежал навзничь, холодеющий и ничего уже не представляющий. Взгляд, вперившийся в небо, смотрел на приближающуюся тьму, а душа отлетала, то ли пока еще ничего не поняв и сожалея о неудаче, то ли виня себя и свои действия, из-за которых души ещё троих соратников покидали вместе с ней мир земной. А может быть, в такие мгновения душу перестает интересовать происходящее в этом мире, а только предстоящие мытарства, «страшный суд» и приговор, ждущий каждого из нас, после которого лишь два выхода – на лестницу вверх, к свету, или вниз, к мразотной тьме?

Кому-то всё же удалось избежать такой же участи, и один из них, пробегая жигули седьмой модели, удачно припаркованные под выбранный заранее сектор обстрела с внимательно наблюдавшим за происходящим «Шарапом», тем самым парнем из «Крылатского», державшим наготове свой ПМ (8 патронов + один в стволе), разогнавшись без оглядки, не справился со скоростью, а может, от переизбытка адреналина и не заметив машину, со всего маха «въехал» в решетку радиатора, на секунду застыл в позе «Г», и не выпрямляясь, растерялся от вида направленного на него в полуметре, через лобовое стекло, дула ствола. Слишком резкое нажатие на спусковой крючок дёрнуло ствол вниз, влево, и ещё раз и ещё раз… Беглец стоял, как завороженный и согбенный, с выпученными глазами, уже представляя себя кошкой, у которой ровно столько жизней, сколько пуль изрыгнул пистолет. Происходящего не понял никто из них, оба были в шоке. Затвор уже находился в заднем положении, запертый затворной задержкой, что говорило об окончании боеприпасов, но палец упорно выжимал ещё хотя бы один. Первым опомнился безоружный, хотя и державший в руке пистолет, в суматохе то ли позабыв о нём, то ли от страха и неуверенности не подумал им воспользоваться, но рванул через машину, как показалось Александру, одним прыжком и вторым исчез восвояси – сушить портки и думать о смысле жизни.

Представляю величину комка в горле у «замечательного» стрелка, но ни взгляд, ни судорожно работающая мысль не давали объяснений, а делать что-то было нужно. Анус крепко вцепился через дорогие брюки в обивку сиденья, и отпускать не хотел. Ноги уже перебирались, как при беге, но ещё внутри салона. Понятно, что нужно было уходить, но глаза не могли найти ни одной дырки от пуль – если бы они были в исчезнувшем теле, то вряд ли оно могло бы двигаться с такой быстротой.

Это потом, через несколько часов, за множеством рюмок водки, «Шарап» понял, что ему, возможно, повезло не меньше, ведь парень мог так же разрядить свою пушку, но шансов промазать у него было меньше.

Несколько по-иному о том рассказывал Махалин, будто бы присутствующий на пассажирском сидении, но мне почему-то больше нравится именно этот вариант.

* * *

Воистину, Господи, чудесны дела Твои! Велика милость Твоя! Но какой вывод сделали и один и второй? Саня, по всей видимости, никакого, и об этом мы разговаривали на краю бассейна на вилле Андрея, принимая солнечные ванны и пуская колечки сигарного дыма. По прошествии многих лет, имея уже свои дома, входя в пятёрку основных представителей нашего «профсоюза», мы не то, чтобы жалели о содеянном, а уже вряд ли помнили о нём в полном размере!!! Сегодняшняя суета застила голос совести прошлого, но был ясен, хоть и часто слаб её голос в настоящем. Это отрезвляло, часто останавливало и, в результате, не дало сделать шаг для достижения самого дна пропасти и остаться, может, и содеявшим ужасное человеком, но человеком.

Завтра был «Миллениум» (в повествование ненадолго вторгся 2000 год), а сегодня мы наслаждались редкими семейными идиллиями, совместив сразу три семьи. Неоформленную официально пару представляли только мы, но я свято верил во временность этого положения, хоть и очень долго продолжавшуюся, и тратил массу времени и денег, чтобы когда-нибудь прийти к решению этого вопроса. Девчонки щебетали и приятно суетились, готовясь к предстоящему походу в ресторан. Красивые и безопасные места, дорогие машины и одеяния, вкусная пища и вино и беззаботные две недели с красивой и любимой женщиной – это была моя предпоследняя поездка в Испанию и вообще встреча на свободе с «Андреем» и «Шарапом». Через пять лет стезя жизни круто повернётся и нарушит наше существование, уже далеко отошедших от прежнего, людей, занимающихся своим бизнесом, а главное, прочно вошедших в около семейную идиллию с постоянным местом проживания, работой, а в моей ситуации уже, ещё чуть-чуть, и с женой. Но это после, а сейчас дышалось легко, здоровый, крепкий организм с трезвым разумом и огромным опытом по выживанию, просто наслаждался. Позади было двухдневное пребывание в Амстердаме, а впереди – солнце, удовольствие, свобода без напряжения, в России всегда чрезмерного. Мы вспомнили ту перестрелку, и Александр рассказал продолжение.

Очнувшись, он выбил ногой изнутри простреленное стекло, так и не найдя дырок – лишь после, через две недели, на сервисе они чётко определятся, зияющие черным на капоте, непонятно как не замеченные сразу. Схватив сумку, рванул как на «сотку» (на дистанцию 100 метров). Пару раз в неделю, приезжая со своими парнями, он отмечал про себя, что машиной, кроме шпаны, никто не интересуется, а через 15 дней увёз через подставное лицо, которому якобы принадлежал автомобиль, на сервис. Рейтинг всех участников, кроме трупов, дико поднялся, прежним остался у Ананьевского – у него он и так давно зашкаливал за все мыслимые границы. Кстати, иногда на стрелках он приговаривал, обращаясь к противостоящей стороне: «На мне восемь воров, за каждого готов ответить, кто желает спросить – подходите». Однажды этому я сам оказался свидетелем, причем нас было многим меньше, и мне подобное поведение показалось несколько безрассудным и нерасчётливым, я напрягся и, предвидя бойню, завел руки назад под пиджак, где крепились два пистолета и уже приготовился взводить курки… Но странно, желающих никогда не находилось, за «голубую кровь» никто не спрашивал, хотя должны были. Но видно на то были причины у небожителей криминального мира. Не мне судить.

Газеты пестрили заголовками о стрельбе в упомянутом месте и шести убитых, телевидение не отставало тоже, милиция в результате отрапортовала о разборке с участием «чеченцев», а все настоящие участники о ней забыли до тех пор, пока не стали арестовываться доблестными органами. Но эти истории для будущего…

Первая задача

Временная неизвестность, после покушения на «Филина», закончилась приглашением на чашку чая. Через час, прокатившись на такси, я трескал сушки, запивая крепким индийским чаем и слушая Гришино повествование о тяжестях и лишениях его жизни. Но, судя по выхлопу, всё было не так печально. Однако фраза о том, что в ближайшее время всем придётся перейти на осадное положение и съёмные квартиры, несколько напрягли. Ещё большее беспокойство вызвала просьба встретиться с «Усатым» – мол, он всё покажет и расскажет. Я молча понимающе кивнул. Уже прощаясь, он добавил, что всё необходимое нужно отдать списком лично ему, и всё будет сделано в течении суток. На том и расстались.

По словам шефа, разгорался нешуточный конфликт, и, скорее всего, будет много неприятностей, если первыми не успеть убрать некоего «Удава» (Игорь Юрков). Не имея понятия, кто это, но чётко уяснив, что многое теперь зависит от меня, поехал в район московского зоопарка. Отношения Юрия «Усатого» ко мне явно переменились на вежливо-учтивые снаружи, но явно ещё более негативные внутри. Моё восшествие ближе к начальству он воспринял болезненно, но считал временным, до первой оплошности, мечтая в своё время отыграться. Его положение «старшего» среди «лианозовских», было гораздо выгоднее и интереснее для него, но в то же время – тупиковым и бесперспективным, поэтому всеми возможными вариантами он рвался наверх. Паша был не только его человеком, которому Гусятинский, оказывается, сделал подобное моему предложение. Его поставили ко мне с другой задачей – страховать, контролировать.

Он был «корешем»[37], который взял на себя вину за общее преступление и отсидел за Юру и ещё кого-то. Поступок по тем меркам и понятиям, да что говорить, и по нынешним временам, благородный и достойный, но вряд ли оценённый. Был у «лианозовских» и второй «старший», по статусу выше – «Женёк». Опасный и умный человек, из-за денег и власти готовый на всё.

План к моему приезду уже был готов, и впечатлил своей нерациональностью и неразумностью, а так как исполнять его выпало мне, то и последнее слово оставалось за мной. Конечная выработка схемы покушения была отложена до момента определения графика появления здесь нужных фигурантов, выяснения их количества, машин, манеры передвижения, наличия и профессиональности охраны, вооруженности, а заодно и жизнедеятельности и особенности окружающих объектов – домов, учреждений и автостоянок.

«Работа» кипела, правда, заключалась именно в наблюдении и выводах, и картина ситуации наконец-то вырисовывалась. Арсенал мой пополнился ещё одной «Мухой», АК-74У не первой свежести, двумя «Тульскими Токаревыми» (ТТ), десятком РГД-42 (гранаты наступательного действия с небольшим радиусом разлета осколков), и чуть позже – АК-47, с которым, в своё время, «умирал» на учениях не один десяток бойцов. Короче, выбор был.

Не могу сказать, что всё это вкупе смертельно, в эмоциональном смысле, напрягало меня, раз приняв решение, я не привык обдумывать его и мучиться правильностью или неправильностью. Оставив три позиции, над которыми нужно думать: безопасность семьи, свое выживание, подготовка и выжидание момента «Х», когда, при появлении необходимых обстоятельств, нужно будет «соскакивать» с сегодняшнего положения вещей, не оборачиваясь, и никогда больше не возвращаясь. Сегодня же – работать и ждать. Душа казалась дремлющей, а совесть – усыпленная безысходностью.

Может, это была и неверная постановка задач, зато надёжная. Другое дело, что она вела прямиком в царство бесчувствия и забвения. Наверное, так и было бы, но то ли моё творческое сентиментальное и переживающее доброе начало, то ли в своё время появившаяся женщина, воплощавшая саму жизнь и потому ставшая постоянной укоризною моему пути, которая какими-то невероятными силами, но совершенно незаметно спихивала меня с этой тёмной стези.

Итак, офис фирмы находился в жилом доме, напротив входа, в который стоял высокий железобетонный забор, ограждавший здание телефонного узла, стоящего торцом, соответственно, с выходящими окнами лестничных клеток и несколькими застеклёнными витражами непонятного назначения. Проверив все варианты, стала понятной, возможность появления случайных свидетелей через них. Рядом, огороженная таким же забором, развернулась огромная строительная площадка с только что начинающими вырастать из-под земли железобетонными основаниями. С этой точки мог открываться хороший сектор обстрела, если бы не огораживающее препятствие. Выход был найден в пробитой ночью небольшой дыре на высоте 2/3 от низа ограждения. Это было неудобным, так как требовалась лестница, чтобы иметь возможность прицеливаться через это отверстие. Неудобство состояло ещё и в том, что автомат приходилось держать одной рукой за боевую рукоять, второй же точкой упора была металлическая ступень лестницы, на которой приходилось стоять и удерживать равновесие второй. Стройка была объемной.

Единственным быстрым отходом был путь, пролегающий через всю площадку к КПП строящегося объекта, наводненного большим количеством рабочего персонала. Было опасение, что звук громких выстрелов привлечет к месту их произведения и, соответственно, к нам, рабочих и служащих, но, как оказалось, на подобное никто никогда не обращал внимания, даже если был поблизости.

Одежда наша соответствовала униформе окружающих, даже удалось приобрести точно такие же, как у местных строителей, робы, пластиковые каски и специальные сапоги. В результате сомнений не было, и волновал меня только мой, извечно нервирующий попутчик-водитель и он же, по совместительству, надсмотрщик. Пока я был занят наблюдением и находился почти на изготовке, он часто вынимал и поглаживал свой ТТ – неудивительно, вещь ему понравилась и доставляла эстетическое наслаждение – мужчина, есть мужчина! Но мне спокойствия эти действия не прибавляли. Иногда, исподтишка наблюдая за ним, мне казалось, что он не всегда полностью отдаёт себе отчёт, в чем участвует и что делает, хотя все опасные части мероприятий делать не хотел и отлынивал от них при первой возможности, а находить их он умел, чем, обнаружив это, я и начал позже пользоваться, чтобы иногда освобождаться от назойливого сообщника.

Если вдуматься, то выбор моего напарника был для Гусятинского непростым, но удачным и хорошо обдуманным. Он прекрасно знал моё отрицательное отношение к «блатному» обществу и вообще к криминальной среде. Мы пару раз говорили с Гришей по этому поводу, и он утверждал, что недолог век человека, который, будучи преступником, не любит преступный мир. Такое противоречие в самом себе я и сам не могу объяснить, но эта двойственность, чем дальше, тем сильнее укреплялась во мне. Разумеется, это ничего не оправдывает, даже если большинство людей, павших от моей руки, сами убийцы или заказчики, принесшие не меньше моего бед и печалей, и могущие ещё принести их в будущем… Если бы оно у них было.

Павел же был интеллигентен внешне, имел свою философию, не похожую на философию человека, полжизни вращавшегося в криминале, с неплохо поставленным произношением, говорящим без «мурки», и производящим приятное впечатление своими манерами и здоровым чувством юмора.

В принципе психология преступника немногим отличается от психологии обычного человека. Многое в мотивациях человека вообще объясняет желание испытать приятные ощущения, для многих этим становится адреналиновая зависимость. Выросших на преступлениях тянет не само действие и не только нажива, а адреналин и удовольствие от них. Со временем содеянное исполняется всё искуснее и искуснее и, в конце концов, начинает считаться им уже творчеством, если, конечно, человек, преступающий закон, не конченый отморозок, совершающий свои действия из злобы или невозможности удержать безусловные рефлексы, или наркоман, идущий на что угодно ради приобретения очередной дозы. Здесь я говорю о людях творческих, знающих свою границу, через которую они никогда не переступят, знающих и признавших свою стезю, и никогда с нее не сворачивающих.

Непросто выглядит и моральная сторона, ведь она должна соответствовать и выделять хорошие качества, затеняя отвратительные, на взгляд самого преступника, – то есть основную роль здесь играет оправдание своих поступков и образа жизни. Не скажу, что это какое-то колоссальное различие с другими людьми, ведь все без исключения оправдывают, и прежде всего перед самими собой, свои шаги и поступки. Если хотите, у каждого есть шкаф, причем далеко не с одним скелетом. Со временем, косточки перемешиваются, так и норовя вывалиться, заставив краснеть, оправдываться или отвечать перед тем, кто потребует ответа. И чем богаче и состоятельнее человек, чем выше его социальный статус или должность, тем больше «гора» костей, а то и шкафов. Если подходить гипотетически, то преступниками, то есть преступившими закон (либо как прыгун в длину, всего лишь чуть заступивший кончиком кроссовки на деревянную дощечку и тем самым потерявший попытку, либо как стайер, убежавший от законной черты на десятки километров), можно назвать всех, если нет – то только попавшихся.

Разумеется, каждый может «отважиться» на что-то своё, один – по необходимости, другие – по безвыходности, третьи – под воздействием количества алкоголя, или от скуки, или что бы проверить в себя, но тот, кто считает это своей работой, – по-настоящему клиент Уголовного кодекса, и имеет, по сравнению с «любителями», меньше оправданий перед законом. (Можно так же отметить, что, зачастую, «любители» получают более суровые приговоры, нежели «профессионалы» и это кроме шуток)…

Время неумолимо отсчитывало последние дни и часы человека, которого я совсем не знал, но чьё существование несло нам, как коллективу, так и каждому из «бригады», опасность. Наступило время манифестаций и расстрела Белого дома, которые чуть было не остановили весь процесс. Было невозможно попасть к этому офису на машине, а оружие через кордоны пронести необходимо. Никакие приведённые причины, вызванные уличными беспорядками, не могли успокоить или переубедить Гусятинского в невозможности что-либо предпринять. И всё же моя настойчивость тоже чего-то да стоила. Он сказал, что завтра всё решит, это вызвало очередное беспокойство, ведь перетаскивать «оборудование», отрабатывать и уходить в условиях наводнённости этого района представителями всевозможных силовых структур у Дома правительства и у офиса рядом с зоопарком придётся мне, а не какому-нибудь мифическому герою.

Каково же было моё удивление, когда я уже на следующий день держал удостоверение сотрудника какого-то управления МВД (впрочем, насколько оно было настоящее, не существенно) с моей фотографией. Фото я действительно ему давал, сейчас уже не припомню, зачем, но такого поворота и так быстро я не ожидал. Откуда такие возможности?! «Ксива» действовала убийственно на всех, кто ей интересовался, и я с большой сумкой, буквально набитой оружием, прошёл в необходимое мне место. Но как оказалось, можно было не рисковать, всё состоялось позже, в день, который ничего не предвещал.

Как всегда, а «революция» к тому времени закончилась, и «спасители демократии» расслабленно почивали на лаврах, мы подъехали, оставив машину «Opel Cadet Adam», чёрное спортивное купе, за два квартала. Надо отдать должное: Павел – отличный водитель, который прекрасно разбирался в автомобилях и всегда имел скоростные и красивые марки. Особую зависть вызывал Mersedes-Benz 126 с двигателем 5,6 литра. И дело не в том, что я не мог себе этого финансово позволить – я не имел права привлекать к себе внимание.

Одели робу сверху одежды, уже подойдя к месту, облегчённо выдохнули – строительство продвигалось полным ходом. Не прошло и часа, как подъехал тёмный Mersedes Benz 124, из него появился крепкий, красивый, молодой человек в длинном плаще, одетый в заправленный в брюки свитер. Волосы тёмно-русые, правильные черты лица, взгляд, выражавший уверенность не только в своих силах, но и своих поступках, подтверждаемую твёрдой походкой. Глядя на него, чувствовалось, что жизнь удалась.

Мурашки, пробежавшие по телу, заменились чувством свинцового спокойствия и, откуда-то, твёрдым пониманием того, что всё произойдёт сегодня. Начал готовиться не спеша, хотя и так был уже готов. Откопал короткоствольный, со складным прикладом автомат, упакованный в специальный брезентовый пакет, вынув из которого, вставил магазин, дослал патрон в патронник, поставил на предохранитель, хорошенько осмотрел строительную площадку, ничего подозрительного не заметил и взобрался на лесенку, периодически заглядывая в прорубленное окошко забора.

Послышался звук открывающейся двери подъезда, из него вышли и остановились три человека – «Удав» и двое из его окружения, вставшие по краям. Этих не зацеплю, а более никого не было… В голове белым мягким шумом таилась пустота, но где-то вдалеке слышался монолог. Кто-то еле слышно повторял и сам же отвечал: «Почему он должен умирать? – Потому что, если не он, то кто-то из наших!». Это было созвучно с воспитанным в армии чувством постоянной близости плеча сослуживца, с круговой ответственностью за товарищей и подчинённых, оно подстёгивало и здесь. Возможно, параллели, по соизмеримости удаления друг от друга, некорректны в этой ситуации, но если вдуматься, всё укладывается в одну фразу: «Наших бьют!».

Ничего личного – это было не то, потому что как бизнес эта работа никогда не воспринималась, иначе «валил» бы всех подряд, всегда и без разбора, набирая чужой кровью свой авторитет. Несколько же раз я упускал момент умышленно или вообще, отказывался по разным причинам, которые даже не пытался объяснить руководителям, понимая, что понят буду вряд ли. В результате, часто слышал, в особенности, от Григория, выговариваемое: «Вот если бы ты тогда и этого…» или «…Зря ты не стал стрелять, хрен с ними, с лохами, одним больше, одним меньше…».

Перекрыть сектор обстрела никто не мог, я отсёк два выстрела, и видимые до того в «амбразуру», сквозь прицел, голова и плечи исчезли – так выглядела смерть этого человека, оставшись в памяти всплёснутыми руками и слега задранной головой, обрамлённая кусками бетона забора, сквозь который последний миг и запечатлелся. Послышалась ругань и удаляющиеся шаги бега. В результате я был уверен и проверять не стал, меня больше беспокоило, куда смотрит Пашин ствол, а он смотрел в мою сторону, мои же руки, в свою очередь, направляли ещё дымившееся железо на его грудь. Сообщник был растерян и нервничал, ТТ быстро исчез за поясом, «отработанное» оружие полетело в траву рядом, на всякий случай разряженное и поставленное на предохранитель, с отсоединённым магазином. Мы не спеша прошли через КПП, отвечая на приветствие входивших строителей и улыбкой на оскал уставшей вахтёрши. Думаю, удалось затеряться среди десятков, а то и сотен проходящих мимо на обеденный перерыв и обратно.

Пять минут спустя Паша притормозил, и в мусорные баки полетели шмотки. В другом месте погибли каски и сапоги. Казалось, Павел был спокоен, но нервозность просачивалась через желание выглядеть совсем не интересующимся и будто не имеющим отношения к произошедшему, хотя и свербело любопытство. Рассказать было нечего, и я думал, говорить ли Грише о двух других молодых людях, стоящих рядом с убитым, или «забыть о них», потом понял, что придётся – узнает сам через «третьи руки». Будь что будет, а если не устраивает – пусть идёт и «косит» сам, или приказывает другим, кому без разницы, одного или троих. И вообще, настроение было хуже некуда – ведь не каждый день от твоей руки погибают люди. В этом круговороте беспричинно, потому что были рядом, гибли водители, друзья, родственники, просто пассажиры и случайные граждане и, конечно, соратники главных «целей». Война войной, но пусть из жизни уходят те, кто воюет, то есть те, кто смотрит друг на друга через прицел, совершенно точно зная – ответ может быть адекватный.

Друзья «Удава» не повезли его сами в больницу, но наняли частного извозчика, предполагая, что он не выживет, и час или более были потеряны. Перепуганный водитель привёз к ЦИТО уже холодный труп, где и бросил его в машине. Кстати, этому таксисту пришлось «отсидеть» некоторое время, но всё для него окончилось благополучно, после того, как следователю стало ясно о его и без того понятной непричастности. О жертвенности говорить не приходилось, но бизнес и долю погибшего, конечно, «попилили», как всегда и как везде.

Воистину, мы узнаём, кто наши друзья, только после своей смерти, и дай Бог, если это будет хотя бы один человек.

О похоронах, как всегда, помпезных, говорить не хочу, а о том, кто это сделал, товарищи покойного узнали от вдовы Григория через пять лет, отдыхая на побережье, разумеется, без каких-либо последствий. Оказывается, они все вместе начинали в конце 80-х, а после разошлись и собрали свои команды, но это уже совсем другая история.

Кроме «Удава», было ещё два человека, возглавлявших эту же группировку, я должен был заняться и ими, шеф торопил, хоть и был доволен – он мечтал «аннулировать» это бригаду в кратчайший срок, что и получилось. Это был уже конвейер, и кто будет очередным, не знал никто, а ведь мог быть и я, и Паша, и кто угодно.

* * *

Примерно в это же время, на одной из редких вечеринок в доме одного из моих друзей детства, которому я помог вернуть похищенное Дворманом, я познакомился с его шефом. Дмитрий Ческис знал об этой весёлой истории, и мы разговорились. В самый разгар, удачно разоткровенничавшись о планах компании (возглавляемой доктором Марком Волошиным, на тот период близким другом президента ЮАР, господина Манделы), грандиозность которых возбуждала, а отсутствие у них «защиты» – удивляло.

Оказалось, что ряд некрупных сделок затягивался, а одна, на сумму около 100 тысяч долларов, для «Марвола», а именно так называлась фирма, вообще оказалась невозвратной. Имеющимися контактами с силовыми структурами для решения этих вопросов не пользовались, а понятие «крыша» у Марка Волошина пока отсутствовало. В тот день и была заброшена удочка с предложением о помощи. Дмитрий взял на обдумывании пару дней, по прошествии которых я имел краткий разговор с верхушкой компании. Заинтересованность в наших возможностях и предоставляемых гарантиях вылилась в предварительное согласие – остальное мне, с моей загруженностью, было не интересно. Поставив в курс Григория, обрисовав ему подробно всю ситуацию, описав психологические портреты и указав на подводные камни (давление на них могло впоследствии пригодиться), договорился об официальной встрече с руководством «Марвола», которую и устроил с «Сильвестром», Ананьевским, «Осей» и «Северным» и ещё одним человеком, за что получил на долгое время приличный процент, приходящий в «профсоюз» от чистой прибыли этой «дружбы». Забегая вперед, скажу, что не раз встречался с их представителями, дабы оказывать разного рода помощь. Следующее моё дело, как потом и ещё одно, было частично связано с этой темой.

Не прошло и двух дней, а у нас была уже другая задача. Три человека из той же группировки – Лёня Терехов, «Стас», и Костя «Чеснок» – составляли костяк неплохо стоящей и тоже «Медведовской» бригады, по слухам, чувствующей себя гораздо лучше нашей, параллельной. Гусятинский сам ездил со своим водителем «Полпорции», показывая места обитания и предполагаемого появления, осталось выбрать и действовать. Мы занялись Стасом и «Чесноком», и если маломощный направленный взрыв у подъезда дамы сердца Кости на одной из Хуторских улиц лишь слегка контузил и сильно напугал его, то второму повезло меньше.

Гражданин Израиля доктор Марк Волошин. Друг президента ЮАР Ненсела Манделлы, имевший, в общем-то, благие намерения и перспективный крупный бизнес. Коррупция и криминал – те гири, что утопят любого!

Арсенал в моём схроне продолжал расти неумолимо, единственный минус – я не получал то, что заказывал, а то, что собиралось, было не всегда с нужными ТТХ, и не всегда хорошего качества и состояния. Скажем, в своё время я отказался от произведённых в Чечне «БОРЗов» и так известных ныне «АГРАМ-2000» и вообще по многим причинам увлёкся мелкокалиберной техникой, хотя она-то менее всего подходила тогдашним целям и задачам… Но! Это точка зрения человека, не верящего в свои силы и привыкшего лупить из пушки по воробью. По-моему, расстояние в 20–40 метров для длинноствольного пистолета калибра 5,6 мм, и 120 метров для винтовки того же калибра очень даже приемлемо. С другой стороны, если цель в движении, в машине, за стеклом, одета по-зимнему или дальше 100 метров, да ещё при неважной погоде с порывистым ветром, то лучше положиться на более сильный патрон и более длинный ствол. Это доказал хороший выстрел из мелкокалиберного «Рюггера» с 80 метров, но из-за слабой мощности патрона даже не пробивший лобовое стекло «Вольво», а растёкшийся по нему, оставив лишь трещину и всего лишь напугав человека, чего, в принципе, было достаточно. Я не видел смысла в этом покушении, но, что бы показать человеку, что я отработал, выстрелил не по стоящему открыто, что было бы для него смертельно, а по уже севшему в машину, под защиту стёкол. Это был период последней, хотя и самой продолжительной из всех наших войн – с «измайловскими». При желании можно было перестрелять многих, и некоторых я пугал, чтобы слух о моей стрельбе через третьих лиц доходил до моего начальства. Это должны помнить «Тимоха» у кинотеатра «Пушкинский», и «Павлик» у кафе на Щёлковском шоссе, в один из его дней рождения и, конечно, сразу несколько человек у «своей», скрытой от посторонних глаз столовой, во дворе кинотеатра им. Моссовета у Преображенской площади – тогда несильный взрыв безоболочного, дистанционно управляемого устройства разметал большой сугроб, выбив взрывной волной несколько стёкол в кафешке. Парни перепугались, что неудивительно, и, забежав обратно, вышли лишь по приезду милиции. Думаю, что я сделал бы то же самое на их месте.

Этот снимок, зафиксировавший бытовую сцену – проводы на курорт жен и родственников в Сочи близкими «Аксёна» (Сергей Аксенов): «Курноса», «Костаса», «Крота», о котором автор узнал из телефонных переговоров за неделю, явился прямым доказательством, для «главшпанов» не выполненного их приказа «валить всех». Один снимок – один выстрел, по времени это одно и то же… Кстати, у этих ребят был выработан свой шифр, больше никогда не встречавшийся за все время прослушивания телефонных переговоров. «Курнос» звучал, как «Кукурнокус»; «Тимоха», на снимке его нет – «Кутимокус»; «Крот» – «Кукротус». Это может показаться простым, но когда вся речь состоит из такой белиберды, ценность информации теряется, поскольку сразу понятным остается маленький ее массив.

Можно было сделать многое и у одного из корпусов гостиничного комплекса «Измайловский». «База» – так называлось место на первом этаже среди своих. Три месяца мы снимали, отслеживали посещение этой точки с разных мест, в том числе и через стекло одного из номеров корпуса, стоящего рядом, из которого и предполагалось вести огонь в известном случае. Удобных моментов, крупных встреч было масса, но они не использовались из-за одной-единственной причины: мне было дано указание только по одному человеку – «Аксёну». А общая тенденция «убирать окружающих лиц» – не для меня. (Причина происходящего была в столкновении двух личностей – только что упомянутой и «Культика». Видимо, места в Москве для них обоих одновременно было мало). До сих пор слышу слова Григория о неправильном тогда выборе оружия, но он не хотел понять, что стрелять в потоке машин более мощным патроном – значит стрелять не точечно, а насквозь, по всем проезжающим, хотя, по-своему, возможно, страшась этого человека, он был прав. Но если Господь посчитал нужным сохранить эту жизнь, то вправе ли я, человечишка, даже думать: «А если бы …?»

«Стас». 1993 год

После двух часов езды подъехали к высокому каменному забору. Ворота открылись, и мы оказались в довольно просторном дворе двухэтажного здания из белого силикатного кирпича свежей постройки, продуманной, с несколькими выходами, одетыми в металлические двери, полностью обустроенном и находящемся уже, несмотря на привередливость приёмки, в эксплуатации. Эксклюзивность отделки блистала не во всех комнатах, лишь в тех, где часто были хозяин и супруга: спальня, кабинет, кухня, зал, ванные. В остальных – просто и аккуратно. Особенно интересен был зал – каминная стена и камин которого полностью выложены из малахита, с соответствующей отделкой «под золото». Мраморный, с гранитными вставками пол, всё оттенённое зеркалами, – оставило впечатление, но не память об остальных мелочах. Мой камуфляж и «каркараны»[38] на высокой шнуровке, были явно «не в тему», но ничего не испортив, пригодились позже.

По всей видимости, это была очередная реклама возможностей, но не очень сильно подействовавшая. После чая, откланявшись хозяйке, мы продолжили путь. Кстати, соседями оказались братья Пылёвы – их дома были практичнее и, соответственно, поскромнее. Пока поскромнее, при живом ещё Григории, а именно в его жилище мы находились. Через 40 минут, переехав в конце пути железнодорожный переезд, остановились у лесного массива, дальше путь был пешком, около двух километров. Гриша ориентировался удивительно легко – подумалось, что, должно быть, для него это знакомая местность.

У каждого в удобном для него месте был пистолет, хотя лично я в неизвестные поездки, особенно на природу или дачу, всегда брал второй, хорошо спрятанный. Это был уже видавший виды ПМ Левона, о котором никто не знал. Отдав первый, скажем, при лазании по дереву, можно было легко проверить намерения попутчиков, а заодно показать своё доверие им. Всегда срабатывало, и всегда на все сто.

На сей раз вышли на опушку леса, вдали, метрах в трехстах, виднелся посёлочек, открывающийся редким для того времени большим красным кирпичным домом с дорогой крышей и рядом с деревянным строением, похожим на баню. Указывая именно на них, Гусятинский дал понять, что это дача Стаса, а как он сам выглядел, ещё предстояло узнать. За пару часов я обошёл всё вокруг, где бегом, где, залезая на деревья, промок и измотался, передвигаясь по пересеченной местности. Парни со мной, естественно, не пошли. Для окончательного мнения необходимо было понять, как это выглядит в сумерки и ночью. Забравшись на развесистую ель и найдя там удобное место из веток для наблюдательного пункта, стал дожидаться заката.

Усевшись так, чтобы не затекли ноги, постарался думать о чём-то приятном. Вспоминалось, как полгода назад или чуть больше, в одном офисе, не то чтобы познакомился, а просто поговорил с одной юной особой.

Её лицо, обрамлённое светловолосой чёлкой и двумя косичками, никак не выходило из головы. Разница в возрасте была ощутимая, но меньше десяти лет. Что-то в ней притянуло и не отпускало. Не особенно поначалу придав этому значение, несколько позже снова увидел её, что-то «бзынькнуло» в сознании – почему бы нет? Спросив, словно между делом, когда она свободна и не откажется ли от предложения посетить какой-нибудь ресторан или что-нибудь на её вкус, получил утвердительный ответ и – надо же! – совершенно обворожившую меня улыбку. Я смог позвонить не сразу, а лишь недели через две, не имея достаточного времени для ухаживания (а по-другому не интересно), хотя серьёзных отношений побаивался – не для моей жизни, а именно на них и указывала интуиция.

Задачи, которые ставил Григорий, были часто нереальными, в основном из-за им разрабатываемых фантастических планов. Много я потратил сил, что бы победить эту, необоснованную фельдмаршальскую самоуверенность, пока он понял, что гораздо лучше мои, уже приведенные в действие планы, выставлять как свои перед «Иванычем», нежели настаивать на исполнение им придуманных. Зачем-то ему это было нужно, а мне, в общем-то, безразлично.

Одно, не совсем удачное мероприятие, проведённое мною по просьбе «Сильвестра», но в пожарном порядке и по чужому плану, принесло мне повышение рейтинга, «жигули» белого цвета 2107 – первую в моей жизни машину – и небольшую сумму в денежном эквиваленте. Позже я просил не привлекать меня на подобное, потому что откровенно считаю самым лучшим экспромтом тот, что был заранее подготовлен и, конечно, лично. А потом нужно чётко понимать, что «влезая» в чужую кухню, очень просто выйти из неё «вперёд ногами».

Однако Тимофееву («Сильвестру») всё понравилось, и он даже просил Гришу познакомить его со снайпером, но пока я отпирался, зная, что моё желание не встречаться совпадает с Гришиным, который боялся «потерять» меня, но получалось это недолго, «авторитет» не любил ждать…

Сидя на дереве, удобно расположившись, изредка посматривая в подаренный Ананьевским бинокль фирмы «Swarovski», только дарственной надписи не хватало[39]. Я же всё продолжал вспоминать, с приятным ощущением теплоты, первый поход в ресторан, состоявшийся через два с половиной месяца после знакомства с обладательницей золотых косичек. Предваряющая его попытка оказалась не совсем удачной. И вот почему я потерпел фиаско. Учась управлять подаренными «Сильвестром» жигулями, уже напичканными магнитофонами, стеклоподъёмниками, деревянным рулём и так далее – всё как положено у новичков, – договорившись с мадмуазель, я мчался, как заправский чайник, по середине трамвайного пути в предвкушении вечера, но, как назло, забыл документы дома. К сожалению, обнаружил это не я, а представитель подвижного поста ГАИ, остановившего меня буквально в ста метрах от заветного дома. Откупиться, как ни странно, не удалось, видно, из-за отсутствия пока ещё опыта, и оставив паспорт на очередную фамилию, уже не помню, какую, я рванул за документами, а позвонить было некуда, ведь договаривались мы по рабочему телефону – мобильные тогда были редкостью, и первый появился у меня только через полгода. В результате, опоздал я на 40 минут. Прождав ещё полтора часа на оговоренном месте и утеревшись от «пощёчины», немного пожалел о потерянном времени – ведь следующий раз вряд ли получится скоро.

Оказывается, подождав 20 минут, она ответила на звонок кому-то другому и согласилась на встречу с ним. Заинтересованность во мне равная нулю, кажется, налицо, но этот издевательский рассказ прозвучал из её уст гораздо позже, через несколько лет. На первом же удачном свидании, мы наслаждались живой классической музыкой в бывшем тогда итальянским рестораном, в гостинице «Олимпик Плаза». Вечер явно удался, красное вино и капучино были хорошей прелюдией лёгкого и пугливого поцелуя при прощании около её подъезда. После этого было ещё несколько свиданий, в конце концов, растопивших цветами, «Сангрией» и, смею надеяться, хоть какой-то моей привлекательностью и моих ухаживаний сердце юной музы. Не помню уже, кем я представился, важно другое – я был влюблён и, кажется, навсегда, а раз так, и она согласится стать спутницей моего непривлекательного существования, то врать мне придётся постоянно и до скончания дней.

В моей жизни это поменяло многое, и, прежде всего – отношение к самой, пардон за тавтологию, жизни. О таких мелочах, как, скажем, забывчивость убрать пистолет из-под подушки, а потом долгие объяснения, что это и зачем, я и не упоминаю…

Примерно всё было понятно. Слезая с дерева, подумалось: пойти бы сейчас в другую сторону и потеряться, появившись лишь спустя лет десять, а то и позже. Но что дальше? НЕВОЗМОЖНО! И точка.

Приятно было идти через ночной лес. Он, живущий до и после моего прохождения, затихал, прислушиваясь к каждому моему шагу, но стоило замереть на 2–3 минуты, и местные обитатели начинали копошиться. При ухудшении видимости утончался слух, и скоро я услышал работающий двигатель или, точнее, фыркающий своеобразно глушитель. Жизнь не давала передышек и не соглашалась на перемирия. Чётко понимал, что многое зависит от меня, но последствия всё же пугали.

Если бы происходящее влияло только на мою судьбу, я бы не задумывался и, вполне может быть, начал бы с того, что застрелил этих двоих, праздно болтающих с моим пистолетом в кармане: Павла и Григория. Вряд ли бы это что-нибудь дало, да и вряд ли окончилось бы этим. Я был несвободен – почти раб, с мнением которого считались и неплохо обеспечивали. Но к этому примешивались скрытность жизни, риск, неясность понимания чужих мотиваций, куча запретов и совершенный безпросвет на неизвестное многолетие вперед, а может, и на всю жизнь. Если она не оборвется в каком-нибудь лесу…

Вынув неизвестный находящимся в машине ПМ, постучал им в окошко – пусть знают, о том, что я всё продумываю наперёд и всегда имею запасной вариант, – и полез греться по дороге в «берлогу» – дома у меня не было уже два года. Усиленно держась за семью, я всё дальше от нее удалялся и где-то, в глубине души, был этому рад. Чем дальше от меня, тем безопасней для них. Я не имею права на семью! Но оставалось понять, на что же всё-таки имею – неужели только на выстрелы и на выбор места для его производства? Хотя и это уже было немало. Со временем я мог выбрать любую цель, настолько любую, что мог назначить на ее место Григория, нужно было только дождаться момента. До этого осталось не так долго.

Старательно терпя в ожидании, с уверенностью, что время расставит всё на свои места, и когда-нибудь путь к своей настоящей свободе я расчищу всего одной пулей, видя сквозь прицел одного человека, усилиями которого и, разумеется, своей слабостью, стал тем, кем стал. Так будущий «Лёша-Солдат» приближался к точке, на которую возлагались надежды, но сбыться которым суждено было лишь наполовину…

Стас приезжал на субботу – воскресенье. Они с супругой оказались любителями конных прогулок. После нескольких пар выходных мы застали их за излюбленным занятием. С дерева был очень удачный вид, просматривалась вся тропинка, и теперь стало понятно, откуда на ней появлялись следы лошадиных копыт. Посмотрев путь следования по отпечаткам, я увидел, что есть много мест для нападения по ходу движения, но все они были близки от тропинки. Всё, что я знал о повадках лошадей, было вычитано из книг, а потому было подозрение, что чуткое животное, скорее всего, сведёт фактор неожиданности на нет, чего допускать не хотелось, поэтому точка на дереве была наиболее выгодна, правда, присутствие женщины всё портило своей близостью – не хотелось её зацепить, ведь ночь не была лунною и звёздною, и видны были лишь силуэты. АК 74 – машина надёжная, но невооружённое человеческое зрение делало её почти бесполезной с точки зрения ювелирного выстрела в такой темноте. Время было упущено, вблизи жена случайно заслоняла от нас мужа, а когда положение исправилось, было уже поздно.

Всё, что нам оставалось – «попытать счастья» около дома, иначе Григорий не понял бы, почему мы уже какие выходные подряд безрезультатно проводим на природе. И так приходилось выслушивать многое, выжидая конец его агрессии. После чего следовали чуть ли не мольбы и увещевания. Я всё понимал, судя по его объяснениям, могло быть действительно поздно.

Пашу он принимал либо после меня, либо до. Мы не сталкивались почти никогда. По всей видимости, мои оправдания находили подтверждение и в словах «соратника», а посему, доверие ко мне увеличивалось и крепло – это приближало неумолимо день, когда я должен был остаться один, но то был всего лишь ещё один шаг к свободе…

Мы, почти на корточках, приближались к дому, в бане горел свет, и труба дымила, давая понять о готовящейся парилке. Во дворе стояла чужая машина, и, похоже, Лёни – третьего, кого, по словам Гусятинского, нужно было убирать следующим. Это был шанс, но я решил им не пользоваться, подарив ему жизнь, которая, впрочем, оборвалась через 15 лет. Пускай существует очерёдность, а не случайная удача. Решив стрелять в первого из них, кто появится, и очень хотелось, чтобы это был не всадник, сопровождаемый женой час назад. Женщина, хоть это и не моё дело, показалась мне красивой, а их прямые спины при элегантной посадке на грациозных животных, удаляющиеся от моего взгляда через прицел, до сих пор оставались в памяти.

Нет! Я совершенно не хотел нарушить, возможно, идиллию семейной жизни, а о Леониде я не знал, кроме его дома и мест появления, ничего. Не видел его жену. Но оба они такие же, как мы, выбравшие свою судьбу, отличающиеся только положением и состоятельностью. По уверениям Григория, я повторюсь еще раз, наши «бригады» находились в состоянии войны, и излишнее благородство, с точки зрения информации, которую он мне предоставил, могло привести только к лишним нашим потерям. Но, когда я узнал настоящую причину от Андрея Пылёва через полтора года, очень пожалел, что не промазал. Вот она: эта междоусобица горела лишь в душе Гусятинского, управляемая старыми обидами, одна из них – пощёчина при конфликте, произошедшем несколько лет назад, на которую он не посмел тогда ответить, при всех спасовав.

Тогда сплочённый коллектив: «Удав», Стас, Лёня, Лёня «Пантелей», Вадим, Костя, «Чеснок», Григорий, братья Пылёвы и ещё несколько человек, рангом пониже, решили разойтись и создать свои бригады. Ссора произошла из-за неравности полномочий, соответственно, и делёжке материальных средств. Гриша был менее уважаемым, чем вышеперечисленные, и, конечно, проявил недовольство. Его будущее возвышение обусловилось желанием братьев выставить впереди себя буфер на случай возможного возникновения в перспективе «форс-мажора», который мог бы повлечь охоту за «главарём». Одного они не учли – что этот «главарь» может, в скором времени, сойтись на короткой ноге с «Сильвестром» и, почувствовав свою силу, станет диктовать им свои условия, а впоследствии возымеет желание и вовсе убрать их со своего пути.

В день же внутрибригадных разборок, при разговоре на повышенных тонах, «Удав», понимая ничтожность нашего будущего «главшпана», швырнул в него пробкой от пива, а Стас через некоторое время отвесил пощёчину. Остальные просто посмеялись, все, кроме дальновидных братьев Пылёвых, старательно тушивших воспламенившиеся отношения. В тот день это удалось, оставив далеко в глубине неизлечимую рану, зашиванием которой я и занимался, устраняя по одиночке бывших обидчиков. Один нюанс – я то этого не знал.

Гусятинский был неглупым человеком, хоть и не факт, что понимал, зачем его возвышают, а просто воспользовался шансом. Как и большинство несмелых, жадных до денег и власти людей, наверняка полагал, что всё происходящее базируется на его качествах и заслугах. Думаю также, что он воспользовался знакомым ему административным ресурсом и либо восстановил, либо никогда не терял связи с «конторой» (КГБ), или «она» с ним, чем обеспечил себе, по его мнению, некоторую безопасность и неприкасаемость внутри и снаружи «организации». Как раз в это время сыграли свою роль его знакомства по спортивному троеборью, с тем же «Культиком» (Ананьевским), и вот он уже «близкий» «Иваныча», со всеми вытекающими последствиями.

Время мстить пришло, несколько слов об этом новому крёстному отцу, как о врагах, и поддержка с одобрением получена. Одним выстрелом – двух зайцев!..

Скрипнула дверь, и две тени переместились из большого дома к бане, дверь которой захлопнулась. Мы вышли из укрытия в темноте и забрались в ветвистый кустарник, находящийся метрах в 40 от светившегося окна бани. Я – спереди, Павел – чуть позади справа, с неизменным ТТ. Попутчик был подслеповат, машину водил в очках, для его пистолета и этого расстояния, тем более в темноте, попадание в цель было, в принципе, невозможно. Тогда для чего же? Согласитесь, вопрос в такой ситуации более чем справедливый и нервирующий.

До моего выстрела меня это не беспокоило, а потом… Вот потом и посмотрим. Направив ствол в довольно большую прорезь меж занавесок в окне, и приблизительно прицелившись, поджидая, пока появится чьё-нибудь тело, постороннего быть не могло – либо Лёня, либо Стас. Снял автомат с предохранителя и… мелькнул Стас. Первый раз стрелять не стал, второй раз – он же, опять тишина, и здесь решил уже стрелять точно, в любого из них, кто сейчас появится. Через несколько минут сначала быстро появился самовар, потом кисти рук, потом предплечье, мой палец, поглаживающий спусковой крючок, плавно начал давить на спуск, и при появлении средней части тела, «отсёк двойку» [40]. Человек исчез так же быстро, как и я повернулся в сторону Павла, несколько отойдя в сторону. Мой помощник стоял как вкопанный, и, как я понял, ждал команды. Думать некогда, скорее, опасность исходила от промедления, нежели от его пистолета, тем более курок у ТТ не был взведён[41]. Оружие бросать я не стал, чтобы уравновесить наши шансы против друг друга, на всякий случай, конечно.

Мы рванули, бежать было полтора-два километра по тёмному лесу и, желательно, не по дорожкам, чтоб не оставлять следов. За спину я был спокоен, ибо всё прочитал на Пашином лице. Мысль работала лихорадочно, но ум так же надёжно принимал решения, как и пальцы в перчатках сжимали рукоять и цевьё автомата. Давая напарнику не отставать, приблизился к ждавшему на обочине Мерседес-Бенсу болотного цвета с «Полпорции» за рулем (Сергей – водитель Григория, которого мы вынуждены были взять в приказном порядке, очень меня повеселило обстоятельство появления этого автомобиля через несколько месяцев у молодой супруги Григория, учитывая участие машины в покушении на убийство – то ли жадность, то ли глупость, скорее, и то и другое в одном лице). Разумеется, занял я самое безопасное в этой ситуации место на заднем пассажирском сидении, чем раздосадовал подоспевшего «Пашу». Серёга улыбнулся («Полпорции», убит по указанию О. Пылёва «климовскими» из-за неблагонадёжности в одном из лесов Подмосковья, примерно в 1996 году), я сказал утвердительно: «Порядок», – и через 30 минут мы были на даче у Гусятинского, занимаясь упаковкой «стволов», вместе с припасённым на всякий случай РПГ-18, в колодец. Завтра вечером – на доклад, который трудами организационных способностей «Северного» должен был стать очередным его фурором. Для этого он подтянул нас на спортивное мероприятие, где обычно собирались несколько дружественных «бригад».

Сегодняшний зал располагался в районе «Лосиного острова» – для минифутбола с деревянным полом и высоченными потолками и стенами, обвешанными сетками для безопасности огромных окон. Одним словом, всё в лучших советских традициях. Здесь отрабатывались чувство локтя и борцовский дух. Нередко ломались кости и получались сотрясения мозга. Состязание называлось «баскетбол с правилами регби». Смысл в следующем: пока ты без мяча, правила действуют, но стоит лишь им завладеть, как включалось полное бесправие. Исключались лишь всевозможные удары, толчки руками, подножки, броски и удушения. Любое воздействие корпусом, обхваты – только приветствовались. В такой игре не дай Бог попасть на борбуна-классика или «греко-рима» – силы явно не равные, а бить нельзя, хоть зрения лишай. Но эти увальни, хоть и быстрые, как молнии, на коротких дистанциях, как почти все большие люди, были добродушными – лишь только мяч покидал твои руки, объятия разжимались, вместе с расплывающейся, добро-издевательской, улыбкой. Цель – попасть в кольцо баскетбольным мячом, и делать это можно было любой частью тела. Иногда получалась куча мала, с мелькающими частями тела, руганью и истерическим хохотом. Выплеск адреналина бешеный. Наши «главшпаны» играли редко, зато «Культик» и «Ося» – в первых рядах. После нескольких раз, я со своими 85 килограммами, при росте 185 см, хоть быстрый и юркий, но лёгкий, часто подвергался нападениям, уже успев отдать мяч, или бросив в сторону кольца. Этих игр вполне хватило, а после смены «рода занятий» и вовсе посчитал это лишним.

Обсуждение вопросов происходило на трибунах, где под общий гвалт не то что кто-то мог подслушать, но и друг друга-то было слышно неважно. Выйдя в фойе и в двух-трёх словах обговорив всё случившееся на даче Стаса, ответив на массу вопросов, я оставил Пашу с Григорием довыяснять полную картину, а сам пошёл, по просьбе Ананьевского, в сторону его автомобиля, конечно, получив одобрительный кивок шефа. Разговор касался перспектив вообще, а закончился предложением прокатиться и познакомиться с человеком, очень желавшим встретиться – как оказалось по пути, с «Сильвестром». Разумеется, я согласился, при этом получив неожиданную премию в десять тысяч долларов – на тот период сумма, составляющая три моих оклада. Правда, после я сделал вид, что хотел отдать её Гусятинскому, давая тем самым понять, что завишу только от него, и в денежном отношении тоже, но тот успокоил, сказав, что в этих деньгах есть и его доля.

Тимофеев Сергей Иванович – «Сильвестр», «Иваныч», для многих «живой бог», для еще большего количества – тень Тонатоса, языческого бога смерти

Подъехав на Арбат в самый большой ресторан Европы, вошли в здание, но направились не в зал, где был небольшой банкет, а в казино рядом, выбрали место, и Сергей ушёл, появившись, через несколько минут со среднего роста человеком с живым и внимательным взглядом. Казалось, он совершенно расслаблен внешне, но комок, собранный внутри – один оголённый нерв, держащий всё под контролем и, прежде всего, самого себя. Спортивен и подтянут, хорошо и аккуратно одет, быстро движущийся и уверенно говорящий – «Иваныч» («Сильвестр»). Во время нашего прохода через рамку металлодетектора сигнализатор произвёл противную металлическую симфонию, чем вызвал напряжение охраны, которая быстро успокоилась, узнав вошедших.

«Иваныч» больше слушал, потом поинтересовался, не хочу ли я к нему, если, конечно, Григорий будет не против (вообще-то считалось некорректным задавать подобные вопросы через голову людям, находящимся в чужом подчинении, это было не исключением и для моего собеседника, поэтому я воспринял его слова как некоторую проверку). От прямого ответа я ушёл, дав понять, что не мне решать, но всегда готов выполнить любую его просьбу. Его рука передала откуда-то взявшуюся коробку, и я услышал примерно следующую фразу: «Говорят, на тебя можно положиться, если что нужно, или ещё что-нибудь появится, – не стесняйся, жду». Вот последнее «жду» было не совсем понятным и напрягало, ведь почти все мои проблемы должен был решать Григорий, но кто поймёт этих хитрых ребят.

Такое отношение к себе даже льстило, но, при любом раскладе, вставать под его крыло напрямую не хотелось и даже пугало. Уже после, закрывая коробку с отливающим блеском стали ТТ, совсем новым, поймал себя на мысли, что на время забылся, забыл, кто я, и купался в своём глупом тщеславии, возомнив себя в криминальной элите. Как мало нужно человеку для того, чтобы, пусть и на время, стать совершенно другим по мировоззрению, а ведь закрепи это, усиленно поддерживай – и вот вам готовая «торпеда»[42], пусть даже одноразовая.

И… останки «живого бога»

Подняв голову, рассмотрел Тимофеева («Сильвестра»), проходящего через рамку, которая так же среагировала, как и по приходу, он повернулся, и мы встретились понимающими улыбками – это была первая из двух встреч с сильной и легендарной личностью. Думаю, конечной целью было становление его как сильного мира сего, возможно, в правительстве, но скорее – в Государственной думе. Хотел ли он стать «вором в законе»? Не думаю. Да и нужно ли было ему это? Не знаю, каково было отношение к нему представителей этой «корпорации», слишком многих из неё он отправил на тот свет, что вряд ли могло быть прощено. Вопрос скорее в другом: шёл ли он сам, или его «вели»? Ответив на него, мы сможем понять конечные цели.

Разницы

«Сильвестр» (Сергей Тимофеев, «Иваныч») и «Отарик» (Отари Квантришвилли, «Шерхан») были разными людьми, но задачи ставили себе одинаковые. К конечному пункту такие люди одновременно прийти не могли, и если и шли, то в одиночку, второго места не было. В любом случае, когда-нибудь их пути бы пересеклись, после чего движение мог продолжать только один. Но досталось всё третьему, немного чего из себя на тот период представляющему – господину Березовскому, который, впрочем, пройдя все смертельные препоны и гениально обойдя все ловушки, достиг заветного, но удержаться не смог.

Вообще, есть существенное отличие, на первый взгляд в чем-то схожих понятиях, конечно, с точки зрения обычных людей одинаковых: «вор в законе» и «авторитет». С позиции же криминального мира, с учетом развития мировоззрения, – вещи настолько разные, что можно назвать их почти антагонистами. «Авторитет» может оказаться на своём месте в апогее своей карьеры или случайно, – скажем, из-за гибели окружавших его товарищей, из-за симпатий вышестоящего «крёстного отца», обратившего на него внимание из-за преданности или честности, впрочем, без учёта других качеств, которых и вовсе нет. Он может стать полководцем, ничего не понимая ни в стратегии, ни в тактике, лишь будучи злобным и подозрительным, уничтожая всё и вся, не только на своём пути, но и вокруг. Своей высоты он часто добивается, скорее, заслугами подчинённого ему коллектива, где основная цель достигается почти всегда убийствами. «Авторитет» не пользуется такой популярностью среди «настоящей» криминальной среды, воспитанной в лагерях и тюрьмах. А этих людей тоже надо разделять со спортсменами и другими составляющими основной части «бригад», как правило, никогда не сидевших. Такие люди, появившись у руля именно стечением обстоятельств, даже не имеют понятия об обязанностях и ответственности, которую возлагают на себя «воры», а сталкиваясь с этим, даже не всегда могут понять, о чём речь. Зачастую решение ими судьбы человека не носит характера скрупулёзного разбирательства в каждой мелочи, а рассматривается лишь как один поступок, и совсем не важно, кто или что послужили причиной сего деяния – наказание быстрое и часто жестокое, причём налагающее отпечаток на всю оставшуюся жизнь и не ведающее реабилитации.

У «королей» «настоящего» преступного мира, «воспитавшихся» в тюрьме и имеющих совершенно иную субкультуру, обычно, впитывающуюся с малолетства, идущих долгим, кропотливым, очень трудным путём в лагерях, всегда, без исключения, через карцера, лишения, боль и часто унижение, как мировоззрение, так и карьера, складывается совсем по-иному. В ней почти всё зависит от самого человека, от его терпения, целеустремлённости и желания понимать то, что он делает и куда стремится. Их так и называют – «стремяги»[43] постоянно доказывает свою приверженность воровским понятиям, ….), и это только начальный шаг, которых будут ещё сотни на пути к заветной «короне». По этой дороге очень тяжело шествовать почти всегда в одиночку, проходя грандиозные проверки как на свободе, так и в заключении. Со временем собираются товарищи, которых этот человек знает гораздо ближе, чем собственную жену, если такая есть, в правильном смысле этого слова, ведь в тюрьме человек проводит в замкнутом помещении 24 часа по несколько месяцев, а то и лет с одними и теми же людьми. С тем, с кем «ломает» кусок хлеба, он должен идти до конца, вплоть до смерти или страшного испытания тела и духа, справедливо ожидая такого же ответа с его стороны.

За «дубком»[44] проверяется характер человека, при минимальном количестве пищи, где и чай – бесценная редкость. Скажем, вновь появившемуся человеку предлагается несколько нарезанных кусков чего-нибудь, но нарезанных неравными долями, достойный и уважающий себя начнёт с меньших и остановится, скорее, на одном, просто оказав уважение, будет терпеть голод, но никогда не позарится на больший и на большее. «Авторитет» же вряд ли придаёт большое значение столу и делению пищи. Он не лучший среди равных, а просто главный – «вершитель судеб», хранитель тайн и главный распорядитель кошелька.

«Вор в законе», или «Идущий впереди», как ни странно это сочетание, никогда не пойдёт ни на какой сговор с властью, единственное, что возможно – принятые сообща в этой «корпорации» компромиссы, где порой тяжело определить, кто больше выигрывает. Но при разности интересов, заинтересованность очевидна. И, разумеется, будучи умными людьми (глупый и неинтеллектуальный просто не сможет подняться до такого уровня), эти компромиссы соответствуют не только необходимости, но и духу сегодняшнего времени. К примеру, если в вину себе подобного лет 30 назад могли вменить наличие телефона в квартире, которую снимали для «вора»[45], то представить сегодняшнего лидера без трубки мобильного телефона невозможно. То же касается и жён, и семьи вообще. Ведь запрет на них ранее был не из-за принципа, а из-за опасения давления и шантажа на близких людей со стороны тогдашних правоохранительных органов.

Сегодняшний претендент на «корону», предлагая полюбившейся женщине руку и сердце, так же и с целью продолжения рода, не только понимает сам совершенно чётко, но и объясняет своей суженой, что в случае ситуации, когда на одной чаше весов будет семья, а на другой – правильный выбор, он обязан выбрать последнее, предпочтя честь своим чувствам. Думаю у «авторитета» ни таких мыслей, а часто и выбора просто нет, хотя как раз в его-то случае опасность семье часто угрожает, и в основном в виде гибели от случайных пуль, направленных в главу семейства.

Основная из главных целей «авторитета» – это власть, но власть не подобная имеющейся у «вора в законе», но всеобъемлющая, та, к пониманию которой мы все привыкли. Его интересуют, в конечном итоге, депутатские полномочия и все возможности, вытекающие из этого. Человек же, проведший полжизни в тюрьмах и лагерях, считает неприемлемым не только любую уступку от власти, но и, тем более, вхождение в неё, хотя может пользоваться услугами власть имущих и сильных мира сего в своих и «братвы»[46] интересах.

«Авторитет», как правило, до того, как стать таковым, в редких случаях имеет судимость, но имеет все шансы «угреться» (попасть в тюрьму и получить срок) на полную катушку после – отсюда и боязнь, заставляющая устранять все возможные источники информации. «Вор в законе» тюрьмы не боится и считает её «домом родным» (это звучит в каждом письменном документе, обращенном к «братве» – «мир дому нашему общему…», то есть тюрьме, лагерю), он обладает властью как «там», так и на воле, когда просто авторитетный человек теряет её при попадании в лагерь, мало того, может иметь большие неприятности, если за него не замолвят словечко те же «воры», имеющие с ним отношения до ареста и считающие такое заступничество необходимым[47].

При убийстве одного из членов «корпорации» «воров в законе», действует непременное правило «вендетты», и при этом совершенно не важно, в каких отношениях погибший состоял с оставшимися в живых, исключение только в случае, если его смерть – это вердикт самих его коллег, принятый на общем «собрании».

«Авторитеты» же таких правил не придерживаются, и в самом лучшем, благородном случае исходят из принципа: «своего «не отдадим» и чужого «не нужно»». И уж если мстят, то только за друзей, товарищей, находящихся внутри своей бригады.

«Вор в законе» – это лучший среди равных, принимающий решения, которые являются аксиомой по всем вопросам, от коммерции (разумеется, здесь не обходится без разного рода консультаций) до разборок личного плана, таких, как драки, проступки, изъятие личного имущества и его возврат, и тому подобное. Люди из этой среды старой формации, просто находясь «на пенсии», завидной для любого Российского персонального пенсионера, продолжают прежние традиции. Новой формации, являясь уже сами бизнесменами, видоизменяют прежнее в соответствии с меняющимся современным миром. Но, естественно, если «вор в законе» строит свою жизнь, совершая поступки, исходя из мировоззрения, образовавшегося под воздействием субкультур лагерных традиций, то «авторитет» больше исходит из мировоззрения, база которой опирается на культуру и воспитание, присущие обычным гражданам.

Не берусь судить, кто лучше, кто хуже, во всяком стаде, сами знаете, кто есть, но уверяю вас, что в обеих «корпорациях» есть много людей достойных, и некоторые из них, и оттуда и оттуда, помогали мне как на свободе, так и уже находящемуся в заключении. Дай Бог им здоровья и благополучия и, если только у меня будет возможность, я буду стараться отплатить тем же, разумеется, не прибегая к криминалу. И очень жаль, что посвятили они свою жизнь и отдают свои силы тому, что выбрали. Хотя, если есть место, то должен быть и человек, и пусть он будет из ряда тех, кто поступает как должен, не ожидая, того что будет. Не мне обо всём этом судить, я лишь высказал разницу.

* * *

Под впечатлением встречи с «Сильвестром» я вернулся в свою «пещеру» и долго сидел в задумчивости, не выпуская из рук в перчатках уже мой не просто пистолет, а «вещь в себе», что-то значащую, но для моего понимания ещё не раскрывшуюся до конца. Правда, я был не исключением – после рассказа о презенте «Иваныча» Гриша также впал в суровую задумчивость, но, по всей видимости, смог объяснить всё понравившимся ему образом. Весьма возможно, что последствием этого стал его подарок, в виде такого же «наградного» пистолета, естественно, еще лучшего и более дорогого: «Глок – 19» австрийского производства. Через несколько лет, в обнаруженном милицией складе, оба ствола так и найдут в одной коробочке, смазанные одним маслом, почищенные одной ветошью, когда-то подаренные с одной целью – не для использования и, действительно, так и не использованные.

Завтрашний день требовал не меньшего напряжения, чем вчерашний. Осталось две задачи, которые, как всегда, требовалось выполнить ещё до их озвучивания, а надо было ещё с утра заскочить к боссу за выговором, как оказалось, из-за своей принципиальной гуманности – ведь одной из двух оставшихся задач являлся как раз тот самый Лёня, оставшийся в бане, где погиб Стас, живым. Но случилось так, что через некоторое время необходимость его устранения отпала по неизвестным мне причинам. Это позволило укрепиться во мне мнению о правильности принимаемых мною решений.

И всё-таки один плюс из разговора с Гусятинским я вынес – видимо, не без вмешательства «Сильвестра», которому, разумеется, показалось логичным моё объяснение рациональности работы в одиночку, без напарника, и Павел больше не маячил на моём горизонте. Правда, в своё время, он смог удивить многих, потребовав «для исполнения» какой-то задачи два спортивных мотоцикла иностранного производства и такую же машину. Думаю, причина была не в желании что-то сделать красиво или надёжно, а в его непомерной любви к скоростной технике, просто ему хотелось каким-то образом завладеть ими и ничего не делать. Позднее я заявлял об этом на суде, на что, правда, не обратили внимания. Специально и хладнокровно убить он не в состоянии!

Он попадался мне еще раз через полтора года, когда остался запечатлённым на плёнке фотоаппарата при скрытой съёмке банкета в день рождения братьев Пылёвых, которые, после смерти Гусятинского, стали полноправными «главшпанами». Ту «презентацию» посетили все руководители дружественных группировок и почти все представители общего «крышуемого» или «долевого» бизнеса.

В 2000 году Андрей на праздновании Нового года бросил мельком, что Павла больше нет, как это произошло, не уточнял. И каково же было моё удивление, когда он «всплыл» в 2007 году на очной ставке!

* * *

На сей раз задача была, параллельно розыскам и «работе» – просто поиск, и я понял, что нужна своя группа. Поиском в неё людей и их сбором был занят три-четыре месяца, что уплотняло и без того забитый график. Полгода были заняты Сашей «Злым», тоже территориально «медведковским» – то ли крестным сыном, то ли воспитанником, как говорили, «Отарика». До сих пор в памяти забавная по финалу «стрелка» с Сашей года за два до этих событий.

С нашей стороны было пять или шесть человек, но хорошо вооружённых (два АКМ и три пистолета), с автоматами в «Волге» и ещё одном седане, а Пылёвы – в бронежилетах и кожаных куртках, одетых поверх, готовые к «разговору», с ТТ за пазухой. Свою подготовку никто не скрывал, и стволы торчали из машин, показывая тем самым, что мы не только готовы, но и правы!

Подъехал «Злой», и за ним целый «Икарус» с надписью одной из известных спортивных команд, из которого начали выбираться крепкого, борцовского вида парни, так сказать, помощь «воспитаннику» – человек 30–40. Тогда, в самом начале 90-х, обычно брали нахрапом и количеством приехавших на «стрелки» – оружия ещё было мало, поэтому массовость имела значение. Впечатляюще, если не считать, что голова у всех одинаковая, и пуля от неё не отскакивает, на какой бы крепкой шее она не держалась, и неважно, что этот крепыш ею делает, кушает или думает. Надо отдать должное Саше, увидев «стволы», ситуацию он «проинтуичил» мгновенно и среагировал: «А-а-а! Братухи! Это вы! Тогда порядок, вопросов нет! А мы думали, это какие-то залётные». Встреча закончилась, не успев начаться. Да и тяжело было не понять, увидев, кроме торчащих автоматов, парившихся в такую жару (больше 30 градусов), в кожаных куртках, застёгнутых под самый подбородок, и раздутых, как «ниндзя-чебурашки», братьев.

Скрытая съёмка, проводимая автором на дне рождении Пылевых 1995 год. Спиной второй слева направо Саша «Злой», далее Сергей, шестой – Юрий…, далее – Саша Федин, Рома «Москва»

Борцы непонятливо забирались обратно, а их ведущий, глядя на «ощетинившиеся» машины, с некоторой обидой говорил: «Зачем же так, свои ж все-таки пацаны!», – видно, позабыв о неравенстве: сорок на шестерых. Но человек он был неплохой, да и команда у него была неслабая, на короткой ноге с «афганцами». Хотя кто с ними так не был? Ребята, прошедшие Афганистан, объединившиеся официально в ассоциацию и неофициально – как получилось, чувствовали себя неплохо. Ближе всех «Злой» сошёлся с Андреем «Мастером», в коллективе которого и посещал баню на Ярославском шоссе, в гостинице «Саяны». Вход в баню, которую они отделали под себя, выходил на задний двор, к лесному массиву «Лосиный остров» – оптимальное место для засады. Один минус: зимой холод собачий, а не шевелиться лёжа приходилось по шесть-семь часов, ноги мёрзли, а затем всё тело, а, как известно, холодные ноги давят на мочевой пузырь, и в таких случаях иногда приходилось пользоваться взрослыми памперсами. Не надо смеяться, всё было очень серьёзно, хотя видок при одевании был смешной.

Кроме всего прочего, «Мастер», был ещё близким другом Олега Пылёва, и последний настойчиво просил сначала Гришу, а после меня, узнав, что именно я занимаюсь этим вопросом, стреляя, не задеть Андрея. Гусятинский пообещал, но мне сказал: «Смотри сам, в принципе, я не против». А что сам? Я прекрасно понимал, что парень, отбегавший по горам Гиндукуша семь лет прапорщиком, не станет смотреть, как гибнет его друг, да и при первых звуках выстрела, скорее всего, «планка» разума его вообще упадёт, поэтому либо валить вместе, что недопустимо, либо… Дождаться, пока ветерана не будет рядом с нужным человеком.

В этом ожидании проходили три дня в неделю, с 17 до 23 часов, но закончились ничем и, в основном, из-за присутствия в подходящие моменты рядом со «Злым» «Мастера». За затянутость я получал «выговора» и лишался премий. Но, как это часто бывает, к апрелю месяцу надобность в операции отпала, но появилась нужда прослушивать всё, о чем там говорилось. Вход в баню был свободен, нужно было лишь заранее заказать время посещения и оплатить. Это была хорошая возможность для очередного свидания, которым я и воспользовался.

Впечатления были, в том числе из-за своей редкости, незабываемы, мы погружались в тёплый водный мир вдвоём, на несколько часов забыв об окружающем нас хаосе, и единственное, что портило атмосферу, это мои воспоминания о пяти месяцах холода, проведённых в нескольких метрах напротив выхода. Мурашки пробежали по спине, когда я стоял на ступенях, весь распаренный и расслабленный, и вдруг заметил шебуршание, как раз на месте своей бывшей «снайперской лежки» – чей-то пёс копался в прошлогодней листве, так и оставшейся лишь тем, чем станет, когда-нибудь – перегноем, но не местом преступления.

На обратном пути я не мог наглядеться на свою попутчицу, думая про себя: «Что нас ждёт?!». Я не мог оставить жену с ребёнком, но и не мог вообще жить в семье. Серо-зелёные глаза говорили, что согласны на всё, я же не мог дать ничего, кроме редких встреч, редких, но таких же фееричных, как её импульсивный характер, хотя она всеми силами пыталась скрывать это, думая, что мне нравятся женщины спокойные и сдержанные, как внешне был я сам. Но только внешне…

Запутанный вереницей событий, на которые накладывалась невозможность рассказать, объяснить, дать то, что хочется, элементарно съездить куда-нибудь, или оторваться и пожить с семьёй, я уже понимал, что недалёк тот день, когда придётся делать выбор. Сколько их было, таких моментов, сложных до невозможности, разных по ситуациям, но неизменно раздирающих душу в клочья. И лишь «Она» и её близость могли, если не собрать всё воедино, то, по крайней мере, не разорваться дальше.

А сердце все больше и больше заполнялось этой невысокой, стройной, тогда ещё студенткой, причём, как мне казалось, ничего для этого не делавшей. Встречаться хотелось чаще, и чем дальше, тем больше появлялось желания просыпаться и засыпать, обнимая её хрупкий стан, но куча причин вопила против этого.

Периодические встречи с супругой – высокой, красивой женщиной, не просто хорошей хозяйкой, а настоящей, что сейчас редкость, «хранительницей домашнего очага», по характеру полной противоположности своей сопернице, – конечно, продолжались, но не имели уже столь лирический характер, как раньше. У нас ни разу за все годы не было ни одной ссоры, и ни разу я не слышал ни одной претензии, даже когда я, сильно выпивший, 8 марта положил глаз на какую-то одинокую гостью наших друзей… Между нами ничего не было, но эта свиная морда, образ которой я принял, бесконтрольно позволила себе несколько лишнее. Другая бы схватилась за сковородку, или «подсадила на горшок» на неделю – другую и потребовала развод. Я же в свой адрес не услышал ничего, лишь увидел лёгкую укоризну в больших карих глазах, а через рождавшуюся слезу очень больно и заслуженно бившую в совестливую точку, почувствовал свою вину и захотел ради этой женщины перевернуть весь этот мир. После извинений я был прощён, и жизнь продолжалась, будто ничего и не было. Очень терпеливая, достойная и знающая себе цену, но никогда не показывающая этого. И надо же было ей достаться такому, как я, умудрившемуся вляпаться в самое, что ни на есть…

* * *

В очередных гостях у «Северного» мне совершенно неожиданно было предложено поменять принадлежащую его матери трёхкомнатную малогабаритную квартиру в районе Чертаново на мою однокомнатную на 5-й Кожуховской улице. Сделка представлялась выгодной, а разница в цене объявлялась премией. Разумеется, я согласился. Это значило, что я смогу некоторое время пожить с семьёй, но моя спокойная жизнь закончилась уже пару лет назад и на долгие четверть столетия, а может, и больше, семь из которых отслужил в армии, 14 – находился в бегах, а остальное… заключение, и сколько ещё предстоит – неизвестно.

Для начала мы затеяли ремонт, утеплили полы, так как квартира была над входом в подъезд, вставили тогда ещё редкие пластиковые окна со стеклопакетами, объединили ванную, туалет и коридорчик и обустроили кухню так, как хотела Ольга. Отделка уже блестела и новая мебель была заказана, когда мама попала в больницу. Она «сгорала» быстро – старый, восьмилетний, оперированный рак грудной железы напомнил о себе очередной… последний раз.

Я настолько закрутился, что забывал обо всех, а она терпеливо ждала, никому не говоря о болях, муках и недомогании. Вот когда проснулись сыновьи чувства. Бросив всё, ринулся спасать, но мать ли? А может быть, совестливое своё самолюбие, которое стыдило и кричало о том, что сын не должен забывать родителей? Свободных денег не было, да их и вообще не было. Заняв, «арендовал» отдельную палату, обставил ее, заинтересовал врачей, очень помог и недавний новый знакомый хирург, очень хороший человек. Позже это несчастье нас сдружило не только с ним, но и семьями, его дочь стала моей крестницей, через несколько лет он оперировал супругу и спас её бабушку, подарив ей два года жизни. Суровый человек, горящий душой на работе, огонь в которой заливает его жена своим терпением и заботой. После моего задержания, узнав всё о моей настоящей жизни, он не только не смутился, но и как настоящий друг приходил на заседания суда, иногда даже всей семьёй, чтобы отвлечь от печали и поддержать морально. Да воздастся вам, друзья мои, сторицей!..

Автор в детские годы с мамой Татьяной Алексеевной

Для мамы мы возили из Клина два раза в неделю какую-то знахарку, которой я попытался поверить от безысходности, потребляли разные дорогущие медикаменты, но 12 сентября 1994 года человек, который любил меня больше всех, ушёл из жизни, придя в себя всего на несколько секунд из забытья, ища сына глазами, но найдя только свою сестру. Я же в это время был за стенкой, пытаясь выяснить у докторов настоящее состояние её здоровья, и утолял свой голод. Я оказался не достоин её при жизни как сын, и даже не смог сказать и выслушать последнее «прости»!

На полгода я выпал из эмоциональной жизни, существуя, словно робот, и вообще не задумываясь ни о чём. Всё окружающее было неважно, но одно положительное воздействие до меня тогда дошло: я понял, что испытывали люди, родственников которых я убивал. Но то была чужая боль и смерть чужих людей, которые к тому же во многом своим выбором предопределяли свой конец. И пока я воспринимал это умом, но не душой или сердцем.

Все же после этого понимания, я начал по-другому смотреть на людей через прицел, скорее видя больше их родственников, нежели их самих в виде цели. Я все тяжелее находил мотивации для преодоления себя ради выстрела, прежних уже не хватало, новых появиться не могло. В связи с этим я более серьезно задумался над возможностью устранения Гриши…

Многим я обязан и своей супруге, Ольге, брак с которой всё же распался – не столько из-за слабости наших отношений, с ними всё было нормально, а в силу обстоятельств, которые наложила моя «работа». Мне кажется, я бы нашёл в себе силы сопротивляться любому чувству, если бы был рядом с ней, но после смерти матери мы провели вместе лишь несколько дней. Душевное тепло, глубокая озабоченность моим замкнутым состоянием помогали ей найти подходы для исправления моего, чрезмерно углублённого в себя настроения. Молодость, физиология, тяга к красивой женщине брали своё. Я, потихонечку начал оттаивать, и уже через несколько дней был в состоянии бороться с одолевавшим меня недугом, но вместо благодарности я вновь уехал, и в этот раз надолго. Так постепенно происходило наше разъединение, она крепилась, терпела, на руках с малолетним сыном, в одиночестве, пусть и благополучном, в достатке, но всё же одиночестве. По всей видимости, настал момент, когда желание общаться и внимание мужчин пробило сначала небольшую, а потом уже достаточную брешь, позволившую принять ухаживания другого… Но это случилось гораздо позже, после двух лет моего исчезновения, которое могло произвести и произвело впечатление исчезновения без вести, а то и смерти. Кроме ежемесячной суммы, пожимания плеч от людей, передававших деньги, на вопрос: «Жив он хоть, или нет?» – ничего не было. Так что в этой ситуации я склонен винить себя и только себя.

Позади было многое, и Квантришвилли, и случайная гибель посторонней девочки, о чем я узнал только в день ареста, и покушение в лифте с помощью управляемого взрыва, и выстрел в одного из лидеров «измайловских», чудом оставшегося в живых при точном попадании… Был арестован и освобождён за миллион долларов Григорий, он пробудет месяц в Москве и переберётся в Киев, где я наконец «достану» его через три месяца. Да и сам я еле ушёл из засады, уже практически будучи в руках милиции, и только реакция и сообразительность помогли мне остаться на воле. Странное совпадение: днём раньше попытались арестовать обложенного со всех сторон Солоника – он ушёл «на легках» через соседний балкон квартиры, которую тоже снимал. Мы ещё не были знакомы, но много слышали друг о друге.

Через месяц после похорон мамы пришлось спасать свою сестрёнку от, в общем-то, неплохого парня из «краснопресненских» бандюков, правда, кажется, с расшатанной психикой – он позволил себе избивать 17-летнюю девушку, при этом, с детства изучавший единоборства, ни силу ударов, ни точки их нанесения не рассчитывал. Пытаясь решить всё миром, сестрёнку я спрятал на снятой для этого квартире, запретив покидать убежище, звонить куда-либо и, тем более, выходить. Привёз я её туда от нашей замечательной бабушки Манефы, редкого по прозорливости и увлечениям человека – достаточно сказать, что в свои годы она была секретарём женского общества рыболовов-спортсменов и редко ошибалась в своих мыслях на будущее, как и в людях вообще. Не ошиблась и в этот раз. Позвонила мне и требовательным тоном, чуть ли не приказала мчаться к ней. Испугавшись за её здоровье, через полчаса я звонил в дверь. Удивлению моему не было предела, а взбешённое состояние поднялось до точки кипения за секунду. Не знаю, что нужно было делать с человеком, что бы придать юной гладкой и шелковистой коже, почти по всему телу, такой лиловый оттенок. Принимать решение нужно было сразу, что я и сделал. Но, естественно, не кардинальное. Пока определил её в «золотую клетку», надеясь сначала выяснить, а потом «разрулить» ситуацию с шурином. Разрулил…

Увещевания мои не помогали, он пугал жён моих друзей, кидался на меня прилюдно, даже попытавшись, якобы в шутку, в машине придушить меня. Разумеется, это я списал на неудачный юмор, но уже напрягся на полную катушку. Последней каплей была ситуация, когда мы с женой и маленьким сыном возвращались в только что приобретённую путём обмена с Гришиной матерью квартиру с новым ремонтом. Находилась она на втором этаже. Ещё при выходе из машины я заметил какое-то шевеление в окне лестничной клетки между вторым и третьим этажами. Остановил семейство у багажника вишнёвой «Нивы», а сам, закрывшись машиной, быстро разобрал вынутый магнитофон Clarion, работавший только как радио, поэтому не вызывавший ни у кого и никогда подозрений, извлёк оттуда пистолет, снял с предохранителя, но патрон в патронник досылать не стал и, немного осмотревшись и подумав, держа его в кармане, сказал жене сыну, стараясь их не волновать, что пойду первый, а они следом, в отдалении, конечно не объясняя, что это на случай стрельбы, чтобы их не зацепили. Зайдя в подъезд, шумя и топая, пока не видели отставшие супруга и чадо, передёрнул затворную раму и с лязгом отпустил её, досылая патрон в патронник, с предупреждением в слух, что буду стрелять, не задумываясь, в надежде, что знакомый звук заставит поостеречься людей, как мне казалось, что-то замышляющих именно против меня. Интуиция не ошиблась. Я продвигался пешком ко второму этажу, держа пистолет обеими руками перед собой, дошёл до лифтовой камеры и явно услышал топот ног, убегающих на верхние этажи людей, как минимум, трёх человек…

Нашли, с кем связываться! Не меняя положения пистолета в сторону сектора обстрела, открыл замок решётки в тамбур и поторопил Ольгу. Она появилась, ни о чём не подозревая, через секунду мы были уже дома, за металлической дверью, и о чём-то мило болтали. Скорее всего, всё получилось бы по-другому, если бы я не показал, что готов к атаке – всего-то лязг передёрнутого затвора. Каково же было моё удивление, когда при просмотре камеры видеонаблюдения я увидел силуэт шурина и лицо его «близкого» товарища.

Ещё поразительнее было случившееся этой ночью в три часа утра. На окнах были решётчатые ставни, и я не очень задумывался о возможности проникновения через окно, но такого и предположить не мог. В три часа ночи неожиданный взрыв сотряс стёкла, и рыжеватые оттенки пламени затанцевали кривыми рисунками решётки на стенах спальни. Проснувшись, я не придал этому значения, не подумав, что может гореть моя машина, которую я обычно ставил за квартал. Закрыв шторы поплотнее, лёг и заснул ещё крепче, наслаждаясь редким присутствием женщины в своей постели. Хоть сон в одиночестве был моментален, обычно мне приходилось просыпаться в той же позе, что и засыпал – бешенная психологическая нагрузка давала о себе знать. Проснулся я от какого-то нехорошего предчувствия, и точно: выглянув в окно, увидел, что сгорела именно моя машина, пусть и нашего, российского производства, но нафаршированная всевозможной техникой для фото и видеосъемки, ведения наблюдения по ходу движения, а также перехвата всего, что могло происходить в эфире. Хуже всего было то, что сгорели не мои частные, а принадлежащие группировке специальные средства, ценой в 5 тысяч долларов, о потери которых мне пришлось позже оправдываться перед Гришей. Из горловины бензобака торчала не до конца сгоревшая резиновая трубка, на которую было намотано что-то, уже погибшее в пожаре, да и сама по себе эта машина была непростой, с расточенным двигателем, подготовленной трансмиссией и ходовой. Почти всё моё оборудование сгорело. Сканер, частотомер, два приёмника, камера с видеомагнитофоном, видеорегистратор с покадровой записью, радиостанция и всё остальное не подлежали восстановлению. Спаслись только спрятанные под решётку проблесковые маячки и рупор громкоговорителя. И всё. Глупый поступок, повлекший несчастье.

Через день мы с Гусятинским рассматривали доставленный на эвакуаторе автомобиль. Разумеется, пришлось рассказать о небольшой семейной трагедии, о совсем потерявшем самообладание шурине. Сестру, разумеется, я возвращать не собирался, а понимать что-либо её муж не хотел, да и вряд ли был в состоянии. То ли влюблён был сильно, то ли это чувство наложилось на какую-то ненормальность, хотя, спору нет, сестра во всех отношениях женщина очень привлекательная. Но, возможно, здесь сыграли роль и гены прабабушки, которую вся станица называла «Зарезихой» из-за постоянно дерущихся за право ухаживать за ней мужиков. Судя по этому имени, пострадавших было немало.

В разговоре с Григорием я понимал, что он склоняется к чрезвычайным мерам, но старался его удержать, потому что воздействие было бы неадекватным, хотя и выхода особо не видел. Сошлись на том, что просто поймают и попугают, скажем, разрядив над ухом пистолет. Так и вышло, только по привычке шефа решать всё кардинально весь магазин разрядили в затылок, и не в лесу, как предполагалось, а буквально на проспекте Мира, у принадлежавшего их коммерсанту магазина «Кавалер», где он был «куратором» от своей «бригады». Забота о своей персоне со стороны «общества», конечно, приятна, но, по-моему, это было слишком, хотя, с другой стороны, единственно возможным и безопасным для моей сестры вариантом.

Так я понял, что имею не просто цену, а очень большую ценность, но только пока я ещё что-то могу, что-то делаю, и пока не стал чрезмерно переполненным носителем информации.

Впрочем, несправедливо было бы кончить на этой ноте, рассказывая об участи этого молодого человека. Он был моим родственником и замечу, я был рад, имея такого парня своим шурином и, соответственно, мужем моей сестры. С большой силой воли и добрым сердцем, очень разумный и всегда готовый помочь. Одним из главных увлечений в жизни – занятия единоборством «карате-до». Он любил детей и сам вёл детскую секцию, а когда я из-за своих неприятностей был вынужден исчезнуть, носил мою же мать, попавшую под машину, на руках в уборную (и ещё нужно подумать, кто в этой ситуации лучший для неё сын). Сестра его любила, отец уважал.

Илья был надёжен и я не раз полагался на его помощь. Никакого значения не имело то, что он принадлежал к «Краснопресненской группировке», с которой мы, кажется, не были дружны. Семья, как и для меня, всегда была выше всего остального. Но увлечение спортом принесло две травмы – печени и головного мозга, последнее, возможно и было причиной того неконтролируемого, что возникало в нервозных ситуациях. Точнее, неконтролируемыми они становились только когда дело касалось чувств к сестре.

Он делал всё, чтобы она стала счастливой, всё его сердце было залито светом, излучаемым ею и когда его поток исчез, пропал и смысл жизни, пустота заполнилась тёмной дымкой, а мир недругами, первым из которых стал я.

Расследование этого преступления, кстати, столкнуло меня с тогда ещё старшим лейтенантом УВД, который через 12 лет будет меня арестовывать. И ещё несколько раз судьба сводила нас подобным образом, бросая его на расследование преступлений, мною совершённых. Такое было заочное знакомство с Александром Ивановичем Трушкиным, про которого я плохого сказать ничего не могу. После ареста, длинные беседы вылились, несмотря на долгое противостояние, в отношения, носящие только положительную окраску по многим, иногда даже не зависящим от нас причинам…

* * *

Возвращаясь к Стасу, замечу, что произошло с ним несчастье от моей руки в тот момент, когда мы пытались вернуть взятые именно его бригадой 100 000 тысяч долларов, принадлежащих «Марволу» и бывших задатком в каком-то некрупном договоре, по которому не выполнялось (понятно, что никто и не собирался выполнять) никаких обязательств. Деньги мы, конечно, забрали, но его соратники были уверенны, что Стаса убили другие, правда, полностью вернувшаяся сумма так и осталась у нас («усушка», «утруска» – необъяснимые причины, которые никто никогда не собирался объяснять). Коммерсантов же удовлетворил сам факт, как и дошедшая до них информация о гибели двух людей из группировки виновных в утрате силами вновь приобретённых «союзников», то есть нас. Более того, погибшие также предлагали свои услуги в прикрытии, но на более жёстких условиях, чем у нас, и с позиции силы. По сравнению с ними мы выглядели более корректными и цивилизованными, что дало им ощущение обретения искомой безопасности в лучах «профсоюза». Надо заметить, что сотрудничество с нами стало выгодным, без нас многие проекты не имели бы развития, а некоторые проплаты не могли бы быть произведены.

На этой смерти кровожадность Григория к «медведковским» закончилась, но для меня работы только прибавилось. Должников, врагов и просто «мешающих», по его понятиям, меньше не становилось. В это время мысли о ЧОПе меня не покидали, и через месяц после начала поиска кандидатов в свою команду я совершенно случайно, но по делу организации ЧОПа, которым с надеждой продолжал заниматься, познакомился с людьми, проходящими оформлением такого же охранного предприятия для себя и согласившихся включить и нас в свои списки.

Как всегда, всё казалось дивно волшебным и, будто бы, по стечению обстоятельств. На деле же мы оказались знакомыми через третьих лиц, и нашу встречу, с позиции сегодняшнего дня, я неожиданной назвать не могу. Несколько раз мы показались на занятиях, отдали свои фотографии и постановочные данные, каждый – те, которые посчитал нужными. Через неделю мы стали обладателями документов и карточек-заместителей официальных табельных ПМов. С разворота удостоверения на меня смотрел я, но со светлыми, длинными до плеч волосами, в очках и с усами, окантованными рубашкой, костюмом и галстуком. Роговая мощная оправа меняла форму бровей и скрывала форму надбровных дуг, усы заменяли своими свисающими кончиками носогубную складку – «собачью радость», но более всего мне нравилось общее глупое выражение лица с разбухшими, от вставок, щеками. В крайнем случае, для пользования этим документом необходимо было просто нарядиться во все вышеперечисленные причиндалы.

В процессе обучения, воспользовавшись некоторыми контактами, я сблизился с общим замечательным знакомым, как оказалось, никогда не отказывающимся от стаканчика, но его профессиональные навыки заставляли прощать многое. Для начала, я попросил познакомить меня с хорошим электронщиком-связистом, желательно – офицером в отставке, с дальним прицелом на него самого. Нужда в деньгах и заинтересованность в работе, похожей на ту, которой он обучался, а закончил он академию ГРУ, расположенную недалеко от «Октябрьского поля», жил в таком же ГРУшном городке Чаплыгин, рядом с объектом неимоверных размеров, и носил соответствующую фамилию – Чаплыгин. С ним самими разговор получился коротким, а его ответ – быстрым и, естественно, положительным. Карты по задачам формируемой группы были раскрыты все, куда входили: поиск, несанкционированный доступ, слежка, прослушка, радиоперехват, фотографирование, проникновение на объекты… Конечно, всё неофициально. О том, что потребуется устранение людей, я умолчал, не говорил и после – это их не касалось и было только моей задачей, так же, как и моей обязанностью.

Глаза его горели азартом, и, скоро, работа закипела. Совместными с Сергеем усилиями мы дособрали команду, и за дело они взялись втроём – два Сергея и Александр: двое бывших сотрудников ГРУ, с приличным стажем и опытом работы за рубежом, и ещё одним офицером, в задачи которого входило обеспечение техники сменными расходниками – батареями питания и носителями информации. Чаплыгин («ЧИП») – во главе, и только с ним я поддерживал связь. На первых порах – только установка и обслуживание закладок на телефонные сети, слежка, фотографирование прибывающих и убывающих объектов по адресам, и проверка правильности определения «точек» и безопасности. Соответственно, ни они меня, до поры до времени, ни я их не знали, и, уже тем более, никто и никогда из «бригады» не то что не знал, кто они, но даже никогда не видел их лица. Я старался беречь их, как зеницу ока, ограждал от всякого ненужного общения.

В результате, они выросли в тепличных условиях, не испытав на себе той репрессивной дисциплины, которая властвовала у нас в «профсоюзе», за что они мне до сих пор благодарны. Конспирация и ещё раз конспирация. Не так много, за хорошую зарплату в 2,5 тысячи долларов, плюс премии, машины и телефоны за мой счёт, и, что не менее важно для творческого человека (а двое из троих были именно такими) – свобода в выборе выполнения задач. Работоспособность проверялась по количеству и качеству записей и фотографий на передаваемых кассетах и фотоплёнках. Сбои были, «ЧИП» чудил и пьянствовал, доходя до того, что приезжал домой на нанятом для одного себя рейсовом автобусе, до этого объехав половину Москвы в состоянии агрессивного беспамятства. Пару раз приходилось его выкупать за приличные деньги, однажды только восемь тысяч долларов спасли его от возбуждения дела по уголовной статье, сулившей до 15 лет заключения. Таких у нас пускали в «расход», но этот метод мне не нравился, хотя бы, потому что я чувствовал ответственность за людей, которых привлёк к этой работе, и я пользовался другими возможностями, пока Сергей действительно не запорол серьёзное дело…

Капкан на Шерхана

К началу 1994 года я «оброс» спецификой и таким количеством, поставленных для себя запретов, исключений и правил, что только их соблюдение и выполнение могло уморить кого угодно. Но частые выезды на природу для тренировок и пристрелок давали возможность расслабиться, и были некоторой отдушиной, где я вдалбливал весь свой негатив тысячами патронов в десятки мишеней. И после этого – вечерняя, ещё более успокаивающая чистка оружия. Если бы всё этим и заканчивалось. Ан нет! Постоянное одиночество того времени, без общения, без людей… Встречи с друзьями детства закончились, да и времени на это уже не было. На «точки» (адреса предполагаемого появления «клиентов») нужно было приезжать к 6–7 утра, а с последней я возвращался около часа ночи. Спал, где и как придётся, так же и ел. Жизнь потеряла красочность и почти потеряла смысл. Лишь редкие встречи с девушкой – солнцем – и женой возвращали к нормальной действительности. Начал появляться азарт: сколько я так протяну?! Нервные струны натянулись и давали только высокие ноты, настроение всё же было, и держалось оно интересом к анализу поступающей и постоянно обрабатываемой информации, по просторам которой я носился в попытках найти нужное, и находил.

В этот период мои парни работали почти без сбоев, и я забирал кассеты в 5.30 утра, по пути на место «работы», и это был огромный плюс, потому что заниматься ещё и их работой в таких объёмах не успевали бы и пятеро таких, как я.

В такой вот день в начале апреля, не предвещавший ничего особенного, звонок Григория остановил мои сборы на очередной выезд на природное стрельбище, и стало понятно, что выходного у меня не получится. Неделю или больше назад он просил подготовить пару «длинных» стволов (винтовок), и быть готовым. Охотничий карабин браунинг «Сафари» с позолоченным спусковым крючком, и мелкокалиберный «Аншутц» финского производства с интегрированным глушителем, не полуавтомат, что мне особенно нравилось, я оборудовал креплением под кронштейны с оптическими прицелами, такими, какие посчитал наиболее подходящими под калибры 30–06 и 22 соответственно. С каждого из них выпустил по несколько тысяч пуль и знал их поведение досконально, поэтому посчитал поставленную задачу выполненной.

Сегодня Гусятинский настойчиво, в серьезном, безапелляционном тоне приказал взять соответствующий для расстояния не более 150 метров арсенал и быть в определённое время в районе метро 1905 года, чтобы кому-то показать свою готовность. Несколько расплывчато, но, в принципе, понятно. В виде тайника для перевозки я использовал приготовленный ранее синтезатор – он выполнял все необходимые для подобного инструмента функции, но из-за распотрошённых внутренностей играл не более 5 минут. Из-за переделанных Сашей схем и перестановки некоторых агрегатов туда теперь помещалась любая винтовка или автомат, разумеется, в разобранном состоянии. Безопасность переезда была обеспечена, моя внешность соответствовала – густая борода, причём моя натуральная, крашенные волосы, причём тоже мои, очки и шапочка. Подъехал на свое белой, только что освоенной «семёрке» «жигулей» и пересел через два квартала в автомобиль «Полпорции», где и дожидался подъехавших, надеясь обойтись показом быстро, чтобы успеть выполнить сегодняшний план. Но… в результате я очутился в «Тойота Лэнд Круизер», в обществе «Культика» и «Оси», что говорило о чём-то не только серьёзном, но и непредсказуемом. Вспомогательного ствола я с собой уже не брал, чтобы на отходе случайно не «вляпаться».

О чём-то серьёзном подумав, «Ананьевский» кивком показал – следовать за ним, в жилой дом со одним подъездом. Мы зашли в квартиру, встали у окна, и здесь стало всё очевидно. Теперь понятно, о чём они говорили в машине. О подготовке покушения с моим участием. Ситуация была серьёзной: судя по всему, человек, на которого готовилась «охота», был не шутейного уровня, иначе их бы, обоих Сергеев, здесь не было. К тому же, кроме них, в другой машине, было ещё несколько человек, какова их роль – на тот момент мне было тоже непонятно.

Мне, в принципе, никогда не нравился путь одного отхода, а тем более ограниченный одним подъездом, да еще в тридцати метрах от места покушения. Я рискнул и отказался от «исполнения» из этой квартиры, оправдавшись очень вероятной «засветкой» при выстреле – ведь стрелять пришлось бы под очень большим углом, находясь при этом очень близко к окну, при которой ствол бы торчал наружу, а ведь и дилетанту понятно, что позиция должна находиться в темноте, в самой глубине комнаты. Поразительно, но мой авторитет в этом плане оказался непререкаемым, и парни даже не заикнулись о деньгах, времени и средствах, потраченных на поиск и съём этого помещения (тем более что, оказывается, кто-то занимался арендой этой квартиры, и стопроцентно оставил в чьей-то памяти своё описание). Вторым был предложен чердак этого же дома – вариант совсем не лучший, а может быть, даже и худший. Было предложено искать самому, правда, времени оставалось в обрез, до приезда человека, – не больше двух часов. Сбив ноги и не имея возможности позвонить Григорию, с местом я определился и даже показал якобы план отхода, на всякий случай – не того, каким предполагал пользоваться на самом деле. Здесь же получил одобрение плана вместе со всеобщим успокоением. Заговорила рация, или телефон, – сейчас уже не помню. Мы рванули к машине, заняли места и притихли, обратившись во внимание. Вообще, подход сегодняшнего дня мне не нравился, и не нравился изначально, как минимум количеством участников.

Вся эта суета могла быть замечена человеком из охраны ожидаемой персоны, если бы она у него имелась. Такие вещи планируются заранее, более скрытно и, разумеется, не так помпезно и массово. Думаю, что мой вызов в тот же день не был обоснован попыткой сохранить информацию о готовящемся покушении, просто организация была не на надлежащем уровне, хотя некоторые моменты, о которых я узнал позже, ясно указывали на организацию свыше, гораздо выше самого «Сильвестра». Скорее всего, какие-то действия отдавались на свободный откуп более низшим структурам.

Подъехали пара машин, и я подметил, что припарковались они неудачно для точки, выбранной мною. Если что-то пойдёт не так, то эти люди смогут воспользоваться автомобилями как защитой мгновенно, правда, в случае правильного определения местоположения стрелка, но… Из уже стоящих автомобилей и из бани, а это, оказывается, были «Краснопресненские бани», навстречу вышли люди, и направлялись они к высокому, крепкому, уже в годах, южанину, одетому в длинное бежевое кашемировое пальто до пят, очень заметного и имеющего вид человека, который умрёт только своей смертью, да и то, если захочет – именно такое определение пришло мне в голову повторно, и аналогичное приходило ещё лишь раз, когда я впервые увидел «Культика»… И оба раза ошибся!

Оставалось не более двух часов до времени «Ч». Забрав синтезатор в машине Сергея «Полпорции» и объяснив, где ему встать, желательно, никому не говоря об этом, – глупая надежда, шеф узнает первый, а значит, возможно, и остальные, и выдвинулся на новое выбранное место. Уже на месте расчехлил и достал «инструмент», разумеется, предприняв все предосторожности, от сеточки на голове под шапкой до перчаток на руках. Осмотрелся, снарядил два магазинчика по пять патронов, немного даже для короткого боя, но достаточно для пары выстрелов. В Джона Фитцджеральда Кеннеди тоже стреляли из мелкокалиберного (6,5 мм) «Манлихера – Каркано» укороченной модели, но там только калибр был небольшой, а патрон был мощнее в разы, с пулей, покрытой оболочкой, гораздо тяжелее этой, плюс длина ствола и отсутствие глушителя. Всё это повышает инерцию пули, а значит – и разрушительное действие. Карликовые патроны с маленьким пороховым зарядом и мягкой свинцовой пулей без оболочки. Мне всегда казалось, глядя на них, будто они мало что могут сделать, но многие тренировки утверждали обратное, поэтому уверенность была полная, правда, на небольших расстояниях, далее же баллистика и кучность боя вызывали вопросы.

Вспоминая мощь человека, который должен был скоро выйти из подъезда, слабости оружия и неприступность для него цели казались мистическим несоответствием. Однако я знал и верил в возможность хорошего выстрела, и сомнения улетучились, так и не появившись. А вот настойчивые просьбы «Ананьевского» о прицеле либо в область сердца, либо, еще лучше, в область солнечного сплетения, сбивали все карты. Я прекрасно понимал, что проблема не в точном попадании, а в его воздействии. Также и в этот раз, тем более маломощным патроном. Но, пообещав, пришлось сделать. Оптимальным местом всегда была шея или область головного мозга. Второе и так понятно, а в первом – в узком месте сосредоточены четыре артерии, две спереди, две сзади, толщиной почти с карандаш, плюс шейный отдел позвоночника и трахея. Что-нибудь да зацепит. Прошу прощения за эти подробности, но иначе останутся пробелы в понимании и осознании происходящего. Недаром известный террорист Карлос «Шакал»[48] предпочитал именно шею в виде точки поражения.

Вообще, подобные указания «главшпанов» удивляют. Григорий, после ряда взрывов, проведённых другими бригадами, настаивал на подобной акции, и невероятно тяжело было объяснить ему, что есть масса минусов, даже при направленном взрыве, – предсказуемость поведения людей в секторе, куда он направлен, возможные случайные жертвы и часто невозможности сделать точечный удар в условиях города (достаточно изучить акции «Моссада», являющиеся местью за теракт на Мюнхенской олимпиаде, против баскетболистов сборной Израиля). Однако всё это не только устраивало его, но и было желательным. Он был бы горд, если бы «рвануло» на кладбище, и разом полегла какая-нибудь группировка, пусть даже вместе с родственниками, могильщиками и музыкальным оркестром. И предложения такие были, я же останавливался на поголовных видео– и фотосъёмках похорон для архивирования, очень иногда помогавшем мне.

Кстати, на таких мероприятиях часто сталкивался с операми из силовых структур, но, в отличии от них, делал это более скрытно и незаметно, с улыбкой наблюдая за их действиями и реакцией на них со стороны «братков». Милиционеров не трогали, считая необходимым предметом культа при погребении. А заодно они отвлекали от меня любую охрану. Интересно, какая бы была реакция милиции, если бы гости, пришедшие на похороны, так же, наполовину открыто, устроили съёмку на похоронах их начальников? Хотя, о чём это я?

Тогда, да и сейчас, наверное, – это норма. Мало того, существовал негласный закон, по которому органы никогда не позволяли себе кого-то арестовывать на погребении, даже если знали и видели персонажей, находящихся в розыске. «Игра» разворачивалась лишь после окончания похорон. И честь и хвала людям, честно соблюдающим эти правила взаимного благородства: поле брани при сборе погибших неприкосновенно для боя. Когда-то, в этих негласных постановлениях, были пункты, касающиеся и всех членов семьи, ныне часто нарушаемые.

Но однажды всё же я чуть было не переступил черту, за которой была бы уже моя погибшая совесть и кровожадность Гусятинского. И лишь вовремя опомнившись, или, скорее, остановленный чьей-то невидимой десницей, не инициировал мощный заряд в килограмм пластида, напичканный поражающими элементами, на Введенском кладбище в Москве, где несколько десятков «Измайловских», «Гольяновских» и других отдавали долг памяти на годовщине смерти своего товарища. Бог миловал, пробудив от сна и забвения.

* * *

Чердак был совсем не новый, с деревянными балками и балясинами. Я обошёл ещё раз всё, подготовив импровизированные запоры для дверей с чердака. Их было несколько, как и подъездов. Разумеется, я собирался выходить из самого дальнего от места стрельбы, сказав «Серёгам» о другом маршруте, кстати, наиболее удобном. Времени оставалось немного, а нервы не успокаивались, я занялся дыхательной гимнастикой и заставил поработать воображение над спокойными темами. Почти закончив, услышал отчётливое шебуршание и шаги, крадущийся человек оступился и сделал резкое движение в попытке сохранить равновесие. Ещё чуть, и я дожал бы спусковой крючок, влепив нежданному гостю маленький кусочек свинца, но разглядел фигуру парня, сопровождавшего «Осю». Науки ради, нужно было бы ему что-нибудь отстрелить. Задав пару вопросов и убедившись в моей готовности, полностью сбив меня с нужного ритма, он удалился.

Переделанная финская спортивная винтовка «Аншутц», калибра 5,6 мм

Все шутки закончились, на стоянке перед баней появилось какое-то движение – по времени выход должен быть с минуты на минуту. Вынув два пакетика, рассыпал вокруг себя их, заранее собранное на улице, содержимое – окурки сигарет, фантики, использованную жвачку, спрятал целлофан в карман и продолжил подготовку.

Опять ненавистный, щекочущий комок собирался, фокусируясь тяжёлым свинцом в месте мочевого пузыря и медленно поднимаясь точно к середине, к солнечному сплетению, – как раз в то место, которое восточные практики называют центром концентрации энергии. Теперь нужно заставить его медленно рассосаться по всему телу, отзываясь мелкими, еле заметными мурашками в самых отдалённых частях пальцев и, казалось, даже в волосах, кончиках носа, ушей, и отдельно, в паховой области, не позволив «взорваться».

Отари Квантришвилли – «Шерхан». Одна из самых противоречивых судеб в истории России 90-х годов

Занятое положение в позе пирамиды подтверждало её жёсткость, а значит – и стабильность выстрела. С десяток долгих вдохов и выдохов, с паузами задержки между каждым, и организм насыщен кислородом. Ещё раз, судорожно, мысль пробегалась по всем пунктам подготовки и приходила к выводу, что всё в порядке. С каким-то упорством пробивалась настойчивая фраза, повторенная неоднократно Ананьевским, когда «Отарик» с сопровождением уходил к жаркому пару: «Валить всех». То есть всех, кто будет вокруг него, основные предпочтения – двое таких же крепких, но более молодых. Двери открылись, важно было не пустить их за большую крону огромного дерева, мешающего траектории слева и бывшего возможным спасением для выходящих.

Слух уже не работал, сердце почти не билось, уйдя куда-то ниже, всё превратилось в зрение. Я слился с «финской дамой» («Аншутц»), правым глазом ведя человека через прицел, левым – держа пространство вокруг него. Если кто-то думает, что через «оптику» видна только часть человека – ошибается, на расстоянии уже больше 100 метров, при кратности «х4», не важно: галочка, точка, перекрестье, активная марка или что ещё может являться точкой прицела, может закрывать голову целиком, а то и больше. А ведь человек ещё двигается, и надо успевать учитывать поправки, которых масса, хотя не на таком маленьком расстоянии. Правда, для пули 5,6 мм и резкий порыв ветра на расстоянии 100 метров – уже угроза для точного попадания. И чем легче пуля, тем больше поправки, чем слабее патрон, тем большее приходится учитывать, потому и ходят ребята парами.

Мало того, когда стрелок поглощен процессом, он становится уязвим, все его чувства обострены до предела, но направлены не на свою безопасность, о ней необходимо задумываться раньше, а на цель и оружие. Если чувствуешь, что не слился с ним – забудь об успехе. Если думаешь: попаду – не попаду, забудь об этой работе, а если лезут мысли «уйду – не уйду», то лучше разворачивайся и уходи прямо сейчас, или делай, что решил.

Я ждал «тяжёлого шага»[49] предшествующего остановке…

Вот он. Люди остановились, о чём-то разговаривая… В голове шумит: «Валить всех», – и какой-то чёрной нефтью пробивается через пустоту… Очень важно полагаться на своё чутьё, не ждать, пока человек застынет – он не будет подстраиваться, но интуиция обязательно подскажет, нужно прислушиваться и забыть обо всём. Но, когда ты уже готов и касаешься серединой подушечки последней фаланги спускового крючка, возникает бешеный животный страх, – нет, не перед законом, не перед местью за то, что ты собираешься сделать, и не из-за возможного промаха. Это страх перед тем будущим, которое ждёт нас после собственной смерти. Страх приговора Того суда, а не земного, и лишь непонимание и неверие в него позволяет, перешагнуть это последнее предупреждение, не остановиться, перебороть.

Если он, такой страх, есть – значит всё получится, по себе знаю. Если он был, и ты переборол его, то помни, что твоё место в гиене огненной, а твоё преодоление, которому ты после радуешься, думая о своей могучей силе воли, которая опять не сбоила – помощь существа, слугой которого ты становишься. Имя твоё – пепел, как и твоего господина! А пока ты думаешь о своей силе и кажущихся неограниченных возможностях, но не о душе, которая есть настоящее поле боя для каждого человека. Сегодня – победа гордыни и тщеславия, твой ангел-хранитель отстаёт ещё дальше, на шаг позади тебя, отстранённый падшими, когда-то такими же, как ты, чёрными ангелами, и голос помощи его слабеет. И смогут увидеть это сотни, ужаснутся десятки, а исправятся – единицы.

Дисциплина сказала бить в сердце – РАЗ! Южанин пошатнулся, видно было, что его тело сковала резкая тошнота, рука потянулась к груди. Отдачи в плечо из-за слабости патрона не было, привычно оперируя затвором, держа в прицеле уже шею, светлый, мощный квадрат, обрамлённый воротником рубашки – ДВА! Опять попадание. Секунда-две – ТРИ! Голова. Он должен обмякнуть, потеряв контроль. За три выстрела он сделал три-четыре шага. Успел присесть у машины, где бесконтрольно упал.

Цель достигнута. Резко ослабели члены, и всё тело потребовало отдыха лёгким онемением. Дикое нервное перенапряжение, упадок давления, и приходящие мысли занимают недолгую пустоту. Номер один – отход и безопасность, всё по шагам, заранее продуманным, никакого форс-мажирования: внешность, не торопиться, не спешить… Десять-пятнадцать секунд, и я в норме и уже на улице, на ходу меняясь внешне. Осталось решить, куда двигаться – к автомобилю Сергея «Полпорции», или к своей. Неспешно прошел три-четыре квартала, пару дворов, и вот она, «семёрочка», моя и безопасная. Отъехал, нашёл тихое место в двадцати минутах от случившегося, поставил машину в 50-ти метрах от окон ресторанного заведения, предполагая возможность наблюдения за своей машиной и зашёл в забегаловку. По дороге сюда послав сообщение на пейджер Григорию, стал, собирая мысли воедино, наблюдать за событиями, которые могли развернуться вокруг моего «коня», если его «выпасли».

Как-то всё очень необъяснимо, быстро, непредсказуемо, и пока у меня было больше вопросов и несостыковок.

Что дальше? Кто этот человек, жизнь которого я, винтик в большой машине, сегодня остановил навсегда? У меня было ещё несколько часов в запасе, чтобы принять какое-нибудь решение. Пока меня будут прикрывать на мнимом отходе обещанными двумя стрелками от возможной погони, пока узнают, что ушёл по-своему, пока начнут искать, если начнут, и так далее…

Я-то мог исчезнуть, и уже был готов к этому, но не семья. Да, именно семья, это понятие я уже насаждал в себе искусственно, потому что встречи наши были редки и, скорее, эпизодическими. Связи разрушались, и какое-то чувство, если и теплилось внутри, то именно чувство, базирующееся на долге и обязанности, но тем крепче становились отношения. И именно поэтому я считал должным воспринимать нас как семью. Какие планы у «главшпанов», не превысил ли я лимит информации, полагающийся «такому», как я? Но ведь Саша Солоник ещё не перебрал, хотя работает грязнее. Я знал отношение к нему, и отношение ко мне ничем не отличалось.

Об «Отарике», как его сегодня называли, отзывались, как об очень влиятельном человеке в мире криминала, но не как о «воре в законе». Мы вступили с ним в войну и, по словам Ананьевского, силы были равны, а значит – крови будет много. Здесь я вынужден сделать небольшое отступление и объяснить, что слова, приводимые мною от лица людей, возглавляющих нашу «структуру», я не могу привести дословно по прошествии стольких лет, но смысл их был именно таков. Была ли война? Погибли ли эти люди? Тогда мне это доподлинно было неизвестно. Возможно, просто мешал человек, и от того, останется он живым или нет, наверняка, зависело что-то важное, скажем, под чью крышу попадёт какой-нибудь замечательный «алюминиевый» завод, приносящий огромные барыши. Может быть, кроме изменения финансовых потоков, ничего не изменилось бы, а может быть, погиб «Иваныч». Думаю, что вопросы эти решались в сферах, гораздо выше интересов «Сильвестра», и, проиграв раз, два, три, он стал бы не нужен, что, скорее всего, тоже равносильно гибели в карьере «политической», а значит и физической. Но тогда всё называлось так, как я написал выше: противостояние – войной; выяснения – «рамсами»; встречи – «стрелами». Хотя такие «стрелы» с перестрелками и горами трупов, скорее, действительно представляются войной, пусть и локальной, между двух-трёх группировок, но всё-таки войной, вызванной делением интересов.

Но почему мне заранее не показали место, почему столько участников и такая крупнокалиберная поддержка? Если всё же боялись утечки, то значит не всё так просто, и, скорее всего, будут остерегаться её и дальше. В ходе мыслей пока точка.

Времени мало и я помчался забирать основное и наиболее ценное с ныне снимаемой квартиры, и перевозить на заранее снятую в плановом порядке неделю назад. Надо подумать и о другой машине, чтобы создать вокруг себя ещё один дополнительный барьер. Управившись за час, и ещё через полчаса уже выгружая нехитрый, но наполовину криминальный и дорогой скарб, я обдумывал следующие действия.

А всё было просто. На поверку дня, исчезнуть я не мог, но до появления опасности каким-то образом должен был узнать о её существовании, а значит, для этого нужно что-то инициировать, мало того – и наблюдать. В то время только возможность контроля давала какую-то безопасность. С момента выстрела прошло не более трёх-четырёх часов, я вызвонил одного своего человека, оставил свою «семёрку» на заметном месте у прежней квартиры и поставил ему задачу наблюдать и фиксировать всех, кто будет крутиться возле машины и интересоваться квартирой, не забывая просчитывать и их транспорт и, разумеется, не вступая в контакт.

Соблюдая фактор неожиданности, подъехал к дому Гриши, зная, что он дома, и позвонил, докладывая и предлагая приехать в течение часа. На вопрос, почему я так задержался, ответил, что уничтожал улики, к тому же был уверен, что «Полпорции», по договорённости со мной, всё доложит, а звонок на пейджер я сделал почти сразу. Разумные объяснения, тем более на фоне радости от удавшегося покушения, были приняты. Оставалось ждать до наступления назначенного времени. Если всё плохо – значит, жди гостей, если они, конечно, уже не на месте, что маловероятно. Гости были, но свои, ежедневные – привезли знакомую сумку с деньгами, скорее всего, от рыночных сборов, и уехали через пять минут.

Ждать смысла больше не было, и я, сделав круг пешком, осмотрел все подозрительные, окружающие дом Григория объекты, не найдя ничего подозрительного, вошёл. Он, увидев меня, не признал сразу без бороды и усов, сбритых только что, но в парике и костюме, с небольшим зонтиком в руках (зонтик не простой, работающий, как обычный, но с 30 сантиметровым стилетом внутри). Необычности добавляла и позолоченная оправа очков, удобно сидевших на переносице. При необходимости, нужно было лишь подтянуть немного кожу лба к темечку, чуть поднимая брови, и выражение лица принимало вид некоторой наивности, даже с налётом чудаковатости, что обычно обезоруживало любого. Важно было не забываться, и не расслаблять мимические мышцы.

Мои перемены Гусятинского привели в восторг, потихоньку ошибочно убеждая, как и впоследствии братьев Пылёвых, да, наверное, и всех – такого не поймать. Очень полезное мнение, и я старался его укреплять и развивать.

На чай времени не было, я съел пару бутербродов и… оказывается, нас давно уже ждали. Интуитивно чувствуя отсутствие опасности и наблюдая за светящимся, предвкушающим славу, лицом «Северного», от которого исходило всё, что угодно, только не угроза, мы подъехали в район стадиона «Юных пионеров», к старой школе, где проводилось опять какое-то спортивное мероприятие между дружественными бригадами. На улице уже стояли несколько человек, среди которых узнавались «Ося», «Культик», «Дракон» (Сергей Володин, «ореховский» авторитет, имевший свою «бригаду»), Дима… – «близкий» «Иваныча», имевший отношение к денежным средствам и единственный, додумавшийся после его смерти иммигрировать в Америку, прихватив с собой несколько оставшихся миллионов. При мне он говорил немного, и всё, что я запомнил – это две его фразы, сказанные год назад в тире ЦСКА на Комсомольском проспекте, когда мы отмечали следы от пуль в мишенях. Наши оказались рядом. Посмотрев на мои, сбившиеся в две маленькие кучки на месте головы и на месте сердца, а затем на все остальные, сказал: «Твёрдая рука». А через пару минут, когда мы стреляли на скорость, мне не досталось наушников, и поэтому я начал палить первым и закончил на середине выстрелов остальных. Опять встретившись у мишеней и сравнив результаты, он дополнил: «И железные нервы». К нему все относились уважительнее, чем к остальным, что заставляло меня сторониться его и без того редкого общества.

Две минуты ушло на мой рассказ. «Культик» поинтересовался, на чём я езжу. Узнав, что по-прежнему, уже полгода, на белых «жигулях», намекнул Григорию: такому интеллигентному человеку (иронизируя по поводу моего, резко изменившегося внешнего вида) надо бы поменять машину. Это было исправлено на следующий же день. Так я их и продолжал менять, каждые 2–3 месяца, пока…

Вечером, не поехав на банкет, предоставив удовольствие докладывать «Сильвестру» Грише и компании, что позволило самому избежать посторонних глаз, добрался домой, на новую квартиру. До этого заехал на старую, недалеко находящуюся, и отпустил своего человека, выслушав доклад о полном отсутствии интереса и к машине, и к квартире.

Ужин состоял из сосисек с горошком и овощами, которые были на тот период моей постоянной пищей, быстрой и дешёвой.

Стирать было нечего – старое и грязное оставил на прежней квартире, новые комплекты ещё были. Оставались только носимые вещи – замочил их и пошёл смотреть новости, дабы понять, во что вляпался.

Оказалось, вляпался будь здоров! Но по-настоящему стало понятно только через три дня, когда чуть ли не в прямом эфире транслировали похороны и зачитывали телеграмму с соболезнованиями президента. Многое, очень многое насторожило, но отступать было поздно, что сделано, то сделано, и пусть будет, что будет. К тому же я хорошо понимал, что сторона, которой это было нужно, тоже не в шортиках ходит и не в песочнице играется, но имеет не меньшие вес и положение в обществе и у силовиков. А после того, но уже гораздо позже, я узнал, что за Квантришвили довольно долгое время «ходила» конторская «наружка», причём с интересом по наркотрафику, но за три дня до покушения, по указанию сверху одного большого «дяди», была снята. И теперь понятно почему, что совсем успокоило. Как сказал «Сильвестр»: «теперь надолго многое будет проще». Но и он ошибался – этот год оказался последним и для него, а чуть позже и для Гриши. И ещё многие будут унесены Валькириями в Валгаллу с этого поля делёжки и выяснения, кто сильнее и кому принадлежит. Так заканчивался путь не только больших дорог, но и плащей и кинжалов.

«Золотой дракон» на Каланчёвке

Финансовая состоятельность росла. Вместо премии Гусятинский отдал мне несколько своих участков, по всей видимости, попавших к нему на халяву и совершенно не нужных, расположенных в 120 километрах от Москвы, недалеко от Воскресенска. Место мне понравилось и стало началом большой строительной эпопеи, о чём я всегда мечтал и к чему, в общем-то, был предрасположен. Со временем, на них выросли четыре дома, один – мой и три – для родственников, в том числе один – для отца. В это время они выглядели как один замок и окружающие его маленькие крепости из белого кирпича, обнесённые забором, с проведённой своей линией электропередач и трансформатором и даже мостиком и дорогой через него. Всё это стояло в гордом одиночестве, но функционирует и живет по сей день. Из всех хозяев, включая меня, частным собственником из прежних, остался только отец. В результате, надежды на жилище оказались тщетными, а вложения не оправдались, хотя пару раз спасали меня в дни, когда нужно было исчезнуть. Оказалось, что не только семью я не могу иметь, но и недвижимость.

Мне необходимо было место, где работал бы человек, которому я полностью доверял, где я мог появиться и находиться в безопасности, а в случае подстерегающей неприятности – был бы им заранее оповещён. Таким местом мог стать ресторан, и такой нашёлся – «Золотой дракон» на Каланчёвке, мой друг там уже работал. Обговорить с ним некоторые нюансы не составляло проблем, и не особо чего мне стоило. Теперь, если кто-то просил о встрече, то они происходили не в чужом или нейтральном месте, но как бы для всех случайном, а для меня – гарантированно своём. Это помогало не раз и не два, но после инцидента с шуриным пришлось поменять и его, хотя и на структурное ответвление той же сети ресторанов – бар «Пятёрочка» на Смоленской, в переулках Арбата, тоже сыгравший свою роль.

Дополню: на следующий день после покушения, получив некоторую сумму, и от Григория лично уже ранее упоминавшийся «Глок-19» как знак отличия. В подарках он отставать не хотел, желая представляться в более выгодном свете.

Но не прошло и нескольких дней, как, под присмотром «Осиных» людей и по настоянию Гусятинского, мною было совершено неудачное покушение, в котором пострадала невинная девочка, смерть которой оправдать невозможно. Какое-то глупое стечение обстоятельств. Я сделал всё, чтобы убрать детей из опасного места, даже «засветившись», хоть и с изменённой внешностью, но, всё же дав некоторую зацепку следствию, за что получил очень убедительный и нелицеприятный выговор от шефа, с обещанием этого так просто не оставить. Возможно, всё осталось в подвешенном состоянии благодаря убийству «Отарика», а потом, из-за резких перемен, и вовсе сошло на нет. До сих пор не пойму, как я не заметил игравшего ребёнка (кусты, дальнее расстоянии, там где я стоял была низина, но это ничего не оправдывает), которого дважды прогонял и точно видел, что место пусто – роковая случайность, тем не менее, ударившая сильно не только по мировоззрению в целом, и понизившая мою самооценку до «ничтожности» – жаль что эта информация дошла до меня только после ареста, возможно это могло многое изменить. А может напротив – это произошло как раз во время…

Тогда Григорий вспомнил все мои промахи, неудачи, отказы убивать больше одного человека. Разговор был унизителен ещё и тем, что происходил в присутствии «Усатого» и ещё нескольких человек, явно смотревших на меня со злобой по разным причинам, но более всего из-за зависти. С удовольствием отдал бы им своё место и все эти «лавры», которые, в моём понимании, были скорее грузом, от которого хотелось не только освободиться, но и оттереться.

И, тем более, что при покушении на Квантришвили (и я об этом рассказал не только Грише, объясняя, почему не стал стрелять в остальных) я опять упёрся в свои принципы, и из уважения к чувствам человека, подбежавшего к смертельно раненому Отари, находившемуся без памяти, то ли пытавшемуся ему помочь, то ли оттащить, не стал производить выстрела. Этот поступок незнакомого мне произвёл на мои сентиментальные чувства неизгладимое впечатление, тем более что обычно народ в таких случаях разбегается в разные стороны, думая только о себе. Эти условности, от покушения на «Стаса», где остался живым Лёня, до «Удава», и ещё многие повторяющиеся моменты, где люди оставались живы, теперь, по уверению Григория, произошли из-за моей безалаберности и чуть ли не трусости. Теперь же, когда выяснилось, что с «Отариком» были люди, смерть которых была также «на руку», разразилась буря. Всё говорило о том, что терпеть этого больше нельзя и так продолжаться более не может. Это стало ещё одним доводом для принятия решения «убрать» самого «босса» – ведь ещё одна осечка или принципиальная «выходка», и кто знает, чем бы это закончилось.

Но вернусь к тому злосчастному случаю. Взрыв был направленным, и в секторе поражения, кроме «цели» и охранника, я решительно никого не видел, но получилось так, что незадолго до инициации взрывного устройства телохранитель поравнялся с охраняемым и случайно закрыл его от ударной волны, несущей осколки. Всё произошло за доли секунды. Отбросило обоих, но погиб только один – ближний к эпицентру взрыва. До сих пор неясно, где находился ребёнок, ведь я точно видел, как девочки, которых отогнал, сославшись на подъезжающую для разгрузки машину, ушли, и ушли далеко, в сторону игровой площадки. Всё это произошло минут за 10–15 до происшествия, и, кроме вышедших из подъезда, вблизи не было никого! Это не снимает, а лишь усугубляет вину, и только мне известно, как тяжело писать эти строки, отгоняя трусливые мысли изъять их из книги. Но пусть будет видно, насколько ужасно, а вовсе не романтично то, что мне приходилось делать, и пусть в сознании прочитавшего создастся правильное впечатление обо мне.

Юлия Гузенко – погибшая при взрыве на Осеннем бульваре. Её случайная гибель, о которой автор узнал только при аресте – его проклятие!

Родители называли её Юлией, мать после её смерти вскоре оказалась в лечебнице, а отец навсегда покинул этот мир. Думаю, после таких строк вряд ли найдётся хотя бы один человек в мире, который бы нашел для меня оправдание. Даже Саша Солоник, которого не особенно волновало количество людей, погибших от его руки, и их половой и возрастной состав, не имеет на своём счету ни одного ребёнка, пусть даже погибшего волею случая.

И если и преследуют меня, как наваждение, мысли о том, чем я занимался, то именно здесь, особенно теперь, когда у меня есть своя дочь, и я боюсь её потерять, уже не только мысленно представляя, что может чувствовать отец, опасаясь за своего ребенка, а действительно являясь им. Чудовищные картины возникают в воображении, и разум еле способен сопротивляться им, пожираемый страхом!

Я неплохо знаю взрывное дело, но именно с этой стороной мне вообще не везло. Совпадения, пересечения, стечения обстоятельств и, конечно, пресловутый человеческий фактор доводили до того, что не должно было случиться вообще, если об этом вообще уместно говорить.

Так и случилось через несколько месяцев. Гусятинский, как обычно, загрузил меня по полной, словно хотел найти половину человечества, а вторую перебить. Но, слава Богу, почти все его желания в этот период не уходили дальше первой части. Времени не было вообще, и я, засыпая, просыпался в наушниках, прослушивая чужие телефонные переговоры. Все эти не мои и не нужные мне жизни, выраженные в словах, в основном протекали в суете и проблемах, в изменах и выяснениях обстоятельств. И только небольшая часть, которых я начал воспринимать почти родными, и даже некоторым сопереживал, удивительным образом не путались у меня в голове. Странно, но очень многое было одинаково, даже возраст и состояние здоровья не делали исключения. Мы совсем перестали, да и не хотим понимать друг друга – более того, многое делаем просто в пику. Нет, не назло, но просто наоборот, так, чтобы «не по-твоему». Слушая разговоры, я почти не слышал счастливых людей, только дети еще обладали этим свойством, да иногда старики. Если бы вы знали, как похожи и те и другие. Иногда казалось, что если изменить тембр и частоту голоса, то различить их было бы невозможно.

Несмотря на всё это, мне приходилось пользоваться «прослушкой» их разговоров, чтобы добывать информацию, и ни разу не было случая, чтобы кто-нибудь да не «помог». Даже если человека просили, умоляя или пугая, чего-либо не говорить, всё равно он это чаще всего делал. Мы, человеки, странные создания, и единственная возможность уберечь тайну – не говорить о ней вовсе. Конечно, есть и исключения, в виде умеющих держать язык за зубами, но мы не можем не реагировать, и порой даже просто молчание указывало, в каком направлении необходимо двигаться – не мытьём, так катаньем.

Лифт

Мерзкая погода, конец 1994 года, дела, касающиеся «Марвола», радуют всех, но не всё так сладко и не как хотелось бы.

Гусятинский протягивает мне написанный на клочке бумаги словесный портрет какого-то человека. Там же – адрес, марка и номер автомашины. Но нет фотографии, а мало ли может быть всяких ситуаций? Но уверенность «босса» говорит о невозможности сомнений и о его убеждённости в правильности решения. Спорить бесполезно, можно попытаться сделать снимок самому, хотя, на сей раз, ни времени, ни возможности он не даёт: «Надо ещё вчера». Впрочем, по-другому никогда и не было.

Чистопрудный бульвар, старые дома, своеобразная инфраструктура. Подъездов я не любил – это для хулиганов, бомжей и «начинающих», засветка 100 %, да и случайные свидетели были не редкостью, а их, насколько я знаю, ждала та же участь, что и человека, которого убивали. Никто никогда ничего не должен видеть, тем более рядом с местом, где всё происходило. Ну, разве что, в очень крайнем случае, и то в массе народа и холодным оружием или сильно закамуфлированным огнестрелом.

Место было хоть и закрытое, но неудобное – двор полуколодец, со множеством выходящих в него окон, в соседнем подъезде – опорный пункт милиции. Во всех дворах – проходные, как и подъезды, въезд в арки, мест парковки почти нет. Значит, водитель подвезёт прямо к выходу, значит, и времени на реакцию и для отхода почти не будет. Поэтому машину приходилось высматривать издалека, ещё в потоке при подъезде, чтобы успеть прошмыгнуть впереди неё через арку и, как бы удаляясь от них, контролировать процесс. Оказалось непросто определить по форме горящих фар и их размерам марку и серию машины, но и здесь нужна была только привычка, а потому всё дело во времени. Неделю я промёрз безрезультатно, выслушивая всякую всячину от Гусятинского, а на деле оказалось, что человек был просто в отъезде. Почему-то в тот раз, наверное, из-за надежды сделать всё быстро, подключаться к домашнему телефону не стали, и это была ошибка. При появлении человека, подметив несколько мелких особенностей и подтвердив их в следующие два раза, я пришёл к выводу, что лучшим вариантом будет минирование лифта. Одна загвоздка: как понять, вошёл человек или нет? А может, уже вышел? Раз десять пробовал засекать время при разных возможных вариантах, разумеется, в другом, зеркальном подъезде – бесполезно. В ящик за газетами полезть может, ключ начнет искать, может задержать и просто встретившийся знакомый.

Поэтому решил отложить это дело на более позднее время и заняться взрывчаткой, снарядил «Ф1»[50] электрохимическим взрывателем и соединил с приёмником и аккумулятором. Сразу понял, чего не хватает – аудиомикрофона с передатчиком. Видеокамера – это было бы слишком объёмно, да и слишком круто, а радиоинформация – в самый раз. Теперь главное, чтобы одно другому не мешало. За один день ребята всё сделали и всё проверили, проблем нет, теперь нужно привыкнуть к звукам, чтобы автоматически понимать происходящее в подъезде и лифте. Один – два дня, и я полностью готов.

Взрывное устройство – уже в лампе лифта, его я устанавливал примерно за час до ожидаемого времени приезда нужного человека и снимал каждый день перед уходом, что называется – «лучше перебдеть, чем недобдеть».

Проверил несколько раз и высчитал, с какого места двора оптимально место инициации, всё получалось и всё работало, кроме Гришиного терпения. Я не спал уже двое суток, скоро пойдут третьи, устал и вымотался. Понимал, что в таком состоянии лучше ничего не делать, но… Вот и «Вольво», по описаниям, человека, которого я видел до этого – он подходил. Однако сейчас рядом с водителем сидел вроде бы он, но полубоком, я не особенно обратил на это внимание – кто же ещё, хотя и показался он мне несколько крупнее. Было какое-то предчувствие, мало того, я не успел пройти вперёд машины в арку, но, в любом случае, акустический контроль есть. Вбегая в арку, услышал хлопок двери автомобиля и, уже входя во двор, увидел закрывающуюся дверь подъезда. Водитель пока в машине, прохожу дальше на точку дороги, с которой добивает сигнал, замедляю шаг, делаю вид, что прикуриваю, убирая то и дело лезущие в лицо от ветра волосы парика. Какие-то мощные автомобильные сигналы, сирена, но это далеко, на проезжей части, к нам никакого отношения не имеющие. Кажется, что-то пропустил из-за этого в наушнике… Ага, звук двери и какой-то хлопок… Пора нажимать. Слышится приглушённый взрыв. Водитель выбегает из машины, влетает в подъезд… Меня уже нет – ухожу через проходы, переодевание, и через 5 минут я еду на своей очередной «Ниве» в сторону «Золотого дракона». Какое-то предчувствие ошибки, причем именно в звуках: чётко было слышно открывание двери, но из-за сирены и гудков автосигналов какой-то совсем неясный хлопок закрывания – может, это просто дверь на этажах… И не помню, слышал ли я мягкий, клацающий удар, который должна была произвести платформа пола при наступании на неё ноги. Но думать поздно, оставалось только ждать.

Отправив, как всегда, на пейджер Гусятинского сообщение: «контракт заключен», перекусив тигровыми креветками и парой капучино, поехал забирать кассеты с телефонным перехватом – необходимо было чем-то забить, даже утрамбовать время, какими-либо действиями, чтобы отвлечь ноющую совесть. К ночи, почти добравшись домой и уже доставая ключи перед входной дверью, получил сигнал срочно приехать. Уже четвёртые сутки без сна, и почему не получасом позже? Я бы уже спал, без шансов проснуться ни от звонка, ни даже от стука в дверь. Или часом раньше – я бы не петлял, проверяя за собой «хвосты», только лишние силы потратил. Но успокоение было – пока жив и на свободе!

Оставив пару признаков неприкосновенности: спичку, опёртую о дверь и волосочек, приклеенный слюной к дверной раме – если дверь откроется, то по изменённым положениям одного и второго это будет сразу видно. Можно было использовать и бумажку, и засунутый кончик придверного коврика, да что угодно, главное – не забывать обращать на это внимания… Я поплёлся к машине. Поняв, что по дороге скорее всего усну, поехал на такси, перехватив немного сна, как едущий пассажир – на несколько часов бодрствования хватит. Попросил остановить за несколько кварталов, осмотрелся: стояли знакомые парни, – видно, передний край обороны, новое веяние, а может, и мода, но, на мой взгляд, лишний знак присутствия «хозяина» дома.

Зачем я понадобился? Наверное что-то случилось, скорее всего – ошибка, но в чём? Оказывается, человек остался жив, но с открытым переломом ноги. Тотчас позвонили. Гриша, слушая, даже растерялся – пострадавший вообще оказался не тем человеком, но… Но тот, который должен был быть вместо потерпевшего, всё понял, и происшествие подействовало на него именно таким образом, каким нам было нужно. Мало того, заказчик позже передал пятьдесят тысяч долларов, с льстивым признанием профессионализма совершённого. Какой уж тут профессионализм, когда пострадал другой человек, совершенно посторонний. Я был в состоянии прострации от услышанного и не внимал восторгам и остротам шефа. Догадался лишь по контексту, что три пятых этой суммы он отдаст своему брату-строителю, который сделал ремонт в новой квартире, где сейчас проживала моя семья. Потихонечку я осознал, под каким «колпаком» мы находимся, а когда он сказал, что моему сыну понравилось в зоопарке какое-то животное, и он смеялся, шлёпая себя по бёдрам, я вообще обо всём забыл и лишь силился понять, зачем всё это было сказано и каким путём узнано. Его несло, слова о каком-то недоверии, а сейчас о полном признании, наконец-то, сложили полную картину – это элементарный, причём неподготовленный шантаж, либо превознесение себя и, в любом случае, лишняя информация к размышлению. Я вежливо отказался от предлагаемой периодически охраны моей семьи, обосновав тем, что не смогу объяснить ни супруге, ни родственникам такую опеку. Так потихоньку всё двигалось к необходимости принятия кардинальных мер.

Думать сил уже не было, рядом находился дом Милены, которая могла меня принять. Встретившись через 15 минут, мы выяснили, что нам нужен только сон, и ещё через пять, просто упав, заснули, ополоснувшись и даже не вытершись.

Проспав более десяти часов, я явно не восстановился до конца.

В тот же день меня ждала встреча с другой женщиной, тяга к которой была непреодолимой в любое время дня и ночи. У меня оставалось всего два часа до встречи, а я был во всём мятом и не очень свежем. В таком виде я не мог позволить себе появиться. Единственный выход – «потрепать» магазин за отдельную плату, далее полчаса бани, 15 минут парилки, которая не только очистила, но и взбодрила. Во все оружии и с трепещущим сердцем, я «лупанул» из главного калибра, подарив небольшой перстенёк с сапфирчиками в одном из ресторанов китайской кухни. Огромный аквариум с такими же рыбами и омарами в отдельном кабинете, и спокойный разговор, с человеком, которого, то есть женщину, которую я с жадностью пожирал глазами, а она полностью отвечала взаимностью с тем же желанием близости. Этот вечер, как и многие последующие с нею, унёс меня совсем в другое измерение, где не было ничего, что бы мне не нравилось.

А до того было лето, не меньше напичканное событиями, малыми и большими, значительными и не очень, и все они съедали мою жизнь, вместе с появляющимся чувством вины, и тем хорошим, что эфирное понятие «совесть» оберегает.

* * *

Погнавшись за модой, все бросились снимать хоть какую-то недвижимость за городом. Гриша с водителем и одним из «близких» «Оси» снял здоровенный особняк какого-то академика на Рублёвке за десять тысяч долларов в месяц, который, как оказалось потом, принадлежал «Сильвестру». Я же был скромнее не только в запросах, но и в возможностях, поэтому мне достался сруб у ведомственного парка в Жуковке, что, впрочем, оказалось гораздо удобнее. Сейчас это фешенебельное место с ценами космических размеров, тогда же все было довольно заурядно, хоть и тоже уже престижно. О том времени остались приятные воспоминания, хоть и появлялся я там не больше двух-трёх раз в неделю, и то не долго…

Нам нужен был поставщик оружия, и все, кто мог, занимались поисками. Некоторые знакомые свели меня с одним молодым парнем, и скорее это была закономерность, и вот почему. «Случайно» появившийся в «Золотом драконе» человек, которого я называл «покупателем», словно знал все мои проблемы и надобности. А они имели когда-то отношение либо к армии, либо к другим силовикам. Порой мне казалось, что он вообще знает всё, даже то, что я сам ещё не знал и совсем не собирался делать. Беседы с ним были редки, а встречи неожиданны, но продолжительны. Он говорил о Боге, а мудрые и ёмкие истины современности открывали на многое глаза, точно так же, как ненавязчиво объясняли действительное положение вещей. Хотя я не всегда был склонен ему верить, но, странным образом, он всегда оказывался прав. Его, то ли гений, то ли опыт, то ли просто осведомлённость многое подсказали мне, кое с кем заочно познакомили и изредка кое о чём предупреждали. Но в своё время настал момент, когда мне показалось, что он ошибся, заговорив нечаянно о своей смерти. Но ошибся я, не поверив в его прозорливость, и думаю, даже уверен – он просто «отчистился», просто пропав.

Те, кто о нём слышал, ничего не знали об этом загадочном человеке, а после исчезновения сразу резко забыли, будто никогда и не видели. Пропала и какая-то тонкая связь, сдерживающая и определяющая границы. Последними его словами было: «Тебе всегда помогут». Странно, но мне действительно всегда помогали, даже когда это в принципе было невозможно, помогали даже те, кто, казалось бы, не имел на это право по своим служебным обязанностям.

В тот раз он подсказал, что если вдруг у меня есть хороший электронщик (а он наверняка есть), и если он имеет какое-нибудь отношение к ЧОПу, то наверняка знает, куда можно обратиться за покупкой спецсредств, и, словно невзначай, посоветовал фирму и даже к кому обратиться. В принципе, ничего удивительного сказано не было, всё выглядело логично, если бы не лёгкость получаемого дальше доверия ко мне со стороны тех людей, к кому я далее по этой подсказке обратился.

Так я попал в одну из крупнейших на тот период фирм по продаже специальной техники и специального оборудования, спецсредств и другой «мистики», как будто кто-то что-то шепнул её директору, тоже не простому человеку, с которым мы через короткое время были уже на «короткой ноге», сблизившись чуть ли не до родственности… Именно в этой фирме работал начальником транспортного отдела и человек, возглавлявший автосервис, бывший дочерним предприятием фирмы. На сервисе, совершенно случайно, я с ним и познакомился, и знакомство это оказалось очень полезным и плодотворным в смысле приобретения оружия. Звали его Сергеем, поступления были в основном эксклюзивные, и поставки канала имели явно дипломатический душок.

Когда он начинал, ничего не опасаясь, доставать «стволы» из всех щелей своей небольшой квартиры, я понял, что хочу забрать всё, правда, так же быстро желаю и исчезнуть отсюда, понимая, насколько безалаберно и опасно выстроен сбыт. В самом деле, как выбирать из такого ассортимента: «Браунинг Хай-Пауэр»; «CZ 52»; Perfecta «FBI 8000»; «Naurus PT 92»; «Ингрем М11»; «Беретта 92 м»; револьвер «Смит&Вессон»; револьвер «Кольт», всё калибра 9 миллиметров. Пистолеты-пулемёты «Heckler & Koch» MP-5; «CZ 61, Скорпион»; небольшой модельный ряд «Штайер»; штурмовые винтовки, снайперский комплекс и ещё много чего, разных фирм и разных калибров. Глаза разбежались, денег хватило только на половину. Из приобретённого кое-что пришлось отдать – часть разобрали «главшпаны» на сувениры, хотя мало что в этом понимали. Особый интерес у них вызывали мальки – «Беретты» калибра 6,35 и 5,6 мм с откидывающимися стволами, что называется оружием последней надежды. Они были блестящими, как маленькие бронзулетки, и, находясь в ладони, вызывали приятное ощущение, притом, что это всё же оружие. Было много и другого, на что не нашлось ни желания смотреть, ни, тем более, брать – разные «Маями», «Интротеки», «Дезерт Игл», «Арминиус» и тому подобные несуразности.

От покупки ещё двух вещей я всё-таки не удержался, и взял, чисто для тренировки, мелкокалиберный револьвер «Рюгер» с матчевым, толстым стволом, познавшим свой «час славы» около «Доллса» и, в принципе, до этого хорошо «поработав», и мелкокалиберную версию «Парабеллума» с удлинённым стволом.

Засада

Везенье Березовского

Самая худая и «жирная» трасса страны. Совершенно необъяснимо, что гонит туда людей, кроме мнимого престижа и бешеного неудобства. Когда-то я продал принадлежавшие мне 30 соток земли на Николиной горе за тридцать тысяч долларов, в совершенной уверенности непригодности её для меня. Сегодняшний день над этим лишь усмехается.

Периодически заскакивая на дачу «учёного» к Григорию, ловил себя на мысли, что знаю места и гораздо получше, хотя дом для того времени был большим и неплохо отделанным. Гусятинский жил там с супругой и двумя собаками. Там же поселил водителя с подругой, и там же нашлось несколько комнат ещё для одного человека с его невестой. Компания была тёплая и весёлая, гостей – масса, но почти все определённой направленности.

Во второй свой приезд я пожаловался присутствующим дамам, шутки ради, что никакая краска не берёт мой иссиня-чёрный цвет волос. Не прошло и пяти минут, как их скучная жизнь приобрела новый оттенок благодаря попыткам придать моей голове блондинистый цвет. Ведь все, чего я добился в модных и дорогущих салонах, – это светло-каштановый окрас, и то мерцающий своей неоднородностью по всей длине. Моя съемная квартира была уже завалена париками, бородами и усами на любой выбор, со всеми причиндалами и всевозможной одеждой, от строительных роб до длинного чёрного пиджака католического священника с белым галстучком, купленного в театральной костюмерной (в своё время пригодится и он), но необходимость изменять и свой цвет тоже была, и на тот период стояла даже остро, а причину я рассказывал по просьбе шефа уже в пятый или шестой раз, пока девушки колдовали над моей шевелюрой. Правда, то, что их жёны знают многое, поначалу изумляло и казалось ошибочной семейной политикой, но приходилось надеяться на женскую забывчивость, к тому же это было всё, что я когда-либо рассказал женщинам из своего опыта.

Итак, лето, прекрасный, многообещающий солнечный день. В панаме, джинсовой рубашке и штанах, заправленных в американские армейские ботинки «коркораны» с брезентовым верхом, и со среднего размера брезентовой сумкой я вышел из дома, где Сергей «Полпорции» снимал квартиру. В принципе, этим занимался я для себя, но это была вторая – запасная квартира, и Гриша упросил на несколько дней поселить там своего водителя. Пришлось согласиться, понимая, что нужно искать очередную. Проходя пару кварталов к своей уже третьей «Ниве», я обдумывал покупку четырёх помповых ружей «Бенелли», короткоствольных, без прикладов и очень надёжных. По предварительному договору, они должны были быть снабжены специальной ременной оснасткой, которая позволяла их носить под мышкой и пользоваться при стрельбе вместо приклада: естественно, не прижимая к плечу, а оттягивая от него. Ещё эта сбруя позволяла без затраты времени и усилий вытягивать ружье из-под руки и выводить их в положение готовности. Это были лучшие помповые стволы, которые я знал для подобного применения. Их можно было оснастить подствольными фонариками, целеуказателями, хотя это всё на любителя и, на мой взгляд, лишнее. Два из них я должен был отдать Грише, остальные оставить себе. Но всё вышло по-иному, а расставание с ружьями оказалось неожиданно опасным, хоть и спасло меня благодаря смекалке и быстрой реакции.

Возвращаясь после удачной покупки, я поднимался в квартиру на четвёртый этаж дома, расположенного за универмагом «Москва» на Ленинском проспекте, где пока расположился не уехавший Гришин водитель и откуда я ещё не успел увезти большую часть своей спецтехники и дипломат с двойным дном, в котором хранились некоторые мои документы. Там же была и вся носимая одежда. Больше всего из потерянного мне жалко орден и орденскую книжку – наглядные доказательства того, что когда-то я был… «Полпорции», по всей видимости, отсутствовал. Да, кстати, Гриша попросил на пару дней «приютить» несколько стволов, СВД, автоматы и пару пистолетов – как будто специально. Я затормозился на один день, отдав предпочтение не перевозу всего моего имущества, находящегося на этой квартире, а покупке ружей.

Уже подымаясь с покупкой по лестничной клетке, я как будто боролся с каким-то чувством – оно заставило снять очки от солнца, спрятать их в футляр и застегнуть все карманы. Ну не хотелось мне туда идти. Я двигался, прислушиваясь, но ничего необычного не слышал. И все равно что-то было не так. Я знал: интуиция о чём-то отчаянно мне сигналила. Когда она тревожна беспричинно – значит, вы идёте навстречу отчаянной и, может быть, безнадежной ситуации! Но лишь редкие люди проверяют это издалека, остальные – на ходу или вообще плюют на сигналы. Как правило, плевок возвращается, и очень быстро, в виде молота и наковальни, между которыми вы и оказываетесь.

Уже подойдя к двери и увидев тронутые «признаки» – половая тряпка была без отогнутого уголочка и не расправлена гладко, и сбита в гармошку – я не так оставлял; медяшка, закрывающая вход для ключа, поставленная мною на 4,5 часа[51], сейчас висела на 6-ти, то есть строго вертикально. Казалось, чего ещё нужно для подтверждения опасений, но я вспомнил о том, что обещался зайти хозяин. Я даже не мог представить, что Серёга его не дождётся, и тот попадёт в квартиру один! За дверью тихо. Поворачиваю ключ, один поворот, второй поворот, и… дверь резко отворяется сама, а выплывающий ствол оперского ПМа застывает в 15 сантиметрах от моего дорогого носа.

Дальше всё, как на замедленной съемке. Вторая рука милиционера тянется к сумке, губы, шевелясь, что-то кричат, лицо так изуродовано гримасой напряжённости, что понятно – не шутит. Хочешь сумку – получай. Уходя с линии прицела, с силой швырнул её ему в грудь – он, отшатнувшись, вынужден был схватить ношу двумя руками, инстинктивно не давая ей упасть. Хорошо, что у пистолета не был взведён курок – не произошло случайного выстрела, хотя меня уже не было. Я пролетал лестничные пролёты, касаясь каждого только один раз, и то для того чтобы, оттолкнувшись, перепрыгнуть через перила, цепляясь за них руками, толчок и вниз, толчок и вниз. Вверху слышался ор и паника. Подлетая уже к первому этажу, увидел, что открывается дверь подъезда, и хорошо, что от меня, – наскакиваю на неё всей массой тела, сбивая вместе с дверью двух милиционеров, спешащих на помощь, выскакиваю на улицу и бегу, что есть мочи, к Ленинскому проспекту, понимая, что за мной погоня и стрельба. Делаю вывод, что единственный выход – свернуть в боковой вход универмага «Москва» (жилой дом, где снималась квартира, находится строго за универмагом). Из последних сил залетаю на 5-й этаж в надежде найти раздевалку персонала, но не тут-то было. Внешность с зализанными назад волосами, оканчивающихся длинным хвостиком, надо менять. Ничего подходящего не найдя, быстро спускаюсь на этаж, где продается мужская одежда, в проём лестничной клетки уже вижу поднимающихся оперов в сопровождении людей в форме, с бронежилетами и автоматами. Кажется, что времени совсем нет, и ловушка захлопнулась. Быстро пробегаю глазами по висящим на вешалках шмотках, одновременно залезая в карман и вынимая то, что меня, и без того ошарашенного, убивает – всего 36 рублей. Самым дешёвым на взгляд, показался костюм строительных бригад цвета хаки, и чудо! Его стоимость без одного рубля помещалась в имеющуюся сумму. Быстро схватил и убежал в примерочную. Кажется, ещё шторка не перестала колыхаться, а я уже стоял в «оливе» и утрамбовывал джинсовые штаны и рубашку в забытый кем-то пакет. Осталось привести голову в беспорядок. Блестящая причёска держалась за счёт огромного количества застывшего геля, и расчесать их было не так-то просто, к тому же нечем. Я весь взмок и раскраснелся, но перемены мне понравились, остался последний штрих – очки с прозрачными стёклами в толстой роговой оправе, которые я всегда носил в кошельке на поясе, на всякий случай. Одетые на переносицу, они логично довершили кошмарную внешность человека, воистину обладавшего львиной гривой вместо волос, словно шерстью торчащей во все стороны – нечего сказать, гламурненько.

В таком виде я и появился перед ожидавшими меня кассиршей и продавщицей. Они покатились со смеху, но дело своё делали, оплату я пересыпал шутками, явно уже издалека, представлявший из себя не того, кого искали быстро передвигающиеся и внимательно всматривающиеся люди в форме. Забрав рубль сдачи и ногой затолкав мешок со шмотьём под прилавок, пошёл, заранее отработанной, разухабистой походкой на первый этаж искать возможности выхода. У каждого из трёх по 4–5 милиционеров. Иду к центральному, придурковато улыбаясь, пристаю к одному из них с вопросом, где можно позвонить, чем вызываю у него улыбку и слова: «Ну иди уже», – я явно не подхожу под описание, точно так же, как моя внешность под внешность нормального человека. Спускаюсь в подземный переход и где-то там уже нахожу телефон. Сообщаю Григорию на пейджер о случившемся, предупреждая о невозможности появления в квартире, и жду следующих указаний. Пришедшее сообщение направило меня на Дмитровское шоссе, где я должен был дождаться, пока меня подберёт один из Пылёвых. Пришлось ехать «зайцем», усевшись на свободное место и хоть как-то пригладив взъерошенные твёрдые волосы, вызывающие несдерживаемые улыбки. И только здесь я понял, что пора пугаться…

Который раз Господь предупредил меня о необходимости предпринять переворот в собственной жизни, оставив все сегодняшнее, бросить, уповая на Него, но страшно человеку, не зная будущего и понимая, что скорее всего, подобный шаг вряд ли хорошо закончится, и не только для него самого, всё же сделать невозможное. Лучше оттянуть – пусть, если что-то и случится, то позже. Вот тогда и посмотрим. Вот так, откладывая, и доходим до «сегодня». И уже обращая свой взгляд в дымку прошлого, видишь, что много непонятного с сегодняшней точки зрения выглядит по-другому.

На вопрос журналиста из телевизионной программы «Человек и закон»: «Хотел бы я что либо изменить», – я ответил: «Нет». И выпалил это «нет», словно боясь ошибиться, когда давал интервью уже находясь под арестом, о многом поняв и о многом передумав.

Да, поначалу звучит и странно, и даже страшно, но вдумавшись… Всего не изменить никогда, а поменяв события… Во-первых, на что именно? А во-вторых, – к чему придёшь? Не стал ли бы я более кровожадным? Не погибло ли бы ещё больше людей? С кем бы встретился и как закончил? Ведь, возможно, сделав другой выбор на каком-то отрезке пути, дальнейшие шаги и события имели бы развития непредсказуемые и, возможно, привели бы к потере близких и любимых мне людей. В этом контексте я даже не могу себе представить свою реакцию, да и с какого места и что менять?

Часто к этому возвращаюсь и не нахожу подходящего ответа. Бывает, у меня интересуются на эту тему, но сказать мне нечего, а честно – по-другому не получается.

И вообще: я твёрдо знаю, что люди, уверенные в своих возможностях изменить что-то в своей судьбе своими силами, обязательно потерпят фиаско. Изменить изменят, но не достигнут первоначально поставленной цели, и всё, предпринимаемое ими, лишь будет отдалять от неё. Не может человек по своему желанию, не понимая, как мало зависит от него (лишь правильность выбора, и деятельность на избранной стезе), пытаться повернуть течение в реке своей жизни, при этом не меняя его русла, а последнее – точно не в нашей воле. Но всё переменчиво, и меняются дороги, по которым, казалось бы, мы твердо ступаем…, меняются направления, не заметно для нас и даже окружающих нас, ставя нас на определенном отрезке пред вопросами не столько не разрешимыми, сколько неожиданными… Я был этому свидетель, я был в этом участник, и вся, лично моя, жизнь – есть подтверждение сказанному.

Другое дело, если вопрос повернуть иначе: сожалею ли я о содеянном? Разумеется! И о том, что сделал, и о последствиях. Сначала я думал, что эта книга будет единственная, но, размышляя над вышенаписанным, прихожу к мысли, что она будет нести в себе не полностью то, что я хотел сказать, а потому в планах и разработках – и вторая книга, но уже более художественного плана, с приблизительной рабочей сутью: «А как могло бы быть, прими я вначале другое решение…» (на деле она будет третьей, поскольку книга, которую сейчас держит читатель была разделена издателем на две част – обе они несут правду, без вымысла и художественной обработки).

Зачем я всё это рассказываю? А для чего и по какой причине люди любопытствуют о том, о чём, в принципе, даже подумать страшно обычному, среднестатистическому человеку: «А как себя ведут люди, когда в них попадает пуля? А что снится? И снятся ли те, которых ты убил? Как выглядят в воспоминаниях моменты, отпечатавшиеся на всю оставшуюся жизнь в твоём сознании? А из чего лучше это делать? А что чувствуешь, когда нажимаешь на спусковой крючок?» – спрашивают люди разные, с разными уровнями знаний, интеллекта, опыта, возраста и национальности. Прокурор на суде или адвокат стороны потерпевших задают эти вопросы с полной уверенностью и надеждой, что любой ответ воспримется присяжными негативно. Ан нет! Хотя, конечно, многое зависит от того, как отвечать, и что происходит в этот момент с совестью и сознанием опрашиваемого…

Раскаяние выплёскивается безгранично и почти неконтролируемо, захватывая слушающих своей экспрессией, доходит до самых глубин души и памяти, и вынимает оттуда свои потаённые переживания. Люди слушают, смотрят и задумываются: «А смог бы сам вот так?». Но мысли их о своём и, как правило, меньшем, типа измены жене. Всего-то упасть на колени и повиниться! Но подумают, подумают и испугаются последствий, а они не так и велики по сравнению с ожидающими меня…

* * *

После удачного ухода от засады у универмага «Москва», я первый раз близко познакомился со старшим Пылёвым – Андреем. По духу он оказался мне ближе остальных. Очень положительное осталось о нём впечатление после первой встречи. И почему-то оно так и не поменялось за всё время нашего общения. Бывший пограничник, мечтавший об офицерском поприще в юные годы, но «зарубленный» ещё на стадии подачи документов после окончания срочной службы в один из специальных вузов из-за судимости брата – Олега. Семью кормить чем-то нужно было, и он устроился мясником, что стало хорошим подспорьем на несколько лет в поддержании штанов. Добрый и справедливый по натуре человек, он оказался податливым, хоть и рассудительным, и во многом шёл на поводу у младшего, а после и у «Оси». Возможно, я смягчаю краски – ведь из его уст прозвучали слова о необходимости устранения некоторых людей. Или же они просто были согласительными?

Крепкий, здоровый парень, в шутку называемый близкими «руки-ноги» («карликом» он стал после задержания, благодаря воображению прессы, раньше никогда подобного сопровождения его имени я не слышал). Такое прозвище он получил из-за не совсем пропорциональной раскачанности, несоизмеримости объема рук и ног – при его среднем, а совсем не маленьком росте рука зашкаливала за полтинник, в то время как нижние конечности были просто толще средних размеров. После, правда, эта разница им была устранена, но уже в своём личном зале на собственной вилле в Марбелье.

Андрей подъехал на «Гранд-Чероки», тогда ещё редкой модели, очень престижном джипе, подивился моему юморному, полусумасшедшему виду, и мы двинулись в сторону заново снятого спортивного зала. Происшествие, из которого мне удалось выпутаться «победителем», произвело фурор и подняло рейтинг, причём всех. Здесь же были выданы «подъемные» – не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы одеться и снять квартиру и купить колечко возлюбленной. Что в прежней осталось – потеряно. В подвешенном состоянии была и машина, и мы усиленно над этим работали.

Судьба настойчиво сводила меня с братом «Оси» – Александром Буториным («Зомб»). Похоже, в том была какая-то необходимость, хотя напряжения в отношениях с обеих сторон не ощущалось. А вот пользы было предостаточно. Так, было принято выражать доверие, разрешая общаться ценным сотрудникам дружественных «бригад», как в древней Элладе или Риме было принято делать заложниками родственников – «аманатов», в надежде, что это удержит от войн. Хотя ими часто и жертвовали. Я приглашал его домой, чтобы показать это доверие. К тому же он был действительно человек достойный (я имею в виду качества характера), хоть и не очень образованный и отёсанный. Обычно пили пиво или болтались в ресторане, бильярдной или боулинге. Если встреча всё-таки происходила на снимаемой мною квартире, то устраивалось это за день-два до переезда на новую. Доверяй, но всё же не плошай.

Именно с ним мы и занялись моей нашпигованной спецтехникой «Нивой». «Мытьём и катаньем» машину от дома без эксцессов забрали на эвакуаторе. Радоваться было чему – ведь внутри автомобиля оставалась чуть ли не единственная электроника и аппаратура для фото– и видеосъёмки и хранения информации. Остальное было либо на восстановлении и в работе, либо «ушло» в засаде. Правда, не всё было гладко. Сигнализация за две недели посадила аккумулятор, а двери я не закрыл при выходе, предполагая оставив сумку с ружьями, быстро вернуться. Как последствие часть бесценного оборудования, не установленного, а находившегося просто в сумках в багажнике, пропала: магнитофон, переделанный под приёмник для хранения «Вальтера – ППК» 7,65 мм, а вместе с ним, кстати, любимого оружия «агента – 007», правда, с другим калибром и с большим наполнением магазина, второй прибор ночного видения американского производства и разные необходимые мелочи. Но и это была определённая победа.

* * *

Бандиты – тоже люди, причём в основном бандитами себя не считающие. И, пока они на свободе, являются гражданами общества, часто очень уважаемыми и многое решающими. Но всё становится другим, если что-то происходит: либо арест, либо смерть – здесь многие резко меняют своё отношение, причём не только к самому обладателю «данной профессии», но и к его семье, сами не понимая, какая это отвратительная двоедушность. Если уж так претит общение с подобными людьми – не общайтесь, ведь никто не заставляет, а если это нравится – так оставайтесь людьми, поддерживая в тяжёлые минуты, или, как минимум, не меняйте резко своего мнения, прикидываясь, что недавно были слепыми, глухими и глупыми и как-то странно не рассмотревшими в этом человеке «воплощение зла».

Но любопытно, что освободившийся, если имеет средства и хотя бы часть прежних связей, обычно вновь занимает прежнее место, и тогда соседи и другие окружающие, те из них, кто лицемерил (спасибо откровенным и честным, с которыми я тоже знаком), плавно возвращаются на прежние позиции. Вряд ли так получится, если человек потеряет всё, что имел. Он навсегда останется изгоем, практически без прав, имея их лишь юридически, то есть на словах, которых даже не произносит. А ведь мало того, и люди почему-то это редко осознают – тюрьма не лечит, не воспитывает и даже не сохраняет. Она калечит, видоизменят сознание, надламывает характер и иезуитски издеваясь над будущим, ожидает возвращения, совершенно при этом не перевоспитывая. Хотя есть, как всегда, исключения, но они работают лишь на малых и средних сроках, при больших же человеку тяжело даже остаться прежним, а сохранить свои принципы и основы своего характера – ещё тяжелее.

Заключение здесь не прибавляет здоровья, оно калечит и духовно и физически. А главное – ставит штамп, и, похоже, на лбу. Но, кажется, общество меняется каким-то странным образом, по не зависящим от политики и состояния государства обстоятельствам, и есть шанс, что изгои, выходя из мест заключения, всё же смогут найти себе место. Очень хочется верить, что что-то изменится, но чем больше усилий прикладывается, тем корявее получается. То ли потому, что пытаемся взять пример с других – тех, кто живёт западнее, сами, будучи совсем не похожи ни на кого, то ли просто потому, что делается не от сердца, а просто потому, что это как-то должно происходить. Хотя мысли неплохие бывают часто.

Возьмите хотя бы Уголовно-Исполнительный Кодекс. Он как был околосталинского образца, так и остался. В нём до сих пор учитывается уровень технологий и обеспеченность тех времён. И не дай Бог вам граждане… И не зарекайтесь. Чести ради, надо сказать, что я собственными глазами видел попытки изменений на местах со стороны выбивающейся из сил администрации колоний, стоящей между необходимостью держать арестантов на «коротком поводке», следить за безопасностью, порядком, чистотой, гигиеной, в соответствиями с законом – с одной стороны, а с другой – пытающейся угодить бесконечному множеству проверок, посылаемых из столицы и всевозможных управлений, результатом которых является ворох депеш, противоречащих друг другу и что, прошу вас заметить, мешает установлению компромисса между людьми. Ведь и представители администрации и заключённые, прежде всего – люди, и от того, насколько они найдут друг с другом общий язык на основании закона, зависит общая атмосфера лагеря, где живут и даже, как принято в шутку говорить, «сидят», и те и другие, не допуская до волнений – с одной стороны, и репрессий – с другой. Почему они могут возникнуть? Ответ прост – потому что, создавая законы, законодатель часто не задумывается, каким образом обеспечить их выполнение, а отсюда – государство не может обеспечить осуждённого и отбывающего наказание всем тем, что само же лимитирует и что, зачастую, жизненно необходимо. И здесь возможен только компромисс, против которого обычно жёстко настроены приезжающие проверяющие, часто не вникая в суть дела и неглубоко изучая имеющийся опыт.

Что характерно, уже сами они, попадая иногда в эти места в виде заключённых, не перестают удивляться создавшейся ситуации, но менять что-либо уже поздно и не в их власти.

В большинстве своём граждане Российской Федерации к бывшим узникам относятся неплохо, хоть и с опаской – любят у нас на Руси страдальцев.

Скажем, проведите референдум по всей Российской Федерации с одним единственным вопросом: «Где место господину Чубайсу?». Впрочем, можно добавить ещё один: «А кому ещё там место?». И вы увидите, что добрая половина правительства, милиции и всяких прочих дум и чиновничьего аппарата должна бы, по мнению народа, находиться в местах «не столь отдаленных». А если останется там еще местечко для представителей криминала в том понимании, к которому мы привыкли, то в последнюю очередь и совсем немного – не любят у нас двуликих, а к пойманным и наказанным и при царе-батюшке относились с милостью и сочувствием, считая их страдальцами.

К чему это я?!

* * *

Продолжительность жизни на острие ножа в долгом одиночестве, меняет привычки и рассуждения, и начинаются они от… Но, что характерно, обязательно возвращаются в исходную точку не с наименьшим, а с большим потенциалом, чем прежде.

…Временное отсутствие машины дало передышку, и в тот напряженный год, когда многое происходило через неделю-две или месяц, наконец-то позволило вздохнуть. Как расходовать это время, кроме возмещения потерянного на Ленинском проспекте? Только встречей с людьми, занимающими думы и сердце. Они были моими слабыми местами, на которые я не имел права, но без них бы давно спятил! Истрепавшиеся в беспросветном марафоне нервы визгом кричали от одного взгляда на стопку газет, переданную Григорием – он дарил мне все заметки о покушениях, к которым я имел отношения, с подчёркнутыми им самим строчками, всякими значками и рисунками, разумеется, после уничтоженными.

В тот день, второй после «скачек» от милиции, сидя в ожидании часа свидания с лучиком надежды, под светом торшера в комнате с окнами, плотно закрытыми тяжелыми шторами, я перебирал коробки с записями, выискивая лишние и ненужные, из которых и выбрал пару десятков разных вырезок. Они неровной стопкой лежали на краю кровати, вызывающие раздражение эпизодическими кусками фото и кричащих заголовков. Чем дольше я смотрел, тем обречённей чувствовал себя: никакого просвета, никакого выхода – всё это сделал я! На некоторых из листков бумаги печатный текст говорил об одном и том же, смакуя каждую подробность, гипертрофируя и перевирая одна другую: то врали про сломанный приклад (а он просто не помещался в синтезатор и, отпилив, буквально в ночь перед «тем как», поменял его на пластиковый телескопический от какого-то страйкбольного аппарата, возможно, Массо Габаритного Макета М-16[52], то про задержание на месте преступления, то про выстрел из РПГ, который пробил лобовое и заднее стекла автомобиля и сдетонировал о воздух, то якобы обнаружили труп «исполнителя». Почти всегда путалось оружие, но зато всегда говорили о высоком профессионализме, в попытках впечатлить и так перепуганного обывателя, исключая совсем бытовые случаи.

Эти свинцовые буквы давили и выжимали ком в горле, и не было большой разницы, о чём и как писали – если бы не я, их вообще бы не было! И дорого бы заплатил за это «не было», но… но совершенно четко понимал, что буду только увеличивать размеры этой стопки. Все, что я пока смог – это «убирать» по одному. Что толку обвинять себя или кого-то или что-то, когда и так всё понятно.

Остекленевший взгляд начал проясняться от фото раскуроченного «Мерседес-Бенса» – явно не моей работы. Прочитал о Березовском. Вспомнил, как недавно, некоторое время назад, сам «Культик» возил и показывал пару «точек» – не очень удобных, но времени искать новые не было, и я готовил, что мог, выбирая, взвешивая и сожалея о своей привычке лишнего не спрашивать. А информации явно было мало – всё, что сказано о человеке, укладывалось в пару строчек, неприятных на слух. Ни фамилии, ни фото пока. За день до случившегося со мной на Ленинском проспекте в милицейской засаде, Гриша показал фотографию, именно эту заметку с назиданием отнестись серьезно: «Сам «Иваныч» очень просил!». Но сработал я только через месяц или чуть больше. «Сработал» – именно так, оставалось лишь нажать на спусковой крючок.

Вообще-то, нужно отметить очень важную часть интуиции, назовём её чутьём или, как в некоторых кругах принято называть, где понимают о чём говорят и ценят это – «чуйка». Это ни в коем случае не предупреждение о грядущем, или впечатление о неправильно сделанном, но сиюминутная подсказка о времени, которое пришло и о том, что им нужно пользоваться именно сейчас. В моём опыте это так же выражалось в опознании человека, по которому я в данный момент «работал».

Представьте себе фото, словесное описание, или указание на персону издалека, а то и в близи, когда пристально смотреть на неё не возможно. Проходит время, и чтобы провести этого человека от дома до мест, где он бывает, приходится, причём, опять-таки, издалека, при не таких уж ясных характеристиках, высматривать и сравнивать каждого вышедшего или зашедшего в подъезд. А если это правительственное учреждение?! Можно ориентироваться и на автомобиль, но очень часто интересующие меня люди сами не управляли «железным конём». Быть же уверенным на 100 % в том, что сел именно необходимый человек а, скажем, не один водитель или кто-то, кто получил разрешение воспользоваться этим транспортом. Ты срываешься с места привязчивым, но не мелькающим хвостом и, бывало, констатируешь что тот, кто тебе нужен, остался там, откуда ты только что уехал. Всё очень непросто в суете, усталости, чрезмерной концентрации и множестве других факторов, от плохой видимости до случайной отвлечённости…

Березовского ранее я не видел, а фото в газете, переданное мне Гусятинским, ни о чём особенно не говорило. Единственное, что меня интересовало, разумеется, кроме установочных данных, это уровень профессиональности его охраны. Кое что узнав из разных источников и обобщив, пришёл к выводу, что «светиться» не стоит. Выбрал один из известных офисов и, находясь в отдалении, довольно долго наблюдал, как происходит подъезд и отъезд разных лиц. А их действительно оказалось много, все они были разного статуса, без исключения отдавая дань времени, пользовались услугами охраны. В результате я определил несколько точек возможного ведения огня, но все они были однотипны и пригодны лишь для работы из машины.

Как раз недавно я уговорил Григория приобрести далеко не новый минивэн «Фольксваген» серии Б-2. Подушатанный автомобиль, но с малым финансовым вложением, в основном трудом и умением, приведённый в приличное состояние. Занавески и часто появляющийся пропуск за его лобовым стеклом, гласящий о принадлежности к телевидению или разрешение на проезд куда-нибудь, даже неважно куда, лишь бы официальный – всё это делало его не вызывающим вопросы, вне подозрений, а заодно хорошим средством для, в основном, фотографирования или наблюдения, и пока не больше.

В этот раз ему выпал случай стать скрытой точкой для стрельбы по человеку, который, в случае если бы меня не остановили, вряд ли стал бы известен не только каждому гражданину Российской Федерации, но и далеко за рубежом.

Преимущество минивэна в этой ситуации в высоко вмонтированном круглом окошке в задней части, которое мы сделали открывающимся. Стрелять нужно было почти стоя, упираясь коленом в сиденье, но доработки внутри салона сделали крепление оружия и, соответственно, прицеливание достаточно удобными. Дистанция детская – сейчас она кажется не более 150 метров но, возможно, и гораздо меньше, время смывает не только числа, но и сами рамки отсчётов.

СВД чуть-чуть не помещался, но его отпрыск «Тигр» – огражданенная, на 10 см укороченная версия, позволяла себя чувствовать комфортно. Грохота от выстрела было масса, но не это было важно. Частично он оставался в машине, остатки же отражались от построек в центре Москвы, акустически меняя место определения выстрела для окружающих. Приятно было и то, что открытый прицел употребляем с оптикой, которая при этом не мешала. Патрон мощный – не уйдёт. Магазин я снарядил через один «снайперскими» и «бронебойно-зажигательными» боеприпасами 7,62 мм на 54 мм. Первый при попадании разваливается на 2 части, нанося тяжелейшие ранения, вторые же на случай, если придётся всё же бить через препятствие.

Сергей Ананьевский («Культик»), показав это место и развернув всю информацию наведывался иногда сам, постоянно стараясь держать меня в курсе дела. В один из дней он позвонил и предупредил, что: «„кабанчик“ обязательно выйдет на „тигра“». С тем я и поехал. Была договорённость о постоянной связи, на тот период у меня был телефон и два пейджера, но обычно я оставлял всё это и не брал на точку. Специально для обмена информацией были приобретены рации фирмы «icom» с горловой гарнитурой. «Культик» выдвинулся раньше меня – по всему была видна серьёзность мероприятия. Договорились о полном молчании, допуская лишь фразу-другую в экстренном случае, при входе или выходе объекта.

Вход объекта в здание не дал ничего. Я даже не смог различить среди людей «цель», а потому ждали выхода. Это был уже третий раз, когда я его не то, что бы видел, но смотрел на то, как проносится горстка людей, в которой, вроде бы, есть и Березовский. Весь путь не более 10 метров, после покушения на него, состоявшегося буквально недавно, он, кажется, уменьшился вдвое, и перешёл с шага на бег.

О суетливости и увлечённой быстрой манере излагать, описываемой «Культиком», не было и речи, поскольку не только оценить, но и разглядеть этого возможности не было! Он и «Сильвестр» находились в крупной ссоре, «Иваныч» денег возвращать не хотел, и потому решил уладить вопрос более привычным для него методом.

Многих Божия кара постигает здесь, на земле, но это, далеко не всегда, означает Его милосердия. Березовский Б. А. – «БАБ»

Однажды на телеэкране я наблюдал, как Березовский отвечает на вопросы, точнее сказать, он вообще на них не отвечал, а говорил то, что ему нужно и вот, что запало – создалось впечатление, что его быстрая манера речи и многоступенчатая многословность напрямую связаны с боязнью, что его не так поймут. Так показалось и Ананьевскому, присутствовавшему на одной из встреч, кажется проходивших в парижской гостинице, где бизнесмена стращали и, как он выразился, «надавали оплеух». Другой человек рассказывал что видел, как из номера в коридор вылетел, в буквальном смысле, очень похожий на «БАБа» джентльмен, который таки в результате и оказался Березовским.

Всё это сказано к тому, что в пылу доказательств своей правоты или, скажем, в постановке кому-то задач, он может увлечься и забыть о безопасности, так и вышло.

«Культик» не успел предупредить о выходящем «предпринимателе», об этом мне дала понять та самая, ранее упоминаемая «чуйка», с указанием именно того самого Бориса Абрамовича. Сергей был занят разговором с «Сильвестром», тот как раз давал «отбой» мероприятию, по всей видимости, только что договорившись с оппонентом, выход которого я и ждал с нетерпением. Березовский, видимо, сразу после этих телефонных переговоров, решил куда-то ехать и, возможно, поверил в разрешение проблемы, а значит и в свою безопасность! Правда, это только сведённые воедино факты, но… Как бы то ни было, могло выйти иначе.

В то время, как Ананьевский получал «отбой», я смотрел через оптический прицел винтовки, жёстко закреплённой к потолку за ствол и поворачивающейся не более 10 градусов в любую сторону (двигался только приклад). Дверь главного входа открылась, выбежал человек и через 5 секунд, что-то сказав водителю, убежал. Сразу посыпались люди, должно быть охрана, и через минуту показался сам Березовский с трубкой телефона у уха, одновременно что-то объясняя наполовину склонившемуся перед ним человеку. Тот слушал и кивал. Я успел снять «Тигр» с предохранителя и начал доцеливая сразу выбирать свободный ход спускового крючка, ловя в прицел висок или ухо, но явно не успевал. Вдруг, хлопнув о ладонь крышкой телефона, «цель» развернулась и, жестикулируя, остановилась. Человек вернулся и внимательно слушал слова Березовского. Я же снова, уже чётко выцелив, плавно тянул крючок, застыв на секунду из-за заслонившего его вернувшегося подчинённого. Но вот сейчас он уйдёт, ему даже достаточно чуть склониться или начать поворачиваться и… Тут я заметил, что в концентрации совершенно отключился слух – рация шипит, и голос Сергея что-то повторяет: «Отбой, всё отработали» – человек ещё загораживал БАБа но уже начинал движение, мне же только дожать и… «Не понял, повтори!». Отбой повторился и я, перекрестившись, поставил «Тигр» на предохранитель, уже видя через узкую щель в круглом иллюминаторе расходящихся Березовского и того, кто волею случая, заслонив собой, спас ему жизнь – всего-то несколько секунд!

Почему-то ему подарили жизнь! Не мне судить об этом человеке и о его делах, но можно задаться вопросом: что было бы, если бы «Отарик» остался жив (а он занимал тогда куда более весомое положение), а Березовский канул в Лету? Что было бы с Россией? Вот так, какой-то «винтик» может сделать нечто непоправимое, и… Иногда, если подобная мелкая часть держит ось всего механизма, сделана из хороших материалов и с должным качеством, то может оказать серьёзное воздействие, точно так же, как и негодное его качество может привести в некоторых ситуациях к маленькой аварии или сбою, что повлечет крах или катастрофу. И называется это, как модно теперь, «человеческий фактор». Поэтому хороший руководитель не тот, кто видит вдаль и ведет в правильном направлении, а прежде всего – умеющий подобрать хорошую и надежную команду.

Кстати, почему-то Григорий очень просил никогда не говорить – никогда и никому – о Березовском…

Просидев пару часов в такой задумчивости, в полумраке спокойствия и бездвижности, перебрав разные сценарии, которые может построить Провидение, и, не видя ничего хорошего, я всё возвращался к одному вопросу: «Что я для них – жены, сына и этой девушки? Что я могу сделать и что принести, кроме проблем, несчастий и очень возможной опасности?» Разве кто-нибудь из них захотел бы стать близким родственником пресловутых Клайда, Ли Харли Освальда, Лёньки Пантелея, Ильича Рамироса Санчеса? А чем я лучше? И, тем более, я не вправе этого допустить. К тому же, я уже начинал понимать, что невозможность компромисса между сердцем и умом разрывает меня между двумя молодыми и красивыми женщинами.

По опыту своих родителей, которые разводились и несколько раз были на грани разрыва, но после всё-таки женились вторично, знал, что флирт на стороне ни к чему хорошему не приводит. Но если бы это было просто увлечение!!! Возможно, и допустимо изредка воспользоваться отдушиной и сразу забыть об этом. Об «этом» – о чём?! А если это самые яркие впечатления в твоей жизни? А если тяга к человеку непреодолима? А если ты начал понимать, что жизнь без семьи невозможна, но её состав ты не можешь себе представить прежним? И уже не знаешь, что и в отношении кого должен, но всем своим нутром чувствуешь: безопасность – лишь в одиночестве, а жизнь – в обществе невозможна, поскольку обязательно от твоего присутствия пострадает. Замкнутый круг, и не по какой-то спирали, восходящий или нисходящий, а в виде натуральной змеи, поглощающей свой хвост – эмблема, может быть, и бесконечности, но явно не добра.

У меня был надёжный тыл, пока я ощущал себя в семье – тёплый и негаснущий очаг, никогда не встречающий меня претензиями или поучениями. Всё, о чём я мог подумать или чего-то пожелать, появлялось до того, как я успевал об этом помыслить. Высокая стройная брюнетка с большими глазами, преданная, терпеливо любящая, без суеты, никуда не спешащая и уверенная в том, что всё получится и успеется – идеальный характер идеальной жены, которая может осчастливить любого. Возможно, так и было бы, останься я на службе. Но сегодня, в 1994 году, «поджариваясь на вертеле», причём сам же его и вращая в быстротекущей жизни, меня вдруг увлёк огонь – не своей молодой кровью, а может быть, теми вспышками, темперамента обжигающего характера, которые прожигали кожу, глаза и все нервные окончания не то что прикосновением, но даже взглядом. Эти женщины были чем-то похожи: своей необузданной и в то же время контролируемой внутренней силой и духом противоречия, но в остальном совершенно разные. Возможно, эти непохожести дополняли одна другую, и притягивала более яркая… Хотя кто нас, мужиков, разберёт, ведь в результате виноват я перед обеими.

Идеальный вариант – пропасть, оставив первой всё, что имею, а второй – ничего, кроме воспоминаний, пока ещё не задолжал. Так было проще добиться желаемого и стать для начала неуязвимым, а затем исчезнуть для всех вообще, включая всех родственников и «профсоюз».

Но, оказавшись слабым, я всё же предпочёл делать болезненный и долгий выбор, очевидно, оставивший глубокие раны всем троим. Супруга не знала о стороннем чувстве, но могла догадываться. Вторая – «ангел, забытый на земле», знала, что семью я никогда не оставлю. Я же не имел понятия ни о себе, ни о нас, ни вообще о чём-либо в завтрашнем дне, так как ежедневно просыпался мало того, что один, так ещё с одной и той же мыслью – сегодняшний день вполне может стать последним.

Так шли недели, месяцы, годы, редкие встречи с женой, всё более учащающиеся с «ангелом», но большей частью – с поездками по Москве или якобы просто стоянием на какой-либо улице. Она не замечала никого, кроме меня, не задавала лишних вопросов и не требовала большего. Чтобы хоть что-то объяснить или предупредить её вопросы, я придумал очередную из легенд о своей работе – инспекция ЧОПов и их работы, входящих в огромную сеть, находящуюся под управлением большой корпорации. А я, так сказать, инспектор и консультант, по ряду вопросов безопасности клиентов этих агентств и проверки профпригодности их сотрудников. Думаю, такая расплывчатая формулировка и сейчас многих бы устроила, тем более иногда подтвержденная попадавшейся дома техникой, большим количеством литературы, телефонных распечаток, прослушивание телефонных переговоров, и всё это с мотивировкой, вполне дополняющей ореол впечатления бывшего работника спецслужб, только создавало впечатление некриминальности сферы занятости.

Но проблема была, и обойти её было очень сложно, так как заключалась она в расставленных капканах и ловушках собственной ложью. Если контролировать сказанное днём раньше просто, то через месяц, скорее всего, это забудется, но лишь говорившим, а никак не слышавшим. Это не касалось основного потока информации, но вот мелочи, которые порой приходилось выдумывать на ходу и красочно описывать, как раз и всплывали изредка, словно подножка в темноте. Но моя непогрешимость в её глазах скрашивала и это. Именно этого я и старался избежать, предпочитая углубляться в философствования, фантазию и историю, да во что угодно. Беседа двух влюблённых, как ручеёк вытекает и втекает из уст в уста, периодически сокращая расстояние до поцелуя. Это общение стало основным, и совершенно не важно, где оно происходило. Разумеется, как и у всех, у кого подошёл подобный период жизни. То пространство, будь оно салоном автомобиля, номером отеля или снимаемой мной квартирой, принимали в своё лоно двух, возможно, отчаявшихся по своим разным причинам людей, женщину и мужчину, но, к сожалению, не чаще раза в неделю, пока вдруг на горизонте не замаячил Киев с необходимостью разрыва отношений и появившейся возможностью освободиться раз и навсегда от короткого поводка, который держал Григорий.

Я чувствовал ветер перемен, медленно усиливающийся, особенно после освобождения Гусятинского, который провёл несколько месяцев за решёткой.

Потихоньку я начал разбираться в окружающем меня хаосе и обратил внимание на стройность его порядка – ведь именно хаосом создаются самые великие не только произведения, но и масштабные вещи, от инфраструктур, до вселенной. Таковым они кажутся из-за непонимания рациональности порядка вещей, правил и формул, по которым они создаются. Причём существует особенность того, что даже обладание знанием не гарантирует удачи в упорядочивании хаотического движения, и даже рассмотревший его во всех подробностях и, казалось бы, всё понявший, не в состоянии его описать. Выход один – самому стать хаосом, но путь труден и непонятен, как и приобретение любого опыта, и так же сложен, как попытка им воспользоваться. Тяжело, но возможно разглядеть в суете человеческой жизни, даже в границах одного часа, стройную линию, ведущую к цели. Тем сложнее это сделать, если промежуток времени гораздо больший: ничего не сложится в строгий план или схему, потому что идущий (а идущий обязательно дойдёт) – живой человек, и сам мир внутреннего хаоса, является незаметной и моментально сгорающей частичкой в огромном безконечии.

На Рублевке

«Может быть, все беды из-за того, что люди не просто не слышат друг друга, а в том, что они не желают этого делать!»

(из тюремных дневников автора)

Лето, начавшееся в Жуковке, несколько напрягало своими всплывающими неожиданностями. То эта засада в квартире на Ленинском, то «безумный запорожец», потерявший управление и ударивший бампером в переднюю часть переднего левого колеса, направил мою очередную «Ниву» прямиком в находящийся в 15-ти метрах по ходу движения столб, на скорости 90 км/ч… Кстати, до сих пор не могу отделаться от впечатления «нарошности» проведённого кем-то в жизнь плана. Эту маленькую машинку, почему-то со швеллером вместо бампера, я нашёл через час, совсем невдалеке от места аварии, брошенной, а вот хозяина – никогда. Вопрос так и остался открытым. То вдруг арест человека, нёсшего мне эксклюзивный снайперский комплекс с интегрированным глушителем и очень интересным патроном, за 15 минут до нашей встречи, правда, он не знал, с кем должен встречаться и что несёт. В конце концов, я так и не получил ответа о том, нахожусь ли в розыске, и о закрытии или выделении дела в отдельное делопроизводство двухлетней давности. Оно якобы, по словам Григория, постоянно, по каким-то причинам возбуждалось – всё это нервировало, пока не разорвалось, как бомба, арестом всех проживающих с Гусятинским на даче.

К этому времени мне казалось, что он начал усиленно пытаться стать официальным человеком. Иногда, когда днём или утром он подвозил меня со своей арендованной фазенды или, наоборот, забирал по пути домой, чтобы что-либо обсудить в более комфортных для него условиях, по дороге мы заезжали или останавливались у больших и дорогих особняков, лица хозяев которых я видел хоть и редко, но зато узнавал некоторых из них по телевизионной или печатной известности. Разумеется, кратких разговоров я не слышал, но папки с документами, которыми менялись, или увесистые пакеты, которые оставались в руках последних, говорили о многом. Однажды ко мне попал на несколько минут и случайно у меня остался дипломат, который, кстати, волею судеб, впоследствии, по забывчивости «Полпорции» стал добычей силовиков в квартире на Ленинском проспекте, где была организована та самая засада, одна из двух. Я успел скрытно посмотреть (жаль, что не сфотографировать), шапки и грифы, находящихся там документов, захлопнул крышку и даже не стал задавать вопросов, а постарался просто забыть то, что видел.

Сам он иногда рассказывал о поездках и встречах своих и «Сильвестра», из чего складывалось некоторое впечатление «одевания» нашей верхушки в костюмы официоза. Поэтому происшедшее было неожиданно.

Тем не менее, в утренние часы дом со всеми постояльцами был окружён и «атакован». Спецназ перевалился через высокий забор и вломился в двери, перед этим нашпиговав двух здоровенных собак свинцом. В ответ на крики и пальбу в воздух разбуженные жильцы вышвыривали из окон всё, за что можно получить статью. Один из вышвырнутых пистолет-пулеметов «Скорпион» попал на голову оперативнику и стал доказательством не огнестрельного предназначения, а холодно-ударного, что, кстати, чуть было не послужило поводом к возбуждению уголовного дела, но откупились.

Через два дня я слушал рассказ до сих пор не пришедшей в себя жены Гусятинского, подтверждённый в своё время, до мельчайших подробностей, всеми его участниками, попавшими под этот «пресс».

В принципе, всё понятно: главарь группировки вооружён, может оказать сопротивление, причём не он один. Но зачем же бить всех, в том числе и женщин, выпивать весь алкоголь и разбирать всё, что плохо лежало, на сувениры, а всё оставшееся – разбивать, рвать и громить? Напившихся от успеха тошнило, а те, кто был ещё в состоянии говорить, наставляли дуло пистолетов на женщин, которых заставляли убирать за своими товарищами и приносить новые порции пойла и закуски. Первые допросы проходили прямо там же, разумеется, без адвокатов. Малые дети голосили, а матерей к ним поначалу пускали не всегда, и лишь после ответа на вопросы.

Таково было одно из проявлений тогдашней «законности». Оправданное или нет – не мне решать, но разницы между попадавшими под такой «каток» тогда не делали никакой. Это не было противостоянием, ибо таковое представляет адекватное противодействие, но лишь идиот мог позволить себе что-то предпринять против представителей органов, хотя было всякое, и были исключения.

Милиционеров убивать нельзя, тем более, трогать их семьи, я вас уверяю – среди них есть достойные уважения и признательности люди, и не так мало, как кажется на первый взгляд. Даже если их поведение в начале карьеры было подобным, и на совести каждого из них есть что-то, что хотелось бы скрыть, когда-нибудь хотя бы одна спасённая ими жизнь (и не факт, что не ваших ребёнка или жены) перевесит всё остальное.

Те годы – годы беспредела и передела. И практически не было человека из себя хоть что-то представляющего, в этом не участвующего тем или иным образом, или, хотя бы немного, не попользовавшегося вытекающими из этого благами – деньгами или возможностями, зная – не зная. Не дети – если не понимали, то догадывались. Рвали друг друга более-менее обладающие силой или возможностью, рвали и страну, кто копейкой не заплаченных налогов, кто «леваком», кто продажей чужого и государственного – есть нужно было, и не гражданам друг друга судить! Но каждому начинать нужно с себя. Хоть и неприятно – здесь я не имею в виду когорту людей самодостаточных или не позволяющих себе ослушаться голоса совести, и не привыкших брать более заработанного, а то и более чем дают. Это такой же разговор, как и тема о «погибшем», после перестройки и сокращения армии, офицерстве. Как здесь, так и там – всё складывалось по-разному. В любом случае, образовалась и до сих пор существует масса людей, у кого хоть что-то получилось, или получилось в принципе, есть и те, кто потерял то, на что надеялся и во что верил.

А с другой стороны, из какого населения нашей страны происходят чиновники-взяточники, бизнесмены-хапуги, депутаты-изменники? И не представители ли они народа, пусть хоть якобы выбравшего их? Не из тех же ли детей начальных классов, выпускников школ и студентов вузов выходят стройные ряды милиционеров и ГИБДДшников, к которым оставшийся не при делах народ испытывает крайнее недоверие? И не из того же ли народа, что уже стало «притчей во языцех», те же наркоманы, бандиты, преступники, проститутки и, разумеется, представители ОПГ и, в конце концов, бывшие, будущие и нынешние изгои – заключенные, большинство из которых совмещает эти ипостаси в одном лице!

Все эти представители, ветви власти, силовые структуры – мы и вы – всё это срез общества, то есть люди, попавшие на свое место разными путями. Правда, пути пахнут обычно чем-то, что либо соединяло – комсомольские вожаки, бонзы от КПСС, КГБ или близость к нынешнему руководству, но ещё с юности; либо соединяет – родственные связи или национальная принадлежность, и вряд ли к той, которая в основном проживает на территории России. По-разному отреагировавшие на перемены, но ставшие теми, кем стали. И вот вам резюме: обладание властью из тысячи не портит лишь единицы, обладание деньгами – десятки, а страху противопоставить свою жизнь и жизнь близких в состоянии один из… И то, в случае свершившегося несчастья, только ленивый не осудит его.

Сия точка зрения, вынесенная на общее осуждение, моя личная и не обязательно правильная.

Здесь я пишу не о себе и даже не о том, по словам Алексея Пиманова, одном миллионе погибших в разборках, а о тех, кто идёт по их стопам, может пойти или раздумывает на эту тему. Да и не об этом пути речь, а о дороге в политику, во власть, в силовые структуры или на наши освободившиеся, но никогда не пустующие места – знайте, зачем вы идёте, чем придётся поступиться и чему противостоять. Я не говорю: «Не будьте таким, как я, мы, они, те или другие», никого не хочу осуждать, выливать кучу гадостей, для этого есть многие другие из числа журналистов, писателей, изданий, но через многих из них смотрит лицо лжи и жадности, и пишут и говорят они, в большинстве, не о себе, а о других.

Но хочется сказать: смотрите, читайте, наблюдайте и замечайте – за всё, что человек сделает, ему воздастся и в этой жизни, а в следующей – тем более. Никому власть и деньги не приносили и не принесут хорошего, лишь боязнь их потерять и временное наслаждение, но среди бесчестья. Одиночество, непонимание, зависть других, лесть вместо откровенности и так далее, а счастливым быть трудно, стать им ещё тяжелее, и почти невозможно удержать хотя бы обжигающее пёрышко от такого успеха, и потому говорим мы, что это категории скоротечные. И на деле, наверное, быть просто самодостаточным и не одиноким, то есть кому-то нужным, – может быть, и есть то состояние, к которому все стремятся.

Как только Гусятинского арестовали, включились механизмы, предупреждающие любые последствия, прежде всего, утечку информации, это не могло быть связано и не запараллелено с попытками освободить или хотя бы поменять меру пресечения. Куча денег, море адвокатов… «Сильвестр» отдал свой рычаг или, как он называл, «отход», на такой случай, но, увы, уже поздно: звонки не сработали сразу, но дали послабление всем, кроме Саши «Зомба» – на него воздействовали физически три месяца к ряду, ежедневно. И на то была причина – ограбление совместно с братом Буториным Сергеем («Ося») какого-то коллекционера, экземпляры коллекции которого находились под охраной ЮНЕСКО, за что он впоследствии отсидел 5 лет, но единственный из троих устоял. Он не сдал меня, хотя кое-что знал, и ни о ком не сказал вообще ни слова.

Вот пару случаев из Сашиного дела. В эпизоде ограбления коллекционера был «добыт» и сервиз, по-моему, чайный, цена которого при выставлении бы на аукционе, определялась бы шестизначной цифрой, но он был сдан перекупщику за несколько тысяч долларов.

При подготовке к очной ставке с этим коллекционером, подследственный готовился долго и уверенно, отращивая бороду и волосы, прокуратура, подробно следившая за всеми изменениями в его внешности, подготовила таких же статистов. На сколько же все были шокированы, когда под конвоем на процедуру привели совершенно наголо бритого заключённого, то есть даже с блеском бильярдного шара и улыбкой Чеширского кота, и это на фоне двух обросших бородачей! Возобновить заново, в другое время, процедуру не представлялось возможным, поэтому в обход всем законным актам, свидетель признал его и так, несмотря на то, что в принципе лица его не видел никогда – лишь глаза в прорези опущенной до подбородка маски-шапки. Эх, времена, эх, нравы!

Отправили его на восемь лет в лагерь под Иркутском, но через пятилетку мы уже встретились на юге Испании, в доме его брата «Оси», и я с интересом слушал его длинный рассказ. Несомненно, жизнь его научила многому, одновременно закалив многие качества, но на вопрос: «Что собираешься делать?» – он ответил: «Что брат скажет». Его зубы, все, кроме задних восьми, были потеряны во время следствия, а новые ещё не вставили, и звучало это хоть и печально, но улыбку всё же вызвало.

Правда ли, нет ли, но «Ося» рассказывал, что беззаботная жизнь в лагере обходилась около пяти тысяч долларов в месяц. На эту сумму существовали не только некоторые сотрудники, но и половина лагеря, включая проституток, которых к нему привозили не реже раза в две недели. А еще – достойное питание с хорошим столом, насколько возможно, вседозволенность и гарантия ухода по УДО.

У Гусятинского было несколько иначе. Обладая неограниченной властью над другими, он не мог властвовать над собой, страх сковал его, и чтобы как-то развеять сковывающий ужас от нового, непривычного положения нахождения в тюрьме, он ежедневно требовал общения с адвокатом, на что и работала наша, вовремя созданная адвокатская контора «Согласие» во главе с Ильёй Рыжковым и, с уже имевшими на тот период вес, Мидлиным, Долей и Кононенко.

Беседы сопровождались написанием длинных писем, ксерокопии которых Андрей мне передал перед поездкой в Киев, дабы разбить в пух и прах, возможно, оставшееся хорошее мнение о шефе. Письма – «малявы», на нескольких плотно сжатых, исписанных мелким почерком страницах – содержали просьбы, редко указания по делу, а порой проскальзывали и мольбы о скорейшем освобождении, перекрывавшие своим объемом и энергетическим выплеском темы семьи, бригады и даже недавно родившейся дочки.

«Иваныч» заботился о нём, как о себе, всегда была готова любая сумма. И в результате всех усилий суд, проходящий в Иркутске, вынес оправдательный приговор с формулировкой «За отсутствием улик», но Григорий был выпущен до этого под подписку о невыезде – за чисто «символическую» сумму в 1 миллион долларов, от которой я лично остолбенел на некоторое время! Такой суммой на тот период по его делу можно было «убить», в смысле «купить», почти любого судью, вплоть до «Верховного», учитывая не такую уж большую серьёзность предъявляемого ему обвинения. Что не получилось у Пылёвых через 11 лет, предлагавших за «подписку о невыезде» для себя по два миллиона долларов за каждого.

Смех заключается в том, что обычно прозорливые «главшпаны» покупают свою свободу и безопасность до ареста. Если вы слышали название той или иной группировки и не знаете о процессе над её участниками, подобно нашему, или «Кингесепской», «Слоновской» и так далее, то лишь потому, что их лидеры научились вести бизнес и правильно вкладывать деньги. И уж совсем не потому, что нет о них ни данных, ни сведений. Правда, здесь работает ещё один закон, старый, как сам государственный строй: если нет возможности победить преступность (а победить её, как любую «Гидру» и любой перманентный процесс, с постоянным замещением пустых мест, крайне сложно), то её нужно либо подчинить, поставив в зависимость, либо возглавить. Действительно, зачем убирать старых, прислушивающихся и уже имеющих, что терять, когда на их место придут точно хуже, точно голоднее, и, возможно, с новыми методами добывания денежных средств и борьбы, если гораздо прагматичнее, что-то позволяя им, создать из них же «бампер» со сдерживающим и смягчающим эффектом от вновь прибывающих и создающих новые структуры. И той и другой стороне достаточно создавать образы врагов, противопоставляя друг другу – разделяй и властвуй. И ведь работает, как вечный двигатель, со времён Гая Юлия Цезаря, а, скорее всего, гораздо раньше. Правда, с последним всё плохо закончилось, как с любым, кто потерял контроль или подумал о себе, как о Боге.

Гусятинский был на свободе, я, в числе многих, «имел счастье» общаться, но не как большинство, а тет-а-тет. Он, бывший силовой троеборец, всегда в мышечной массе, выглядел сейчас утёнком с тонкой шеей, причем далеко не прекрасным. В нём проглядывался какой-то надлом, видимый в его постоянно хаотически шаркающих глазах, ещё не отвыкших от казематных стен, которые вызывали в его душе ужас. И это мне не нравилось. Я убеждён, что любой страх, закравшийся в подсознание человека, всегда выползает не вовремя и заставляет принимать не только более жёсткие, но и часто неадекватные решения. Страхами мы живём, скрытыми – управляемся, завуалированными – многое пытаемся объяснить, и, зачастую, не со всеми имеем возможность бороться и всем противостоять, хотя бы потому, что не в состоянии всех разглядеть. Выход, мне кажется, в жёстком соответствии своим принципам, раз и навсегда выработанным, без оглядок на временно волнующие и часто меняющиеся обстоятельства. Как всегда скажу про исключения, но они должны быть всегда в положительную сторону и служить напоминанием тех же самых правил. Иначе хаос перестанет быть порядком, и из получившегося бардака вытечет новый, в котором неизвестно, найдётся ли для вас место.

Мы расстались со словами, с его стороны: «Готовься, работы будет много», с моей: «Как всегда, и наверняка ещё вчера нужной», – и распрощались кивками головы. Впрочем, на «старых дрожжах» вес в криминалитете он набирал быстро, хотя никто особенно и не старался его расшатывать, как, впрочем, и вес тела. Купленная сразу по освобождению новая дублёнка стала трещать по швам. И настроение поднималось новыми покупками в неограниченных количествах. Быстро восстанавливалась и уверенность в себе и в своих силах. Здесь же впервые, кажется, он увидел угрозу в Пылёвых, а Олег, один них, по всей видимости, привыкнув к самостоятельности, давал тому немало поводов.

Первое, за что Гриша поблагодарил меня, это за преданность и выполнение поставленной им из заключения задачи.

Хотя это и был период сразу после потери матери, и, наверняка, нормальный человек выкинул бы какой-нибудь фортель и, скорее всего, закончил бы свою «карьеру», а в наших обстоятельствах, по выходу Гусятинского, и жизнь. Я же просто занял себя поиском человека, совершенно не думая о последствиях и о том, что придётся стрелять. Действовал, как хорошо налаженный механизм, коим стать боялся. Меня волновали только мои переживания и, эгоистически не думая о других, я работал и жил только сегодняшним днём, только что бы отвлечься – кривая выведет.

И вывела: узнал, где появляется «Пантелей» – именно так называли человека с именем Леонид. Я даже видел его год назад на каких-то встречах, а принадлежал он когда-то к тому же коллективу, к которому принадлежал сам Григорий, а также Пылёвы, «Удав», Стас, Костя «Чеснок», и Лёня. Сейчас же, по версии «сидельца», именно он, «Пантелей», был виноват в тогдашнем положении дел, со всеми выходящими последствиями.

Узнав, что искомое можно обнаружить в одном из спортивных залов в районе Белорусского вокзала, принялся за просеивание и, через некоторое время, обнаружил. Здание находилось во дворах известного казино. Ещё два дня, и оптимальное место покушения было определено – окно тренажёрного зала, выходившее в тёмный переулок, и все проблемы лишь в его высоте, которые решал подставленный заранее ящик. Этот выбор места упрощал и делал задачу безопасной, учитывая ещё и время года, когда темнеет чуть ли не в середине дня, а свет, горящий в помещении, высвечивает цель, в то же время слепя её и не давая видеть, что происходит за окном.

Точка была поставлена через день, и явилась жирным окончанием в разборках между бывшими единомышленниками.

Точнее, предпоследней, последней станет смерть самого Гусятинского – вот такая «братва», вот такая «преданность до гроба», и вот такая «смертельная романтика», в прямых смыслах этих слов.

Кстати, после смерти последнего выяснилось, что мой шеф подробно расписал, кто мог выбраться из засады, устроенной милицией на Ленинском проспекте, – наверное, он дал подробное моё описание, как и весь принцип, и основной состав организации нашего «профсоюза». Правда, назвал он лишь фамилию, до сих пор не знаю, какую именно, но точно ту, в которой был уверен. Все эти протоколы впоследствии были нами выкуплены и, соответственно, уничтожены. От этого дела, где обвиняемым проходил бывший сотрудник КГБ, не осталось и мокрого места.

Страх

«Настали времена, когда чужие беды не касаются людей, но и свои личные мы воспринимаем, как случившиеся по чужой вине.»

(из тюремного дневника автора)

Сегодня 28 марта 2011 года. Прошёл день, я не написал ни строчки, хотя позади десятки исписанных страниц. Уже неделю меня мучает вопрос: «Что получится, и напишу ли?». Мало того, понимаю, что в этой рукописи не должно быть ни намёка на бахвальство, но чтобы человек, читающий и мнящий себя кем-то, наподобие меня, прочитав, понял – это не его, не только не его, а ничьё!

Сегодня я звонил священнику – протоирею Александру, окормляющему несколько церковных приходов в лагерях строгого режима и являющегося настоятелем одного из Елецких храмов, посвященному «Введению в храм Пресвятой Богородицы». Как и тот храм, который находился в Москве у Введенского (Немецкого) кладбища на Госпитальном валу, где неведомая рука остановила меня и не дала погибнуть нескольким десяткам молодых людей от «адской машины», которую я должен был привести в действие – один килограмм пластиковой взрывчатки, обвешанной поражающими элементами. Кто-то неведомый не только удержал, но и воочию, в затуманенном сознании, показал бездонную пропасть, в которую я лечу. Наверное это день стал днём, когда я не просто в очередной раз задумался, но «уцепился» за край пропасти и начал «карабкаться» вверх, или хотя бы, для начала, остановил падение.

Казалось, что накладная борода, парик, старые «шмотки», бледное лицо и старые очки – уже не бутафория, скрывающая меня невдалеке от места взрыва, на совсем чужой могиле, откуда было удобно, да и безопасно наблюдать и инициировать взрывное устройство, а мои настоящие внешние приметы – будто я состарился и собирался умирать сам. Такое впечатление, что сам я, сделай это, вот-вот отправился бы на тот свет.

Этот ли день или день вынесения вердикта присяжными заседателями на втором суде, с объявлением «достоин снисхождения», что исключало высшую меру, то есть пожизненное заключение, считать вторым днём рождения – не знаю, поверить ли в то, что я стал другим, или вернулся в своё прежнее состояние, во время службы в армии – не знаю, хотя, по словам протоирея Глеба Каляды: «Мы приговариваем к смерти одного человека, а казним уже совсем другого, но с той же фамилией». Какой выбор я сделаю при ситуации, когда что-то будет угрожать моей семье, её жизни – не знаю. Думаю, что если платой за её безопасность и благополучие станет моя жизнь, не задумываясь, отдам, предпочтя её окончание новому криминалу.

Я не был верующим человеком, но стал после того дня на кладбище вдумчиво приближаться к этому пути, и всё происходящее со мной говорит о правильно, сделанном тогда на погосте, выборе. Сегодня, пока ещё младенцем на этой дороге, прихожу в церковь и стараюсь сделать хоть какие-нибудь шаги, понимая: единственное, что могу – стараться и просить. Лишь сейчас, слушая отца Александра, я понимал, что остановило меня тогда – какой-то неописуемый страх, по его словам, Страх Божий. И именно он есть одна из многих причин, возможно, самая главная, так как не поддаётся ни описанию, ни противодействию, и нет, на сегодняшний день, даже мысли о преодолении его: «Перед тем, как что-либо предпринять, мы боимся, ибо нарушаем, боимся ответственности перед Ним – значит Он есть, и это страх очень древний». И, как известно, подтверждением тому слова не только Библии и Евангелие, но и более близких по времени людей, имевших большой вес в современной истории: «Голая правда в том, что страх – основа подчинения» (У. Черчилль).

Разговор с протоиреем, борющимся за души наши, за каждого из нас, которого я считаю своим духовным отцом, состоялся для выяснения лишь одного вопроса – нужна ли книга и писать ли её? Батюшка, с присущей ему уверенностью и твёрдостью в голосе, нисколько не раздумывая, благословил с настоянием, что написанное в ней не должно быть бахвальством, но покаянием. Ну что же, продолжим с Богом.

Страх, о котором я говорил на этой странице – не есть страх постоянный, и преследующий, он не появляется перед тем, как вы раздумываете, сделать это или нет, зная, что делать нельзя. Можно знать наизусть Уголовный Кодекс и совершать преступления без страха и упрёка, можно сказать «нет», зная заранее, что это грозит тяжёлым наказанием, можно изменить супруге, совершенно не боясь ничего, но понимая, что в случае раскрывшейся измены будут неприятности, которых не хотелось бы и которых даже опасаешься. То, о чём говорю я, – не предупреждение, основанное на понимании запрета, и не опасения, связанные с преодолением этого запрета, наложенного человеком, обществом или законом, и даже не то, что предписывает остановиться и на что часто ссылаются служители церкви и верующие люди, говоря о мытарствах и Суде Божьем.

Это не «красная лампочка» одного из рефлексов, но то, что описать и выразить возможно лишь приблизительно, и то, как последствие воздействия на физиологию и эмоции. Именно подобная вспышка такого состояния моментально обезвоживает даже тех людей, которые в жизни своей ничего не боялись и всегда шли наперекор всему, что было пределами, границами и запретами. Подобное состояние охватывает даже людей, психологически нездоровых и не имеющих чувства самосохранения. Если сравнить с детскими впечатлениями, то, зачастую, это то, что не пускает маленького человечка совершать что-либо, опасное его здоровью или жизни. Это можно сравнить с боязнью преодоления ребёнком дошкольного возраста запрета отца, хотя тот не то что не лупил его ни разу, но даже не прикрикнул. Это не боязнь наказания, но ужас преступить составленный когда-то, в древние времена, «Завет», который есть Договор. Этот не страх, но ужас, может внушить лишь Тот, Кто подписал его с другой стороны, относительно человека, ставящего вторую подпись.

Каждый из нас претерпевал подобное. Я говорю не только об убийстве, нужно только покопаться в себе и вспомнить. И тогда вы поймёте, что это далеко от страха перед смертью или от страха перед болью, потому что и то, и другое для человека, долго находящегося на грани с ними, перестаёт быть пугающим. А значит – они временны и преодолимы. То же, о чём говорю я, преодолеть невозможно, оно отступает само, как бы уступая – «попуская» возможность войти в дверь, где живут новые искушения и испытания, близнецы-братья «ящика Пандоры», притягивающего каждого из нас.

Страх же обычный, затаённый где-то глубоко в подсознании, как катализатор, лишь детонирует взрыв адреналина, но не сжигает. Он даёт понять, где сказанное или сделанное опасно, а где нет. Ваши размышления и анализ приводят к нему не сразу, а через выводы, с утыканием в тупик безвыходности. А выход есть, всегда есть, даже, как минимум, два. Но один из них никогда никого не устроит, потому что неудобен, нежелателен, потому что это конец всему, чего добивался, а второй как раз, скорее всего, все устроит, но будет за границей морали – таково неудобство двойственности выхода в случае, когда судьба делает вам предложение, от которого вы, что называется, не сможете отказаться. Однажды испуганно остановившись перед этой развилкой, вы интуитивно будете вытаскивать эту точку стояния из глубин своего разума, уже заранее зная ответ.

«Идти», со страхом или против него, но не убегая, не отталкивая, и не отстраняясь от этой сущности, может только сильный человек, остальные бегут «от» и никогда не убегают, потому что он поселяется внутри нас. А как убежать от себя? Пытаясь же локализовать его, то есть часть себя, можно раздвоиться. В любом случае, нужно бороться.

Мне было иногда страшно, но, так или иначе, принятые решения и их воплощение в жизнь были ничем иным, как противостоянием ему и своим слабостям. Стоило один раз уступить, и приходилось начинать заново. И ни в коем случае нельзя лгать себе, я всё время подмечал, что это уменьшает шансы. Стоило убедить себя, что ничего не угрожает моим близким, и ошибка была неминуема. Стоило предположить, что ты сильнее, и отрезвляющий ушат был гарантирован с последующим рогом изобилия помоев. Подумав, что тебе самому ничего не грозит, ты подписываешь себе приговор. От этого может удержать только где-то в глубине тебя живущий, но лишь иногда появляющийся страх, в виде всплесков интуиции, и жёсткая самодисциплина, подстёгиваемая ежедневными мотивами и объяснениями самому себе. Вспомним фразу: «Сегодня я умру», – с которой самураи начинали каждый день, и неважно, верили они в это или нет, но так они действительно готовили себя к смерти, а то и стремились к ней в священной службе сюзерену. То есть страх конца был преодолён ещё в зачатии, до возможного его появления, и всё вместе упраздняло возможность ошибки.

Идеальное состояние жизни – со спрятавшимся страхом, которого вы и не чувствуете, но который подсказывает, что затишье или долгое спокойствие – не к добру, и, вместо того, чтобы наслаждаться и успокоиться, вы, напрягая себя, если не предпринимаете, то, по крайней мере, чувствуете необходимость контрмер. Хотя… никого не видите и ничего не слышите. Может быть, потому что пустота – это неизвестность, а нет ничего другого, более тяжело переносимого человеком. И, наоборот, в постоянном, ненадёжном, врождённом, опасном окружении страх отступает дальше – некогда бояться, и совсем невозможно, когда противник уже перед тобой.

* * *

Однажды, когда прошло уже больше года, как моя семья жила на новой квартире, принадлежавшей ранее матери Григория, далеко после происшествия с шурином и его смерти, вдруг позвонила супруга, а было около двух часов ночи, и с плачем рассказала о «налёте» участкового с несколькими милиционерами. Вели они себя вызывающе, были нетрезвы и хамоваты. Один из них позволил себе даже толкнуть её и наорать на ребёнка. Тогда не было ни одной причины относиться к жене и сыну таким образом, пришедшие ничего не могли знать обо мне, а во всём подъезде это была самая спокойная квартира. Их счастье, что через час в опорном пункте никого не было, но, скорее, больше моё! Понятны не случайность происшедшего, тем более, что ни одного вопроса, по сути, задано не было, а весь бардак, устроенный ими, был не для острастки женщины и мальчика, и не ради их унижения, а для воздействия на меня. Как я понял, Гриша почувствовал лишнюю мою свободу в мыслях и суждениях, а также сомнения по поводу нахождения меня в розыске, хотя многословен я не был, напротив, всегда осторожен.

Чьи-то слова или просто предположение, возможно, его жены или водителя, а может, и его чётко действующая интуиция, никогда ему не изменявшая, подсказали ему мои настоящие чувства или хотя бы их возможность. И старый страх за них, Ольгу и Илью, дороже которых у меня пока никого не было, всколыхнул желание обороняться, а обороняться я привык, наступая! Взвесив всё, стало понятно, что сейчас непосредственно что-либо предпринять невозможно, необходимо сделать вид озадаченного и прибегнуть к помощи человека, который всё это задумал, то есть Гусятинскому, и который, наверное, очень ждал моего к нему обращения. Что я и сделал, чуть ли не брызгая слюной, посылая проклятья в сторону угрожавших и обидевших жену и ребёнка, и буквально требуя разрешения на ответную акцию, которую я якобы уже разработал. Чувствовалась радость шефа, не ошибшегося в своём ожидании и гордившегося своим гением, хоть и немного струхнувшего от моей решительности – не переборщил ли? Дав клятвенное заверение, что во всём разберётся сам, он запретил мне рисковать ради такого пустякового вопроса.

Участковые заявились второй раз, но, испугавшись жёсткого отпора со стороны приехавшего в гости отца, пожилого человека, но с боевым прошлым, быстро ретировались. К моему удивлению, это были другие люди, тоже в погонах, но смысл их появления был прежний. Они пригрозили тем, что всё знают, и были таковы. Что всё? На том их визиты и закончились, оставалось только ждать, а ждать я умею.

Тем временем многое менялось, видно, тюремное заключение, хоть и короткое, возымело своё действие, и Григорий решил перебазироваться в Киев. Вряд ли это являлось попыткой захвата новых территорий, скорее, перенесение базы для создания новой, с новым комплектом личного состава, при том, что старый требовалось уничтожить, и начинать нужно было с головы – Пылёвых, они многое знали, на многое были обижены и не получали желаемого. Не буду вдаваться в подробности, они много где описаны, да и не столь интересны. Но Украина не приносила никаких дивидендов, а лишь растраты, суля только их увеличение, причём были они наполовину, так сказать, представительскими. Глава клана позволял себе проигрывать по 10–20 тысяч за ночь в казино и окружал себя всеми самыми фешенебельными и дорогими, на тот период, атрибутами. Из общих денег группировки около миллиона ушло на постройку виллы на Тенерифе – для того времени просто огромная сумма. Бывший «сиделец» ускорился и взмыл над всеми, возомнив о себе, как о великом.

Пылёвы пытались сначала остановить, а впоследствии – хотя бы притормозить этот процесс. Олег даже устроил мнимое покушение на себя, но простреленная машина не произвела на Гусятинского никакого впечатления и, тем более, не испугала. Скорее всего, он догадался о фальшивости преподнесённого ему, и единственным последствием стал грандскандал среди троицы, что закончилось удалением младшего брата и его людей как главу охраны «тела», и постепенным расхождением интересов, уже на виду у всех.

Место начальника безопасности Гриши занял Юра «Усатый» (Бачурин), с «лианозовскими» и «климовскими», что не могло меня не беспокоить. Я понимал, что время «Ч» наступает, причём не приближаясь в ожидании, а именно идя в атаку, которую нужно не отбить, но предупредить своим наступлением. Как мог, готовился, хотя всё для рывка и, в общем, чего угодно, было давно: документы, деньги, оружие, маленький домик в отдалённой губернии и, конечно, машина и связь. Заранее продумал возможность контроля ситуации и получения информации о ней через доверенного человека в окружении Пылёвых. Единственное, что пока было непонятно, как к возможному исчезновению отнесётся моя семья, жена и сын – ведь придётся обрубить их общение с родственниками. И какова будет разлука с девушкой, которая всё больше и больше занимала моё сердце? Но последнее было уже делом выбора охлаждённого рассудка, хотя я нигде ещё не вычитал, как можно остудить пламя пожара, бушующего в душе.

Было какое-то затишье перед бурей. Я лениво, но скрупулёзно искал, а найдя, «выжидал» Сашу «Злого» и «Аксёна», но совершенно чётко понимал – это сейчас лишь предмет моей занятости никому другому не нужный (противостояние с «измайловскими», в частности с «Аксеном» – Сергеем Аксеновым, на тот период было важным только для Ананьевского и Буторина, наши же «главшпаны» были заняты друг другом и я хорошо это понимал, чем собственно и пользовался), а потому скорее делал вид, просто накапливая информацию для, возможно, потребующегося отчёта.

Новый год, встреченный с друзьями и женой, от Рождества Христова 1995-й – именно он поменяет многое, повернув всё в другую сторону, дав толчок качественному изменению не только бригады в целом, но и каждого из нас, хоть как-то касавшихся её жизнедеятельности.

Кстати, для многих это был шанс покинуть безопасно и бескровно, слишком быстро набиравший скорость корабль, но в этом «шоу» многие увидели перспективы, однако не рассмотрели шипы, которыми, как правило, снабжается всё привлекательное. К несчастью, оказалось, что эти опасности не только ранят и калечат, но и убивают.

Разговор «по душам»

«С мнением можно спорить, но лучший довод – это выстрел.»

(Лоуренс Аравийский)

В один из январских дней, заехав за зарплатой, которая тогда составляла, по-моему, пять тысяч долларов, и которую, в связи с отсутствием Григория и его людей, нужно было забирать у Андрея Пылёва, я почувствовал у него какой-то порыв и желание общения, что и выразилось позднее в откровенном разговоре. Провожая меня к двери, он спросил, не могу ли я подъехать вечером. Подобное всегда воспринималось как приказание, и ближе к ночи мы сидели в одиночестве за чашкой чая. Меня всегда интересовало, почему он не выпивает, то есть вообще ни капли спиртного, ведь ничего нет зазорного в рюмке – другой, в компании друзей, хотя и у самого был период в два года совершенно «сухой» жизни, но это ещё в бытность офицером. Интересно, как же он снимал нагрузку? Тогда мне казалось, что существует три варианта: это выпивка в тёплой компании, где прежде всего важна сама компания, встреча с женщиной и увлечение каким-то делом – хобби. Помимо первого и второго, в качестве последнего я занимался тратой неограниченного количества боеприпасов, выстреливаемых во всевозможные мишени – имеется в виду тренировка на природе, пусть и в одиночестве, но со всем возможным комфортом. Правда, сейчас, знаю, можно обходиться и без этого, но женщина есть всегда женщина, и не даром Господь нашёл для Адама, с Его точки зрения, единственно приемлемое решение именно в ней – Еве.

Однако разговор принял другой, но, в общем-то, долгожданный, оборот. Я, хоть и напрягся, но ликовал, ведь даже, если это была и проверка, на которую, по-моему, можно было оставить не более 10 процентов, ничего страшного это не предвещало, потому что мною не было высказано ни одного одобрения, предположения или замечания. Приняв вид недоумения, и, якобы с удивлением, выслушивая, просматривая и читая всё, предоставленное Андреем для уничтожения в моих глазах авторитета Григория, я был в самой выигрышной позиции. Всё, что мною было сказано, скорее выражало недоверие к услышанному, и, уходя, я обещал всё обдумать и завтра заехать вновь, оставив тем самым хозяина квартиры в нервозном недоумении насчет моих намерений.

А подумать было над чем, и, разумеется, эту ночь я не спал, перехватив пару часов днём, формулируя то, что я хочу дать понять Пылёву, и что хочу сделать сам. Повторную встречу, опять вечернюю, я построил на принципе Гришиного оправдания на предъявленное обвинение. На всякий случай, для проявления доверия, привёз несколько купленных намедни «стволов», на зависть – первоклассных «иномарок», которых, к сожалению, себе оставить всё равно не мог. Просто обладание и созерцание их само по себе уже доставляет определённое удовольствие, пусть и нелегальное.

Рискнув перенести разговор и ответ на следующий день, почему-то был уверен, что кроме новой информации, в виду нетерпения, это больше ничего не принесёт.

Так и вышло, поток хлынувшего на меня был неожиданным, и, признаюсь, в нём было то, что от Гусятинского я совсем не ожидал, оставалось только выяснить, было ли это правдой. Смешно было бы узнавать это у Григория, ведь такая попытка – смерти подобна, а, значит, решение нужно было принимать до, тем более что в отношении него оно мною давно уже было принято, а остальное покажет время.

Уходя, ничего конкретного я снова не сказал, но обещал никуда не вмешиваться, имея в виду внутренние разборки между ними тремя, мало того, сказал, что уезжаю на 2–3 недели на свою «базу» в Карелии отдохнуть и потренироваться, оставляя им с братом право и возможность разобраться во всём самим. Надо сказать, это тоже с моей стороны был «подвиг», так как узнай о тех разговорах Григорий и пойми он, что значит моё молчание о них, конечно, при условии, если бы он остался жив – не сносить мне головы. Да и со стороны господ Пылёвых тоже было всё неоднозначно.

Я понимал, что это их не удовлетворит. Но, наученный горьким опытом, знал, что задуманную операцию по устранению Григория, как и им подобные, нужно проводить либо в одиночку, либо с тем, кого никогда не «достанут». Поэтому моя поездка в Карелию была лишь прикрытием отлучки в Киев. Я надеялся, что двух недель мне хватит, чтобы найти и достать Гусятинского самому, без чьей-то помощи, а значит, без лишних глаз и разговоров, ведь события жизни могли развернуться по-разному, а у Гриши останутся не только друзья – «Культик» и «Ося», – но и у «братьев» планы могут быть разные и непредсказуемые. Никогда не хочется оказаться ни крайним, ни, тем более, на краю выкопанной собою же для себя могилы, со стволом, упёртым в затылок. И пусть лучше чего-то не понимают, можно будет потом объяснить, исходя из создавшейся ситуации, чем знают что-то ненужное, – скажем, что я, совершено преданный, могу самолично решить судьбу того, кому якобы так предан.

Андрей Александрович Пылев – «Малой». Полная противоположность брату. Фотография сделана на вилле в Испании, перед попыткой избрания в депутаты Государственной думы, не увенчавшейся успехом. На октябрь 2015 года, готовится второй суд, где в предъявленном обвинении фигурируют несколько убийств, исполнители которых уже осуждены, в том числе и автор, надеющийся на милосердие присяжных заседателей в отношении этого человека. Старший Пылев не был воплощенным злом, в отличии от младшего и от других фигурантов дела, стоявших во главе «профсоюза». Не став источником злой воли, он был ее проводником, часто соглашаясь с ней, иногда, все же, и протестуя.

Я дождался, чего тайно желал, и меня несколько потряхивало от осознания того, что скоро всё это, весь этот ад закончится, и наступят тихие, спокойные, пусть и однообразные, даже, может быть, кем-то из обычных обывателей не воспринимаемые как тихое семейное счастье, обывательские будни, в домашней суете, в кругу близких людей и уверенности в том, что завтрашний день будет!

Но для этого нужно было совершить почти чудо, причем без предварительной подготовки, без возможности выбора оружия (какое взял, такое и используешь, заранее не зная не условий, ни местности, ни возможности применения, ни дистанции), в незнакомом городе, без информационной поддержки и заведомо разработанной страховки.

И ещё то, что щемило сердце: как бы я ни был спокоен, уверен в себе и в удачном проведении задуманного, необходимо было разорвать все контакты, и объявить об этом на каждом углу, ибо сохранённые, они, во-первых, были небезопасны, и прежде всего для тех, с кем я имел общение, – в случае провала, а то и в случае успеха искали бы через них, и явно не подкупом или уговорами, а во-вторых, искали бы и, возможно, нашли (представить себе однозначно планы братьев, или оставшихся «лианозовских» точно было невозможно, но, поскольку я был человеком Григория, то 50 на 50 процентов, что начали бы охотиться и за мной). И здесь меня волновал, в основном, только один человек, но порвать с ней я не хотел, и всячески сопротивлялся этому всеми силами своей души. Но оставить семью был не в состоянии – это ведь уже семья, и вся ответственность за неё на мне, ей я дал всё или почти всё, что мог, как и они мне.

Ирине – в сущности, совсем юной, и готовой почти на всё ради меня, … но на всё ли? – я дать ничего не могу. Предположим, ей всё равно, узнай она, кто я и какой жизнью я живу, от чего и почему бегу, что, возможно, мне предстоит не полная жизнь и семейное счастье, но вечная неизвестность. И если сиюминутно она готова разделить это, то что будет позже? И это не самое страшное, что можно предвидеть, – ведь вокруг нас люди умирали ещё совсем молодыми, я в этом списке мог стать не исключением, соответственно, и она… Одна мысль об этом переворачивала всю душу. Думаю, что пойми она полностью возможность ожидаемого, может быть, повела себя по-другому, но гадать я не имел права, а должен был, принимать решения сам, предполагая, что лучше для неё.

Посчитав себя не правым делать иной выбор, с тяжёлым сердцем заставил себя расстаться с ней, уже заполнившей всё моё внутреннее эмоциональное пространство и значившей для меня целый мир!

Уже позже, когда мы вновь оказались вместе, она так никогда и не смогла понять – да что понять, и не поверила в причину нашего тогда расставания. И немудрено, не зная всех подробностей и не понимая грозящего… И вообще – женщинам часто кажется, что опасности, о которой иногда говорят мужчины, не существует, а если и мерцает что-то, то с этим можно справиться. Может быть, в чём-то она и права, может быть, только ради этого и стоит жить, пусть и короткую, зато яркую жизнь, и, наплевав на все опасности, искать счастье даже в темноте, зная, что нужно просто обратиться к свету.

Этот шаг обезопасил её только сначала, но перевернул всю жизнь. Кажется, больнее ей никто никогда не делал и не сделает! До сих пор вспоминаю этот тяжелейший для нас обоих момент. Я не стал ничего объяснять, бормотал какую-то одну фразу, да и все мои объяснения были бы просто ничтожны и, разумеется, разбиты в пух и прах, а сражение проиграно, правда тянуло к поражению то, что проигравшему гарантирован плен, приятный и восторженный, но, всё же, смертельный для победителя.

И я был прав! Хотя время расставило всё настолько неожиданно, что многое приходилось делать экстренно и с большим риском, зачастую импровизируя, идя буквально на пролом.

Юмор или сарказм наших отношений состоит в том, что если признавать ошибку, то сделанную только при нашей первой встрече. Сейчас всё по-иному, и была ли она счастлива после нашего воссоединения – решать ей. Интересно было бы услышать ответ на такой вопрос через много лет, но смогу я это сделать или нет, будучи на свободе – неизвестно. Мы будем уже совсем не теми людьми, нас вряд ли уже что-то будет соединять, и никогда не будет уже того, что было прежде. Что произойдёт в жизни каждого из нас – загадка, как загадка происходящее сегодня. Впрочем, такая же, как и сама эта женщина, оставшаяся «так и не прочитанной книгой» вплоть до нашего расставания.

Тогда у меня был человек, которому я мог доверить съём квартиры и некоторую «бытовуху». Его никто не знал и никто никогда не видел. Он то и снял за два дня квартиру в Киеве, и купил старую, но надёжную «копейку» («Жигули» первой модели). А большего и не надо. Передвигаясь на ней, можно было прикинуться бедным человеком, с неприметной внешностью, неброско одетым, соответственно – слиться с общей массой. За это время я подготовился, собрался и под фамилией завзятого украинца – Щухлый, соответственно, оформленной всевозможными документами, в том числе и правами, с усами Тараса Бульбы, поехал в сопредельное государство. В багаже у меня был счастливо приобретённый музыкальный центр с двумя колонками с метр высотой, который я вёз «в подарок на свадьбу родственникам», весело попахивая самогонкой. В них я и упаковал, уже упоминаемый «Брауниинг «Сафари»», с позолоченным спусковым крючком и ореховым прикладом, по всей видимости, кем-то заказанный, но не оплаченный, и перепавший мне за сходную цену. Оружие сугубо для охоты, но кто же знает свою судьбу наперёд, да и зверь был крупный и опасный, сам устраивающий засады и дающий указания на устранение себе подобных. Я играл ва-банк, ибо другого выхода не видел. Даже не зависимо от конечного результата для меня, настроение моё было приподнятым – эта дорога имела окончание прежней жизни, пусть ценой чьей-то, может и моей, но успокаивало то, что многое зависело именно от меня, и неважно, на чьей я стороне: Пылёвых или своей.

Как бы то ни было, а воображение уже начало переселять меня в тихий и уютный уголок Калужской области с небольшим свежепостроенным домом со всеми удобствами, банькой и высоким забором, расположенный усадебкой на высоком холме, с одной стороны имевший озеро в 2–3 гектара, с другой – почти реликтовый лес, который с балкона сруба выглядел как сплошное поле, образованное верхушками елей. Приятно было наблюдать, поставив кресло наверху, рассвет или мчащиеся облака, уходящие далеко за горизонт… Мерно постукивающие колёса убаюкивали, успокаивая тем, что до него – дома в тиши – всего один шаг, возможно, останавливающий марафон смерти, и, раз решено, то пусть она будет допустимой.

Предполагать другое развитие событий не хотелось, по крайней мере, до выстрела. Их могло быть масса, но, во-первых, без меня, а во-вторых, без раздела, а значит мирным путём власть плавно перейдёт в руки братьев. Говоря «мирным», я имею в виду – «без внутреннего столкновения», разделяющего внутрибригадное общество, хотя и через смерть одного человека. Это очевидно, ведь вся сила и нить управления у них, да и связи тоже. На тот момент я совершенно не представлял, насколько мозг людей, одурманенных наркотиками, способен перевернуть всё с ног на голову. (Имеются в виду «лианозовские»).

Зима в конце января в Киеве была приветливой, хоть и снежной. С корабля на бал – сначала по магазинам и барахолкам докупать недостающее: плащ – пуховик фирмы «Адидас», предназначенный для плеч какого-то тренера, толстый и тёплый, и такие же сапоги-пуфики на ноги местного производства, если скину, то никаких московских следов. На снятой квартире ещё раз все продумал и начал поиски. «Копейка» убивалась по дорогам всей столице Украины, от казино и гостиниц до аэропорта. Приблизительно знал, что Гриша часто заезжает играть, а казино оказалось одно, будет тренироваться в спортивном зале, и искать надо самый помпезный, как, впрочем, и рестораны. За всё время дважды я заставал своего бывшего шефа, но ничего сделать не получалось, надежды таяли на глазах, как и время. А глаза слезились от недосыпа и перенапряжения.

Как-то, случайно получив информацию и поленившись её перепроверить (а первое правило моё было всегда: «получил информацию – перепроверь»), поехал, уверенный, что Григорий улетает одним из сегодняшних рейсов, в аэропорт, я залёг на снежном поле, приблизительно рассчитав, где может быть посадка в самолёт. Полз к точке минут двадцать, предполагая, что за всем пространством должно вестись хоть какое-то наблюдение. Добравшись до, как показалось, удобного места у двух малюсеньких холмиков, нагрёб на себя снега, а чуть согревшись, заснул минут на 20–30. Проснулся от того, что ломило надбровную дугу, которая, уткнувшись в ободок снайперского прицела, начала замерзать от железки. Зато прободрствовал ещё часов пять, и понял, что ошибся.

Неудача, как солью, разъедала и рану, нанесённую расставанием с той, о которой думал всё больше и больше, но, чем меньше оставалось шансов на выполнение задачи, тем меньше я уверялся в правильности сделанного выбора. Всё пройдёт, а её молодая жизнь внесёт свои коррективы. Наверное, ей было ещё хуже от непонимания моего поступка и от открытости и откровенности отвергнутых чувств, которые в юные годы кажутся не такими, как у всех, а самыми большими и навсегда. Хочется – так лишь бы сейчас, а что потом – неважно. А наступившее «потом» уже не помнит «вчера» и требует такое же «сегодня». Парадокс нашей тогдашней размолвки что-то убил в каждом из нас, оборвав какие-то струны, кажется, навсегда соединённых, но всё притягивающее перешло на оставшееся, что потом всегда тяготило и не давало того прежнего унисона, бывшего ранее.

Нам представляется, что мы всегда знаем, как наладить у других, когда же дело касается своего, то либо не хватает сил, либо не получается договориться, либо невозможно уступить, согласовать, забыть, сдержаться, а проще говоря – даже понять, как это сделать. И тот человек, ради которого ты легко и не задумываясь, отдал бы жизнь, плачет в пол-оборота, потому что хочет уйти от обиды, но не уходит из-за любви к обидчику. А перегруженные жилы скрежещут по сердцу, и ты уже готов пасть на колени, но гордый взгляд, хоть и с красным заплаканным носиком, смотрит мимо тебя. Поздно, кажется тебе, хотя никогда не поздно. И мы, каждый из нас, в глубине души начинает оправдывать себя, изображая занятость, и мужчина, украдкой посматривая на гибкий стан, неспроста иногда прогибающийся, будто хочет поднять, а подымать нечего. Два упёртых характера перетирают ржавчину отношений, молча накапливая энергию, вместо того, чтобы просто капнуть хотя бы немного тёплого масла признания и столько же смирения, пока разряды не начнут сверкать между истиной и материей. И иногда кто-то первый, обычно всегда один и тот же, начинает плавно сдаваться, постепенно увлекаясь, но не показывая, что на милость победителя, но лишь для общего блага, это не так долго – полдня, и уже летят голуби в ресторан, с разных концов Москвы, на встречу друг другу, готовятся к вечернему брудершафту, который, не успев начаться, разливается томной негой, мирными признаниями и жаркими поцелуями…

А сейчас всё шло непонятно куда, скорее всего, рушилось, а, как известно, строить заново труднее и далеко не сразу получается. Признав свой неуспех в Киеве по окончании двух недель и оставив оплаченную ещё на полтора месяца квартиру, с купленным рыдваном («копейкой») под окном, приобретя очередной синтезатор на выставке достижений народного хозяйства Украины, отправился восвояси – в Москву.

В «восвояси» было холодно, а по пути ещё и таможенники «самостийной» взяли пошлину за вывоз товара, скрытно напичканного винтовкой и патронами к ней.

Теперь нужно было сделать один звонок, а, точнее, сделать выбор, кому звонить: Грише, чтобы поведать о разговоре с Андреем, или Андрею, с душещипательным рассказом о своей поездке, а может, и вовсе солгать. Сделав вид, что только вернулся с отдыха. Утаивать о ней бесполезно при звонке одному и второму – всё равно узнают, а вот мотивировать придётся, но как – вопрос! Пахло полным провалом, не просто чёрной полосой после белой на жизненном теле зебры, а именно той самой, единственной, в которую попадаешь лишь однажды на своём земном пути – задницей, но для меня это единственное пахло своеобразно – запахом смерти. Постольку – поскольку при встрече с Андреем рассчитывать я мог только на себя, пришлось брать микроскопический пятизарядный «Ля фабрик», нож-пряжку, зонтик-стилет. Хотя к чему это?

Французскую «мелкашку» я вложил в специально сшитый кармашек в паху и срезал оба передних кармана на брюках, чтобы удобнее было доставать пистолет; стилет обнажался мгновенно, а раскрывавшийся при этом зонт скрывал руки и давал выиграть целую секунду чужого замешательства. Но этот момент может помочь, если их будет двое, ну, максимум трое, но предполагалось гораздо больше: два (оба брата Пылевых) плюс пять-семь человек и, как всегда, собака – огромный переросток, овчарка, «Грэг» весом в 90 килограмм.

Почему не придерживаться плана без одного звена – смерти Гриши? Да потому что ничего не предпринимая, я стану врагом и для него, и для них. Потому что не возникнет сумятицы и суеты, всегда следующих после неожиданной смерти. И главное – и та, и другая сторона уже начали понимать, что являются целью, на которую осталось только направить охотника. Всех не спрячешь, так же, как и навсегда не исчезнешь.

Потом я уже чётко знал две вещи – с Пылёвыми наши цели совпадали, правда, они ещё об этом не знали, и без меня им до Гусятинского не добраться, а это веский аргумент. С тем к ним и поехал. Разумеется, часов за пять до встречи. Квартира, где временно, а тогда все жили где-то временно, находилась в стороне от Ленинского проспекта. Подходов к дому было несколько, но подъезд только один. И даже оставляя машины за квартал, все входили в поле моего зрения. Подошли по-серьёзному, оцепив визуально даже внешний периметр. Пятеро зашло в подъезд. Теперь наступила и моя очередь. Пока шёл, казалось, по расстановке внешней и присутствию народу внутри квартиры, будто иду в расставленную западню, выхода из которой нет. Но логика, анализ и сегодняшние общие интересы говорили, что дома я буду уже через пару-тройку часов, находясь ещё в большей безопасности, чем прежде, хотя кто знает…

В коридоре сидел, послушный только одному хозяину, «Грэг», а за закрытой дверью в первую комнату слышались приглушённые голоса, которые, когда проходил мимо, затихли. С левой стороны, почти в углу, стояла картонная коробка из-под телевизора – ну уж совсем нехороший признак, в таких коробках удобно выносить останки того, что осталось от человека, к тому же нового телевизора в квартире я не заметил.

Выбрав самый отдалённый угол мягкого дивана, стоящего буквой «Г», так, чтобы спину прикрывала стена, а спереди стоял, мешающий движению навстречу, тяжёлый журнальный столик, который я придвинул ближе, для удобства, в случае необходимости, посильнее толкнуть его ногой.

Не успел я этого закончить, как Олег, а, кроме Андрея, был и он, начал орать (добрый знак, если так можно сказать, – значит, это максимум, что меня ожидает при правильном моём поведении, хуже, когда начинается беседа вкрадчиво, и совсем плохо, когда сразу начинают убивать). Смысл «громко сказанного» был в вопросе, что я делал в Киеве. Всё началось, как нельзя лучше, и я еле сдерживал улыбку, видя плохую его игру, (вопрос же – от куда они знают о моей поездке в столицу Украины, не столь важен, потому что ответ удовлетворит любого, да я бы и сам заговорил об этом) да он и сам понимал театральность своего поведения и, уже почувствовав мою реакцию, совсем сник, когда услышал ответ, как положено в такой ситуации, тихий и спокойный, но короткий, как выстрел:

– Гришу ездил валить.

Положение было тупиковое, Олег не понимал моего спокойствия, ожидая извинений и просьб о милости. Всё выровнял Андрей, подойдя с подносом кофе и чем-то сладким. Чашки было три!!! И они стояли на подносе без особого порядка, то есть, выбрать можно было самому, но игра на проверку доверия продолжалась. Я взял ближнюю и отпил первый, давая понять, что в такой напряжённой атмосфере даже не имею мысли о физическом своём устранении, хотя бы даже отравлении. И второй момент – раз кофе был всего лишь кофе, а чашки три, значит, всё страшное позади, иначе зачем перспективному трупу…

После этого успокоившийся Олег поинтересовался, почему я не сказал о поездке и не попросил помощи, и разговор потёк плавно и в нужном направлении, но с небольшим изменением. Было ясно, что во всей шайке-лейке по важности я становлюсь, с их точки зрения, третьим человеком, мало того – равным, конечно, не навсегда, но особенное положение обеспечено. С одной стороны – лестно, особенно, когда всё напряжение позади, правда, лишь сегодняшнего дня, что будет после устранения Григория – непонятно. Пока что я рассчитывал на состоятельность своего плана – на свое исчезновение…

Уже уходя, постучал в дверь, где сидели спрятавшиеся парни, открыл и поздоровался, чем удивил всех участников беседы и чем ещё выше поднял статус доверия к себе, показав, что заранее знал, на что иду.

В Киеве я устроился там же с Сергеем – его мне придали как человека, преданного братьям, и знающего, где можно найти того, кого не удалось найти в первый раз. Место выбрали в тот же день, определилось и всё остальное – с путями отхода, точкой ожидания. Вопросом оставалось лишь одно – что же после. В доме, с чердака которого пришлось стрелять, как потом оказалось, была квартира тогдашнего президента Украины Кучмы. Возможно, он там не появлялся, став руководителем «незалежной», но уютный эксклюзивный квартальчик в элитном месте назывался «Царское гнездо».

Киевские «гастроли»

«Посему, кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть.»

(1 посл. Коринфянам св. ап. Павла 10:12)

Вечер, богатый спальный район с домами, сильно отличающимися от всего остального Киева не только качеством, но и самобытностью застройки – высокие дома, стоящие на большом расстоянии друг от друга, даже с некоторым намёком на дизайнерский ландшафт. В таком затеряться сложно, но мужчина в длинном плаще, с длинными светлыми волосами и усами Тараса Бульбы, большой широкополой шляпе, с висящим за спиной кейсом для гитары, казалось, был местным, хотя и неузнаваемым. Женщина, хорошо одетая, поздоровалась на русском, входя в лифт. И мы, поулыбавшись друг другу, расстались. Вскрытый чердак так и остался нетронутым, а значит – никто и не придёт. Небольшое духовое окно, примерно 30х40 сантиметров, коих по стенам несколько десятков по всему периметру, расположено высоко от пола, и на его подоконник облокотиться не получится – внешняя стена дома, в котором я расположился, хорошо освещается снаружи, а потому нужно быть в глубине, чтобы свет через проём не попал ни на меня, ни на оружие. В метре от него проходит труба то ли горячей воды, то ли отопления, в толстой изоляции. Поставив на неё качающийся ящик, можно хоть как-то закрепиться, но конструкция шатка и ненадёжна. Через образовавшуюся визуальную трубу: оптический прицел – оконная отдушина – щель между занавесками через застеклённый балкон, – виден лишь небольшой участок дома напротив, но как раз достаточно необходимый. Надеюсь, и что щель между шторами в 15 сантиметров, позволит среагировать на проходящего человека.

Вчера я не обратил внимания на балкон, честно говоря, думал, что это спальня, а не зал, оказалось – ошибся. Сам балкон ничем не мешал, но он был застеклён, а это ещё одно стекло, значит, вместе с оконными, – три. Патроны же я взял с полуоболочистой пулей, то есть не целиком снаружи медной, а внутри свинцовой, совсем без сердечника, и не просто с чисто свинцовой, выходящей изнутри головкой, но ещё и с углублением в центре, что, при попадании в мягкие ткани, раскрывает пулю как зонт, расширяя ещё больше раневой канал и причиняя нестерпимую боль, ведущую к болевому шоку. Это даёт большую гарантию достижения цели, но такая пуля разбивается о препятствие более жёсткое, разлетаясь на разные кусочки, тем более, если их три, пусть даже и стекла. Надеясь на тонкое балконное остекление, всё же допустил ошибку – стекло было не толстое, но двойное, то есть, фактически, стекол оказалось четыре! Понятно, что всё решал патрон в цельной оболочке, но вот его-то взять было негде, да и некогда, я рассчитывал «работать» на открытой местности. Оставалось положиться на мощь патрона и на инерцию пули. К тому же, каждый из разлетевшихся осколков станет почти полновесной пулей, подобной излюбленной мною 5,6 миллиметровой мелкокалиберной, но с гораздо большей инерцией.

Для стрелка расстояние недалекое – 150 метров, но стрелять приходится почти без опоры и стоя, а цель не полноростовая, узкая, ограниченная краями штор, и к тому же в движении. Стоять приходилось, не отвлекаясь, поджидая, когда он появится в промежутке между занавесками, при этом, после включения света в окне, всё время глядя через оптический прицел, стоя больше на полу-цыпочках, чем на полной стопе – дыши, не дыши, а жёсткости никакой. На кону стояли не деньги, не положение и даже не моя жизнь. О том, что я здесь, знает уже минимум еще три человека, и это при лучшем раскладе, а значит – ни о какой конфиденциальности в случае промаха речи быть не могло. Слишком большая вероятность, что пострадают близкие мне люди, а между Гусятинским и братьями начнётся бойня с привлечением всех имеющихся живых сил и с последующим переводом большинства из них в разряд мёртвых.

Всё решал лишь один удачный выстрел! Один. И второго не будет. То есть он должен быть ЕДИНСТВЕННЫМ. Только в этот раз у меня не было мысли о сожалении. Перед выездом из Москвы я узнал причину, по которой не мог дозвониться до Юры Лукьянчикова, спортсмена-единоборца, преподававшего кикбоксинг детям, с которым изначально, три года назад, наладились дружеские отношения, и мы, как могли, пытались их поддерживать. Это был откровенный, честный, красивый человек. Он и Дима («Африканцы»), о которых я уже писал, держались в некотором отдалении и не были похожи на всех остальных из нашего «профсоюза». Юрка неоднократно говорил, что хочет расстаться с этой «братвой» – того, что он имел (арендованный зал и маленький магазинчик), ему вполне хватало. Им обоим не нравилось то, что творилось, хотя они и сами «крышевали», но не жёстко, а милостиво, и люди сами к ним тянулись. Особенно женщины. Высокие, почти братья, почти Аполлоны, по возможности, справедливые и бесшабашные, этим и не нравились. И конечно, их открытая независимость и откровенная заносчивость перед бывшим «комитетчиком», вознёсшим себя до небес волею случая, не могли пройти даром. Гриша ненавидел их обоих и нашёл случай отомстить.

Случилось так, что Гриша привёз из аэропорта свою прилетевшую после отдыха в тёплых странах молодую супругу – барышню, знакомую многим, в том числе, по стечению обстоятельств, и братьям Пылёвым, которые, после близкого и надоевшего им знакомства, познакомили её с Гусятинским, после чего дело приняло серьёзный оборот с сопровождением марша Мендельсона. Марию везли с эскортом, одна из машин которого принадлежала Юрке, а он подъехал к дому первым, где была и его квартира, и уже с кем-то разговаривал. Проходя мимо, мадам бросила, даже не поворачивая головы: «чемоданчики поднеси». Разумеется, реакция была предсказуема – серая мышка, напрашивающаяся когда-то в ресторан или на дискотеку, обычная, ничем не замечательная девушка с тяжёлой костью и широкой голенью, напоминавшая «воспиталку» из детского сада, вдруг ставшая девушкой, затем гражданской женой, а теперь и официально оформленной человека, решающего кому жить, а кому нет, быстро поднялась по поведенческим характеристикам сначала до уровня, а сейчас и выше мужа, не стесняясь и пользуясь его окружением, как прислугой.

Зайчик поменял морковку на мороженное в золотистой обёртке, почувствовал власть не только над людьми, обеспечивающими быт и комфорт их семейной четы, но и над мужем, а значит, и частью его «бригады». За какие-то месяцы привыкнув выделяться, что повлекло не только наслаждение властью, но и дом на Тенерифе за деньги с «общака», и охрану, и водителя, и всякую другую прислугу, а также перестав замечать вокруг себя других людей, ей захотелось иметь носильщика из «близких» Григория и, в принципе, равных, а то и во многом, кроме власти, превосходящих его людей, а Лукьянчиков был одним из семи имеющих право практически равного голоса.

Разумеется, чемоданы остались на месте, а вслед прозвучало напоминание о прежнем уровне жизни и настойчивая просьба не забываться, мягко говоря. В квартире, где радостный супруг после долгой разлуки начал ворковать над супругой, его, вместо любовных утех ждал скандал прямо с порога и «замечательный» вывод, из которого муж должен был понять, что не уважая и насмехаясь над ней, то же самое происходит и над ним. Нахала нужно наказать! Вместо того, что бы осадить, объяснить и научить, супруг и наш растроганный «главшпан» дал команду, и жизнь Юрия остановилась через несколько дней, определив его остатки, до следственного эксперимента, в очередном лесу.

Фотография скрытой съёмки, сделанная автором на день рождении братьев Пылевых. 1995 год. Слева Алексей Кондратьев «Кондрат», «Гиви», справа Юрий Тутылев «Мясной».

Не знаю точно, но слышал, что будто бы его черепная коробка была прошита пятью пулями, выпущенными из пистолета ТТ, неплохим в общем-то парнем, Алексеем Кондратьевым («Кондратом»), когда-то боди-билдером, рокером и даже, в своё время, хорошим знакомым «Хирурга» (предводителя «Ночных волков»). Его физиономия дважды мелькала в каких-то фильмах нашего кинематографа. Добрый по натуре, страдающий тяжелейшей формой эпилепсии, преданный, никогда не задумывающийся в силу своего интеллекта, он сделал то, что ему приказали, а на вопрос: «Почему так много выстрелов?», – отвечал: «Но ведь люди всякие бывают, а так наверняка».

Узнав это, я вообще потерял сожаление о возможной смерти Григория. Не мне осуждать и, тем более, не мне судить. Жутко быть профессиональным орудием убийства, но вдвойне хуже быть им именно в таких руках – я более всех остальных знаю, как подобные люди ненавидят, подымаясь на Олимп себе подобных, прошу прощения за каламбур.

О Юре же остались тёплые воспоминания и сожаление о потере хорошего человека.

Дмитрий, второй «африканец», после смерти соратника перешёл в другую «бригаду», более спокойную, а потом и вообще влился в парашютный бизнес – стал соучредителем профильной фирмы. Как парашютист-инструктор страховал и выводил «чайников» – видимо, манило небо, свобода и чистота в нём.

На очередных прыжках у подопечного запутались стропы основного парашюта, увидев это из «рамы», он, не раздумывая, нырнул следом, догнал, и даже успел раскрыть второй парашют. Подробности я не знаю, очевидно, не хватило 50 или 100 метров, но купола своего над головой он увидеть так и не успел. Разные бывают люди, и разные бывают их пути, даже если и объединяются они в какой-то отрезок своей жизни аббревиатурой «ОПГ».

* * *

Рация и гарнитура прошипела Серегиным голосом – сигнал готовности. Из подъехавших машин вышло несколько человек, но для меня они были недоступны. И начался отчёт безотрывного слежения через окуляр оптического прицела за промежутком, обозначенным двумя занавесками. Чья-то лень или недосмотр с невнимательностью дали мне шанс и поставили жизнь их кормильца перед лицом смерти. Он мелькнул первый раз, теперь я боролся со своим дыханием, чрезмерным в неудобной стоячей позе, почти на цыпочках. Сердце работало мерно, усиленно, ускоряемое остающимся адреналином, упорно поглощаемым всё большим и большим количеством попадающего в кровь кислорода, не хотело уступать даже под воображаемыми потоками воды, и плавно замедляемым дыханием: вдох на «8», «6» – задержка, выдох на «8», снова задержка на «6» счётов, и так до успокоения. Вдруг стало всё безразлично, не важно «вчера», не интересно «сегодня», будто не будет «завтра» – я весь «нырнул» в «луну» оптики и застыл то ли рядом, то ли размазавшись взглядом по самому окну. Казалось, что видно чуть колышущуюся занавеску, воздух, расступающийся перед движущимся телом, на улице – минус, но жарко – пустота, а в висках, непонятно откуда взявшаяся фраза: «Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тьма?». Много позже узнал – из Евангелия, она тянулась медленно, плотной жидкостью, постепенно сокращаясь до последнего слова, раз 100, а может, больше. Сознание повторило это слово растянуто, похоже, так говорит человек на смертном одре, борясь за ещё одну минуту пребывания здесь, где привык, жутко боясь того, что «там» … «Ть-м-а, ть-м-а, ть-м-а».

Палец сам лёг на холодную позолоту и осторожно пульсировал биополем, казалось, что я не только чувствую присутствие Гусятинского в этой комнате, но и ощущаю шевеление атмосферы, разгоняемой его организмом не только при движении, но и дыхании. Вот он приближается к креслу, немного нагибается, присаживается, вся масса тела идёт вниз-назад, палец плавно тянет «спуск», крючок которого проваливается, винтовка прикладом толкает плечо, пуля ушла навстречу опускающемуся в кресло «боссу». Когда он коснётся сиденья, голова будет точно в промежутке, чуть позже – и тело откинется на спинку кресла, и кусочек металла пролетит мимо, лишь испугав и запустив жернова репрессий… А может, это диван, виден только маленький кусок в дальнем углу, в отдалении от окна… Смотреть не хочу, в мозгу отпечаталась явная уверенность попадания, с последним словом в беспросветной пустоте: «Ть-м-а». Чрезмерная собранность рассеялась, зрение рассредоточилось на привычные пять чувств, и в уши ударила мощная волна от звука выстрела. Поставил карабин, погладив напоследок отработанный ствол – за два года тренировок мы сроднились. И мощный толчок очередной порции адреналина привёл к привычному контролю ситуации…

Сергей за рулём «Таврии» был на ранее оговоренном месте, предупреждённый по рации, он даже приоткрыл дверь, явно волновался и не понимал моего спокойствия, я же в какой-то момент этой «лёгкой прогулки», оставив весь груз на чердаке, снова почувствовал, насколько от меня ничего не зависит. Всё, что сейчас интересовало – это несколько слов, звучавших в голове, и откуда они. Тогда этого я так и не понял, вспоминая же сегодня, думаю, что фраза эта всплыла из подсознания, попав туда лет за десять до того дня, прочитанная, хоть и очень невнимательно, в одном из четырёх Евангелий в Казанском соборе Санкт-Петербурга, в то время ещё Ленинграда, во время одного из десятков культпоходов, когда я был курсантом военного училища. Почему и зачем? Это сейчас стало понятно, а тогда, замытое суетой и переживаниями, бурными эмоциями, оно всплывало резко, в моменты затишья и одиночества, наедине с самим собой, где-нибудь на охоте, рыбалке, под безграничным небом, в котором утопал взгляд, утягивая за собой всё моё существо, как сегодня перед выстрелом в абрис оптического прицела. Казалось, всё тело замирало, но если тогда мысли отсутствовали, то в эти моменты, возможно, они раскрывали створки сердца, всё больше и больше запоминавшиеся тем, что, переполнив, отрезвят и заставят остановиться.

Я ждал чего-то на снятой квартире, почти в центре Киева, ждал и по привычке перебирал возможные варианты. В большинстве из них места мне не было, но успокаивали самые рациональные, и лишь с одним условием – при отсутствии среди живых бывшего шефа. Дело оставалось только за тем, чтобы так же начали думать Пылёвы. Овладевшая мною умиротворённость подсказывала, что марафон остановлен, и если что-то и будет, то не с такой частотой, и призрачно мелькала надежда об отходе от дел вообще. На следующий день появился Олег Пылев с Сергеем, помогавшим мне, и ещё кем-то, радостный и энергичный, он светился от перспективности и громадности планов, и, разумеется, от благодарности ко мне, граничащей (правда, лишь в этот момент) чуть ли не с преклонением. Сергей ничего рассказать им не мог, потому как даже оружия не видел, я разбирал синтезатор и убирал оружие в футляр от гитары в ванной, а в курс проводимого вообще не вводил, давая лишь редкие указания. Был бы он посторонним человеком, вообще бы ничего не понял, и единственное, что могло показаться странным – зачем нужно было раскидывать по помойкам вещи при возвращении домой.

Рассказав и объяснив подробности, разумеется, лишь одному Олегу и, напоив чаем гостей, по-родственному обнявшись, проводил их и стал собираться в Москву – «пока свободен».

* * *

Январь 1995 года. Через несколько дней мне 28 лет, а сыну три годика. Грише могло бы быть 36, а его младшей дочери от второго брака шёл только второй год.

Судя по тому, что я знал о последней поездке его жены на Канарские острова, где у неё был бурный роман с управляющим местного автосалона «Mersedes-Benz», по душу которого я должен был ехать по просьбе страдающего мужа ближе к весне, смерть Гусятинского облегчила жизнь всем, а многие и спасла. Дамочка завладела приличным состоянием и фешенебельным домом на островах испанского курорта в придачу с оставшимся чудом – невредимым продавцом автомобилей, и воспитывает дочь.

Власть перешла…

«Кроме вызванных этой смертью в каждом соображений о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близко знакомого вызвал во всех узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я.»

(Л. Н. Толстой

«Смерть Ивана Ильича»)

Заметно ли, нет ли, скорее безобразно, но совершенно точно, власть волею случая, ненадолго затерявшись в людских страстях, проявилась в руках уже не одного, но двух людей, возможно, ещё не готовых к этому, но явно не столь кровожадных и не стремящихся пока узурпировать её ради ублажения своих интересов. Поначалу всё выглядело спокойно, разумно, и даже перспективно.

Правда, люди из «своих» через некоторое время стали гибнуть чаще, а дисциплина из железной перешла в рамки репрессивной, и всё это было следствием событий, последовавших после «Киева» в Москве – следом за похоронами нашего «лидера».

Прибыв в столицу, я занялся своими делами, всё далеко ещё не закончилось, и не было ясно, каким будет продолжение. Исчезать было преждевременно и даже глупо – оставалось ждать, опять и всегда ждать!

Мой день рождения, проходивший в «Золотом драконе», начался бурными, продолжительными тостами в небольшой компании друзей, с кем мы дружили семьями, когда вдруг, в самом разгаре танцев, появились братья Пылевы в сопровождении охраны и при параде, преподнесли часы «Cartier» с тремя сапфирами, чем удивили, но всё же обрадовали откровенным признанием «третьим», пусть и несколько скрытым, братом. Прошу понять правильно – радовало по-настоящему не положение и соответствующие почести, денежное содержание и даже не дом, пусть и небольшой, на Канарах, а то, что не враг, хотя это могло быть и временно. Им нужна была кувалда, бьющая точечно, а прежде упорно отыскивающая место удара. Этого было достаточно, чтобы позволять им держать многих на коротком поводке.

Радость их была подкреплена и тем, что сегодня, в ночь с 30 на 31 января, отключили от аппаратов Григория, находящегося в коме после смертельного ранения в голову, просуществовавшего так несколько дней. Странным совпадением с моим днём рождения стала через два года и смерть «Солоника».

Хотя есть версия, что Григорий мог выжить, жизнь его представляла бы существование растения, но… якобы на похоронах брат Виктор заметил маленькую дырочку за ухом. Так ли это – не знаю, суть от этого не меняется. Через несколько дней после сабантуя с друзьями детства и произведённого на них сильного впечатления, от первоначального испуга до последующего шока от посещения незнакомыми, но представительными людьми очевидной профессии, хоть и разбавленного после коньяком, я собирался переезжать на другую съёмную квартиру и всё же попробовать исчезнуть на месяц – другой, но позвонил знакомый, попросившей подъехать к станции метро «Молодёжная» буквально на 10 минут. Думая, что вопрос в одолжении ему денег, без задней мысли через полчаса уже ждал его на площади, недалеко от выхода из метрополитена. Не нужно было расслабляться, и это послужило уроком, после которого, даже встречаясь с друзьями, да и с кем угодно, я оставлял машину за 2–3 квартала от места встречи, куда и прибывал заранее, чтобы осмотреться. Не всегда, конечно, но в этот период особенно.

Не успел я заглушить двигатель, как в «Ниву» (последнюю, шестую) вломилось человек пять. Казалось, они просачивались через все щели. Не оставалось ничего делать, кроме как покинуть перегруженный корабль и «поставить на сигнализацию». Отходя в сторону, я ещё подумывал, не инициировать ли маленькую коробочку, одну из тех, что я ставил почти на все машины с небольшим зарядом тротила, на случай заметания следов. Большого взрыва бы не было, но автомобиль сгорел бы дотла, впрочем, позволив покинуть погибающий корабль непрошенным гостям. Такое средство позволяло гарантированно уничтожать всё, что находилось внутри салона, от следов биологических до документальных, радиус действия инициации – до 100 метров, разлёт осколков отсутствовал, как и они сами, но, при желании и необходимости, я монтировал иногда во второй аккумулятор взрывное устройство гораздо большей мощности, но это в очень редких случаях.

Сразу поняв, что это «лианозовские», искал глазами в толпе среди спешащих граждан либо «Усатого», либо «Женька», о знакомом и забыл. Юра («Усатый») стоял с другой стороны машины и отчаянно делал успокаивающие жесты, думая, что правая моя рука за пазухой держала пистолет, а не пульт от «аккумулятора». Странное было зрелище – на совершенно пустом месте, в отдалении от торопящихся по своим делам людей, которые не обращали на нас внимания, я ждал развития событий дальше.

Монолог, который я услышал, был нервным и сбивчивым. Он чуть не попал под милицейский «бульдозер» в Киеве, поскольку тамошние милиционеры начали сразу арестовывать и обвинять в убийстве Григория всех кто был рядом, от родного брата, до врача, привезшего необходимые медикаменты. Сегодняшнее состояние дел и положение в «бригаде» были непонятны и неустойчивы, хотя Пылёвы признавали его права и долю, как, впрочем, и «Женька» (Любимов Евгений – один из старших «лианозовских», наряду с «Усатым» и Арменом)

Посчитав и место, и время неподходящими, договорились на завтрашний вечер, на время после похорон Григория и, конечно, на «нейтральной» территории – в «Золотом драконе». Мне нужно было подготовиться к завтрашней фото-видеосъёмке, ставшей сегодня привычной во многих группировках. Нынешние «свои», «близкие», те, кто рядом, завтра могли стать и становились врагами. Выполняя задачу братьев, я невольно составлял и архив своей собственной безопасности, куда попали несколько тысяч бойцов и тех, кто возглавлял хоть что-то, с соответствующей сопроводительной информацией: кто это, где бывает, на какой встрече сделана фотография, на какой машине подъехал, что имеет, друзья, связи, родственники, номера телефонов, базы сборов, спортивные мероприятия, контакты и так далее. Информация набиралась сама собой, какую-то я покупал в милиции, какую-то с компьютерными базами. (Не волнуйтесь, господа «бандюганы», «жиганы» и прочие представители мира «правильного» и «блатного» – подавляющая часть его уничтожена, правда, мизерные остатки по ошибке всё же уцелели. Кроме того, надо понимать, что и без того о нас знают многое, так что покупайте и оплачивайте аренду своей свободы, но не безопасности: старуха с косой всегда стоит за нашими спинами гораздо ближе, чем у других граждан – таков наш выбор. Удачи, господа.)

Утро и день следующего дня были неинтересны и суетливы, все делали вид «расстроенной вдовы», но, рассевшись по машинам, обрели прежнее веселье. Две вещи бросились в глаза при дотошном наблюдении: многие заискивающе общались то с «братьями», то с «лианозовскими», определяя направление «ветра» для подсчёта шансов, а мне стало понятно, что перетягиванием меня на свою сторону каждая из группировок будет пытаться повысить свои на выживание.

Но я уже выбрал сторону – свою, правда, с ориентацией на Пылёвых, ибо о «свободе» и думать уже перестал после вчерашней встречи с «Усатым». Второе, что бросалось в глаза – обеспечение безопасности. К этому подошли самым простым – количественным методом, заставив машинами и «патрулями» все прилегающие к церкви и, далее, к кладбищу, пространства.

Всё было как на ладони, а значит обтекаемо и проникаемо.

Вспомнился прошедший этим летом (1994 год) день рождения моего, бывшего тогда ещё живым шефа. Ответственным за безопасность проведения мероприятия назначили меня, что, разумеется, при постоянной нехватке времени не обрадовало, да и банкет проходил не в самом тихом и спокойном месте – в ресторане «Времена года» в ЦПКО им. Горького.

Для начала пришлось раздать кучу денег тем, кто мог помешать, не без доли острастки, конечно, и администрация с милицией в тот день с этого участка исчезли. Готовиться было бесполезно, если рассматривать опасность, исходящую от человека, скрупулёзно и профессионально подготавливающего свои диверсии, хотя все точки подхода, все места возможных засад, в том числе отдалённые, были либо перекрыты, либо заняты физически, скрытно или не обозначая своего присутствия. Выезд на Ленинский проспект оцеплен, а места скопления закрыты щитами или чем попало.

Раций не хватало, в отличие от средств защиты и оружия. Приглашённых было море, в числе их были и «воры в законе», и пара десятков авторитетов – как и из криминальной среды, так и из среды силовиков, и последнему я сильно удивился. Были также крупные бизнесмены, чиновники разных мастей и ведомств и некоторые будущие политики. Конечно, для всей официальной когорты – отдельные места, в отдельном зале и с отдельным входом, ну и, конечно, не без бомонда. «Братва» шастала где попало, со временем предпочтя столики с навесами на улице, но бардака не получилось, почти всё поддавалось управлению, тем более при предупреждении о якобы подъезжающем «Сильвестре». Что характерно – чем выше ранг лидера, тем порядочнее и дисциплинированнее себя вели люди.

Шубодубили в основном молодые или совсем «отмороженные», которым, по их надуманному убеждению, терять было нечего, и, конечно, «молотобойцы», возомнившие себя без пяти минут «жиганцами» и «бродягами» – этих успокаивали свои же. Все действительно ждали приезда «Иваныча», и это было удивительно, потому что среди присутствующих, как мне казалось, имелись люди и «повыше» его в официальном смысле. Видно, либо я чего-то не понимал или не знал, либо «Иваныч» есть «Иваныч». Он был звездой, причем, пожалуй, одной из самых перспективных – не Бог обжигает горшки, но именно Он делает людей творцами, и к этим гончарам, на ниве криминальной, он, Сергей Иванович Тимофеев, по всей видимости, был ближе остальных присутствующих.

Авторитет «прилетел» на двух машинах, произведя фурор и придав движение «муравейнику», и так же быстро исчез на одном автомобиле, подогнанном незаметно.

После этого веселье вошло в раж, и, как следствие, часть толпы, решила посетить местный тир пневматического оружия. Сделав несколько выстрелов из «воздушек», Гриша вспомнил о подарках и вытащил ослепляющий блеском подарочный ТТ и, если не изменяет память, «Беретту 92 М». Поставив переводчик огня итальянской модели на автоматическую стрельбу, начал палить. Я еле успел убрать людей, праздно шатающихся балбесов, сидящих на ящиках с обратной стороны тира, лениво посасывающих кем-то оставленное пиво. Единственный, кто не успел покинуть место обстрела – хозяин тира. Поначалу он пробовал возмущаться, но когда после разряженных Гусятинским обоих пистолетов с двух рук, а это тридцать патронов, замелькали десятки разномастных стволов других участников, сопровождаемые лязгом затворов, досылающих патроны в патронники, он упал под стойку и, наверное, охрип от ора. Однако в конечном итоге всё же остался довольным, благодарно шевеля губами и, по окончании всего, собирая и сжимая в трясущихся руках летящие зелёные, стодолларовые купюры. Думается, что после подсчёта перепавшего заработка его не расстроила даже почти отсутствующая задняя стенка с зияющими дырами вместо бывших когда-то механических мишеней.

Это было уже слишком. Схватив втроём плохо державшегося на ногах шефа и пронеся его мимо разинувших рот спасённых бомжей, смотревших на нас глазами-блюдцами, загрузили в машину вместе с супругой и умчались с прикрытием из пяти человек на двух других машинах. Потом, шутки ради, ходили прибаутки о расстреле неугодных в тире и о выпущенном объявлении в какой-то газете о запрете в этот день посещения парка, особенно дамам с сопровождением и, тем более, без. Последнее бы не помешало, а фактически печать сообщала о пьяной драке и аресте нескольких пьяных болельщиков, которые случайно попали под кулаки, жаждущие разминки.

Сии мероприятия напомнили кадры из фильма «Человек с бульвара Капуцинов», где персонаж, которого играл мэтр кинематографа Табаков, будучи хозяином кабака, подзадорил драку, предвкушая огромные барыши. Да, зажигали, но и денег не жалели, может быть, потому что в сопутствующей музыке воспевалась жизнь, как в последний раз. Наверняка, такою она и чувствовалась.

Никого не оправдываю, всяко бывало, но вряд ли так еще будет, ведь гуляли и пировали развязно все и вся, от бандитов до шахтёров, и от милиционеров до коммерсантов, соря деньгами, может, даже последними, и, за редким исключением, не платя за ущерб – из-за принципа.

Жили одним днём, умирали внезапно и, преимущественно, не своей смертью.

На подобных мероприятиях всегда любопытно наблюдать за женщинами или жёнами этих «бравых и неустрашимых» людей без «страха и упрёка». Будут ли они осуждать то время потом, прибавив в годах и опыте, став мамами и, скорее всего, если не вдовами, то очевидцами измен, нервных срывов, а нередко – и судов над своими сегодняшними вторыми или, пардон, первыми половинами? Будут осуждены гласно или негласно деяния, совершенные их супругами? На людях или нет? Наверняка, всё по-разному… А в те дни их успеху, пусть и временному, подруги завидовали, соседи задумывались, прежде чем нагрубить, а появлявшиеся любовники гордились – ничего себе, спал с женой такого-то или того-то, и никаких последствий, возвышая тем самым в своих глазах рейтинг собственных успехов.

На банкетах они смеялись, им нравилась исходящая от их мужчин сила, бравада и сплочённость, помноженная на уверенность. А мнение, что именно так выглядит когорта молодых людей – хозяев жизни, из многих не выветрилось и по сей день.

Частично эти женщины были правы, чувствуя сильного защитника и, как казалось, стоящих за ним или локоть к локтю его соратников, вряд ли зная всю глубину пропасти, на краю которой зиждилось их сегодняшнее благополучие и комфорт, зачастую замешанные на крови… Что ж, если и так, то всегда, как кажется многим, можно найти оправдание.

Эта жизнь затягивала, хоть и из непонятного, но манящего далека и их – молодых и сильных, тогда ещё юных дев. Да, именно – ещё молодых, и именно – ещё юных, но уже амбициозных, не замечающих того, что сами становились неотъемлемой частью конвейера, допускающих, в конце концов, многое, в том числе – и смерть врагов от руки защитника.

Подымающиеся тосты в бесконечном множестве выступлений – «за пацанов в заключении», «за них же, в могилах», за безвестно пропавших – создавали ореолы мучеников, а тосты за «братство, единство, силу и равенство», где «старший» – лишь лучший из равных (если бы так было ещё и в финансовой части!), создавали впечатление некоторой стабильности и лучезарности перспектив. Постоянные разговоры с употреблением словосочетаний «наш банк», «наш коммерсант», «сервис, магазин, милиционер…», как и частичное тому подтверждение, подымало барышень нередко на высоты, равные высотам их мужей.

Впрочем, это присуще и женщинам других начальствующих особ – жёнам чиновников, бизнесменов всяких направлений и даже представителей силовых структур. Возможно, подобные представительницы «слабого пола» становятся такими не сами по себе, а явлются лишь зеркальными отражениями своих супругов. Точно одно – порождает подобное поведение не столько вседозволенность, сколько безнаказанность. Закономерностей здесь нет, поскольку люди воспитанные в духе уважения прежде к себе, а далее – к окружающим, подобным образом вести себя никогда не будут.

Честь и хвала терпеливым, просто красивым, умным, ставшими матерями, достигшими чего-то самостоятельно; честь и хвала тем из них, кто остался верен семье и мужу в любой ситуации, не бросившись осуждать или делить и выигрывать. Честь и хвала тем, кто своим присутствием в тяжёлые минуты рядом с человеком в больнице, в беде или тюрьме, скрашивал его боль и горечь. И дай вам Бог всё победить, всё преодолеть и получить заслуженное признание и любовь от тех, для кого вы стали ангелами-хранителями.

Очень надеюсь, что всё вышесказанное не ляжет на подавляющее большинство разных по темпераменту, по возрасту, по внешним параметрам и по всему, что может касаться женщины и жены в принципе, представительниц слабого пола, решивших, в своё время, разделить семейный очаг с теми, кто оказался так или иначе близок к криминалу. Не вижу в этом ничего зазорного и ничего непорядочного – у каждого свой крест. И не важно, какой он, но важно, как ты его несёшь, даже если судьба свела с таким человеком. А главное, что я хочу сказать в данной книге – «эти» люди ничем не отличаются от других, и тысячу раз, будучи в их компании или приглашая в свою, вы могли удостовериться не только в нормальности мужчин, но и в достойности похвалы бывших рядом с ними женщин. Из десяток жён моих «соратников», которых мне приходилось видеть, лишь единицы позволяли себе вышеописанное высокомерие, вот только отражалось это очень пагубно и порой опасно на подчинённых их мужей. И низкий поклон тем из вас, милые Женщины, кто, раз приняв решение соединить свою жизнь с любимым и единственным, старались и смогли пронести это до конца, терпя вместе с мужем все невзгоды и несчастья.

Фатальные встречи

Si vis pacem, para bellum (лат. «хочешь мира готовься к войне»)

Корнелий Непот

Через некоторое время деревянный крест на могиле Гусятинского сменился бюстом из чёрного гранита, создававший впечатление величественности и могущественности человека, чей лик несла эта каменная глыба. Сегодня на том кладбище каждый желающий может видеть ряд надгробных произведений чёрного цвета, созданных великим скульптором Эрнстом Неизвестным, если, конечно, не соврал Пылёв.

Этих людей заменили другие, а тех – третьи, и их череда в прискорбном месте напоминает то ли аллею космонавтов недалеко от ВДНХ, то ли ряд двенадцати цезарей, начиная с Гая Юлия в разрушенном варварами Риме (бывшими, кстати, христианами – приверженцами Ария).

Всё тлен, и вряд ли это нужно тем, кто в мире ином ждёт суда и, увы, не человеческого, где есть хоть какой-то шанс, но Суда Страшного.

* * *

Как всегда, проконтролировав подъезд тех, с кем была встреча, хоть сколько-нибудь предвещавшая неприятности, позвонив своему человеку в ресторане и убедившись, что всё спокойно, осмотрел периметр и подъехал сам к крыльцу ресторана, выражая тем самым внешне полное доверие – всё равно на днях машину менять. Разумеется, о встрече были предупреждены «братья», и, как это всегда делалось, во время самих «переговоров» организовывалась пара звонков, которые должны были предупредить собеседников, что звонящий на другом конце абонент знает о встрече и, случись какая неприятность, будет знать, через кого искать или кого винить.

Вооружившись всей техникой, в данном случае – мобильным телефоном с батареей, оборудованной чувствительным микрофоном, фильтром и передающим устройством (сейчас, конечно, всё гораздо проще, и, главное, меньше), я шел на встречу. Стол, за который мой человек «случайно» посадил Юру и Алексея «Банщика», как уважаемых гостей, тоже оборудованный, стоял в отдалённом и уединённом кабинете, за большим аквариумом, и, если сесть к нему спиной, то лица твоих оппонентов будут освещены, в отличие от твоего, что даёт некоторые преимущества в контроле физиогномики. Я понимал: это вопрос жизни и смерти, где каждое слово, а то и жест могут перевесить ту или иную сторону. Но, независимо от всего, шоу должно продолжаться!

Как ни готовься, а что-то обязательно найдётся, что выбьет из колеи, хотя бы ненадолго.

Не успели мы поздороваться, как официант принёс три бокала и бутылку шампанского «Мадам Клико» – с чего бы? Лица гостей выражали нетерпение и выглядели неважно. Пока напиток наливали в бокалы, один сворачивал купюру, достоинством в 100 долларов, а второй разминал маленький пакетик с белым порошком. Как только нас стало трое, так чудесным образом на стеклянном маленьком подносике появились три дорожки и так же быстро, белыми червячками, шумно вползли в ноздри поочерёдно каждому из них. Процедура закончилась втиранием в десну и полным восторгом.

Отказавшись от предложенной третьей, я согласился с тем, что ничего в этом не понимаю, и весь превратился во внимание. Время шло, а сути не звучало. «Усатый» быстро рассказывал, скольким он подарил возможность наслаждаться и привил привычку суточных кокаиновых марафонов. Рассказы перемежались объяснением её необходимости, возможностью отказаться от неё в любую минуту, и чуть ли не неимоверной пользой не только для ускорения мысли и проявления «суперспособностей», но и, буквально, физиологической потребностью нормального человека, полезной для здоровья, с чем, разумеется, спорить в такой обстановке и с этим человеком было не разумно.

Можно сколь угодно восторгаться худобой, изящной стройностью, блестящим, даже горящим взглядом, быстрыми, чёткими движениями или плавными и медлительно-неторопливыми (в зависимости от употребляемого), обостряющимися чувствами и состоянием блаженства, но при этом не слышать слов проклятий дня, когда первый раз попробовал, когда получил это незнакомое, чувствуя фантастические ощущения, не сравнимые ни с чем, а параллельно – непреодолимое желание ещё, ещё и ещё… Но всегда наступает момент, когда наркотик становится уже не средством получения наслаждения, а лекарством, без которого обычная жизнедеятельность превращается в сплошные мучения. Я ни разу не встречал наркомана, оставшегося нормальным с точки зрения морали и этики. Он держится, пока есть деньги, а большинство, причём подавляющее, употребляют за счёт привлечения новых потребителей, отламывая от их доли.

Повторюсь, пока есть на что купить дозу, её приобретение вторично, а может, и третично, и человек, в принципе, тот же, что и был прежде, с некоторыми внешними изменениями во взгляде и поведении, смену которых обычно окружающие не замечают, но стоит появиться проблеме с финансированием, как поиск дозы становится номеров первым, возвышаясь над честью и порядочностью, над долгом и любовью – буквально над всем, чем живёт и дышит человек. И все, без исключения, употребляющие существуют в двух стадиях: поиск «кайфа» и его состояние. И ещё – я не встречал ни одного, кто бы смог расстаться с этой болезнью навсегда. Вырываются из плена на какой-то промежуток времени, до появления ситуации, где наступит возврат. Каждый из них говорит: «Героин умеет ждать».

Если ты «подсадил» человека на эту гадость, считай – убил, сначала душу, а потом и тело, потому и срока у распространителей «лошадиные»[53], в принципе, как и у подобных мне.

Уже многим позже, в тюрьме, при обходе, прокурорский работник сказал, обращаясь к нам, выстроившимся заключённым: «Шерстобитов, вы, как точечный снаряд, для ювелирного поражения, а этот (показывая на таджика, пойманного с 30 килограммами героина, причём 29 из них он признал подкинутыми) – атомная бомба. Я бы таких, как вы отпускал, но с условием – уничтожать таких, как он». Понятно, это была шутка, но мы же помним, что в ней лишь доля шутки, а всё остальное истина.

Кто знает? Париж времён Видока помнит истории и покруче…

Вернемся к «Золотому дракону».

Наконец-то линия монолога встала на нужное русло, и через тему смерти и причинности её, добрались до Григория. Вопрос: «Кто это сделал?» – был поставлен ребром и долго «обсасывался», до момента, пока вдруг не уткнулся в Пылёвых, но без моего участия. Затем речь пошла о «братстве», «взаимовыручке» и крепости отношений в «лианозовской» братве, звучавшей, как реклама памперсов – с нами сухо и безопасно! Во всём чувствовалась чужая рука и такие же слова, скорее всего «Женька» или «Артура». Оба – «конченные» «винтовые» наркоманы[54], уже давно и плотно «сидящие» на «героиновой системе». Вся их кампания потихонечку плотненько подсаживалась на тот или иной «марафет», а те, кто отказывался, просто не приживались. Через некоторое время в этом кругу появлялись некоторые жёны. Как результат – сегодня из них в живых никого не осталось, «недобитки» ушли из жизни либо через передоз, либо по слабости здоровья.

Алексей «Банщик» (Алексей Садовников), бывший бармен из «Крылатских бань» на Гребном канале, бодибилдер-профессионал, занявший в своё время одно из первых мест на чемпионате Москвы, совсем не глупый парень, но, захваченный блатной романтикой, приукрашенной кокаиновой дымкой, быстро был приближен из-за своей брутальной фактурности и интеллектуальности к «Усатому» – скорее как щит или, точнее, буфер, а подаренный ему «Мерседес-Бенц» в 129 кузове, понятное дело, краденый, сделал его преданной без оглядки собакой.

У нас были с самого начала очень хорошие отношения, и после этой встречи в «Золотом драконе» я пригласил его на завтра в поездку – так сказать, на пикник в поле, со ставшей уже привычной для меня тренировкой в стрельбе, а заодно и рыбалкой, но только вдвоём, чтобы проверить их доверие ко мне и попробовать выяснить, насколько глубоко он увяз в предстоящем противоборстве, а также, чтобы попытаться локализовать его от теперешней компании. Когда-то именно я характеризовал его Грише, и поэтому чувствовал ответственность за его жизнь.

После расставания с «Усатым» и Алексеем, со всеми полагающимися проверками и пересадками, я был на докладе у Андрея. Он был немного удивлён моим беспокойством, и сказал, что всё уже решено по долям, и «лианозовских» всё устраивает, их куш – в несколько раз больше, чем они даже могли себе предположить, а их разговор о чьей-то вине – одурманенный бред, хотя руку на пульсе держать надо. На том и порешили. Не такой была моя точка зрения – на мой взгляд, опасность была очевидна, а заинтересованность во мне, хоть и не высказанная до конца, была конкретна и, как я полагал, должна выразиться в просьбе устранения Пылёвых. И я не ошибся. А соответственно, понимая, что прав, мог либо предотвратить кровопролитье, которое явно не остановилось бы на одних братьях, либо заработать денег и попробовать отвалить в сторону, – ведь организация «лианозовских» находилась на уровне достаточно низком, и о возможном поиске без поддержки Пылёвых не могло быть и речи.

Поездка с Алексеем не оправдала моих надежд. Он увяз глубоко и надёжно, и, прежде всего, своими мотивациями. На природе, вместо радушной водки, он не выпускал из рук пакетик с порошком и, не умолкая, восхвалял «Артура», «Женька» и «Усатого». В его словах отсутствовала реальность, непонятно, как эти заблуждения, впрочем, как и у многих из их круга, могли завладеть их разумом – было ясно, что они закончатся плохо, и ждать особо долго не придётся.

Что я мог ему сказать, о чём предупредить, если каждое сказанное мною слово будет передано его сотоварищам, а сам он уже в открытую говорил, что Пылёвы… (непереводимый жаргон)… ведут к краху, и через год все погибнут, соответственно, и те, кто с ними? Единственное спасение – с «Усатым», который, кстати, как я понял, был таким же «буфером» для «Женька», как «Банщик» для Юры. Думаю, что и «Женёк» – такая же, как и они, прокладка безопасности для «Армена».

Мало того, сначала мягко, чуть позже уже настойчиво, Лёха намекал на то, что одновременно «лианозовские» и «медведковские» существовать смогут лишь под управлением именно вышеперечисленной тройки, а «Пылям» места нет ни на «Олимпе», ни в мире сём. Это ещё не была конкретика, и о ней, в том числе, и для Лёшиной безопасности, я никому не сказал, пожалев его, с наивностью надеясь, что в его жизни, возможно, всё ещё образуется.

По приезду, через день, состоялась вторая встреча, где мне уже пришлось выводить Бачурина на точные, тонкие ответы и, получив их, пытаться уверить, что устранить Пылёвых не так просто. Для начала я просил пятнадцать тысяч долларов якобы для поездки в Киев, чтобы выяснить, кто из местных мог быть заинтересован в смерти Гусятинского, а заодно и посмотреть на реакцию ответа и быстроту передачи денег. Я получил их незамедлительно, впрочем, он на следующий день возместил их из «общака», через Андрея – ну не чудак?!

Открыто было сказано об угрозе, в том числе и мне, со стороны Пылёвых, из чего я должен был сделать, по его мнению, вывод о необходимости моего присоединения к нему. Разумеется, он получил предварительное согласие, но с необходимыми гарантиями, и не только от него. Так же я поинтересовался, для формирования у него большей уверенности во мне, работой, обязанностями, положением и, конечно, финансовой стороной, напомнив о необходимости определённой свободы.

То, что я услышал, наверное, должно было заинтересовать, но не заинтересовало. В принципе, я всё подумывал и искал возможности мотивированно исчезнуть, что всё-таки было маловероятно, но реально. Опасались меня обе стороны, во всяком случае, пока не были уверены в том, что перетянули меня к себе. Главное было – не переборщить, ведь спокойным можно оставаться только до тех пор, пока эта уверенность не доходила до убеждённости, что меня невозможно уговорить стать своим человеком. Но как только увидят во мне врага, открыто (я уже не говорю про встречи) ездить будет больше нельзя. Вот и случай для исчезновения – якобы, поехав к одним, не доехать и пропасть, заранее оповестив об этой встрече обе стороны. Думать станут друг на друга, а в конце междоусобицы просто забудут, заваленные более серьёзными проблемами. Но не тут-то было. Следующая встреча, ещё через несколько дней, закончилась ещё большим откровением и открытым предложением платы по 200 тысяч долларов за каждую голову Пылёвых, причём половину предлагалось забрать чуть ли не сейчас!

После каждой встречи, братья, Андрей и Олег, прослушивали записи и предпринимали (надо отдать им должное) попытки найти мирные возможности выхода из создавшейся ситуации. При встречах с «лианозовскими» это вроде бы всегда удавалось, и расставались радушно и будто бы спокойно, но… Следующий, и последний ужин с Юрой и Алексеем в «Золотом драконе», который снова оплатил я, и, что было интересным показателем для всех обещанных золотых гор, поставил жирную точку и стоил ещё нескольких миллионов погибших нервных клеток. Ведь нужно понимать, что с этой стороны ни о каком доверии не могло быть и речи. В их планах я существовал лишь до смерти Пылёвых. Закрадись в их сознание достаточная доля подозрительности, и ниточка, на которой, по их мнению, держалась моя жизнь (а они чётко верили, и я очень старался им в этом помочь, что я нахожусь в подвешенном состоянии и не принял ещё ничью сторону), обрежется ими в любую минуту. Поэтому тот день можно считать игрой на удержание равновесия, что было уже рискованно и что чувствовалось не только в нервозности этих двоих, но и в их высказываниях, некоторые из которых звучали просто приказами. На встречу «Усатый» приехал на 15 минут раньше, я же появился якобы вовремя, минута в минуту, – это нетрудно, если находиться невдалеке от места и наблюдать за ним в течении двух часов. Ждать – вот чего ленятся, не хотят и избегают все, в то время, как это основное условие безопасности в подобной жизни, да и пожалуй, одно из главных качеств вообще в характере любого человека – терпение. Кому это удаётся, тот, в конце концов, выходит победителем, недаром одна из японских поговорок напоминает: «Если хочешь всё испортить – поторопись».

Настроен он был несколько агрессивно и, более того, требовательно, несмотря на последнюю вчерашнюю встречу с «Пылями», окончившуюся, по словам последних, миром и взаимопониманием. Как раз желания этого мира и не виделось. Его поведение наводнило воздух отдельного номера ресторана запахом маленькой гражданской войны, где, понятно, немалое место в «наполеоновских» планах, отводилось и мне. Даже настолько большое, что стало очевидно и продолжение – вряд ли моё присутствие в их компании нужно было им надолго. Я ничего не взвешивал, ибо, раз приняв решение, не имел привычки его менять, максимум – отложить.

Поедание королевских креветок сопровождалось несдержанным отрыванием усатых голов моллюсков от их телец, с акцентом на какой-нибудь фразе, с уколом в сторону противника. Такая ненависть и нетерпение не давали повода для сомнений – миром эта ситуация не разрешится. Время дипломатии явно закончилось, сегодня Бачурин («Усатый») не хотел уже слышать просто ответ, на чьей я стороне, но число и, желательно, время смерти братьев. Мои парирования по поводу денег, тех пятидесяти процентов, успеха не возымели – да хоть завтра. Тянуть не имело смысла, к тому же мне опять навязывался помощник, и настойчиво предлагалось сейчас же доехать до «лианозовских кортов», где ждёт «Женёк». Ни отсутствие времени, ни другие причины отговорками быть не могли, два сопровождающих за столом, у выхода из VIP-номера, говорили о серьёзности его намерений, но не произвели должного впечатления. Необходимо было найти подходящую причину. Мне пришлось разыграть комедию – изобразить якобы прозвучавшую по телефону просьбу подъехать на пять минут к Олегу, причём к нему домой! Этого, понятно, упускать с точки зрения Юры и, тем более, моей было нельзя – место жительства «плыло» само в руки. Предложив ехать вместе, и «сработать» «гоп-стопом» (то есть сразу, наскоком), я ждал ответа на, казалось бы, рациональное предложение – ведь для людей «Женька» такое было самым привычным методом.

Теперь настал черёд «Усатого» отговариваться, так как он к этому был не готов, и не столько теперь, сколько вообще, имея привычку делать всё чужими руками. Я же настаивал – кстати, редкие представители преступной элиты могут сделать то, на что толкают своих подопечных, на убийство особенно, зато приговоры раздают направо и налево. Гриша боялся участия в подобном панически. Однажды, напросившись со мной на «точку», выдержал только два часа и начал уговаривать меня сняться, мотивируя тем, что и дураку ясно – никто не появится, поднявшись же к нему домой, я заметил, что он весь мокрый (это зимой-то), а от нервного перенапряжения у него подрагивают пальцы рук. Тогда я списал это на начало гриппа, на который он сослался, хотя после душа, по происшествии некоторого времени, выглядел уже огурцом. Ни на Олеге, ни на Андрее Пылевых, по моей информации, на тот период, крови, «добытой» их руками, не было, она появилась после на Олеге, зато принятых решений…

Разумеется, есть и другая сторона: «Культик», «Дракон», да и «Ося» и ещё многие в подобных случаях не задумывались, а приняли бы активное участие. Но это не большая часть, хотя и такая же пассионарная, могущая стать элитой чего угодно и где угодно: и на стройке века, и на передовой, и в первопроходцах в глубинах Сибири и Дальнего Востока в соответствующее время. Они и здесь везде были первыми, в том числе, и в смерти – не только несли её настойчиво и без оглядки на возможные последствия, но и сами ушли из жизни. Таков ход истории, постоянно повторяющейся, где есть свои герои и их антиподы. И очень часто это одни и те же люди, просто на разных сторонах противоборствующих, и в разные промежутки своей жизни.

* * *

Итак, мы разъехались в последний раз с Бачуриным и Садовниковым (Юрой «Усатым» и Лешей «Банщиком»), чтобы уже никогда не встретиться. Всю ночь я готовил, как мог, кассеты, по просьбе Олега сокращая, но не убирая суть сказанного на всех встречах – завтра должно было состояться что-то грандиозное, к тому и готовились. Выполнив часть своей задачи, а с точки зрения Пылёвых, и это понятно, я второй раз спас им жизнь. Кстати, очень странно было слышать потом от многих вопрос, почему я не взял почти полмиллиона «баксов», ведь тогда с такими деньгами можно было ехать куда угодно, и до сих пор, устроившись и вложив куда-то большую часть, жить безбедно и безопасно. Ответ, по-моему, очевиден – не всё меряется деньгами… Поверьте, если бы интерес был только в деньгах, с моим опытом я ушёл бы в «свободное», независимое «плавание» и «работал» бы до сих пор в гордом одиночестве, пока не посчитал бы, что хватит. Умеючи, не так уж сложно всё устроить. Но это точно не моё. Притом в подобной жизни нет места семье, а для меня, как я понял в последние годы свободы, это невозможно, что, кстати, и дало возможность меня арестовать. Не могу утверждать, но, как кажется, последнее только к лучшему. Посмотрим, ответ будет лишь через года.

Баня

«Ни богатство, ни избыток роскоши

Не могут заставить наших врагов

Любить нас. Это сделает только

Страх перед нашим оружием»

Вегетий

«Чтобы не дать почке распуститься в листок, лучше всего воспользоваться топором»

Цзян Ши

Это была не маленькая локальная разборка, но большая война, со множеством сторон-участниц, прошедшая незаметно для десятков миллионов граждан Российской Федерации. А как сказал неизвестный автор, «Большая война всегда порождает больше пошлецов, чем убивает».

Странным образом интересы пересекались по очереди со всеми, с кем угодно, и «профсоюзу» приходилось не только отстаивать и забирать, но и отдавать, а чем больше было последнего, тем чаще появлялись коршуны. Многие в той истории из подобных нам предпочитали не отдавать вообще, даже если на то были веские причины, а многие подводили к этому специально, так как жили не от решения вопросов к решению вопросов, а от проблемы к проблеме, которые и были основой заработка, пока интересы группировок не перетекли плавно из сферы «гоп-стопа», «напёрстков» и «крышеваний» в примерный бизнес, с вложениями финансовых средств, порой равных, а то и больших, с коммерсантами. Иногда вкладывали, в виде своей доли, в маркетинг и менеджмент – понятно, что не своей личной интеллектуальной собственности, но предоставлением этой собственности, принадлежащей «своим» предпринимателям. Долей вложений могла стать и предоставленная возможность пользоваться ранее наработанными связями, например, добыча лицензий, вхождение в организованные монополии или открытие новых, раскручивающихся проектов.

Но, в любом случае, своё отдавать было нельзя, и это условие порождало столкновения. Ведь на всех не хватало, а иные перестроиться не могли – работая по старинке, что тоже, потихоньку отмирая, приносило всё же некоторые доходы.

В исключительных случаях, хотя они были нередки, начинали со своих, или уже бывших своих: бей своих, что бы чужие боялись. Однако это был тупиковый ход, решающий проблему сегодняшнюю, но закладывающий бомбу под новостроящееся здание в виде появляющейся боязни обмана, потери нажитого или предательства в перспективах и попытки их устранения путём уничтожения предполагаемых неугодных.

Возможно, в нашей структуре предполагаемое столкновение между Пылёвыми и главарями «лианозовских» не могло окончиться иначе, чем окончилось. По крайней мере, рациональность и некровожадность «братьев» были, поначалу, очевидны. Развивайся же события по другому сценарию – уверен, всё устроилось бы гораздо хуже.

Появившиеся проблемы сами решать не стали, а вынесли благоразумно на суд Ананьевского («Культик» – расстрелян у американского посольства Павлом Зелениным «курганским» в 1996 году), Буторина («Ося» – приговором Московского городского суда в 2011 году осужден на пожизненное заключение) и «Дракона» (Сергей Володин, расстрелян в 1996 году) – они на тот период были «основными» в оставшейся, после смерти «Сильвестра», империи. О том, что и как случилось, писать смысла нет – лишь ленивый не поделился своими домыслами и предположениями. Факт его смерти, с моей точки зрения, очевиден, его гибель была логичным окончанием выбранной им стези. Рано или поздно подобное произошло бы, вопрос лишь, когда и как. Из многих тогдашних криминальных деятелей, выбившихся на самый верх пирамиды, он представляется одним из первых «революционеров», а революция имеет одну, неменяющуюся привычку – пожирает своих детей.

Невозможно контролировать всё и быть со всеми в хороших отношениях. Убить можно – запомните это! – любого человека, кем бы он ни был. Необходимо только совпадение трех факторов: человек с мотивом, деньги (их количество зависит от величины фигуры и уровня её охраны), а также исполнитель с соответствующем уровнем. Любая служба безопасности это знает и учитывает в подсчитывании процентов, которые может только увеличить, в смысле выживания.

Таранцев Александр Петрович, президент империи «Русское золото». На его «геральдическом» щите можно изобразить и масленичную ветвь, которая будет означать «меценат и добродетель», и топор палача, как знак человека участвующего в решении человеческих судеб

Разумеется, было принято решение на уничтожение пытающихся внести раздор, осталось понять, насколько показательно. Было выбрано место – бани на Алтуфьевском шоссе, разумеется, знакомые и постоянно посещаемые Ананьевским, куда и пригласили верхушку противной стороны: «Женька», «Усатого», «Артура», Лёшу «Банщика», которые не преминули захватить с собой пару отделений своих бойцов, на самом деле «мяса», потому что понятно, если что – жалеть никого не будут. Но в этом случае всё было несколько иначе.

Основным активом собравшейся братвы было «Русское золото» во главе с его бессменным и по сей день кормчим А. Таранцевым, больше известным, на тот период, как Саша «Москва», дважды сидевшим, но оказавшимся перспективным бизнесменом. Это был человек «Иваныча», он же и передал его под «крышу» тогда ещё Гусятинскому, разумеется, не без своего интереса, выражавшегося в привозимых ему ежемесячно процентах с общей доли.

Из-за куска в этом пироге и разгорелся весь сыр-бор. Но, по сравнению с братьями и, естественно, с «Осей» и «Культиком» (они тоже имели свои дивиденды, как и кое-кто из ныне покойных), «лианозовские» не вышли ни ростом, ни умом, так как умели только есть, «разрывать», но не созидать, или, хотя бы, не мешать созидаемому, и уж тем более его отстаивать. На поверку дня, правды ради, нужно заметить, что наши вожди были тоже не очень зрячими и компенсировали это жадностью, что и привело всех (конечно, за исключением своей вины), на скамейку и, увы, не запасных!

В бане ждали, подготовившись во все оружии: шнурки, кастеты, кувалды, ножи. Но огнестрельного использовать не предполагалось, хоть и держали наготове. «Женёк», естественно, к началу опоздал, а после, почувствовав неладное, предпочёл потерять свой «буфер», но не ввязываться, трусливо бросив его. Ну, на то он и «прокладка». То же сделал и «Артур». Если бы кто-нибудь приехал, Садовников остался бы жить, а так одного «Усатого» показалось мало.

События же развивались своим чередом. Несколько человек «лианозовских» остались дожидаться в машинах с другими «пацанами», приехавшими с участниками с другой стороны, но добрая половина, после рукопожатий и лицемерных объятий, вошла в помещение. Все скопом зайти не смогли, хотя желали не разделяться. Место было просчитано заранее и обладало всеми помещениями для разделения групп и дальнейшего выполнения задачи по определённому заранее порядку. Длинный коридор вёл в зал, а сзади отход вошедшим преграждала уже запертая дверь и несколько дюжих парней. Первым вошёл «Булочник» – 120-килограммовый атлет, чемпион чего-то по какому-то единоборству. Не раздумывая, Махалин уложил его двумя ударами в голову небольшой пятикилограммовой кувалдочкой, участь остальных была примерно той же, с той разницей, что некоторые падали сами, увидев предметы воздействия и не шутейно настроенных тяжеловесов криминальной политики. «Отработанных» оттаскивали в другую комнату, где их «пеленали» и переносили в следующую – с ними будут решать позже.

Основную работу по «встрече» делали сами «главшпаны», конечно, не без помощи Юры «Мясного», мясного в прямом и переносном смыслах, и ещё пары человек, никогда не отказывающихся получить удовольствие от участия в подобных мероприятиях.

«Культик» бил сильно, размеренно и один раз, ровняя всё, куда попадал, с остальным черепом, сил, благо, хватало, как и уверенности – силовой троеборец с высшим, не купленным, советским образованием института МАИ, интеллектуальный, умный, знающий, дерзкий, без страха и упрёка, добивающийся везде своего и идущий первым, показывая пример. Вдобавок ко всему, возглавлявший Российскую федерацию силового троеборья и сам бывший главным тренером её сборной. На деньги, которые он «зарабатывал», отгрохал огромный центр «пауэр-лифтинга» и, естественно, спонсировал многих выдающихся в этом виде спорта спортсменов, в том числе – и чемпионов мира, Европы и России, которых я с удивлением видел на его похоронах. Наверное, единственных из присутствующих людей, по-настоящему (кроме жены, конечно) расстроенных и сожалеющих о его смерти.

Не отставал и «Дракон» – тоже, нужно сказать, человек не простой, в своё время доказавший свою дерзость и безоглядность в деле, которое считал правильным – расстрелом нескольких человек «бандюшков» в офисе одной конторы за невежливое обращение со своей супругой, «наказав» их в тот же день. Одна «засада» – всё сняла скрытая камера. Но… он вышел через год из лефортовского изолятора СИЗО-99/2 (прямо скажем, непростого «централа», где частенько пивал чай и кофе с его начальником) по решению суда, в постановлении которого говорилось об отсутствии вообще каких либо улик. Да… «О времена, о нравы!». И, разумеется, это не единственный его «подвиг», говорящий о многом, в том числе и об отношении к своей супруге.

Ананьевский, в своё время, тоже пропорол пару ягодиц джентльменам, пытавшимся затащить его супругу в подъезд. И как только он услышал сбившийся рассказ о случившемся из уст жены, тут же потащил её показывать, кто это сделал, не забыв прихватить с собой большой охотничий нож. Распоров, в прямом смысле, две задницы и не погнавшись за третьей, он навсегда отбил охоту брать у женщин что-то без их на то желания и согласия у этих троих, а может, и у большего числа, которым было достаточно об этом просто услышать.

Это, кстати, к вопросу о рассматриваемом законе на разрешение и приобретение огнестрельного оружия гражданами РФ для самообороны…

Несколько человек, запертых в комнате, связанных по рукам и ногам, ждали своей участи, в то время, как судьба Юрия и Алексея (после краткого разбирательства и предоставления доказательств в виде аудиозаписей, и не без звонка мне, как главному очевидцу заговора) заканчивалась приводимым в исполнение «приговором». «Мясной» пылал желанием разорвать «Усатого», который постоянного унижал и третировал бывшего спортсмена – пловца, в два раза большего его по габаритам, но вынужденного терпеть. Этот юноша, около двадцати лет от роду, не страдал позывами совести и не отличался большим умом, зато был вспыльчив и резок, что при его силе, росте и массе живых мускулов, являлось, как минимум, опасным. Ему очень нравилось сделать что-либо из ряда вон выходящее, что могло повергнуть в шок окружающих. Скажем, он спокойно дважды переехал себе подобного на своём автомобиле после «стрелки», окончившийся избиением неприятельской стороны, вместо того, чтобы просто выполнить поставленную перед ним, тоже, знаете ли, впечатляющую задачу – сломать ногу!

Но страдали от него не только люди. Как-то, на открытой площадке у Макдональдса, пользовавшегося тогда бешеной популярностью, настолько бешеной, что за поход туда можно было овладеть понравившейся тебе девушкой. Правда, очереди туда в то время стояли огромные, даже ужасные, а пролезть мимо было опасно, так как через одного стояли такие же крепкие, бритоголовые парни.

Так вот, откушав свой гамбургер в компании ещё нескольких «братков», он заинтересовался рядом сидящими дамами, короткое время за их столиком дало понять, что несмотря на всю его могучесть, шансов у него нет. Тогда, то ли, чтобы покорить их экстравагантностью выходки, то ли решив выплеснуть всю обиду на голубя, посмевшего мирно клевать недоеденный им и оставленный на краю стола очередной …гер, он схватил птицу и откусил ей голову. Наверное, это убийственно подействовало не только на девушек, но и ещё на некоторых окружающих, в том числе и на «своих», особенно хруст пережёвываемого черепа пернатого. Некоторая Юрина ненормальность была очевидна, и, чтобы избежать дальнейших неприятностей, одна барышня потеряла сознание, другая… умолчу, вдруг кто-то прочитает это за столом. Обед был испорчен всем окружающим, кроме «Мясного», он весело гоготал, фыркая прилипшими к губам серыми перьями и запёкшейся кровью, и после часто об этом рассказывал, конечно, в подходящее для того время.

Не подумайте, что он был таким всегда, небольшая нервозность и не сдержанность, присущие ему всегда, резко приняли вид сумасшествия после гибели супруги и двух маленьких дочек, сбитых машиной, управляемой пьяным водителем, буквально на его глазах! Комментарии я опускаю…

«Усатого» предоставили в полное его распоряжение «Мясного», пока оканчивали допрос «Банщика». Руки их были скованны спереди наручниками, здоровяк обхватил шею жертвы удавкой, как верх завязываемого вещмешка, и закинул его за спину. Весело смеясь и припрыгивая перед зеркалами, он пытался рассмотреть в них выражение лица и глаз своей, пока ещё безнадежно борющейся за жизнь, ноши. Лёша Садовников сидел на полу, присутствуя при всем этом, его чувства, одолевающие страхи и надежды, должно быть, сводили его с ума. Уткнув лицо в колени и плотно прижав подбородок к шее, интуитивно преграждая путь возможной удавке, он, в сущности, случайная жертва, поддавшаяся, пусть и меркантильному, но с напылением романтики, чувству, не вникая глубоко, скорее всего, даже не отдавая себе отчёта, что делается его руками, часто в кокаиновой дымке, бормотал одно слово: «За что?», – старательно отводя глаза от происходившего с Бачуриным.

Тогда, на пикнике, куда я его пригласил, готовя шашлык, он задумчиво говорил, что Пылёвы уничтожат всех, если их не остановить (странно не понимая, что к нему, на тот день, претензий нет ни у кого, кроме «Усатого», который купил его, и покупка должна была отрабатывать расходы), о том, что не представляет себя без музыки, ради прослушивания которой вбухивал в различные музыкальные устройства большую часть зарабатываемых средств. Он был молод, не задумывался о своей кончине, а может, и вообще не верил в неё. Сегодняшний день не стал бы последним для него, если бы он смог прислушаться, а точнее – перебороть себя. Кроме назидания другим, которые перестают обычно действовать через несколько месяцев, смысла в его смерти не было, что я высказал в своём мнении «Культику» за 20 минут до происходящего. Ананьевский подошёл, наклонился… Что он прочитал в глазах жертвы? О чём в это время думали другие присутствующие и что переживали: связанные, наполовину бессознательные, сваленные один на другого несколько человек, чья судьба была ещё под вопросом, не видящие ничего, лишь с испугом улавливающие последние звуки в жизни какого-то человека – их «старшего»?

Ничего не поменялось от обоюдного взгляда, крепкое мускулистое тело бывшего призёра чемпионата города Москвы по боди-билдингу, теперь связанное по рукам и ногам и так нравящееся женщинам, сейчас станет прахом! Он больше никогда не увидит жену, ребёнка, родителей, он больше никогда… Никогда не будет больше ничего. Читалось ли на лицах остальных тоже самое? Кто-то бравировал равнодушием к происходящему, кто-то еле выдерживал, желая в душе только одного, чтобы скорее всё это закончилось, кто-то мысленно выбирал среди присутствующих в этом зале и связанных в другой комнате следующую жертву, чтобы расчистить себе путь к власти и чужой доле… Люди, люди, люди, ставящие цель и идущие к ней или, наоборот, живущие только сегодняшней днём, безоговорочно подчиняющиеся чужим планам, становясь маленькими частицами общего организма… Но кто не такой же?! Тогда первый брось камень! А кто этот первый?!

Фотокопия страницы допроса Грибкова В. Злодырев – это Гусятинский Григорий, в то время по паспорту был Злодыревым, взяв на время, после освобождение фамилию двоюродного брата. Не всему в его показаниях можно верить, многого он не мог знать, поскольку был водителем, и лишь после гибели «Усатого», перейдя в подчинение Пылева Олега, стал его киллером. На этой страницы его показания о причинах убийства Бачурина Юрия «Усатого» и Алексея Садовникова – «Банщика», так же некоторые его подробности.

Ошибка – по другим показаниям и рассказам Садовникова убивал Ананьевский. Вполне возможно, что последнюю фазу, то есть само удушение провел и Махалин. Автору был передан сам разговор между Садовниковым и Ананьевским, перед убийством первого. Так же автора поддерживают несколько непосредственных участников, действительно видевших, как все происходило. Фотокопии приведены для полного понимания читателем состояния всех участников тех событий.

Ананьевский присел, не давая команду унизить напротив сидящего человека, но предложив принять участие в собственной казне самому: «Лёш, ну ты же всё понимаешь». Легко, согласительно покачав головой, Алексей выпрямил бугристую спину и поднял голову со взглядом вверх, освободив шею… Господи! Помилуй нас, грешных!..

Рядом с баней, в гараже, уже не первый час пытались сжечь два тела – недостаток кислорода в маленьком замкнутом помещении и большое содержание жидкости в органике были тому помехой. Ни бензин, ни мат, щедро сдабривающие каждый своё, не помогали сжигать трупы, а спиртное, поглощаемое внутрь, не успокаивало нервы. Обгоревшие остатки были впоследствии найдены и опознаны по обточенным зубам, под так НИКОГДА и не поставленные коронки и мосты… Это был Садовников Алексей – Лёха «Банщик». Ему, по сравнению с многими, ещё повезло – родные смогли похоронить оставшееся от него и могут навещать его могилу, похороненного и, наверное, отпетого в церкви, чего многие и многие лишены.

Эту историю в бане я описываю подробно, почти слово в слово так, как слышал её от некоторых из участников, делая поправки, исходя из знания людей и их характеров и, думаю, не ошибся ни на йоту.

Из Акафеста «Об упокоении усопших»: «… Мир весь общая могила священная есть, на всяком бо месте прах отец и братий наших…»…

Это случилось через две недели после смерти Гусятинского, 14 февраля 1995 года. Но до конца, то есть до точки в том дележе, было крайне далеко, и до осени этого года я занимался поиском «Женька», «Артура» и иже с ними, найдя почти всех, ещё больше – их родственников и знакомых, но участь, постигшая Юру и Алексея, догнала только «Женька» и, намного позже, «Артура». Остальных «признали невиновными».

* * *

Что изменилось в моей жизни? Изменилось…

Я остался в «бригаде», или, как больше нам нравилось – в «профсоюзе», поставив условие подчинения только одному человеку, и, разумеется, выбрал Андрея Пылёва, человека взвешенного, спокойного – главное, поддававшегося некоторому влиянию. Это последнее было как плюсом, если исходило от меня, так и минусом, если исходило от кого-либо другого. Он прислушивался к аргументам, признавал факты, не страдал маниями, просто любил комфорт и спокойствие, а, кроме того, был приятным собеседником и, в принципе, хорошим человеком, способным, кроме всего прочего, на сильный поступок. Время покажет, что я не ошибся. Понятно, что мы говорим всё-таки о человеке, преступившем закон и всё-таки имевшем отношение к руководству группировки, пусть даже и не в поле силовых воздействий, а больше в разработке стратегических направлений и вращения финансов, но всё же принимавшем участие в кардинальных решениях, которые вели к изменению многих судеб. Могу лишь добавить, что несмотря на то, что команды от него я получал, но – по стечению ли обстоятельств, исходящих от меня, или моих принципов, или нежелания делать, или случайностей вообще, – по его поручению ни одного человека я не убил и не ранил. Остальное решать не мне.

У меня на Канарских островах, на самом большом из них, так полюбившемся за десяток поездок, появился небольшой домик. Правда, увидел я его только через год, а пожил в нём и вовсе всего несколько дней, в конце концов продал его в 1997 году за 120 тысяч якобы Алексею Кондратьеву, не без помощи наших руководителей, а тот, в свою очередь, Сергею «Пельменю» (Сергей Симонов – застрелен Олегом Михаловым, сейчас отбывающим пожизненное заключение, по указанию Пылёва Олега в 2001 году). Такие перепродажи – старая традиция избавляться от ненужного, пользуясь, с одной стороны, непониманием, а с другой – создавшимся впечатлением принесения пользы «своим».

Зарплата выросла очень быстро – с последней цифры в пять тысяч долларов в месяц при Грише до 100 тысяч. Правда, со временем она понижалась, и из неё вычиталось (как, впрочем, и у всех) на «воров» и в «общак», в процентном отношении, точно не помню, – на что-то двадцать, а на что-то десять. На многие месяцы и даже годы закончился кровавый марафон, и начало казаться, что так будет всегда. За полгода я достроил неподалеку от Воскресенска четыре дома, наивно полагая, что смогу там жить, когда всё утихнет, через год-два: два маленьких, один средний, хотя в этом, отцовском, папа принципиально тоже принял финансовое участие, и свой, большой, с гаражами, баней, тренажёрным залом и предполагаемым подземным тиром на 25 метров – хорош, нечего сказать!

Но всё временно, хоть и нет ничего более постоянного, чем временное в нашем понимании. Стройка началась ещё при жизни Гриши, там я прятался, при появлении проблем, несколько месяцев, за что безмерно благодарен этому месту, в лесах и карьерах которого отстрелял не один ствол, и я уже молчу про частые тренировки. Наличие этой маленькой усадебки дало толчок отцу к жизни после смерти мамы – углубившись в работу, он стал там почти прорабом.

Но дело испортили очередные сезонные рабочие, случайно наткнувшиеся на один из схронов с закопанным оружием и боеприпасами (случилось так, что отец перепутал место, где я строго настрого запретил копать, и решил именно там выкопать колодец, разумеется о находке никто никому не сказал, я же в это время не приезжал из-за своей занятости, а потому потерял контроль). Это было бы полбеды, но они решили подзаработать денег, начав продавать некоторые экземпляры, и ничего умнее не придумали, как найти покупателей среди милиционеров, разумеется, чем органы потихонечку и воспользовались. После горбачёвско-ельцинских прививок МВД потихонечку восстанавливалось, хотя до сегодняшнего было ещё далеко, примерно так же (конечно, в общем понимании), как сегодняшней милиции до советских или царских времён. Рвачество, очковтирательство, коррупция, меркантильность, старательные фальсификации ради улучшения статистики, используемые до сих пор – гири, которые ещё долго не позволят достигнуть правоохранительным органам хотя бы средней точки. Тут, что называется: «И верхи не хотят, и низы всё устраивает».

Разумеется, профессионалы есть, и я был удивлён, столкнувшись с ними с первых дней своего ареста. Поразительно (в это даже не верится), но они помогали нашим ребятам уже далеко после суда и даже через 5–10 лет, при уходе тех на условно-досрочное освобождение, разумеется, тем из них, кто хотя бы признал свою вину. Кстати, если вы думаете, что признать свою, как у нас, … тягчайшую вину, хуже или легче, рациональнее, чем скрыть её, и молча или изворачиваясь, дожидаться окончания суда – ничуть. Это ОПГ, и из нескольких десятков, обязательно найдётся тот, кто даст на вас показания, что, скорее всего, повлечёт за собой срок, и немалый, и потому многие, понимая безвыходность ситуации, предпочитали признавать содеянное, хотя не за страх, а за совесть, облегчая душу. После этого, даже с большими сроками, им легче жить и нечего бояться. Пишу с их слов, с предупреждением, что каждый имеет право на выбор, и каким он будет – зависит от него. Я ни к чему не призываю, а просто констатирую факт, имевший место быть у конкретных людей, в конкретной ситуации и в конкретных судьбах. Не больше и не меньше.

Это невозможно сразу понять, а тем более принять и осознать, не будучи на нашем месте и не делав того, что делали мы.

Другое дело – суд. Данные каким-то образом человеку силы, права и власть судить себе подобных, всегда напоминают (хотя не так настойчиво, и многие о том забывают), что всю эту данность избранные сыны человеческие получают в обмен не на большие льготы или зарплаты, а на огромную ответственность.

Но… Права человека самого человека чаще интересуют, чем ответственность…

Итак, предметы из обнаруженного склада завалили всё местное УВД, собравшаяся толпа служащих здесь людей и даже преступников в наручниках, перемешавшись, рассматривали найденное. Подивиться было чему, но, разумеется, это было далеко не всё. Окончательными были только приезды в моё предполагаемое родовое гнездо и планы на тот замечательный уголок Рязанский губернии.

Наверное, самым запоминающимся моментом, проведенным в этом Эдеме, было 2 января 1995 года, когда мы с супругой Ольгой, в лютый мороз, приехали поздравить отца с Новым годом. Он был один, правда, был ещё Жора – азербайджанец, добрый старик, никогда не забывающий о своих интересах, но знающий в этом границы, исполнительный и весёлый.

Отапливаемая комната была одна, она пропахла куревом и соляркой от печки – окончание строительства было не за горизонтом, но всё же ещё требовало времени. Проболтав полдня, наугощавшись деликатесами, мы пошли устраиваться в небольшой деревянный охотничий домик, в котором я как раз и провёл те три месяца, пока скрывался. Стенки его были в толщину вагонки (доска толщиной 2,5 см), а кровать была сколочена из мощных брусьев и занимала треть второго этажа. Двойной матрац и три ватных одеяла, по утру чуть тронутых инеем, в принципе, как-то грели, в отличие от печки, работающей на бензине и сумевшей прогреть «дуршлаговое» помещение не выше плюс пяти градусов, как констатировал отец. Ещё два часа мы вдвоём слушали его истории о них с мамой и грелись водкой и ещё кое-чем… после его ухода. Незабываемое чувство вот-вот исчезающей теплоты, вдыхаемой колющей свежести и прижимающегося ко мне жаркого желанного женского тела. Проснулись мы явно «в минусе» и долго не хотели вылезать…

Через неделю я был уже в первой поездке в Киев, а через 28 дней, после второй, Гриши не стало…

Кулинария криминальных войн

«На войне, больше, чем где-либо ещё в мире, дела отличаются от наших ожиданий, и вблизи выглядят по-другому, чем издали»

(Карл фон Клаузевиц)

Я очень часто употребляю понятие «война», хотя, разумеется, есть разница между тем, что имею в виду я, и войной настоящей, где действие ведут военные подразделения, массовость и состав которых зависит от серьёзности и участия государств. То, о чём говорю я, точно определяет один из героев многими любимого фильма, снятого по книге братьев Вайнеров «Эра милосердия». Шарапов видел разницу в том, что в прямом боевом соприкосновении враг и его нахождение очевидны и понятны. Увидел его – пали. Скрытая же война, на которую он попал, став милиционером, была для него не понятна и более опасна из-за отсутствия явного противника, зачастую более жестокого и действующего не по правилам человеческим, а по вычурным понятиям, и стрелять здесь, увидев противоборствующую сторону, сразу не получится.

Конечно, войну он сравнивал с противодействием органов преступному миру, на тот период – кровожадному для обеих сторон. Нужно понимать, что при таком противостоянии в цивилизованной стране у криминалитета нет шансов. Превосходство неограниченных государственных ресурсов, как в материальном, так и в человеческо-профессиональном планах, просто несопоставимо.

В современном мире если и есть подобное, то лишь в зонах конфликтов, всем известных, где ведутся открытые боевые соприкосновения. В обычных же городах против милиции никто не воюет, хотя бывают казусы, чего не скажешь о битвах между друг другом в мире криминала, им есть что делить, на всех не хватает, и где здесь враг – действительно не ясно, а зачастую – становится понятно лишь после внезапно случившейся беды.

И почему «войны»? Обратите внимание на жертвы и на их количество. Афганистан, унёсший от 13 до 15 тысяч жизней, по официальным данным, называется не войной, хотя в народе бытует именно это мнение. Называйте, как хотите, но и в Чечне и в Дагестане тоже велись настоящие боевые действия, которые поглотили примерно столько же. Если смотреть на более раннее время, ссылаясь на «Историю военных потерь» Б. И. Урланиса, а также на периодическую печать, если даже брать глобальные войны, скажем, Отечественную войну 1812 года, когда за всю компанию войны с «двунадесятью» языками (двенадцатью народами во главе с Францией) Россия потеряла около 250 тыс. человек, а американцы за всю Вторую Мировую войну – чуть более 300 тысяч человек, то, конечно, числа впечатляют, ещё больше сами события, плавно перетекающие в потери родных и близких из-за чьих-то политических интересов.

Многое можно приводить и сравнивать, тем не менее, с начала 90-х, в мирное время, Россия в этой, хотите – «войне», хотите – «разборках», потеряла более миллиона, а по некоторым данным, и больше человек, причем в подавляющем большинстве – генетически здоровый и перспективный фонд страны, брошенный на произвол судьбы последствиями выживания самой России и попыток становления её государственности.

Не огромны ли эти цифры, так незаметно изъятые разделом собственности и разгулом преступности? Что это, как не война?! При глубоком изучении окажется, что мы, стреляя в других, попадали в себя. И никто, кроме нас самих же, не виноват в сегодняшней нашей участи, и в уничтожении своими же руками своего будущего, для многих рухнувшего раньше. В этом не нужно признаваться кому-то, надо мучительно сознаться самому себе и не забывать напоминать об этом…

Не простая тяга проложила дорогу каждого из нас в церковь, по разным причинам «бритоголовые», одетые в кожу, представители разных криминальных структур уверенной походкой приходили к алтарям, зажигали свечи и жертвовали разные суммы. В подавляющем большинстве далёкие от правильного понимания сущности и необходимости этого института, некоторые просили про себя благословления на следующие преступления, другие полагали, что такой поход и покупка свечей есть прощение за только что содеянное, и подобное может повторяться бесчисленное количество раз.

Кого-то глодала совесть, но, по-настоящему, причин, находящихся глубоко в ещё не познанном подсознании, никто тогда не определял. Никто не заглянул в глубины души каждого из нас, никто не подсказал и не направил, хотя на всё это, кроме нашего желания, должна быть и воля Создателя, который ждёт от каждого покаяния перед Ним, не перед обществом и законом, хотя в этом уже воля субъекта. Не берусь судить о том, что происходит и как происходит в правоохранительных и судебных системах, и даже не могу этого делать, поскольку не знаю полной картины, хотя и вижу огромное количество частностей. Наш закон хорош, а Конституция – одна из лучших, беда в том, что написанное отличается от действительности. Можно приводить массу примеров, но все они сойдутся на отсутствии настоящего Гаранта с жёстким его требованием именно соблюдать законность, а не поддерживать частные случаи.

Не мне рассуждать, моё рыло даже не в пуху, а в колючей щетине, и меня более чем устраивает, как поступил закон со мной, хотя всё же второй шанс дало мне общество, представителями которого были те самые присяжные, которые признав вину в своём вердикте, вынесли «достоин снисхождения», доказав тем самым, что милосердие, даже к таким, как я, превыше закона!!!

Понимаете ли вы, читающие эти строки, что не справедливостью и законом я осужден, но милостью, и в состоянии ли каждый из вас понять разницу между ними?! А ведь понять мало, нужно оценить! Понять для чего именно так и использовать каждую возможность для оправдания этой милости. У меня нет права на ошибку, и слава Богу, я не только понимаю и знаю, но и страшусь не оправдать редкий дар второй жизни…

Выводя эти строки, часто пишу о стечении обстоятельств, о непредсказуемости, изменчивости и даже печальной иронии своей судьбы. Но не даром я уверен в не случайности всего происходящего, как во вселенском масштабе, так, тем более, и в таком микроскопическом, как жизнь одного человека.

Представьте себе, ну кто ещё пройдёт через подобные перипетии в современном мире (хотя были и удивительнее, особенно в судьбах военных дорог), кто запомнит, обобщит, а потом не только захочет это вынести на суд общественности, с собственным взглядом изнутри, но и сам напишет и подаст своими руками свою раскрытую душу, заранее понимая, что в неё полетят и плевки.

Нет, положительно ничего не бывает просто так. Такое явление должно было появиться, и раз появилось, то, значит, вовремя в истории современной России. Раз так сложилось, то пусть будет, что будет, и я уже нисколько не сомневаюсь, что этот труд, каким бы он ни был и как бы он ни воспринимался, как бы не был оценен – мой долг, возможно, позволяющий хоть сколько-нибудь, загладить свою вину перед семьёй, обществом, Богом…

Итак, война. Ни одна армия не обходится без разделения задач между разнородными подразделениями. Так же и в любой, «уважающей себя» «группировке»: есть отвечающий за сбор денег; отвечающий за прикрытие; поддерживающий связь непосредственно с бизнесменом; обеспечивающий бытовые нужды; есть водители; есть лица, непосредственно приближённые к «телам» элиты и за их безопасность отвечающие. Есть разведка внешняя, с многими, разделёнными функциями, а также контрразведка, ищущая внутри; есть «чистильщики»; есть отвечающие за всевозможные связи, за развоз денег, и, наконец, сама элита, со старшими, поставленными во всех перечисленных подструктурных вариантах. Есть отдельные, стоящие особняком лица: адвокаты, банкиры, аудиторы, плотно входящие в структуру «профсоюзов». Есть те, кто отвечает за встречи на разном уровне, их специфика может различаться в зависимости от их способностей, возможностей и знакомств в той или иной сфере – от переговорщика до обычного «быка» – «мяса».

Всё должно работать как часы и подчиняться железной дисциплине. В отработанном механизме каждый знает, что делать, и выполняет свои обязанности, он предполагает и ответственность за возможно совершённые ошибки. Разумеется, всё это снабжено и смазано оружием, спецтехникой, транспортом, инфраструктурой, льготами и тому подобное. И между этой армией и армией, которая подчинена напрямую государству, разница лишь в отсутствии опирающихся на законы, официально написанных уставов. Однако здесь они тоже существуют, хотя и на словах, но, несмотря на это, исполняются также жёстко и бесповоротно. И, конечно, разница в конечной подчинённости, в первом случае – случайно ставшему «главшпаном», во втором – назначенному министру обороны и, другими словами – главнокомандующему, а так же в масштабности задач, исходящих от верховного начальника в интересах личных, или же государственных, соответственно. Хотя, как справедливо замечает история, между личными и государственными интересами границы часто отсутствуют.

В случае обладания такой маленькой армией[55], но любые «битвы», «сражения» и противостояния, при наличии должной информации, поступившей вовремя, либо предотвращаются, либо имеют большой процент на победу.

И здесь, как везде, всё решают кадры, и здесь, как и везде, что-то работает на «отлично», что-то на «удовлетворительно», а что-то даёт сбои. Поэтому, как и везде, от руководителя требуется одно – умение подбирать людей, вовремя их менять и ставить правильные и чёткие задачи, по возможности контролируя их выполнение. Очень многое зависит от целей, к которым стремится такой «бонза», и средств, которые он выбирает для достижения поставленного. Это вам не руководитель фирмы, ресторана, сервиса, – это дядя, наворотивший столько, причем преимущественно чужими руками, что останавливаться не будет, иначе съедят или чужие, или свои же, съедят в прямом смысле, ещё и посолить и поперчить самого себя заставят.

Таким образом, «загнанные» в угол (впрочем, комфортный, со временем – заграничный, в богатстве и уважении), находятся в постоянном страхе, и хорошо, если со временем у них получится создать финансовые рычаги управления и давления. В противном случае остаются, что бывает чаще, – только силовые. Наиболее талантливые их совмещают, однако стараясь больше опираться на первое, чем на второе. К таким лично я питаю большее уважение. Оставшиеся сегодня на плаву, в большинстве своём, именно такие, и именно с такими «силовики» согласны договориться, и договариваются, соответственно, не без обоюдной полозы.

Но насколько просто наладить и поддерживать контакты с государственными структурами, отвечающими за безопасность и законность в обществе, настолько же проблематично, если и получится, найти равновесие с «подобными себе» и удержать его. Мотивов больше для разрывов, чем для поддержания. Причём всё начинается почти сразу по заключению «договора» о ненападении, союзе или совместной работе с какими-то долями – вчера братались, а на завтра уже стрелялись.

Разумеется, все силовые методы воздействия проводятся в подходящий момент, когда у конкурентов появляются какие-то неприятности с других сторон, чтобы на них и «перевести стрелки», а ещё лучше, после какого-нибудь случившегося несчастья, помогать бороться, но при минимуме затрат своих сил и средств, одновременно проводя в жизнь задуманное – одной рукой поддерживаешь, другой ахилловы сухожилия перерезаешь.

Надо понимать «всю глубину наших глубин», где ставка всегда выше, чем в обычном общепринятом бизнесе, – это всегда чья-то жизнь, как и ответственность. Если решили «спросить» за что-то, то будут отнимать, вывозить или убивать и обойдутся без конкурсных управляющих, аудитов, судов, банкротств и исков, хотя и это уже вошло в моду, но в редких случаях. Правда, если вспомнить рейдеров, как узконаправленную и жутко прибыльную часть криминального пирога, понимаешь, что вышесказанное не совсем справедливо. Но я исхожу, прежде всего, из того, чего касались мы, и из того, что эти самые рейдеры, занимаются только данным узким направлением – и так хватает.

Короче, не ждите письма с претензией, а если оно и будет, то прибьют его, пардон, пулей к вашей голове, правда, обычная отличительная особенность подобных фактов – отсутствие этого пресловутого послания. Единственное, чем можно утешиться в таком случае – тем, что когда-нибудь найдутся пуля или кандалы для того, с чьей подачи подобное случилось. Этим господам совет – вините во всём только себя, и на сегодня он бесплатный, конечно, исключая стоимость книги.

* * *

Время, шедшее, тянувшее за собой все больше появляющихся вопросов, далеко не всегда с ответами, съедало то нормальное восприятие жизни, которым можно наслаждаться, если, конечно, не привыкнуть к нему, как все люди. Давно уже хотелось чего-то обычного, семейного – как просто человеку сказать, подумать, помечтать, но как редко удаётся осуществить желаемое. Всегда есть какие-то ограничения (я не имею в виду что-то материальное). Счастье – это, конечно, очень много, но как-то эфирно и визуально не определяемо, а вот радость, отзывчивость, положительные переживания, почувствовать свою нужность, почувствовать к себе чувства другого, не безразличного тебе человека – это уже что-то более приземлённое, но не менее желаемое. Что-то зависит и от нас, но то мы не можем, то нет настроения у других, лишь какая-то суета, оплетающая все хорошие начинания, то, всё подготовив, не получаешь ожидаемого, а получая – вдруг ощущаешь временность и конечность. Спасает лишь то, что это будет вновь. Вот этой, постоянно ожидаемой надеждой на «вновь», я и поддерживал свой дух и свои силы.

Забыв понятия «нормального», я делал необходимое и ожидаемое почти без осечек, правда, не так быстро, как просили и требовали, и как хотелось бы самому.

После смерти «Банщика» и «Усатого», люди «Женька» собрали деньги со всех «точек», где не имели даже «морального» права появляться по прежним договорённостям. Собрали мелочь, потому что более крупные «объекты» были под пристальным присмотром – около 100 тысяч долларов. Но тут дело принципа, плюс незаконченное в бане («Женек» и «Артур» еще были живы), и поиски начались с новой силой.

Почему оставшийся в живых «Артур» и Любимов не захотели воспользоваться предоставленными им миром и гарантиями, хотя всем всего хватало – тайна. И эти несколько десятков тысяч для них погоды не сделали. С оставляемого же им Пылевыми они собирали бы около 200 тысяч долларов, что для этой стаи, которая вообще никогда ничего не делала, да и не собиралась, было даже более чем. Однако обдолбанные наркотой мозги хотели сатисфакции и ублажения своей гордыни за счёт менее ценных членов своей группы, но совершенно без расчётов, планов, и даже элементарного сравнения сил, чем и аннулировали все достигнутые ранее договорённости, подписав себе приговор.

Их искали все и, конечно, я. Прослушивая одновременно шесть точек домашних телефонов, постепенно перебирая все связи, подкрадываясь всё ближе и ближе, схватили многострадального «Пельменя» (Симонова Сергея), но, как крестника Олега, просто заточили в трёхкомнатную квартиру на втором этаже, откуда он не преминул «соскочить», в прямом смысле, на козырёк подъезда, сломав себе обе пяточные кости. Видимо, планов лишать его жизни не было, и «Пельменя» снова посадили под домашний арест, дав ему некоторую свободу, но окружив пристальным вниманием со всех сторон – куда-нибудь да приведёт. Найдя всех маленьких, средних и даже почти всех «близких» к «лианозовским» «главшпанам», охотились за ними самими, но всегда чуть-чуть не успевали, пока наконец-то в один прекрасный день тёмного цвета «Гранд-Чероки» «Женька» на светофоре не поравнялся с «Жигулями», из которых вышли два парня – Саша и Андрюша (Александр Федин и Андрей Филиппов – оба живы, отбывают свой срок, на 2014 уже подходящий к концу). Их называли «хулиганами». Это была чуть ли не первая их акция в виде проверки.

Два парня в кожаных куртках, джинсах и спортивных шапочках подошли к задней двери багажника джипа, запертого другими автомобилями со всех сторон, и одним нажатием на спусковые крючки ТТ и АКСу, полностью разрядили свои «магазины» в заднее стекло. А затем также плавно и мягко, совсем не спеша, переговариваясь и не обращая ни на кого внимания, вышли на тротуар и направились в сторону от расстрелянного джипа, где их подобрал автомобиль, из которого они вышли.

Разумеется, почти 40 пуль прямиком дырявили пахнущий ванилином салон, пронизывая всё, от стекла до спинок кресел и подголовников, но ни одна из них даже не коснулась господина Любимова («Женька»). Придя в себя и выглянув из-под «торпеды» с ошалевшим и, думаю, озабоченным взглядом, он «рванул» на «полусогнутых» или, скорее, подгибающихся в коленях ногах, не совсем отдавая себе отчёт, почему ещё жив… Пока жив.

Но ещё большее удивление было у тех двоих, когда случайный свидетель из нашей же бригады, стоявший на другой стороне и наблюдающий эту картину, рассказывал о заячьих перемещениях, подвергшегося покушению, водителя. Цель была не поражена и даже не задета, но вера в стрелков не пошатнулась, дерзость исполнения оценили и обозначили как «перспективных», отправив на отдых на Канары, предварительно выдав по 3.000$ в виде премий.

Поиски и акции продолжались, особенно после исчезновения одного из людей Пылёвых – шутки закончились и начались отстрелы, давшие свой результат. На «братьев» вышли среднего уровня «лианозовские братки», и предложили не просто сдать местожительство, но и открыть в подходящий момент дверь квартиры – именно, когда «Женёк» будет под «кайфом», не обладая контролем ситуации. Его так и застрелили, не понимающего, что происходит. «Свои» его бросили и забыли, соседи же нашли его останки распухшими и почерневшими, распространяющими трупную вонь. Пуля поразила его сидящим в кресле, словно пригвоздив тело и изгнав душу, давно переставшую искать спасения.

«Артур» исчез, пройдя в течении трёх лет путь от когда-то расстрельного коридора «на Бутырке»[56] до авторитетного человека, «разруливающего» на «стрелах», общавшегося с сильными мира криминального, а исчезнув из мира «дольнего», скончался на какой-то «хате» – притоне с клопами и «пивными феями», откуда его братья по игле, поняв, что он не дышит после «передоза», выбросили на улицу, даже не попытавшись откачать, предварительно обобрав и раздев – каждому своё.

Получив желаемое, Андрей и Олег Пылевы сдержали слово и словно забыли о существовании этой «братвы», потратив полгода от начала преследования до ситуации, удовлетворившей их.

Этот период ничем не ознаменовался, кроме продолжения обоюдных мук с женщиной, которую я продолжал периодически видеть, но считал невозможным для себя восстановление наших отношений. Мы периодически сталкивались – то в офисе, где познакомились, то в местах, где она бывала по второй работе, куда меня тянуло как магнитом и куда я не мог запретить себе попасть. Какой-то внутренний запрет не давал сделать всего-лишь маленький шажок ей навстречу.

Сейчас я не могу себе ни простить, ни объяснить этой упёртости, в тот период, когда всё было закончено и с Гришей, и с «лианозовскими», хотя тогда вроде бы всё казалось логичным. Но в любой выстроенной цепи рассуждений и принятых решений сильное чувство пробьёт брешь, тем более, когда человек чувствует своё спасение в нём, и тогда не удержать хлынувший поток, сносящий все преграды, ничего не боящийся и не остерегающийся, сметающий не сметаемое, и если не сразу своей мощью, то терпением.

Подходила осень 1995 года, когда появилась мода на греческое гражданство. И потянулись стройные клинья стай в сторону Эллады, состоявшие из людей от бандитов до газовщиков, нефтяников и чиновников. Когда-то оплот Православия и огромный, ещё до конца не изученный осколок монумента истории, колосс существования цивилизованного человечества, посетить который настал и мой черёд, странным образом произвёл на меня не такое большое, как ожидалось, впечатление.

Между тем, велась работа по поиску определённых Ананьевским объектов: представителей в прошлом, во времена «Сильвестра», дружественного профсоюза «измайловских», в частности, «Аксёна» – именно этот человек интересовал двух Сергеев. Противостояние было серьёзным, и, в этом случае, всё действительно решало – кто первый. И дело не в том, что столкнулись две мощные стороны, а в единоборстве двух сильных и непривыкших отступать людей, пользовавшихся непререкаемым авторитетом как среди своих, так и среди тех, с кем когда-нибудь им приходилось выяснять отношения. Личностей, которые раз приняв решение, уже никогда его не меняли.

«Измайловец», а базирование их происходило именно в местах Измайловского и Семёновского полков Русской армии, «перемалывал» одно покушение за другим, но упорно продолжал выбранный путь, пока их соревнование, не на жизнь, а на смерть, не окончилось гибелью Ананьевского от рук предавших его «курганских». До сих пор кажется абсурдным обвинение «Оси» в этом злом умысле. Но кто знает? Сегодня эти вопросы уже не имеют той остроты и того значения, и пусть так и останутся не до конца проявленными. История, в принципе, говорит о том, что двум медведям в одной берлоге не усидеть.

Любопытным очевидцем одной из встреч довелось быть мне, благодаря просьбе «Культика» проконтролировать её безопасность, с возможным устранением человека, который должен был на ней появиться. По всей видимости, это противостояние вошло в стадию, когда устраивало любое убийство, даже при личной встрече, что в последствии требовало бы многочисленных объяснений в серьёзных обществах и точно привело бы к массированным «военным» действиям. Времени для скрупулёзного подбора места не было, да и не на каждое согласились бы обе стороны, а главное – непонятно, кто это, при каких обстоятельствах состоится встреча, и какое оружие понадобится. Неизвестность подходов, никакой конкретики – ничего!

В результате всё определилось за 2–2,5 часа до самого предполагаемого события, и стало понятно, что «работать» можно только из машины, благо специальное оборудование стояло «на парах» – только что приобретённый огромный минивэн «Ford Эконолайн-350» американского производства.

Место не очень людное, и, что удивительно, – в процессе встречи стало понятно, что заранее её безопасностью, как и места, где она проводилась, никто не занимался, и я успел прикатить и выставиться самым первым. В тот день не мешал ни шум, ни ветер, а потому всё, о чем говорили, было слышно неплохо (хорошо, что я все же успел заблаговременно передать «Культику» телефон с аккумулятором, оборудованным микрофоном и передатчиком). Я ждал кодовую, заранее оговорённую фразу, которую, как уже понял, не услышу. АКМС с оптикой, установленной всего месяц назад, просто положил на разложенное заднее сиденье дивана, стволом на подушку с песком, накрутил штатный ПББС и положил рядом два магазина, набитых полностью – один с патронами с уменьшенным пороховым зарядом[57], другой – с обычными.

Удобное место для скрытой перевозки оружия было в специально заказанной люстре – светильнике, длиною около 1,7 метра, с вделанной светомузыкой, под стать «музыкальной шкатулке», которую я сделал из этой машины. Крышка светильника открывалась на «лифтовых устройствах» со стопором, и могла принять автомат целиком, в собранном состоянии, за исключением магазина. Прятать было просто, быстро и удобно – очень важный пунктик, а вот быстрое доставание необязательно. Установленная в машине аппаратура, направленного действия, принимающая аудио сигнал, выдавала через наушники суть происходящего на улице. До сих пор жалею, что не записал, дав честное слово.

Подъехавший оказался «Аксёном». Прогуливаясь вдвоём по улице и ведя, будто непринуждённо, вялотекущую беседу, эти два Сергея могли показаться приятелями, если бы не услышанные несколько фраз. Ни с того, ни с сего прозвучало:

– Это ты в меня стрелял? … – Ответ Ананьевского после паузы:

– Я…

«Аксен» продолжал:

– И сейчас кто-то готов?

«Культик», так же спокойно:

– Только команды ждёт и на нас смотрит…

После небольшой паузы разговор продолжался, будто шло обсуждение очередного бизнес-проекта, и закончился расставанием без рукопожатия, но с констатацией факта – мира быть не может. (Никто из них не был тогда «вором в законе», никто не достиг уровня покойного «Иваныча», всё это было в перспективе лишь у одного из них, второго же ждала скорая смерть, а вот кому что – рассудило время.)…

Несколько месяцев назад, зимой, удачный выстрел, попавший на полном ходу в машину, в которой на пассажирском сидении ехал Сергей Аксёнов («Аксен»), поразил его в голову, но Провидению было угодно, слабостью инерции патрона, используемого скорее для безопасности едущих в потоке машин, чем для повышения шансов выживаемости, спасти ему жизнь, не допустив всего лишь миллиметра до критической точки. Человеку неспроста даётся такой шанс, но вот использует ли он его? Вопрос, на который сможет ответить лишь время, и то, что произойдёт после смерти.

Пожалуй на этом эпизоде стоит остановиться подробнее, ради заполнения неизвестных пробелов … наших жизней. И будь что будет…

В очередной приватной беседе Григорий, будто только вспомнив, решил ещё раз вернуться к теме «Измайловских» и все обращаясь к уже недавно сказанному, мусолил одно и тоже.

На все «точки» я уже опоздал, а потому досадовал, что сейчас поглощается время, которое я мог бы потратить на сон. Но Гусятинксий наконец вспомнил, зачем вновь затронул эту тему: «Вот, кстати, «Аксён» играет с одним композитором в каком-то зале в районе метро «Октябрьская» в большой теннис. Посмотри – вектор верный.»

Было б сказано, подходящих залов оказалось мало, а точнее, всего один – фешенебельный клуб «world class» на Житной улице, а «один композитор» – Игорем Крутым, который, кстати, тоже не выпал из моего поля зрения. Понимая, что отношения их скорее дружеские, все равно пришлось пользоваться этой возможностью. Отследив квартиру маэстро на улице Фестивальной, в многоподъездном панельном доме, пару месяцев пришлось держать плотно руку на пульсе её жизни, слушая телефон, и разбирая каждого с его связями и знакомствами. Что делать, подобное происходило и с Фрэнком Синатрой, имевшим очень похожие знакомства в разных кругах. Между прочим, ни в чём недостойном или неприличном Игорь замечен не был, в отличии от подавляющего большинства моих «клиентов».

Фотография скрытой съемки, сделанная автором на день рождении Пылевых. 1995 год. Сергей Ананьевский – «Культик»

Спортивные мероприятия между двумя джентльменами имели периодический характер что, сами понимаете, упрощало работу. Место, где находился клуб, не блистало специально оборудованными точками для снайпера и пришлось расширить радиус в поисках такового. Оно нашлось.

В тот период вёлся ремонт или реставрация будущего здания банка в конце улицы Полянка и строительное безобразие ограничивал не менее безобразный забор, отходивший от здания всего на полтора метра. Удалось незаметно отщепить, лишь небольшой кусок доски, проделав щель 5–7 см шириной, через которую можно было обозреть не больше 30–35 метров дороги, по которой машины в это время мчались со скоростью 50–70 км/ч, что при таких условиях делало точный выстрел сложным.

Большее отверстие сделать не представлялось возможным, так как несмотря на слабую освещённость улицы, фонарь бил прямо в этот забор, и была вероятность, пусть и маленькая, попасть в чьё-то любопытное поле зрения, скажем, пешехода. Кончик глушителя, специально обёрнутого в чёрный бархат, поглощающий свет на все 100 %, и часть моего лица в полумаске, всё же могли быть замеченными, а это недопустимая ошибка!

Была ещё одна проблема: всё время невозможно было стоять в полной готовности и такой же концентрации, выглядывая в каждой пролетающей мимо машине с тёмным салоном знакомое лицо. А потому пришлось привлечь одного из моих людей для контроля выхода Сергея и его отъезда. Он мог сесть на любое место, а это только в фильмах салон автомобиля изнутри подсвечен, в действительности же, почти ничего не видно. Мало того, «Аксён» мог вообще уехать на другой машине, разумеется, в автомобиль Крутого я стрелять бы не стал, но…

Итак, уже время к 23:00, холод за минус 30, а его всё нет. Озябло всё тело, и никакие ссылки на анекдоты с разговором двух киллеров о задержавшемся клиенте не смешат. Пальцы ног не чувствуются, одну руку согреваю о бензиновую грелку в правом кармане, её пальцы обязаны сгибаться и чувствовать спусковой крючок. Одет я соответственно, но отсутствие движений словно открывает для холода калитку с «заднего хода», и постепенно начинают поддрагивать скулы. В этот раз, чтобы скрыть на следах свой размер ноги, а он обязательно останется на снегу, надел сверху прорезиненные бахилы поверх обуви, но вместо тепла они создают неудобство, а поначалу промокшие, от носки явились сейчас причиной замёрзших ступней.

Десятки раз вскидываю пистолет-пулемет «ЧЗ Скорпион» чехословацкого производства, калибром 7.65 мм, конечно, тренировки ради – слабомощный патрон, но для этого хватить должен, если взять 9 мм того же образца оружия, то при неудачном выстреле пробьёт оба стекла в машине и с большой вероятностью может ранить или убить кого-то в насыщенном потоке, я уже не говорю о более мощных видах стрелкового оружия. С меня достаточно случайных жертв. Хотя, сказать по правде, выбирая из двух «Скорпионов» разных калибров, взвешивал достаточно долго. Если подходить с точки зрения более живодёрской, но дающей большие шансы при равных условиях, то конечно, лучше автомат или штурмовая винтовка или, скажем, 9 мм УЗИ – с ним вообще из-за его скорострельности, никто не уйдёт: палить с предупреждением метров в 5 по движению машины на уровне голов – зацепит всех, в том числе и двоих-троих в рядом едущих в автомобилях – гарантия! Нет уж, 7.65 и точка, уверен, что попаду, остальное как получится.

Рация прохрипела моим позывным и, получив отзыв, сообщила о марке машины, но вот куда сел «Аксён» понятно не было – человек мой тоже находился, наблюдая в условиях не из лучших. Я, пытаясь зацепиться хоть за что-то, расспросил приметы одежды – светлый меховой воротник куртки был единственной чёткой приметой, но уже что-то!

«Гранд Чероки», тёмные и не очень, сменяли друг друга, но нужный не появлялся – может свернул? Застыв в одной позе и потихонечку нервным адреналином и статическим напряжением мышц разбивая застывшее от холода оцепенения, вращаю туловищем и головой, как башней танка, высматривая объект. Его появление предупреждается снова ненавистным плазменным сгустком энергии в солнечном сплетении, потихонечку опускаясь к паху. Плавно выдувая через нос воздух, потом часто и резко 10 коротких вдохов, и застывая не на долго, опять выдыхаю…

И вот он резко выскакивает, рыская из стороны в сторону – ох уж эта привычка вождения, джип агрессивно идёт на обгон и хорошо, что не с правой а с левой стороны, хотя обе для него открыты. Веду через прицельную планку (линия, образованная прямой между мушкой и целиком), переднее пассажирское сиденье, но пока ничего не видно. Это «пока» длится долю секунды, а вопрос остаётся – выжимать спуск или не выжимать?! Времени не остаётся, последняя фаланга указательного пальца инстинктивно прошла уже половину холостого пути спускового крючка, надо дать предупреждение в пару метров и… белым хлестнул именно на переднем пассажирском сидении в свете уличного фонаря – мех воротника куртки. Ещё бы десятая часть секунды и было бы поздно. Прицельная планка, плотно зажатого в руках и сцементированного всем корпусом тела, пистолета-пулемёта «обогнала» на нужное расстояние сверкнувший воротник… выцеливаю чуть выше… Провал под пальцем спускового крючка, после чего отсекаются 3–4 выстрела – меньше замерзшие руки не позволяют. Автомобиль спотыкается реакцией водителя и, уже ушедший на скорости из поля зрения, ограниченного сделанным отверстием в заборе, на слух взрывает атмосферу рёвом резко прибавляющего оборотами двигателя, сопровождаемого каким-то металлическим треском, возможно, расталкивая по ходу движения другие машины.

Слева направо: Григорий Гусятинский, скорее всего, Сергей «Пол порции» – его водитель, Сергей Ананьевский. Читатель, что ты видишь в этих глазах? Каждый из смотрящих разглядит свое. Странно – эти взгляды не излучают зла! Фотография взята из сайта Мемориал90.рф – неудачной попытки сделать ресурс памяти всем погибшим в «девяностых».

В полной уверенности попадания – последняя картинка не ясна, но в сознании показались отчётливыми, несколько отметин на лобовом стекле и одна точно там, где надо. Стрелял метров с 15–20, от мушки до цели как у штурмового пистолета сантиметров 20, приклад выдвижной – дерьмо, но «машинка» удачная и удобная, жаль бросать. Упаковал в коробку от конфет и походу выкинул в какой-то котлован в нескольких шагах от места ведения стрельбы.

Разные истории я слышал от Гусятинского и «Культика», но так и не понял: ни обид, ни ненависти не было, неужели только из-за принципа нужно было пожрать друг-друга?! Но так далеко я уже никогда не смотрел.

Рана оказалась неопасная но проблемная, это всё, что я услышал. Григорий сетовал на ошибку в выборе оружия, оказывается, ранение в голову было бы смертельным, пройди пуля на миллиметр-два глубже – слабый патрон, а может сильный Ангел-хранитель.

Но это не единичный случай, вспомнить Грецию; автостоянку у спорткомплекса в Лужниках; баню в реабилитационном спортивном комплексе за Курским вокзалом, где я ждал его почти месяц, закопавшись в осенние листья; или «базу», в гостиничном Измайловском комплексе.

Гостиничный комплекс «Измайлово». Крайне левый корпус – «Бета». Ровно посередине, за рядом палаток, которых на момент готовящегося покушения на «Аксена», не было, находился вход в казино, где размещалась, так называемая «база» – место концентрации «измайловских».

Кстати о комплексе АБВГДйка – так называют её в народе.

Я давно вышел по телефонным переговорам на какую-то «базу», сначала думал, что этот код имеет автомойка, где массово собирались «измайловские», после наткнулся на офис на одной из улиц Соколиной горы. Кафешки штук пять, два ресторана и ещё несколько «точек» никак не подходили под этот имидж. Взявшись посерьёзней, напряг своих ГРУшников, и назавтра, четырьмя машинами, «рванули» за одним из близких «Аксёна». По телефонному перехвату было известно о назначенной на сегодня встрече на «базе» – он-то и привёл к одному из задних входов корпуса «Бета» гостиничного комплекса с надписью «Казино». Выходившего на автостоянку и метро «Измайловский парк», ныне «Партизанская».

Некоторое время, понаблюдав и своевременно не доложив о месте сбора, ввиду возможного требования провести какую-нибудь акцию, я был поражён количеству собирающихся и простоте контроля за ними. И это с их-то конспирацией! На время бросив все другие места, за которыми велось наблюдение, мы скрупулёзно отслеживали пути-дороги от этой точки до следующих адресов назначения, вычислив, таким образом, около 20 «точек» и 5–6 домашних адресов, кроме уже имеющихся, большинство, конечно, съёмные квартиры, но всё же. Они сразу обросли телефонными закладками, а через пару месяцев остались только рациональные и дающие хоть какую-то информацию.

Место оказалось настолько интересным, что я снял номер в корпусе напротив, поселил там своего человека, что не очень помогало, но натолкнуло на мысль об использовании подобного помещения, правда, для покушения.

Пару недель и отработанная легенда заурчала в виде командировочного длинноволосого блондина с бородой – профессионального музыканта со всеми предлагающимися причиндалами. Из номера приходилось почти не выходить в виду камер, да и вообще… И наконец подошёл день, когда должны были собраться все наши визави, во главе с «Аксёном». Светило греющее весеннее солнце, лужи от тающего снега бликовали, слепя и играя зайчиками на всём, что попадалось им на пути. В такие дни почти все деловые люди, к каким себя причисляют обычно люди с «больших дорог» и «джентльмены плаща и кинжала», предпочитают после встреч выползать на освещённые улицы и наслаждаться теплом яркого светила, подставляя себя не только под объективы фотоаппаратов.

Из специальных алюминиевых трубочек я собрал конструкцию лежака под самым потолком гостиничного номера, подальше от окна, из-за острого угла стрельбы. Как известно, находиться стрелку, что бы не «высветиться» солнечным или искусственным светом, нужно в глубине помещения. К тому же, из-за необходимости полного обзора всей стоянки шторы закрыть не получалось. В общем, всё было готово, и часа за полтора-два до назначенного времени встречи вдруг зазвонил стационарный телефон в номере, голос девушки с ресепшн начал задавать какие-то ненужные вопросы, и я, почувствовав прилив знакомой энергии адреналина к низу груди, понял – осталось максимум минута! Отсоединив приклад с цевьём, сложил в синтезатор, захлопнул его и убрал в чехол. И вот уже уходя вспомнил о конструкции, ударом ноги обрушил трубочки, рассыпавшиеся и ставшие просто небольшой грудой, кое где скреплённые скотчем. Ни одного отпечатка моего остаться не могло, да и вряд ли этим стала заниматься бы милиция, если конечно, не найдёт меня и не поймёт мои намерения.

Проскочив через весть коридор, далее мягко мимо, стоящей спиной в ожидании милиционеров и не обратившей на меня никакого внимания, консьержки, развернулся и будто подходя с другой стороны, направился к лифтам. Почти подойдя, нарочито встал на пути выхода из одного из них, понимая, что человек торопящийся, скажем, при поимке преступника, случайно наткнувшись на хипаря-музыканта может быть и будет чувствовать себя виноватым, хотя, скорее оттолкнёт, и не обратив внимания продолжит свой путь, но точно ни в чём не заподозрит. Так и вышло. Из раскрывшийся двери лифта вылетели люди, один из которых прямо-таки воткнулся в меня, я чуть отошёл, и потому удержался на ногах, он же нет. Поставив синтезатор на ребро у двери лифта, я попытался ему помочь, чуть было не совершив роковую ошибку. Упавший принял поданную руку, сказав «Ага», и уже встав, устремившись за другими во главе с консьержкой, зацепил случайно чем-то мой парик, который удержался, но чуть съехал на бок. Если бы он присмотрелся, то может быть и заметил. Я среагировал ведь с головы упала и клетчатая кепка с помпончиком за которой я и наклонился, спрятав конфуз и, уже выходя из лифта внизу, вместе с париком похоронил все в сумке оставив в туалете фойе.

Успешно покинув это невезучее, а может и наоборот, место – хотя с какой стороны посмотреть, и для кого именно, я занялся выяснением причин, приведших к такому происшествию, а заодно и не мог нарадоваться своей интуиции.

Ответ появился быстро, через знакомых силовиков. Оказывается, установочные данные, на которые был оформлен паспорт и на которые был снят номер, буквально за день до описываемого попали во всероссийский розыск и, как следствие, запрос с ними оказался в рецепшн гостиницы, а дальше дело техники. Урок я усвоил и, кажется, не один: номера отелей не самое лучшее место для работы стрелка; необходимо лучше подходить к выбору постановочных данных и не брать их у рецидивистов, а главное, кажется «Аксён» – заговорённый, по крайней мере для меня. Зная же вообще примерную историю покушений на него, это тем более становится очевидным. Осталось дождаться и понять, для чего готовит и хранит судьба этого человека.

Я же посчитал необходимым и честным, зная Сергея заочно, пардон, через свою «работу», рассказать о себе, теперь мы в равных условиях. И да рассудит нас Господь…

Точка же в конфликте между ним и Ананьевским была поставлена более чем через год – у Американского посольства. «Культик» был расстрелян с трёх метров, через заднее стекло «Фольксваген-Каравелла», когда его машина стояла на светофоре. В лобовом стекле его машины осталось более двух десятков отверстий от уже потерявших свою устойчивость пуль – в тело они входили под разными углами. Я видел в новостях аккуратно положенное на асфальт его водителем крепкое тело, одетое в вельветовые брюки и кашемировое полупальто, после обыска немного задранное, на лбу вышедший под давлением куска металла через входное отверстие шарик мозга, лицо спокойное и почему-то не бледное, не выражавшее никакого зла, которое он сделал в своей жизни – что бывает, когда в общем-то неплохие люди совершают не соответствующие их предназначению поступки, что после не могут объяснить. Конечно, это не тот случай, но выражение посмертной маски не соответствовало его жизнедеятельности последних лет. И ещё один не характерный для быстрой и неожидаемой смерти нюанс, говорящий о силе духа этого человека – он успел и смог не только дотянуться до рукояти пистолета, находящегося спереди, за поясным ремнём, но и с силой обхватить её рукой, которая сковалась последующей судорогой. Эксперты, проводящие осмотр на улице, не смогли разжать кисть правой руки и только разрядили пистолет.

На этом и закончилось противостояние между двумя Сергеями, но продолжилось оно сразу после того, как на место Ананьевского вступил третий Сергей – Буторин («Ося»), и остановилось только развалом, физическим и духовным, «одинцовско-медведковско-ореховских» в 2000–2003 годах. Поэтому милиционеры имели честь бороться с уже развалившимся монстром, находящимся в фазе мемориального гниения и самоуничтожения, когда верхи уничтожали низы.

Эллада

В августовский день 1995 года Андрей Пылев уже не в первый раз попросил перезвонить меня на номер телефона, принадлежащий Ананьевскому, тогда еще здравствующему. Договорились о встрече в Шереметьево-2. Редкие, но периодические встречи были необходимы, и явно не мне, давно уже не любившему лишних знакомств и общений. Обычно «Ося» и «Культик» выступали как одно целое, единым фронтом. В основном интересовались бытовыми вопросами, нуждами, методами работы и некоторыми специфическими нюансами. Затем что-нибудь предлагалось – какая-нибудь машина, почти «задарма» и, как правило, приметная до безобразия, скажем, «Volvo-750 TKI» канареечного цвета. Спору нет, машина скоростная, но не быть же белым пятном на чёрном фоне. Или «Chevrolet Suburban», в чёрном цвете, но с широкой оранжевой полосой вдоль всего корпуса. Мне же нужны были неприметные и более практичные марки, да и самодостаточность ценилась больше, чем падкость на всякого рода подобные недешёвые презенты. В конце концов, могли и просто расстрелять, перепутав с прежним владельцем.

Напоследок обычно был припасён какой-нибудь подарок, отказываться от которого было неприлично. После подарка, когда я, в принципе, уже готов был уйти, могли одарить ещё и пачкой банкнот достоинством примерно в десять тысяч долларов, которые исчезали в моих вместительных карманах, как и я сам в близлежащих от офиса переулках.

В тот раз всё началось с пачки свежеотпечатанных зелёных купюр и настоятельном предложении «сделать какое-нибудь иностранное гражданство», с явным намёком на греческое. Ничего себе, и это с моей-то невыездностью по всяко-разным причинам.

Греция – страна всего олимпийского, оливкового, философского и исторического. Хотя, как я уже говорил, кроме Акрополя, нескольких музеев и десятка развалин, оставшихся после турецкого нашествия, которое перетянуло в виде земли и расположенных на ней древних артефактов, дворцов и другой древней недвижимости и, конечно, добавляющей красок природы, всё оказалось не столь впечатляющим, даже для человека, впервые пересекшего границу Родины.

Что было ответить? Вряд ли там что-то грозило, а настоятельный тон я воспринял, как желание показать свою заботу о человеке, который им «почему-то» стал небезразличен, а скорее – нужен. Замечу, что такое же внимание было чуть ранее проявлено и к Саше Солонику, уже убежавшего из СИЗО-99/1, встреча с которым мне ещё предстояла (причем и с человеком и с тюрьмой – все в свое время). Да меня и самого тянуло к новому и непознанному, к тому же паспорт и набор документов со стопроцентной гарантией подлинности, ценой 25 тысяч у. е. не из моего кошелька, которые казались серьёзным вкладом в будущее спокойствие (кто же знал, что это будет далеко не последний подобный комплект), вряд ли мог помешать. И через четыре недели я уже летел первым классом авиакомпании «Олимпия», навстречу многому неведомому и даже не предполагаемому, безошибочно предвкушая сумасшедшее возрастание вкуса жизни.

Полёт был сам по себе приятен и действовал расслабляюще, особенно после выпитых 150-ти грамм «Хенесси ХО». Все думы были заняты перспективой открывающихся новых возможностей, возвращалась мысль, поначалу казавшаяся глупой и недопустимой – восстановить отношения с девушкой – «ангелом, забытым на земле», так насильно прерванные. Но я столько приложил сил для притворного целлулоидного равнодушия, что сам начинал в него верить, к тому же она уже познакомилась с банкиром, и их отношения обещали быть серьёзными. Правда, несколько беспокоила информация о липовости банкира, мало того, его хорошо знают в «нашем» кругу, тем более он присутствовал среди равных на дне рождения Ананьевского.

Он оказался не просто «бандюшок», но Андрей Колегов – глава одной из самых, хоть немногочисленных, но кровожадных бригад, занимавшихся, в основном, «устранением» и «чистками» неугодных людей, «по просьбам» за деньги и, разумеется, за «долю малую», тех, кто в этом нуждался. В отношениях с ним у нас назревал конфликт, но пока не с очень очерченными границами. Что делать – вопрос банальный, но поставленный ребром, начинал потихонечку «выклёвывать мозг», как тот орёл, посланный Зевсом для мучения титана Прометея, с той лишь разницей, что его печень к следующему обеду прожорливой птицы восстанавливалась.

Ситуация была не из лучших, и далеко не из самых простых. Уже сейчас было понятно, что если прекратить насильно их отношения, это все равно повлечёт тяжелейшие последствия, но какие, я и предположить не мог, а поскольку выходов и решений сейчас видно не было, то лучшим было ждать нарыва, предполагая, что о его начале меня предупредят, или я узнаю сам, поскольку старался держать руку на пульсе событий.

Если в отношениях двух «бригад» дело дойдёт до резни, а позже это так и случилось, девушка неминуемо должна пострадать, так как была «прикована» к противоборствующей стороне, а информацией, хоть и небольшой, в частности, обо мне, пусть даже и составленной из «легенд», обладала. Но любая предполагаемая опасность, пусть даже и подобная, воспринималась «братьями», как критическая, ведь кто его знает, о чём я с ней говорил и о чем мог рассказывать.

Стало ясно одно – пока они не женаты, что-то разумное предпринять ещё можно, но у меня словно стоял стопор, скорее всего, появившийся в предчувствии каких-то колоссальных изменений в моей жизни и, разумеется, очевидной после этого зависимости, чего иметь нельзя ни мне, ни моей «работе».

Но в себе я был уверен. Ему, перспективному мужу, нужны были деньги и власть, а потом уже она. Мне же только она, и я готов был сметать восстающим из пепла, когда-то самоустранённым чувством, всё на своём пути, пусть даже человека, у которого под рукой всегда с десяток стрелков. В принципе, и «свои» «главшпаны» меня не очень волновали, хотя вот здесь и была зарыта настоящая опасность.

Но сейчас я летел и просто вспоминал о ней, и даже не мог представить, сколько ждёт меня впереди из того, о чём обычный человек в наше время не может и подумать о своём будущем – ну, если только прочитать в романе.

Границу я пересёк под фамилией того же Титова, позже уничтожив паспорт. Постепенно, разными манипуляциями, начинающимися буквально на кухне, подделкой паспортов, виз на ПМЖ, свидетельств о рождении лжеродителей и моего, заявления на предоставление политического убежища и тому подобное, я превращался в грека-понтийца, уроженца села Цалка, многострадальной Грузии, которая вместила в себя ещё несколько тысяч таких же «греков» и, прежде всего, из-за сгоревшего, в своё время, паспортного стола местного УВД. Этого доморощенного эллина до посещения Афин звали Ромой Сариевым, который через 5–6 месяцев успешно превратится в звучного и представительного Ромайеса Саридиса, со всеми выходящими последствиями в виде паспорта гражданского образца, принимаемого во всём «Шенгене», и несущего в одном из своих углов гордый отпечаток рисунка указательного пальца правой руки, водительских прав на местном диалекте, понятного лишь жителям этой страны и представителям её диаспоры за рубежом, в количестве столь малом, что в поездках по всему миру прочитать их никто не мог, и эти документы могли быть представлены какими угодно, при чем и полицейские в Испаниях, Италиях и Франциях и, тем более, в России, понимающе кивали, одобряя качество бумаги и изящество документа. Разумеется, был и загранпаспорт, и ещё масса подобных документов, свидетельствовавших о рождении, о происхождении моих родителей, их браке, предпочтении в вероисповедании и моём сюда приезде.

Я уже проходил все официальные инстанции в номархиях[58], местных отделениях полиции и паспортном столе, почти в одном лице, некоторые из которых посещал и я, под присмотром двух греков-наркоманов, явно такого же как я, «понтийского» пошиба. Параллельно познакомившись с таким же чудо-грузино-греком, стоматологом, несколько поправил зубные дела, но в основном целый день шлялся то в гордом одиночестве по историческим и музейным местам, то в редких компаниях, с постоянно прибывающими-убывающими с той же целью, что и я. Правда, были и постоянно живущие, занятием которых было зарабатывание денег на обеспечении желающих получить гражданство.

На второй день, в фойе небольшой гостиницы, где я поселился, утренняя яичница с беконом, ибо кафе находилось рядом с reception, закончилась встречей с «Осей» и «Валерьянычем» – так после побега условились называть «Солоника». Они никак не могли меня найти, определённо уверенные, что я либо на прогулке, либо на пробежке. С обоими знакомство началось ещё в Москве, с Сашей – в меньшей степени, пару раз мы встречались в тире и один – в клубе «Арлекино». Тем для разговоров не находилось, и разбегались мы быстро, может быть, кроме первого раза в тире. Результатами стрельбы он не блистал, хоть и считался «качественным» стрелком, а вот наблюдал и расспрашивал тщательно. Разумеется, мне среди непрофессиональной публики, из которой редкий человек до попадания сюда вообще брал в руки пистолет, иногда автомат, а разница в стрельбе из первого и второго значительна, блистать было просто.

После завтрака, мне решили показать Афины и помочь взять в аренду автомобиль. Прав у меня не было, но клятвенное заверение, что любой документ с моей фотографией и хоть какой-нибудь печатью сойдёт за свидетельство, разрешающее водить автомобиль, успокоили. К паспорту Титова прилагался партийный билет с фотографией похожего на меня человека. Этого оказалось вполне достаточно. Через пару недель я попался на диком нарушении правил дорожного движения, передвигаясь по встречной полосе, поскольку движение вообще было односторонним, да ещё в центре города. Покрутив красную книжечку и показав полицейским на знакомый профиль «Ильича» и кучу разных штемпелей, говорящих о выплате взносов, черноволосая девушка и юноша в красивой форме жестами попросили ещё что-нибудь и, получив загранпаспорт, пожав плечами, с минуту быстро жестикулируя, объясняли, что у них в стране так ездить нельзя, потом отпустили. Представляю, во сколько бы это обошлось у нас.

Первый раз в жизни я увидел древние Афины с небольшой площадью, огороженной со всех сторон, с поваленными всевозможными колоннами, отколотыми капителями, фризами, раскрошенными барельефами, разорванными статуями, растоптанными лестницами и расплющенными фундаментами, когда-то блистающими красивейшим мрамором, сегодня пожелтевшими, но всё равно производящими впечатление от бывшего величия.

То ли беспардонный англичанин лорд Элджин, то ли венецианцы или турки, то ли какие-то другие захватчики, или же просто отсутствие у местных жителей строительного материала привели когда-то красивейший мегаполис в запустение, но смотреть было почти нечего, а окружающая современная суета делала это место вообще случайным, скорее всего – временным. Другое дело – монументальный комплекс Акрополя, восстанавливаемый сейчас, после давно произошедшего взрыва боеприпасов, размещённых в виде склада одной из армий в храме Афины Паллады. Он впечатлял – от лестницы, ведущей от самого подножья, до остатка помпезных строений на самой вершине храмовой горы и открывающегося оттуда бесподобного вида. Рождённый во времена Перикла силою воображения и воплощения творчеством воятеля Фидия, и не важно, что на деньги, собранные с союза Греческих государств на поддержку мира и обороны, и не важно, сколько упало в личные карманы (то время от нынешнего мало чем отличалось), важно, что простоял два с половиной тысячелетия и до сих пор поражает своим жёлто-грязным мрамором любое воображение.

Я рванул было из машины, но вход был закрыт, и грандиозная лестница, уходящая ввысь, так и осталась манящей не только своей неприступностью, но и невообразимостью до следующего моего приезда. Стопы свои мы направили на известный рынок-барахолку у подножья Акрополя, где мне потом часто нравилось бродить среди лотков и магазинчиков, наслаждаясь атмосферой непринуждённого балагана и шума. Купив пару ножей, оставшихся от присутствия здесь армии США после второй мировой войны, мы неспешно поехали в магазин «Harley-Davidson», находящийся около какого-то скоростного шоссе, оплатили два мотоцикла и плавно переместились в ресторан с морской кухней. Суп из морепродуктов по своим кулинарным качествам, а, главное, вкусу, произвёл сногсшибательное впечатление, а белое вино и спагетти с соусом из креветок, шампанского и ещё чего-то, подтолкнули на разговоры о смысле нашего, такого оголтелого, существования. «Ося» буркнул избитую уже фразу покойного «Иваныча» о долгой и трудной дороге, и о том, что тот, кто её пройдёт и останется жив, будет жить «лучше богов», далее увлёкся общением с телефонной трубкой, организуя чей-то приезд.

«Валерьяныч», поначалу, оказался на удивление интересным собеседником, и прежде всего, своими взглядами на жизнь. Правда, первый день и полтора часа близкого общения на поверку оказались не столь откровенными. Но он не сдерживался в рассказах о прошлом и совершённом, и у меня сложилось безошибочное впечатление, что любой, кто знал его больше 24 часов, узнавал о нём, если не всё, то основное точно, тем более женщины. Профессиональных тем касались редко, его знания об оружии были поверхностные и, в основном, вычитанные в журналах. Чувствовалось, что энциклопедию стрелкового оружия Жука, модную в ту пору, он не часто держал в руках.

«Валерьяныч» никогда не прорабатывал углублённо планов, веря в «свою звезду», подкрепляя её дерзостью и никогда не подводящей смекалкой. При этом умудряясь быть в моменты опасности взвешенным и неторопливым. Решения он принимал интуитивно, экспромтом, всё же изредка прибегая к поверхностному планированию, когда без этого нельзя было обойтись. Особенно это касалось двух из трёх его побегов, в чём, на мой взгляд, он был действительно талантлив, и где должен быть благодарным только себе.

Начав рассказывать, он не только не старался остановиться, но и не думал этого делать, увлекаясь на каждой мелочи, уходя в сторону, иногда даже забывая, с чего начал.

Очень отзывчивый и весёлый, с небольшой манией своего величия, впрочем ненавязчивой. Как-то я обмолвился, что скучаю по русской парилке. Не прошло и двух часов, как он организовал этот, редкий в Греции, вид наслаждения. Оказалось, что у знакомого его знакомого в «русском районе» Миниди какой-то чудак, строивший своими руками дом, отвёл целый этаж под нравившуюся ему баню. Кстати, там я и подивился на шрамы, которыми обладал Саша, подобное я видел только на трупах после вскрытия. Естественно, получение каждого их них было описано в подробностях. Все врачи, милиционеры и даже он сам, после известного ранения, были уверены в его скорейшей смерти, потому, вроде как сделав операцию, зашили, как патологоанатомы, а не хирурги, – крупными стежками.

Через месяц нашего знакомства по его предложению я перебрался на снимаемую им квартиру, которую мы покинули через некоторое время, переехав на арендованную «Осей» виллу после его отъезда в местечко «Варрибобби». Там я упёрто мерил своими шагами неудобную пересечённую гористую местность с невообразимой красоты небольшими изогнутыми сосенками и ещё какой-то растительностью, придающими незабываемый колорит этому месту, покидать которое не хочется никогда.

Оружия было предостаточно, от CZ «Скорпионов», до «Глоков» и «Таурусов», и даже помпового ружья, но стрелять мы ездили только раз, почему-то ночью, и наверняка, потому что спьяну.

Надеясь, что выехали на пустынную местность, расставили банки на освещённый фарами автомобиля склон горы, и открыли пальбу. Не выиграл никто – ни одна банка не упала, хотя живого места ни на одной из них не осталось. Неудивительно, если ставить их с упором в камни. Но расстройства не было, особенно на следующий день, когда выяснилось, что всё происходило рядом с какими-то фешенебельными домами, днём наполненными людьми. Больше так мы не рисковали и стреляли во дворе из пневматики, и то порознь, чтобы не смущать друг друга.

Александр Солоник – «Валерьяныч»…, Сашей «Македонским» он стал после задержания стараниями журналистов, после перестрелки на «Петровско-Разумовском» рынке, где застрелил только одного работника милиции, а, не, как принято считать, – троих. Фото периода гибели от его руки «воров в законе» Вити «Калины», Валерия Длугача «Глобуса». Первый его выезд за границу. Физподготовкой Саша занялся, лишь в период после побега из СИЗО-99/1, уже будучи в Греции.

Общие темы для бесед закончились быстро, источники чтения иссякли, проститутки меня не интересовали, может быть, кроме одной, оказавшейся переводчицей, хотя, переводить они могли все. Она знала, кто такой Саша, и совершенно не интересовалась, кто я. Красивое лицо, стройное тело и невысокий рост, напоминавшие об отринутом мною чувстве, безостановочно притягивали, а всегда печальное выражение взгляда светлых глаз, как будто бы от всего потерянного, подталкивало что-то предпринять, чтобы отвлечь от грусти эту явно несчастную девушку.

Ничего умнее я не придумал, кроме как попросить показать Акрополь. Оказалось, наши желания совпали, и мы целый день отдали древностям, ресторанам, музеям, заканчивая вечер тем, чем заканчивают обычно сблизившиеся мужчина и женщина при хорошем настроении и тяге друг к другу. Она могла бы стать великолепным спутником жизни, если бы не печаль, правда, придающая ей обольстительный шарм и непроницаемую загадочность. Брюнетка со слегка бархатистой кожей, повадками и грациозностью кошки, никуда не торопящаяся, всегда полунагая, в расстёгнутой накидке или рубахе, если вдвоём, с распущенными длинными вьющимися волосами, будто ищущая защиты. Именно она и сон о девушке в Москве постоянно наталкивали меня на мысли, что существовать без той, на которую она так похожа, сил больше нет.

Какая странная ситуация: ведь находящаяся рядом, всем устраивающая – и внешним очарованием, и красотой, и внутренним миром, и характером и поведением, – вполне могла оказаться тем недостающим, что нужно. Никогда не задающая вопросов, не имеющая связей с Россией и, наверное, даже родственников – не то ли самое, что нужно человеку, занятому тем, чем занят был я в Москве, ломая себе голову о «второй половине» и о скрытности и конфиденциальности этих отношений. Денег она никогда брать не хотела, по всей видимости, ей было достаточно просто находиться рядом с понимающим человеком. Мы расстались, так и не попрощавшись, потому что оба не предполагали для себя никакого будущего.

Всё было рядом, всё было очевидно, и более всего – ответные её чувства и несомненная преданность здесь и сейчас. Но тянуло к другой, к той, с которой было много проблем и которая со временем обязательно станет моей «Ахиллесовой пятой» и чем-то ещё, когда чувства кого-то из нас иссякнут. Выбирая сердцем из возможных вариантов, мы отгоняем навязчивый ум, тем самым окуная себя в волны зачастую предрекаемых судеб.

В то же время я усиленно пытался сохранить семью, честно считая, что всё для этого делаю. Что ж, если бы хозяином ситуации был я, может быть, всё и вышло бы.

Я звонил в Москву с частотою умалишённого, не в силах удержать свои порывы. Ничто происходящее вокруг не могло убить постоянные мысли о той, которая заставила забыть меня о любом спокойствии. Видя телефонный аппарат, я сразу пытался накормить его кучей мелочи, которая, перемещаясь в карманы этих металлических монстров, давала возможность услышать её голос и успокоиться. Мы уже говорили как старые друзья, совсем чуть не договаривая друг другу и обтекая скользкие темы. Её отношения с молодым человеком заходили всё дальше и уже вплотную подошли к свадьбе. Я ещё не знал, что с этим делать, но уже был убеждён, что сделаю, и сделаю спонтанно, бессовестно и дерзко! Чтобы эта спонтанность получилась более удачной, я постоянно продумывал все варианты, даже те, которые считал фантастическими, понимая, что в конечном итоге где-то в самых дальних уголках подсознания нужный алгоритм подберётся и выплывет в самый подходящий момент. Она уже не спрашивала, почему я не могу предложить ей приехать, хотя мы оба знали, что будь такое сказано, первый рейс привёз бы её даже без всего необходимого. За это время я посетил Фессалоники, прошёл пешком половину Афин, посмотрел несколько десятков домов и квартир, но одумался от покупки, ведь глупо приобретать первое попавшееся, это касается и страны, в которую впервые приехал и не видел остальные.

Как-то произошёл разговор с «Осей» по поводу Гришиной смерти. Всё сказанное было «вокруг да около», без какой-либо конкретики, и закончилось обещанием найти убийцу и того, кому это было нужно. Конечно, я обещал участвовать, но продолжение удивило меня ещё больше. Оказывается, в Афины на днях прилетал «Аксён» по тому же поводу, что и мы, и делами его должен был заниматься тот же человек, что и нашими – Саша «Студент». Мысль Сергея вела нас к организации продолжения противостояния, плавно перенеся боевые действия из Москвы в столицу Эллады. Готовились недолго, да особо без информации и готовить было нечего. Я никогда не любил «сайгачить», с надеждой – «а вдруг повезёт». Подобные налёты, как правило, оканчивались полным фиаско, пусть и не сразу, но всегда догоняя проблемами.

Нужно ждать и встречать все рейсы из Москвы, узнать, куда поселится, а дальше уже размышлять, что делать. Со стороны могло показаться, что такой триумвират – «Ося», «Солоник» и я – не должен оставить ни единого шанса на выживание этому человеку. Но, разумеется, всё пошло наперекосяк с самого начала, хотя я и заметил, и даже сделал несколько фотографий счастливо выглядевшей пары – высокого брюнета с короткой стрижкой и в кожаной куртке, и стройной красивой дамы, милое лицо которой венчала дорогая тёмная шляпка с белым околышем и бежевыми полями, правда, не помню, какое платье на ней было. Помню только, что в горошек. Встречал их Юра, жизнь которого закончится по указке «Оси» из-за владения информацией да и экономии денег, которые должен был ему один из Пылёвых.

Если бы это происходило в Москве, а вместо фотоаппарата имелась хотя бы лёгкая винтовка, то шансы на устранение были бы велики. Но это были Афины, которых мы не знали, фотокамера не годилась для стрельбы, а главное – после услышанного на их встрече с Ананьевским у меня вообще отпала охота смотреть на этого человека через прицел, хотя, признаюсь честно, по «измайловским» я буду работать ещё не один год, но всё более скрупулёзно собирая информацию и не производя ни одной серьёзной акции.

Сделав несколько снимков, я попытался сопроводить такси, которое наняли новые гости столицы. Из-за одинаковости машин с шашечками, их большого количества и безобразной организации движения, я потерял их уже у самого отеля, к главному входу которого они свернули. Но через один день мы уже знали всё досконально и планировали покушение, выбрав точку стрельбы… посередине площади, где было круговое движение, а на самом пятаке велись за ограждением какие-то работы. «Солоник» предложил валить прямо отсюда с трёх стволов, я же, поражённый безрассудностью услышанного, долго молчал, слушая их обоих, пытаясь понять, как объяснить абсурдность этого «замечательно» продуманного плана. Будучи сам в этом уверен, я в конце концов просто отказался, сказав открыто, что они сошли с ума.

Предлагался и другой вариант. Дождавшись, пока Аксёнов куда-нибудь поедет, вести его и, догнав, отработать «с движения» – опять же, неужели непонятно, что возможны лишние жертвы? Хотя вряд ли моих «коллег» это волновало. Но почему-то их не заботила и собственная безопасность – а ведь очевидно, что за своих граждан, погибших в наших разборках, греки будут копать, как умалишённые, а фактов и показаний, на основе которых нас можно найти, у них появится масса. Например, наши автомобили взяты в аренду, пусть и на другие фамилии, но с нашими мордами, так что всё найдётся очень быстро, да и вообще, если что-то делать, то делать нужно в одиночку, заранее обладая информацией, тем более – за рубежом.

Ближе к вечеру я переговорил по телефону с Андреем и очень просил каким-то образом подействовать на «Культика», он обещал и, посочувствовав, сказал, что верит в мою изворотливость. Скоро они убедились в моей правоте, и мы втроём начали искать другой вариант. Место дислокации «Аксёна» скоро поменялось – то ли предупреждённый, то ли обладающий хорошей интуицией, он исчез из нашего поля зрения. Далее некоторое время мы были заняты наружным наблюдением в местах, где он мог появиться, которое я, из-за скуки, к радости своих подельников, взял на себя. Но «измайловец» не появлялся. Значит, так тому и быть.

В таких, несколько расстроенных чувствах, кто-то предложил посетить центральную дискотеку «Мамалунию». Она открыла нам свои двери, но всё кончилось почти ничем, если не считать того, что мы втроём, одетые в стиле «Harley Davidson», согнали всю местную молодежь с центрального пятачка на танцполе и глумились, пока не надоело. Пожалуй, мы сильно выделялись, и для девушек – в лучшую сторону, но ни они, ни мы не в состоянии оказались переступить какой-то порог, когда они вдруг понимали, что мы русские. Забава повторялась несколько раз, до тех пор, пока я лично не начал путаться в притирающихся всё ближе и ближе, почти одинаково одетых брюнетках, с длинными, прямыми волосами, со странно привлекающими к себе носиками греческого профиля, большими тёмными глазами, в очень коротких юбках (скорее, поясах) и высоких сапогах на больших шпильках. Выпитый алкоголь и взмокшие от танцев липкие волосы, размешивающая всю эту прелесть, увлекающая музыка и, в конечном итоге, бесцельность происходящего выгнали нас на свежий воздух, тем более что началось, оказывается, принятое здесь второе действие под национальные мотивы, вообще никак не вмещающееся в наш славянский менталитет.

Было принято решение, большинством голосов – три к нолю – посетить следующую дискотеку. Душа не просила, а требовала взрыва, хотя достаточно просто позвонить по номеру телефона, и скучающие знакомые «феи», представляющие Украину, Белоруссию, Молдавию, осветили бы собой любой выбор.

Следующая дискотека повторила героизм поглощения алкоголя, но, кажется, я покинул своих друзей ближе к полуночи в сопровождении двух ярких и молодых представительниц Голландии с явно выигрышными и более стройными формами, которые среди местных представительниц выделялись своими светлыми волосами, высоким ростом и более спортивными формами тела. Обнаружил я себя на другой день непонятно в какой стороне Афин, спящий один на огромной кровати. Как ни странно, голова не болела, да и вообще ничего не испытывало неудобств. Поискав глазами, вещи обнаружить не удалось, зато явно слышалось шуршание душа. Шум утих, и мой взгляд наткнулся на вошедшую молодую особу, сверкающую капельками ещё не высохшей воды на плотно сбитом стройном теле, очень привлекательную во всех отношениях. Она начала очень экспрессивно говорить, улыбаясь и ластясь. Я ничего не понимал, не зная языка, и помнил всё происходящее ночью лишь урывками, но, судя по всему, вёл себя очень даже прилично.

Размышляя, в какую историю я влип, приготовил похмельный коктейль из томатного сока, водки и яичного желтка, посыпав солью и перцем, предложил ей и выпил сам. Одежда моя нашлась там, где я ее и оставил, мысли собрались в стройную цепочку. Зажав в руке протянутый ею номер телефона и, наверное, адрес, я отказался от ключа к входной двери и мы вышли на улицу, о чём-то увлечённо беседуя – она говорила, я молча, не понимая ни слова, допивая свой коктейль. Очаровательная девушка, чарующая ночь и успокоенная ненадолго жажда…

Саня смеялся и говорил, что я могу неплохо заработать со своей внешностью, кто-то третий, зная о его похождениях, предложил нам обоим, шутки ради, прикинуться «жигало». Это, наверное, было бы весело, но невозможно. На предложение я ответил, что, может, проще было бы позвонить на оставленный номер телефона и договориться о новой встрече – зачем «жигалить», когда можно «зажечь»?

Я стоял на Акрополе и смотрел на открывающийся вид, лежащий у стоп древнего памятника. Нравилось всё – и остатки разрушенного зодчества, и маленькие домики с терракотовыми крышами, и заросшие холмы, спускающиеся к морю. Представляя себя на спине большой черепахи, медленно двигающейся за этими возвышенностями, здесь хотелось остаться надолго, может навсегда. На моей памяти было всего ещё два таких места – наверное, немного, но тем они и ценнее.

Второе я посетил через несколько месяцев – вулканическое плато перед самым пиком заснувшего вулкана Тейда на острове Санта Круз де Тенерифе. С одной стороны оно окружено стеной зубцов, забравшись на которые можно обозреть всю безграничность океана, если, конечно, взгляд не упрётся в плывущие у самых ног облака.

Третьим местом станет приобретённая земля в местечке Спас-Дёминск под постройку деревянного дома и маленькую усадебку в Калужской губернии. Оно находилось на высоченном холме, даже выше верхушек здоровенных елей в лесу, начинающемся у среднего размера пруда, который появился впоследствии и моими стараниями в том числе. С большого балкона открывался вид на небо до самого горизонта, так что можно было встречать просыпающееся солнце.

В подобных местах ощутимо, до мурашек, осознаешь мощь и совершенство природы и её Создателя, ни разу нигде не повторяющегося ни красками, ни видом, ни бесконечностью замыслов, творящего, кажется, лишь для того, чтоб показать безграничность своих возможностей, а часто и отрезвить возомнившего о себе, как о венце сущности, человека.

Здесь не только заметно течение времени, но и его «временность», как категории непостоянной и имеющей значение лишь для всего, что имеет начало, а значит – и конец.

* * *

Мне полюбилось сюда приезжать, и два или три раза в неделю, покупая билет и кивая уже узнающему меня греку-контролёру, я весело и восторженно, будто в ожидании чего-то детского, взбирался по длиннющей мраморной лестнице, знавшей стопы стольких великих людей, по сравнению с которыми современность меркнет.

Стоило подняться наверх, и мысли уносились вслед за облаками, спешащими за мягким морским ветром. Вся окружающая меня суета казалась малозначительной и ненужной, я понимал свою ничтожность и сиюминутность в масштабе вечности, задумываясь над тем, что останется после, если останется вообще.

Задавая сам себе вопрос: «Кто ты «Солдат»?», – ничего не находил в ответ, кроме как – «Солдат!»

Что я сделал в своей жизни из того, что будет заметно отсюда? Ничего. А что смогу сделать? Всё казалось никчёмным, и никому, кроме меня, а зачастую и мне, не нужным. Но потому и тянуло сюда, чтобы увидеть и рассмотреть, чтобы переоценить и запомнить. Смысл появлялся, и жизнь ценилась ещё больше, но «дыша» по-другому, не через раз, не по чьей-то прихоти или указке, но полной грудью и на полном ходу. Я уходил с избытком в лёгких воздуха истории, тщательно рассматривая каждый кусочек попадающегося камня, удивляясь восторженно, заряженный уверенностью в том, что когда-нибудь жизнь откроет перед мною ворота другой, какой-то новой жизни, пусть и будет это не сейчас, и дорога к ней, скорее всего, станет длинной и нелёгкой.

Сейчас, уже после того, как всё поменялось, и не один раз, я пишу эти строки в надежде поставить точку на прошлом и попытаться создать надёжный плацдарм для грядущего, основывая его не как раньше, на лжи себе о самом себе, прошлом, и необоснованных надеждах на будущее, но на правде, какая бы печальная, горькая и страшная она ни была…

Не в первый раз всё начинается с белого листа. Сегодня из заключения я наблюдаю течение времени, ведущего к окончанию существования каждого из нас, из места, где никто не спешит, хотя бы по той причине, что эти часы, дни, минуты и годы вырваны из жизни каждого, здесь находящегося, и редкий разумный пытается употребить их с пользой, чтобы они не пропали зря. Стоя у решётчатого окна и глядя сквозь него, не хочется вспоминать прошлое, каким бы оно ни было, ни хорошее, ни плохое. Будущее призрачно, хотя и существует понимание его благополучия, все силы устремляешь на день сегодняшний ради завтрашнего, но всё же учитывая, что прошлое – лучший подарок будущему.

* * *

Уже началась зима. Ради развлечения, хотя это осталось известно только двоим, к «Осе» прилетел человек, ни мне, ни Саше не знакомый – полковник ФСБ, который привёз в подарок Сергею женщину явно самой древней профессии, и не подумайте, что журналиста. Правда, несколько на свой экстравагантный вкус – с горящими глазами, всегда в новой шляпке, вуали и часто в высоких, до локтей, перчатках. Фланировала она между нами, безошибочно, как мотылёк, выбирая место выгодно падающего света, выделявшего всё необходимое, действующее на мужское начало, при этом всегда видя всех, а главное – слыша. Меня она не привлекала, что немного её злило, хотя чувство это было наиграно, и сквозь него просвечивалась мягкая благодарность, так как оплаченные слишком хорошо обязанности, куда, как кажется, входило обслуживание и всех желающих её мужчин, несколько тяготили, и не только её тело.

Полковник рассказывал занятные вещи, периодически уединялся то с Буториным, то с телефоном, то с мадам, а потом и вовсе исчез, оставив нам свой бесценный «подарок», который, заходя ко мне в тогда ещё номер, снимаемый в гостинице, спрашивал разрешения просто посидеть и перевести дух, и впоследствии тоже растворившийся, оставив, в виде напоминания о себе, пару перчаток с высоким раструбом, причём на одну руку, и ленточку от шляпки.

Я не спрашивал, кем был этот мужчина и «координатором» чего именно, как отозвался о нём один из его постоянных собеседников в разговоре с «Культиком».

Более ценным подарком были десяток книг, которые привезла эта загадочная парочка. Они проглатывались с удивительной быстротой и доставляли удовольствие большее, нежели все фильмы и передачи, ранее здесь просмотренные – хороша ложка к обеду.

Одной из книг была тоненькая биография Александра Македонского, увлёкшая меня тогда и ставшая буквально страстью на добрые полтора десятка лет. Я искал и читал всё, что касалось великого полководца и незаурядного человека, его окружения или просто того времени, а «История эллинизма» в двух томах Дройзена стала любимой и направляющей на этом поприще. Всё окончилось идеей, а в конце – выплеском накопившегося в поэме на 100 страниц, так никому из ныне живущих на суд и не представленной. То время, которое я на это потратил, доставило мне огромное удовольствие и азарт – никогда не думал, что подобная страсть присуща людям не пишущим и вообще не соответствующих их занятиям.

Интересное замечание: сам процесс написания расставляет по местам факты и упорядочивает работу мозга, делая более приятным язык общения, упрощает составление слов в фразы, несущие в своей минимальности грандиозную суть.

В своё время я осознал, что какую-то часть истории Греции знаю довольно неплохо, а вот провалы в изучении истории государства Российского грандиозны, и это был не недостаток, а безобразие. Поэтому начал с «Историю России» Татищева, с переключением на Карамзина, Костомарова, Соловьёва, Ключевского, Данилевского, Павленко, Валишевского, Скрынникова, Тарле, Гумилева и других столпов исторической науки, писавших и изучавших уже пласты временные и эпохальные. Но позднее более интересным мне показалось познание истории через биографии людей, сыгравших видную роль в становления государства – от великих князей и царей до выдающихся министров и людей искусства. Очень полюбились мемуары и воспоминания. Чтение, на мой взгляд, даже не как источник знаний, а занятие вообще – прекрасное и удивительное спасение от любых нервных потрясений и печалей, а такая небыстрая, вдумчивая манера чтения, какая сложилась у меня, позволяет наслаждаться каждой прочитанной строчкой, если, конечно, стиль и содержание позволяют.

Эту привычку я приобрёл ещё в военном училище, где усилиями одной барышни, работавшей в библиотеке, полюбил Ф. М. Достоевского, и так в него углубился, что осилил все его собрание сочинений в, кажется, тридцати двух томах, включая и тома писем. Если не читать Фёдора Михайловича внимательно, то можно не читать вообще. Кстати, после него я перестал брать по абонементам беллетристику совсем, отдавая предпочтение публицистике и мемуарному жанру. Правда, был пробел в чтении в несколько лет из-за неспокойности и утрамбованной жизни из-за известных событий. Попав же в тюрьму, я открыл для себя В. В. Крестовского, С. Т. Цвейга, Эфрайма Севвелу, Л. Улицкую, Константина Симонова, Умберто Эко, И. Шмелёва, С. Булгакова, П. Флоренского, Нилуса – весь список не перечесть, хотя Ф. М. Достоевский так и остался недосягаем.

По-прежнему увлекаясь историей и воспоминаниями, с которыми не может состязаться ничто придуманное, я думал о своей судьбе, глядя на ее, уже, как бы, со стороны, предполагая пожизненное заключение. Прежнее, многое прочтенное, было не менее гениальным, появившееся время и попытка охватить все, в желании найти ответы на мучившие вопросы, всегда наводят на «земли», бывшие до этого «терра инкогнито» (земля неведомая»). Отдельной темой стала православная литература, показавшая непоследовательность философии и психологии как наук, применимых к самому себе. Именно в них мне показалась перспектива моих будущих интересов.

* * *

«Ося» уехал, уехал ненадолго и «Валерьяныч», и наступила привычная пора одиночества, но с приятной разницей, заключавшейся в уйме свободного времени. Посещая один и тот же ресторанчик, заказывая одно и тоже с редкими и предсказуемыми переменами, приходилось привыкать к местному своеобразию. Чай, к которому мы привыкли с детства, там не подавали, зато я привык к хорошему кофе в мизерных чашечках, к которому официант обязательно приносил стаканчик с ледяной водой – вкус и ощущения неповторимые.

Полюбившееся мне место в центре Афин – Акрополь, – посещал уже регулярно, параллельно наблюдая за бережно ведущимися работами по его восстановлению и очистке, параллельно посещая продавца книг и разной мелкой всячины, который нашёл во мне благодарного покупателя, но купленное я так и не успел до конца дочитать.

Готовые документы толкали к действию, на руках был билет на Канары, где ждал Андрей Пылёв, уже обжившийся на своей новой вилле. Вернулся Солоник, мы сделали дневной прощальный объезд всех злачных мест, на следующий день устроив поездку на «Обжорку»[59] с окончанием банкета в садике снимаемой виллы. Пикничок оказался дымным, но приятным, «Метакса» с сигарой – затяжными. Вечер никак не заканчивался, в конце прорвавшись откровенностями. Как и я, он хотел спокойной жизни, но если ваш покорный слуга к ней стремился, «убирая» даже своих начальников, а добившись, довольствовался, то он понимал, что для него причина невозможности – прежде всего, в нём самом, а точнее – в неспособности отказаться от прошлого и начать всё снова, с чистого листа. Ему нужно было признание и общение, а семья в его понимание была болотом. Семейный очаг и друзей заменили тусовки и «братва», что, в конечном итоге, и погубило его, упразднив все шансы на выживание. Как ни смешно, но моя точка зрения и мои чувства вкупе с жаждой семейности, тоже не позволили избежать кары, но пока этого мира, дав возможность и время подумать о Том.

Приняв приличную дозу «на грудь», и выпив уже неоднократно на брудершафт, мы, уже совсем на грани «кривых сабелек», пообещали друг другу, на случай образовавшегося противостояния наших «бригад», либо не стрелять друг в друга, либо… устроить всё так, чтобы родственники имели возможность похоронить тела. Наивно и непривычно звучит, но что только не бывает в компании людей, привыкших существовать, балансируя между жизнью и смертью. Это был единственный раз, когда я заснул там же, где выпивал, благо – при наличии спального места. После окажется, что возможность встретиться под стволами друг друга была, и, в конце концов, я и мои люди стали, отчасти, виновниками его смерти. Обещание я сдержал, и что можно было, сделал. Он был похоронен, хоть и не на родной земле, но в присутствии матери.

Его жизнь закончилась в 36 лет, в день празднования моего 30-летнего юбилея, который был испорчен шестичасовыми телефонными переговорами, предтеча, содержание и смысл которых могли бы составить отдельный, интереснейший том. Это захватывающая история и кровавая драма, речь о которой ещё впереди, правда, вкратце.

Похищение

«Встреча с роковой женщиной – это, как встреча с паровозом, только больнее!»

(из тюремных дневников автора)

Проживание моё в Элладе, естественно, усугублялось тем, что в это время в Москве женщина, захватившая моё сердце, всё ближе подвигалась к моменту, который не оставлял никакой надежды на развязку в мою пользу.

На какой-то миг мне показалось, что я должен уступить чужому счастью, но потом на уровне интуитивном понял, что там ни с одной, ни с другой стороны истинных чувств нет. Но и я, в свою очередь, должен был убедить себя, что если возвращу всё вспять, то навсегда, а не ради бурного порыва или жадности. То есть необходимо было сделать выбор между женой и моим мальчиком, и любимой женщиной, которой я пока, кроме комфорта, жизни с приличным достатком, своих чувств и себя, предложить ничего не мог. Ни о свадьбе (за кого она могла выйти, если мои документы менялись с частотой смены времён года, а то и чаще), ни о ребёнке, которого я сам хотел и желал, не могло быть и речи. Для кого-то это много, для иных – ничего. Но все соображения перевешивало знание о человеке, который её обхаживал, как о человеке непостоянном, даже в период увлечённости ею посещавшим все мыслимые бордели и бани. Со всеми выходящими отсюда последствиями. Далее, я совершенно чётко понимал, что отношения между нашими группировками натянутые, и, рано или поздно, скорее всего, именно мне поставят задачу за ним охотиться. Полбеды, если мне, иначе её обязательно заденут.

Тем временем, мы с супругой и нашим сыном уже вторую неделю окучивали своими телами Канарские острова, валяясь под палящим солнцем. Не могу сказать, что я был в восторге, хотя отсутствие работы и напряжения от неё влияло благотворно. Очень нервировал высокий уровень сердечных переживаний. Я не мог смотреть в глаза Ольге, было стыдно перед сыном, но какая-то непреодолимая сила раз от разу нашёптывала алгоритм к нашей разлуке. Единственный плюс для них, который явно горел зелёным цветом, заключался в одном из правил безопасности – чем дальше от меня, тем спокойнее, но это утешение вряд ли хоть на йоту облегчило бы состояние оставленной женщины, пусть и с квартирой, и с достаточным содержанием.

В разговорах с Москвой уже пробегала искорка напряжённости и недопонимания в отношении готовящейся свадьбы, что подталкивало к принятию кардинальных решений и действий. Семья уехала в столицу, мне же появляться там, по настоянию наших «главшпанов», было запрещено. За несколько дней, чтобы уменьшить траты, взял в аренду джипик с открытым верхом и снял квартиру в доме у самого океана, но не в курортном месте (хотя любая точка на этом острове – курорт). Это меня устраивало больше, и стало после постоянным правилом, исключавшим любые случайные встречи, шансы на которые не только были высоки, но и постоянно подтверждались. Ведь отдыхать ездят все, причем обычно посещают одни и те же места, во всяком случае – так было тогда.

И вдруг случилось неожиданное – мой «светлый ангел, забытый на земле», пропал, и через её подругу я узнал, что Новый год она будет встречать на модном горнолыжном курорте. Время принятия решения наступило, но действовать нужно было осторожно: во-первых, чтобы не вызвать преждевременное противостояние группировок, во-вторых, чтобы как можно корректнее нарушить запрет на нежелательный въезд в Россию.

Как назло, братья были тоже на острове, и одна из почти ежедневных бесед с Андреем коснулась этой темы, и не в самом лучшем плане, а именно – девушка представляет некоторую опасность, чем я не преминул воспользоваться, пообещав всё исправить, а создавшееся положение объяснил тяжестью выбора, ведь я не мог в своём положении иметь две семьи – и одна-то была роскошью непозволительной.

Я не ошибся, выбрав подчинение Андрею: во-первых, необходимость моих действий не оспаривалась, а во-вторых, обоюдное доверие было почти полным, хотя бы потому, что я бесконечно много сделал за последний год для безопасности «братьев» и водворения их на престол.

Первый же разговор показал, что чудо-меры могут сделать меня счастливым человеком, и я экстренно вылетел на следующий день. Прямого рейса не было, и ночь я провёл в аэропорту Франкфурта – это был очень нелёгкий марафон, с высоким нервным напряжением и психологической перенагрузкой. Нервы были на пределе, и прежде всего, из-за боязни опоздать или сделать какой-нибудь неверный шаг. Насчет последнего я к утру успокоился, но гнетущее чувство возможной потери и последствия, могущие развиваться непредсказуемым образом, не смогли развеяться даже полётом с футбольной командой «Диной», ставшей чемпионом Европы по мини-футболу, весело празднующей своё достижение вместе со всеми находящимися в самолёте. С их вратарём, Олегом Денисовым, мы когда-то делили одну команду, как и с Александром Мостовым, а сегодня я смотрел на их счастливые лица, взбодренные шипучим напитком, и пытался радоваться вместе, но в конце концов предпочёл найти уединённый уголок и остаться там наедине со своими мыслями. Впрочем, стараясь не попадать на глаза Олегу, избегая встреч с ним, заранее понимая, что желательное в другое время общение сегодня будет не к месту, да и вряд ли кто узнал бы меня сегодняшнего.

Со времени последней нашей встречи, года два-три назад, когда мы, уже «старички», собирались попинать мяч ради часа воспоминаний о прошлом и лёгкого разговора за кружкой пива, я несколько изменился, отрастив длинную, густую копну волос, а сейчас ещё и аккуратную испанскую бородку с коротко постриженными усами. Одежда моя представляла собой, отблёскивающую свежей кожей, байкерскую форму «Harley-Davidson», в сапогах с головами кобр на носках и длинным плащом, довершающим образ. В руках или, когда пытался заснуть, на голове появлялась огромная широкополая шляпа, закрывающая лицо, – словом, я предпочёл остаться инкогнито. Часть бывшей команды из тех детских лет поддерживала тёплые, тесные отношения, не меркантильные, но душевные. Как раз трое из них и были моими сегодняшними друзьями.

И вот Москва и мой друг – мы, все приятели и даже его жена, называли его «Доктором». Нетрудно догадаться – он был действительно врачом, настоящим и хорошим хирургом, как, впрочем, и хорошим отзывчивым человеком, настолько «человеком», что второго такого и не вспомню. Я заранее договорился с ним о встрече, и через несколько часов мы ехали уже втроём, третьей была она – та, ради которой я и приехал. Причём встретиться я хотел и со своими ребятами, но решил предварительно проверить, стоит ли сразу заходить в ресторан «Пятерочка».

Мой старый преданный человек, работающий там, предупредил о подозрительности нескольких клиентов и предположил некоторую опасность, которая вскоре подтвердилась. Все предыдущие затраты, и так с лихвой оправдывающиеся безопасностью предыдущих встреч, сегодня окупились сполна. Моих товарищей задержали, хоть и отпустили на следующий день, задав им несколько вопросов о моей личности, явно вытекающих из кем-то слитой информации. То ли это было частью старых Гришиных допросов, то ли появился кто-то новый, а возможно, это дул ветер ещё от гибели моего шурина – ведь тогда какой-то массив фактов против меня собрать удалось, но весь он был неконкретен и не содержал ничего действительно криминального. Правда, как-то «покупатель» осторожно обмолвился о появлении в «профсоюзе» «мерцающего» «крота», некоего «Тихого», но кто это, я так и не понял, по всей видимости, так и не пересекшись с ним.

Человек, допрашивающий моих друзей был, тогда еще никому не известный, капитан Трушкин… Запомните эту фамилию – ибо она еще не раз появится на страницах повествовании моей жизни.

Ответов на вопросы в отделении милиции не получили, поскольку их не было в принципе, и все остались при своём. Я же, благополучно миновав засаду и ничего не объясняя «Доктору», попросил его отвезти нас, с «чужой» невестой, ибо предложение ей было сделано и даже начата какая-то предсвадебная суета, в заранее снятую мною квартиру. Я попросил ее проводить меня, заехав к ней домой, обрушившись как снег на голову, с двумя огромными букетами роз, для мамы и для нее, сразу из аэропорта. Она согласилась, с условием, что вернется сегодня домой. Но намерения поменялись, как только мы пересекли порог квартиры. Наши взгляды не отводились друг от друга до утра, а губы либо что-то говорили, либо встречались в долгих поцелуях…

* * *

Первые утренние лучи зимнего солнца пробивались через тюлевую занавеску, царапая по не желающим открываться глазам. По белоснежной наволочке медленно стекали вьющиеся светлые кудри, спадающие ко мне, как маленький водопад. Я вдыхал еле уловимый запах, и не хотел выдыхать. В них не было пышной густоты, но, отливавшие насыщенным золотом, они затмевали богатство всего мира. Тоска по этой женщине в измотавшейся неприкаянной душе, ушедшей далеко от многого человеческого, пусть и банального, свербила, отзываясь по всему телу. Всё моё естество тянулось к ней, хотя и опасаясь помешать тихому спокойному дыханию и нарушить грациозность позы, пусть и еле определявшейся через тяжёлое одеяло, но чувственной и пластичной. Чуть приоткрытые губы – ловушка для взгляда и магнит для поцелуя.

Глядя на неё, я уже понимал, что не смогу отдать её никому и никогда, а остальное вообще перестало волновать и существовать. Перестав быть прежним – «без страха и упрёка», обретя тем самым видимую слабинку, я потихоньку начал отделяться от семьи, периодически возвращаясь по долгу и по привычке, ещё некоторое время совершенно не в состоянии понять, как уладить в этой ситуации проблему одновременного существования в моей жизни двух семей.

Две недели мы наслаждались тем, что я не мог позволить ни ей, ни себе несколько лет до этого момента в таком количестве и на постоянной основе, первый раз никуда не спеша и не убегая, чтобы вернуться на разорванные отрезки коротких встреч. Я представлял это ей, как прощальный бал перед нашим расставанием и её свадьбой, а видя в её глазах желание навсегда оставаться здесь, именно в этих днях, тихонько пытался завести разговор о нашем воссоединении. Но там был хотя бы брачный союз, а со мной? Я понимал, что при равных предложениях все 100 % успеха у меня, но пообещать заведомую ложь (а её был и так воз и маленькая тележка) любимому человеку был не в силах. Другое дело – поставить перед фактом, но красиво и романтично. От меня ждали поступка, и мне ничего не оставалось, кроме импровизации. Повторюсь: лучшая импровизация именно та, которую готовишь заранее.

Раздобыв её загранпаспорт, через турагентство поставил визу в Испанию, купил билеты – конечно же, на Канары, где была снята квартира, дом ещё только оформлялся, а джип «Wrangler» стоял на стоянке перед аэропортом. Договорившись с Андреем Пылевым о помощи, выраженной в физическом присутствии двух парней (дюжих молодцов, по центнеру с лишним весом, с добродушными лицами, широкими мощными челюстями и взглядами со снежною пылью), которые должны были довести нас до «Шарика» (Шеремеьево-2) и далее в точности выполнить все мои резолюции, касающиеся в основном возможных непредсказуемых нюансов в здании аэропорта. Когда всё было готово, я предложил ни о чём не подозревающей, «воплощающейся мечте» проводить меня напоследок перед расставанием. Я не знал, как на это отреагирует её кавалер, и даже не предполагал последствий и, тем более, реакции на это братьев. Меня это не волновало, я чувствовал в себе столько сил и правоты, что был уверен – справлюсь со всем.

Фотография на фоне отеля «Бае Дельдюи» на острове Тенериф…, того, самого счастливого, периода.

Пока ехали до аэропорта, я разыгрывал прощание и сожаление – печаль окружала нас, и мы оба надеялись на чудо. Аура, окружавшая нас, казалось, цепляла и здоровяков Дмитрия с Эдуардом, действуя эмоционально-романтически – расслабляющим эликсиром, не хватало только слёз! Так просто я сдаваться не собирался, и, если гора не идёт к Магомету, то Магомет перенесёт её туда, куда нужно (прошу прощения за вольную трактовку).

Заполнив все бумаги, тайно и за неё, к тому же всё, чем она обладала – дамская сумочка с макияжным набором, записной книжкой и мобильным телефоном. Уже попрощавшись, я, как бы невзначай, наивно предложил ей проводить меня до зоны свободной торговли, а если получится, то до самого самолёта – всё-таки до рейса ещё два часа. Явно желая продлить прощание, она согласилась, да и улыбчивые парни, стоя стеной, поддакивали, обещая устроить всё, что только возможно. Всё прошло гладко, и мы уже пили кофе, почти заграницей, в кафе «Irish house», уже почти взявшись за руки, чтобы идти сквозь пелену необычного и далеко не лёгкого времени, ожидающего нас в непрозрачном будущем.

Всё стало очевидным после объявления номера рейса и предложения последовать на посадку. Мы уже неплохо знали друг друга, и она безошибочно поняла, споткнувшись о мой взгляд, бывший ещё секунду назад грустным и вдруг ставший, наверное, жёстким и решительным и, по всей видимости, не оставлявший места ни шуткам, ни объяснениям. На её: «Ну так же нельзя, у меня есть обязанности!!!», я ответил: «А по-другому невозможно», – и, буквально на руках, пронёс последние метры. Очень стараясь в ближайшее время не давать ей сосредоточиться, параллельно предпринимал всё, чтобы успокоить её расшатанные нервы.

Слёзы текли рекой, а благодатные темы представлялись сами собой. Растягивая объяснения, как мы решим проблемы с её молодым человеком, мамой, работой, учёбой, отсутствием зубной щётки и запасного комплекта нижнего белья – кстати, смешно, когда последнее было представлено в виде неразрешимых проблем, что даже немного разбавило гнетущую обстановку. Благодаря всем этим рассуждениям и попыткам «откусить» мне голову – как прекрасны женщины в гневе! – семь часов полёта и мучений пролетели незаметно, но оставили своей незаметностью широченный рубец на сердце и в памяти. Он, правда, излечился в момент первого глотка жаркого и чуть влажного островного воздуха – воистину, тот день был не только переломным в судьбе двух любящих друг друга людей, но днём перемены настроений, впечатлений и взрывов эмоций.

Когда мы сели в роскошный, по тогдашним московским меркам, джип с открытым верхом и приехали уже ко всему готовому, настроение поменялось в лучшую сторону, пусть даже и ненадолго – ведь тяжёлые мысли всегда найдут брешь для того, чтобы просочиться в любую, даже хорошо защищённую нервную систему. Многое было ещё впереди. И завтрашний день был не менее трудным, чем сегодняшний, но его можно было разбавить ресторанами, покупками, поездками и всем, что способствует объяснению между людьми, а также отказом от свадьбы и, я бы сказал, не вхождением, а влетанием в новую жизнь. Все оставленное и потерянное в заснеженной столице переживалось ей урывками, промежутки между которыми я старательно разбавлял нежной близостью в уединении друг с другом. Это была новая стайерская дистанция – небольшое сражение, где не должно остаться побеждённого или проигравшего, несмотря на использование при каждом выстреле только главного, самого крупного калибра. В эти дни мелочей не было!

Конечно, осадок останется. Ирина всегда носила кольцо «Trinity» от «Cartier», подаренное экс-женихом, что было хотя и не очень приятно, о чём она хорошо знала, но все же самым маленьким наказанием, и осталось, со временем, единственной иголкой от того времени. Эту женщину пришлось завоёвывать, преодолевая выстроенную стену из сомнений и недоверий, но всегда появлялась созданная новая, и всегда я понимал, что конечность победы зависит только от официального моего положения, которое, как оказалось, грозило появиться лишь после моего ареста. Мы так и не научились до конца избегать преткновений, что порождало изредка острые моменты, когда сдержаться было невозможно, и происходил секундный, неконтролируемый всплеск, из-за пары-тройки которых мне до сих пор неудобно. Но никто не совершенен.

Пока я не знал, как поступить с её женихом, и поэтому решил немножко отпустить ситуацию, дабы найти, за что зацепиться, когда это «что-то» проявится, а потому дал ей возможность попробовать определиться самой. Как только в голову пришла эта мысль, сразу же остановил машину, и мы заняли столик в только что открывшемся кафе, заказав по бокалу местного вкуснейшего светлого пива. Подробно объяснив, чего я хочу, и якобы отдав всё в её руки, протянул телефон и вышел. Гулял, если так можно сказать, минут сорок, уповая на что-то великое и правильно организованное, а когда вернулся, застал несколько растерянную улыбку на её лице. Всегда считал, что в подобных ситуациях последнее слово должно оставаться за женщиной, чтобы не насиловать её дух всю оставшуюся жизнь. Сейчас подумал, что это не всегда лёгкая задача. Сам подобную решал года полтора. Не знаю, как она справилась, думаю, окончательное решение пришло позже, сейчас же увидел, что мои шансы просто взвешенно увеличились, правда, таким образом, что обычное терпение и настойчивость в течении непродолжительного времени точно приведут к желаемому результату. Прямо сразу начал «засучивать рукава» и пользоваться явным преимуществом, имея выигрыш в непосредственной близости к объекту желаний. И плевать мне было на свой имидж и на свою жизнь. Этот месяц, каждую минуту которого я буду усиленно бороться за каждую десятую долю следующего процента, и станет определяющим в наших жизнях, пусть даже этому, в своё время, и придёт конец.

Бродя по магазинам, выискивая одежду и другие нужные для жизни причиндалы, вкушая на берегу океана готовившуюся в местных ресторанчиках пищу, купаясь в безграничных океанских просторах, омывающих остров, загорая, каждый из нас отдавал себе отчёт и чувствовал то же самое в другом – так хорошо, как рядом с этим человеком, не было ни с кем и никогда. Поездки на Тейду, в кактусовый парк, зоопарки, на север острова, где можно было высмотреть хоть какие-то «древности», к которым нас обоих тянуло, и побродить по ним… Море её фотографий, фанатично деланных мною и раскиданных, где попало, по всей квартире, ежедневно пополнялось всё новыми и новыми… Не было скучно, но не было и спокойно.

Я никогда так не ухаживал ни за кем, и никто так не ухаживал за ней, но дело не в этом, а в том, чтобы понимать, что нужно именно сейчас женщине. Мои интуитивные усилия попадали в цель, хоть иногда и были более мощными, чем требовалось. В столицу мы вернулись в явном гражданском браке, живя с тех пор вместе до известного времени.

Понимая, что шансов нет, её молодой человек благоразумно не стал предпринимать никаких шагов, но отомстил много позже, уже будучи в заключении, подсказав ищущим меня оперативникам, через кого можно на меня выйти…

Странно, он видел меня лишь один раз, однако, заглянув в мои глаза, отчётливо увидел проходящую мимо, предназначенную именно ему, смерть. Это было через некоторое время, после похищения его невесты из под венца, в Риме, куда я приехал с указанием убить его. Он не мог знать, что я, идущий ему навстречу, и человек, несколько месяцев назад, укравший у него счастье, один и тот же человек, а значит, помогая милиционерам он отомстил ей, поскольку лично меня не знал, предполагая во мне одного из старших «медведковских».

А ведь я мог предотвратить это одним ударом стилета в сердце или шею, и тогдашняя, якобы случайная, встреча на римской улице «Виа Венетто» могла стать для него последней, а для меня – моей гарантией от ареста. Но, что сделано, то сделано, о том решении я не жалею, хоть оно и продлило ему жизнь на несколько лет, и те в заключении, где и закончилась его жизнь – в петле, на тюремной решётке.

Хотя признаюсь честно, что в эту историю с его рассказом обо мне милиции я верю только отчасти, ведь ещё три человека, когда-то близкие ко мне, тоже могли это сделать, и им было, ради чего – они могли обменять эту информацию на свою свободу. Мне это не особо интересно, тем более ни у кого из них не то что полной информации, а хотя бы более-менее стоящих сведений не было. К тому же я никогда никому не мстил, и привычек своих менять не собираюсь…

В следующей нашей с ней поездке, которая была подарком на 8 марта, три дня были проведены в Мадриде, в гостинице «Ритц». Мы катались по городу в длинном лимузине со всезнающим гидом, не только показывающим и интересно повествующим о всех красотах и достопримечательностях, но и познакомившим нас с кулинарией и сувенирной торговлей национального окраса. Мы побывали в Толедо, узнали все тайны и особенности Толедского и Мадридского дворов, Мавританские страсти и в очередной раз поняли, что жар поцелуев и крепость объятий не зависит от места пребывания и величины кровати… Было весело и интересно.

Тогда, в первый день пребывания, сразу по приезду, нас поразил поздний обед в ресторане этого отеля. Но не столько поздним временем, хотя проходил он уже после закрытия, сколько своей помпезной эксклюзивностью, направленной только на нашу пару, после ухода последнего посетителя, когда и началось всё представление – а-ля банкета Лапши для своей возлюбленной в фильме «Однажды в Америке». Вся поразительность фешенебельности старого зала, переливающегося вычурностью отделки и отблесками огней свечей в зеркалах, позолоченных узорах и начищенных до блеска столовых приборов, вышколенностью и, соответственной предприимчивостью, официантов, откуда-то, хоть и под закрытие, взявшиеся заказанные нами деликатесы, обслуживание сразу тремя, а то и пятью «камарилье», как их здесь принято называть, непринуждённая живая музыка, приглушённый свет, и только мы вдвоём – всё это нас «убило» наповал, оставив непревзойденное и никогда не виданное ощущение на всю жизнь. Разумеется, по завершении банкета я расстался с обещанными заранее чаевыми в несколько сот долларов, совершенно не жалея о потраченных деньгах.

Следом нас ждал манящий Тенериф, где нам еле хватило захваченных денег. Первая встреча с Андреем началась расспросами об отношениях моей дамы с её бывшим и со мной. Я сделал замечание о некорректности вопросов, на что получил ответ примерно следующего содержания: «Какая там корректность, когда жизнь на волоске?». Речь шла о её жизни, – полагаю, из-за ошибочных предположений об опасности информации, которой она владела, поскольку, на самом деле, эта информация равнялась нолю. Что я и попытался донести до Андрея, объяснив, что она обладает лишь моим описанием, и пообещав разобраться самостоятельно во всём, если ситуация выйдет из-под моего контроля. Разобраться – значит уничтожить источник опасности. Сурово, но таких слов ждали, и они были мною произнесены. Правда, закончились они убедительным предупреждением, что за неё убью любого, а потом каждого следующего, кто будет этим недоволен, и не дай Бог, с ней что-либо произойдёт, пусть даже случайно! Кажется, старшему брату пришлось попотеть, а мне понервничать не один месяц, чтобы доказать необходимость оставить её в покое и, вообще – забыть о её существовании. Но за это, в виде компенсации, я должен был в ближайшее время совершить зарубежную поездку, направление которой мне сразу не сообщили, как, впрочем, и её цели. Но…

Откуда дул ветер при постановке этой новой задачи, я осознал позже, встретившись в Риме, ради окончания жизни Андрея «Курганского», с «Осей», спросившим меня, улыбаясь, о здоровье моей возлюбленной.

Первая поездка, оказавшаяся не единственной, была в Париж, город, к тому времени для меня уже знакомый, куда мы отправились вместе с Алексеем Кондратьевым («Кондрат» – человек Олега Пылева, занимавшийся сугубо устранениями целей, указанных шефом), тем самым, который убил моего хорошего знакомого – Юру Лукьянчикова. К тому времени, правда, я ещё этого не знал, а если честно, то вряд ли что предпринял бы, даже узнав – ведь, в сущности, Лёха передо мной ни в чём виноват не был, а Гриша уже за всё ответил.

Первую неделю мы наслаждались, не получая никакого задания, шляясь по уже знакомым местам. В деньгах он был сильно ограничен, а поездки за границу нашего государства стесняли, и я с удовольствием помог ему в тяге к прекрасному, которая могла остаться так и не удовлетворенной, ограничившись лишь номером в гостинице и кафе напротив. Уехал он через неделю в новом костюме от «Hugo BOSS» в подарок, а также в туфлях, рубашке и паре галстуков, что необычайно поправило его внешний вид, придав еще более презентабельную форму.

Здесь от Алексея я узнал много нового (ведь я не виделся ни с кем уже более трёх лет), а, оказывается, что естественно, многое поменялось. Он боролся с наркозависимостью, усугублённой эпилепсией, был одинок и вся его жизнь состояла из общения с Олегом, его окружением из таких же парней, и ожидания, с дальнейшем выполнением, задач по устранению кого-нибудь где-нибудь. Как и «Мясной», он имел привычку, на всякий случай, дырявить голову тремя-пятью выстрелами, дабы не произошло оплошности, но они случались, ибо были промахи, осечки и выстрелы сначала по корпусу, что повышало шансы жертвы, которая срывалась с места сайгаком и за долю секунды уходила из зоны поражения. От него я узнал, что моего шурина Илью – мужа сестры, ещё при Грише, «отработал» «Мясной», а ещё подробнее мне рассказал об этом сам Юра через несколько месяцев, в офисе «нашего» сервиса на Ленинском, причём представили ему этого человека, как убийцу одного из «наших», которого сами же закопали намедни. Впоследствии Тутылёв (Юра «Мясной») уже не нуждался в объяснении мотивации, так как участвовал и контролировал большинство акций против «своих»…

После отъезда «Кондрата» позвонил Андрей и сообщил название отеля, попросив последить за его постояльцами, при попытке уточнить личность, ответил: «Ты сам увидишь». Выходов в здании было два, пришлось светиться в фойе, упиваясь кофе. Их было двое: Андрей «Курганский» и Александр Черкасов – соучредитель «Арлекино» на Таганке, единственный из его владельцев, на которого странным образом до того времени не было совершено покушения. Двое из его партнёров к тому времени были уже убиты. Правда, сам он через несколько лет чудом остался цел после расстрела Маратом Полянским его «Land Cruisera», стоящего в пробке, в 2000 году. Получив пулю в голову, он остался жив, но потерял охранника.

Настроение наблюдаемых выдавало их бесшабашность и весёлость предполагаемого мероприятия, на которое они уходили. Других задач я не получил. Проконтролировав их выход и посадку в такси, последовать за ними не успел, но узнал номера проживания и фамилию, под которой Колегов прибыл и зарегистрировался, – тоже дорогого стоит! И был таков. Ещё пару дней я делал то же самое, но безрезультатно, и прекратил.

Приехал Андрей Пылёв по каким-то своим делам и мы встретились, отобедав, поболтав как о приятном, так и о делах. Далее он поспешил на встречу с Таранцевым, а я, через пару дней, в Москву…

Следующая поездка, в конце 1996 года, зимой, в Рим, продлилась достаточно долго, около трёх недель, и не только могла, но и должна была увенчаться необходимым результатом, если бы не… По приезду в столицу Италии наслаждался ее исторической насыщенностью и десертной кухней, пока через 4–5 дней не встретился с «Осиным» человеком, который передал несколько приблизительных адресов предположительного появления нужного человека. До этого я протопал пять из семи холмов – столпов великой столицы, посетил Колизей, открытый для посещений, несколько музеев, пинакотеку в Ватикане, в самом Риме – галерею Боргеса, поразился громадности размеров собора Св. Петра, который исследовал вдоль и поперёк, забравшись под самый купол, подивился планировке замка Святого Ангела – крепости, гробницы и даже когда-то тюрьмы. В этой столице античность не только сохранилась, но и ещё, дышала, несмотря на всю свою полуразрушенность, подтверждая звание «Вечного города».

К сожалению, успел я немного, хотя с утра до вечера сбивал свои змеиные «казаки» по булыжникам древних мостовых, передвигаясь только пешком, вышагивая по 15–20 километров в день. Усталости не замечал, лишь насыщение своей любознательности, а вечер приносил другие наслаждения – за чашечками сваренного, каждым кафе или рестораном по своим рецептам, горячего пахучего кофе, с порциями непохожих друг на друга «чизкейков» и «тирамиссу». Если бы эти продукты волшебной кулинарии и ощущения в этом городе можно было перенести на плато Тейды, Акрополь или балкон (на сегодняшний день уже не принадлежащей мне) усадебки в Калужской области, то с удовольствием сделал бы полный вдох и постепенно застыл в мраморную античную статую – от нежелания ни двигаться, ни мыслить, и от осознания своего ничтожного, но всё же участия, в этом великом процессе существования, пусть и заметного сейчас только для меня одного. Нечто похожее на сидящего на Капитолийском холме в Вашингтоне мраморного Авраама Линкольна, но не с пером и деклараций Независимости, а с чашечкой капучино и кусочком тортика… Прошу прощения за иронию, но в написанном есть и доля правдивого ощущения.

Найдя переданные адреса: квартиру недалеко от Ватикана, где, оказывается, иногда жил и «Солоник», а сейчас начал появляться «Курганец» (Андрей Колегов – ведь за его жизнью я и приехал), причём передвигаясь на той же самой машине – пятидверной «Toyota RAV 4» с римскими номерами, спортивный зал на «Виа Венетто» – самый престижный в столице Италии, который пришлось посещать и мне, и ещё пару мест, расположение которых не отложилось в памяти.

Неделю я «лопатил» беговую дорожку, удивляя инструктора, пробегая по 5–10 километров со скоростью 15–16 км/ч, так что он даже заучил фразу на русском языке: «Твои дела хорошо». Я показал ему на большое стекло в метре перед дорожкой, за которым проходило занятие аэробикой, и он, посмотрев на меня, понимающе кивнул – девушки в бикини своей пластикой и растяжкой кому угодно придадут силы и энергию. По три часа, в предполагаемое время появления «клиента», я предавался занятиям, бассейну, парилке и всему, что можно было найти в этом замечательном спортивном клубе. Силы росли, как и выносливость, было бы легче и интересней при наличии боксерской груши, но её здесь не оказалось, так же, как пока и ожидаемого человека. Но всё я же дождался, определив и дни, и часы посещения, и место парковки в подземной стоянке рядом.

Вечером к квартире. Оружие обещали подвезти, пока же в моём распоряжении был только стилет, спрятанный в зонтике – постоянный мой спутник во всех путешествиях, в принципе, должно было хватить и его. Приехал «Ося» с кем-то из своих, будто специально для встречи с этим человеком, что я и проконтролировал. Правда, после этой встречи, возможно, что-то почуяв, «Курганец» съехал с квартиры, но тренажёрный зал посещал с прежней регулярностью. Буторин настаивал на действиях, Пылёв не возражал, да, думаю, он уже и не мог, попав под некую зависимость.

Наконец в очередной раз, дождавшись заезда в подземный гараж машины, зарегистрированной на один из греческих паспортов «Солоника» и там же купленной, я направился в подземный переход, куда был выход из гаража, и далее, переход в спортивный клуб. Надо отметить, что и спортивные залы и бассейн были расположены под землёй, наверху же размещался огромный парк, по тропинкам которого бегали те, кто предпочитал природу и тропинки, посыпанные битым кирпичом, электронной беговой дорожке. Единственным местом без видеокамер, как раз и была часть этого перехода, где нужно было поймать его на небольшом пятачке в 5–7 метров «мёртвого», не обозреваемого техникой, пространства. В общем-то, дело точного расчёта.

Как раз у этого пятака был небольшой закуток, где расположился аппарат для моментального фотографирования, куда я предполагал, в случае удачи мероприятия, перенести останки и таким образом спутать всё видеонаблюдение по временным рамкам – ведь оставшихся на видеоплёнке и проходящих по переходу людей будут десятки, а происшествие останется не зафиксированным. Оставалось только во время отворачиваться от направленных на тебя объективов. А также понимать, что вся остальная столица тоже находится под видеонаблюдением, а значит – нужно просто в нужном месте быстро поменять свою внешность и как бы исчезнуть. Гараж для подобного не подходил из-за необходимости ждать машину непосредственно у места парковки, а это несколько часов ежедневного ожидания, то есть стопроцентная засветка. И потом «Вечный город» это не Москва, где практически в любом подъезде можно почти не мотивированно находиться сутками, сделать всё, что угодно, и после этого не оставить о себе ни свидетельских показаний жильцов, ни подозрений.

В этом переходе было большое окно, выходившее на скоростную автостраду, по которой непременно должен был проехать автомобиль Колегова, чтобы попасть на автостоянку спортивного клуба. Здесь тоже не было камеры, зато было очень удобное место для встреч, а долгое здесь местонахождение не вызывало подозрения. Увидев подъезжающую «Тойоту» и понимая, что до появления «главшпана» осталось несколько минут, я направился занимать исходное положение. Рядом с местом акции был выход по ступеням вверх на улицу, как раз, недалеко от аппарата автоматического фотографирования.

Андрей Колегов «Андрей курганский» – глава «бригады смерти», под началом которого находились и Саша Солоники Паша Зеленин.

«Клиент» остановился рядом с ним и будто ждал чего-то, разговаривая по телефону. Двумя лёгкими движениями освободив жало стилета, я направился, улыбаясь сам себе, и иногда, издалека, приветливо ему. Чем ближе я подходил, тем бледнее становилось его лицо и ниже от уха опускалась рука с трубкой «мобильника», уже что-то кричащей. Вокруг не было ни души и никаких лишних звуков, всё складывалось идеально, кроме одного: я не то чтобы не хотел этого делать – не имел права! Лишив его женщины, лишать жизни? Он видел меня в зале и, наверное, подозревал, что я русский, скрывать это было бессмысленно, а помочь могло – в крайнем случае, оттолкнуть, но не насторожить – ведь не скрываю же… Оставалось 5–7 шагов, тело зонта и его ручка с торчащим из него блестящим остриём, разумеется, ему не видным, лежали в правой руке. Я чуть нагнул голову, и слегка тряхнул: длинные густые волосы под своей тяжестью упали вперёд и почти закрыли лицо – я часто пользовался таким приёмом, когда не хотел быть узнанным, работало всегда и безотказно, правда, при одном условии – отсутствии ветра в лицо.

Казалось, он застыл, даже ощущался выделяющийся холодный пот, его интуиция подсказывала, не разуму, а телу, и оно застыло, перестав жить. А чем же был занят мозг? Кажется, как он рассказывал через несколько месяцев по телефону, находящемуся на вилле «Солоника», об этом, чуть было не случившимся с ним несчастьи (вкратце, но понятно), он видел мелькающие картинки жизни на фоне плавно и размеренно приближающейся моей фигуры. Причем этот разговор мною тоже был записан – несравнимая и непередаваемая интонация голоса. Совсем поравнявшись с ним, надо было нанести два удара, хотя достаточно и одного – в область сердца, а надёжнее всего – в шею, по причинам, которые описывал раньше. Проблема могла быть лишь в специфике заточки стилета – края его были не остры, так как он предназначен не разрезать, а прокалывать.

Правда, говорить об этом спокойно для меня лично возможно лишь на бумаге, когда же дело доходит до действия, далеко не каждый даже вспомнит о написанном, а потому, принимая решение, нужно быть уверенным, что сможешь. Бить сразу в сердце опасно – вдруг бронежилет? Тогда лишишься и оружия, и фактора внезапности, что, в принципе, не опасно, но срывает всё мероприятие, как и любое подобное событие, отклоняющееся от плана. Скажем, стоит ему побежать, как, догоняя, вы попадаете в поле зрения видеокамер, начиная с ним единоборство, дарите закону доказательную базу, а оперативным сотрудникам – полное своё описание. Поэтому если выделили себе две-три секунды для выполнения задачи, то они и должны остаться двумя-тремя секундами, не больше. Любой форс-мажор – это кучка магния, брошенная в огонь и вызвавшая мощную вспышку, которая, уверяю вас, привлечёт внимание. Тем более, всё это опасно, если человек, ради смерти которого вы всё это предпринимаете, видел вас так близко, а значит, скорее всего, запомнит всё, вплоть до длины ваших ресниц, и не дай Бог, в его памяти отложится ваш взгляд, который при любом изменении внешности останется прежним, поэтому я старался никогда не встречаться глазами, даже при сборе информации, никогда не сближаться с целью, и вообще – делать всё с дальней дистанции, избегая свидетелей. И если уж была ситуация, подсказывающая интуитивно какой-то сбой, то уходил в сторону или вообще разворачивался, стараясь не обращать на себя внимание. Лучше прождать ещё полгода, чем один раз засветиться, хотя бывают ситуации, когда отложить невозможно, а предпринять что-то надо, тогда приходится рисковать.

Да и вообще, взгляд «глаза в глаза» цепляется душами, в нём можно увидеть что-то, что не позволит сделать и так не лёгкий шаг: у кого душа – потёмки, а у кого – слепящий свет.

Сделав это с Колеговым, я не смог бы смотреть в глаза женщине, которую мы оба знали и любили, с той лишь разницей, что обладал ею только я, а потому – пусть с ним разбирается кто-то другой, а на сегодня – мы в расчёте, и, по-моему, сделка более чем равноценная. На его глазах, проходя мимо, я вставил жало в трубочку зонта и повернул контрящую гайку уже взлетая по лестнице на улицу, обдаваясь исходящим изнутри жаром от понимания какого-то хорошего и правильного поступка.

Это сейчас понятно, что молодой человек получил шанс, но после не воспользовался им. Через несколько месяцев он будет арестован, затем дважды осужден, конечный срок – за 20 лет, в течение восьми лет заключения ему удастся избегать поставленный «воровской крест»[60], в том время как от подобного в тюрьмах погибнут несколько его соратников: Нелюбин, Зеленин… Затем вернётся под охраной в Москву, на самолёте, для дачи на меня показаний, после которых, выбрав какой-то более южный по сравнению с предыдущим северным, лагерь, «почему-то» погибнет в 2005 году, за два месяца до моего ареста, будучи повешен своими сокамерниками.

Не будем говорить о том, что было бы или могло бы быть, не случись так, как произошло. Не станем предполагать возможные последствия, зная сегодняшний исход, и не очень важно для меня лично, если ли таким образом со мною злую шутку принципы, впитанные с детства. Несомненно, что второстепенными из них приходилось жертвовать, чтобы соблюдать главное. Может быть, в их тогдашней расстановке я и не прав, с точки зрения идеала, но в этом только моя вина, определяющая поведение и принятие решений, а причиной, разумеется, мотивация – правильная или нет, покажет история. И вот вам не разрешаемая задача. Кто прав: охотник, старающийся убить львицу ради защиты своих детей, которая им угрожает, или львица, которая защищается, вплоть до убийства нападающего, для спасения и прокормления своего прайда (семейной группы)? И это вам не вопрос о полноте налитого стакана – наполнен ли он на половину или наполовину пуст, здесь как раз всё понятно: если из него отпито, значит – второе, а если налита лишь половина, значит – первое.

К этому же относится моё твёрдое убеждение, что преступников, убивающих свидетелей своих преступлений не только можно, но и нужно считать людьми неполноценными с точки зрения разума, во-первых, из-за неподобающей подготовки в планировании или подборе «подельников», а во-вторых… Не надо свою вину переваливать на плечи других, а если в себе не уверен, то и браться не стоит.

Разумеется, о сделанном выборе и даже о возможности исполнения «работы», я ничего не сказал, лишь после окончания существования «курганских» поделился с Андреем – старшим из «братьев», и получил одобрение, конечно, негласное.

«Ося» и его человек улетели, я же ещё пару дней бродил, наслаждаясь жизнью, узнав ещё больше, что это такое.

Поездки в Европу учащались, со старшим Пылёвым (Андреем) я встречался с частотой 5–6 раз в год, большей частью совмещая с отдыхом, и так продолжалось вплоть до 2000 года. Странным образом после смерти «Солоника» и ареста «курганских», по информации РУОПа, в частности, добытой полковником Саратовым, обнаружилась квартира в Риме, около Ватикана, набитая оружием и кое-какой важной и очень нужной информацией, якобы исходящей из верхов одной спецслужбы и случайно оказавшейся в этом жилище. Надеюсь понятно, что это не совпадения с имевшимся у меня адресом, и документы туда попали совсем не случайно, но это уже совсем другая история, которой здесь явно не место…

* * *

После Мадрида остров встречал нас помпезностью отеля «Бая Дельдюе», с ежедневными выходами в вечерних костюмах во внутренние рестораны, с большим теннисом и прочими развлечениями, типа ежевоскресных вечерних салютов, во многих местах с живой музыкой – того самого отеля, который показывали в одной из передач с криминальной направленностью, называя частной виллой, принадлежащей господину А. П. Таранцеву (президенту группы компании «Русское золото»). Слов нет, он человек богатый, но, думаю, не настолько, да и кому нужен такой огромный дом?

У нас с моей спутницей оказались несколько разные взгляды на подобные места и времяпровождение. Я никогда к такому не стремился, и костюмов вообще не люблю, плюс к этому ещё и необходимость быть скромнее и неприметнее, что объясняется привычкой моего постоянного положения. Наверное, любой женщине (что я считаю нормальным), подобные места были бы приятны, ведь они дают возможность показать себя во всей красе, что у каждой представительницы слабого пола, поднимает до невероятного уровня самомнение, в хорошем понимании этого слова, не говоря уже об удовольствии. Чувствуя свою вину, и видя, скольким жертвовала женщина, находясь рядом со мной, всегда пытался загладить всевозможными походами в ресторанчики, цветами и правдивыми комплиментами…

Раннее утро. Перед охотой

Со временем, правда, фееричность спала до обычной нормы, и, чтобы хоть как-то разбавить обыденность не совсем «стандартной» жизни, мы стали раз в месяц ненадолго уезжать в маленькую свежепостроенную усадебку в Калужской область, где была возможность импровизированной рыбалки и такой же охоты – славное время.

Живописнейшее место – Курьяновское озеро, скрытое в глубине леса, без дорог, обрамлённое покинутыми деревнями, с возможностью добираться туда только на сверхпроходимой технике, которую тоже пришлось приобретать и обслуживать с помощью очень хорошего человека, Александра Жигулева, одного из местных жителей, помогавшего как строить, так, впоследствии, и содержать домик с прилегающими постройками. Отдых постоянно поддерживали приглашаемые нами друзья детства. Два-три дня там были фантастическими, не похожими на всё, что я видел на других выездах, в которых когда-либо участвовал.

Очень малонаселённый район, тихие, роскошные, раскинувшиеся поля, петляющая по ним живописная речка, огромное, накрывающее всё это, всегда разное небо, и близкие отношения, моего, как оказалось, хорошего знакомого, с администрацией, позволяли делать всё и наслаждаться почти безграничностью возможного. Хотя границ дозволенного мы никогда не переходили, ни по отношению к людям, ни по отношению к природе.

Озеро Т-образной формы в одном конце продолжалось полуболотом, как раз из него, цепляясь за сказочные коряги, и вставало с утра солнце, преображая здешнюю природу до всегда новой, прекрасной неузнаваемости. Приезжая, мы делились поровну, одна часть из нас ставила пару небольших сетей, по браконьерским меркам – смешные размеры, а другая ставила шатёр, палатку, мангал, кресла, разжигала костёр и принималась за припасённые рецепты и продукты к ним. К нашему возвращению нас уже ждали радушие парящегося мяса, овощи и холодная водка, для женщин – вино. Никому ни разу так и не удалось напиться. Каждый, хоть раз побывавший в таких местах, знает прелесть лёгких и весёлых разговоров под такое сопровождение. Всё это перебивалось приготовлениями из свежепойманых ингредиентов королевы рыбалки – ухи, всегда разной, иногда даже с добытой по случаю уткой или тетеревом, не доводилось скучать и коптильне. Особый смысл и удовольствие – в вечерней и утренней ловле на удочку с берега и лодки.

Это место с домом, баней и всем окружающим, было единственной отдушиной, где я забывался и млел от спокойного ощущения счастья перед костром или камином, покуривая кальян с фруктовым табаком или попивая какой-нибудь лёгкий алкоголь. Очень долго это была единственная моя недвижимость, оформленная на доверенного человека. Правда, его уверения в правильно заполненных бумагах и в полностью имеющемся на всё, без исключения, пакете документов, при продаже оказались, мягко говоря, не совсем соответствующими действительности. Оказывается, я обладал лишь столбом с проведённым электричеством и телефоном на нём, правда, не потерявшим своей фактической стоимости. Дом этот местные жители называли «генеральским», а меня, соответственно, «генералом», чему я не сопротивлялся, насмешливо сравнивая себя с известным героем одного из фильмов о рыбалке и охоте. Баек о доме ходила масса, и умножались они разрешёнными мною, по взаимодоговорённости и, конечно, в моё отсутствие, приездами разных компаний, от гостей администрации района до всевозможных столичных бонз и бизнесменов, при одном условии – соблюдении чистоты и порядка.

В своё время присутствие таких гостей помогло избавиться от милиционеров, занимавшихся моими поисками и узнавших об этом месте через случайный звонок одному из адвокатов Андрея Пылева, в бытность его уже арестантом, содержащимся под стражей в тюрьме королевства Испания. Выводы, после двухнедельного прослушивания телефона, были какие угодно, в том числе и о присутствии там всех возможных и невозможных компаний, в которых только не было искомого, то есть меня.

Кстати, забавная история, которую мы обсуждали с оперативными сотрудниками, занимавшимися моим поиском, уже на шестой год моего заключения. В этом местечке они побывали дважды и, увлёкшись своей работой, пробыли даже некоторое время на верхушках деревьев, отслеживая все передвижения, но… Что знают двое, то знает… с позволения сказать, ваш покорный слуга. Я был предупреждён заранее и усердно трудился над созданием нужного мне имиджа в своей усадебке, что позволило на тот период обойти опасность, но всё же не полностью. В результате так любимую недвижимость пришлось продать. Естественно, этот край обладал бесчисленным количеством великолепных и безопасных, природой оборудованных тиров, где можно было увлекаться, совершенно не поглядывая по сторонам, и пробовать даже такие виды вооружения как противотанковое ружьё системы Дегтярёва, совсем не беспокоясь о его громогласности. Несмотря на его более чем 60-летний возраст, им можно было успешно пользоваться и применять, хотя бы даже по броне, которой часто оборудованы современные лимузины. К чему я собственно говоря его и готовил…

Бег на природе по пересечённой местности или песку для проживающего в городе и любящего этот вид спорта – дорогое удовольствие. Пробегая по 10 километров и вентилируя свои лёгкие свежим и чистым воздухом, я не замечал ни усталости, ни тяжести в ногах, и мог к вечеру увлечь себя велосипедной прогулкой. Я очень печалился о расставании с этим местом, но, кроме других, была ещё одна причина продажи – постройка нового дома недалеко от Москвы. Прежних доходов не было, так как перестал существовать и сам «профсоюз», а зарабатываемых денег явно не хватало. Снабженческие, часть прорабских и дизайнерских обязанностей пришлось взять (правда, с радостью и интересом) на себя, что позволило сэкономить не только средства, но и нервы. Тогда же я продал всё, что имел – ещё один домик на Медвежьих озёрах в Подмосковье, две небольшие квартирки, теперь усадебку, позанимал, где смог недостающее, и за три года справился с поставленной и казавшейся фантастической поначалу задачей. Я спешил, предчувствуя что-то с 2003 года, а с 2004-го был уже и предупреждён о надвигающейся со стороны правоохранительных органов опасности.

Спешил я так же в виду понимания своей обязанности оставить что-то супруге и дочери, и успел «тютелька в тютельку». Теперь у моей семьи, пусть и уже бывшей, есть хоть что-то в виде финансовой подушки безопасности, и это придаёт спокойствие и чувство выполненного долга.

После потери «города», как мы называли место положения усадебки, остались тёплые, весёлые воспоминания о спокойных, с наслаждением прожитых вдвоём днях, с поездками на пикники, прогулками, грибными путешествиями, баней, катанием с горок, и о согревающих в прямом и переносном смысле вечерах у камина. Запомнились и дружеские веселья семьями и, конечно, проведённая в полном собрании нашего коллектива, знакомого с детства, встреча нового, 2001 года, когда этот небольшой домик вместил 24 человека взрослых и детей. Сбылась давнишняя моя мечта – собрать всех на природе, с санными развлечениями, прямо от бани, с зимним шашлыком в застеклённой шашлычнице, стоящей прямо над обрывом в пруд, с катанием на снегокатах, охотой и прогулками с игрой в снежки и салками.

Место, где сбываются, казалось бы, недосягаемые желания, оно нравилось мне больше, чем любое другое, в любом другом уголке мира, когда-либо мною посещаемое. А потом вдали от родины, кажется, я перестаю жить полной жизнью, мрачнею и скучаю, просто вяло существую.

Странно, первая моя супруга, в своё время обеспокоенная нестабильным состоянием семьи, обращалась к гадалке, и та, по моей фотографии, вещала следующее: «Сейчас его жизнь протекает в опасностях, связанных с гибелью людей, но огибает самые острые камни, потом наступит время заключения в тюрьму, на десять лет, по прошествии которого всё станет хорошо. У него будет много домов, но все они будут не его. Многие из них он потеряет. Вы разведётесь, возможно, вновь женившись в старости».

Эта усадьба – потерянный третий дом: первая трёхкомнатная квартира осталась супруге и сыну, как, в принципе и должно быть, второй дом – в Окатове, третий – в Спас-Деменске и пока первый, который удалось продать. Что называется – бизнес «по-русски».

В принципе, в предсказания я не верю, и многое из поведанного заранее не сбывается, хотя при одном условии: если в этом разувериться и уповать на волю Божию. А потом сейчас уже не та жизнь, что была раньше. Прежняя закончилась 24 сентября 2008 года, при вынесении вердикта присяжных на втором суде, своим окончанием дав рождение жизни новой, в которой я пока ещё младенец. Но это лично моё восприятие, на котором я не настаиваю.

Развод же наш с Ольгой, женщиной основательной и самодостаточной (кстати, способной обеспечить себя, что она всегда и делала, имея диплом акушера-гинеколога, а впоследствии увлекшейся каким-то другим, достаточно успешным бизнесом), был не совсем разводом, но вынужденным мероприятием из-за появившихся проблем. По обоюдному согласию и моему предложению с адвокатом было подано заявление в суд о моей пропаже без вести, что через полгода и подтвердило решение судьи и… что было почти правдой, ибо я действительно исчез. Брак аннулировали, то же самое и с моей долей в недвижимости, так что бомж и голодранец я уже давно, и «всё своё ношу с собой» – эти слова Бианта, явно имевшего в виду свои духовные богатства, как нельзя лучше удовлетворяют сегодняшнему моему состоянию.

* * *

Эти полтора года после смерти Григория, «Усатого» и «Банщика», были не самыми спокойными, работы было много, хотя только по добыче информации. Почти всё, что я делал, получалось, и выходило неплохо.

Но оставшийся «у руля» «Ося» вёл периодически локальные войны, и Андрей не всегда мог увильнуть от «барщины», предпочитая отделаться «продналогом».

В очередной поездке к Андрею Пылёву на Канары, у нас состоялся разговор с дальнейшими указаниями готовиться к поездке в какую-то страну и закупать необходимую аппаратуру, готовить документы и думать, что ещё может пригодиться, и сколько денег на это нужно. Задача была обрисована расплывчато, но необходимое для её выполнения предположить всё же было можно. Сказано всё было вскользь, но план действий, перечень и график я всё же составил и огласил на завтра необходимую сумму – шестьдесят тысяч долларов.

Речь шла о среднего размера вилле, которую нужно было нашпиговать аппаратурой для снятия максимума информации. Имеющаяся техника либо не подходила, либо была в недостаточном количестве, либо её просто было жаль, ведь, возможно, всё это придется бросить.

Все эти расчёты и предположения занимали немного времени, основным был всё же отдых в отеле «Бае Дельдюе», иногда удивлявший появлявшимися персонажами, скажем, с важным видом проходящими мимо гордыми павлинами, проявлявшими недовольство, когда специально для тебя распушённые ими внезапно хвосты, заставляли отпиваемый мною чай идти не в то горло. Такая же реакция могла быть и на великолепное, по их мнению, исполнение ими гортанной песни. А вообще мне всё это нравилось, ибо созданное природой не может быть некрасивым. Просто важен подход. По вечерам – развлекательные мероприятия, фейерверки, а завтраки, напоминавшие огромные банкеты, заставляли объедаться, поскольку постоянно обнаруживались всё новые и новые вкусные блюда. Массажи, сквош, тренажёрный зал – всего хотелось побольше, потому что в занятой чем-то все 24 часа Москве времени не хватало ни на что. Всё наше внимание было направленно друг на друга, и мне казалось, что моя юная «Афродита» – воплощение всего, что я хотел иметь в идеале.

Рыбалка на тунца «удалась» на славу, хотя и стоила нескольких часов мучений из-за дикого шквального ветра и высоченных волн, швыряющих баркасик из стороны в сторону. Но это ещё полбеды, другое дело, когда видишь высоту волны, на которую предстоит забраться, а после – провал в бездну, дно которой ожидает тебя вместе с лодкой. Тошнота подкатывает к горлу от непривычности городского жителя к подобным резким изменениям. Увидев серо-синюю, переливающуюся массу в пенистых пузырьках всего лишь в нескольких метрах перед своим лицом, я не мог пошевелиться и лишь насмерть впивался пальцами в поручни. Посудина забиралась на самый гребень, встав под углом примерно в 70 градусов и, чуть повисев, обрушивалась, как на русских горках, глубоко вниз, чтобы вновь подняться. Моряки в это время весело болтали, поглощая длиннющие багеты свежего хлеба, набитые ранее пойманным тунцом, салатом и помидорами. Я сидел в рыбацком кресле, а они держась за него, жестикулировали той самой рукой с булкой – удивительная картина, фоном которой была следующая и, как мне могло показаться, последняя огромная волна. Если вспомнить, что это был океан, то можно понять моё удивление, когда всё резко прекратилось, и через полчаса появилась добыча. Ощущения были интересные, пусть и не совсем приятные, последнее забылось, оставив неописуемые картины мощи природы и пару фотографий с добытыми всё-таки, здоровенными рыбинами. Рыбалка состоялась, и скоро мы, лёжа пластом на кровати в номере отеля, не в состоянии повернуть голову друг к другу, приходили в себя держась за руки.

Невозможно описать, да я и не умею, всё, что есть на Тенерифе – это место севера и юга, где на юге дождь бывает не чаще пяти раз в год, а на севере – прохладца и чёрный песок на пляже, специально завезённый с Африки.

Вернувшись в Москву, я занялся подготовкой, заказывал и закупал технику: направленные микрофоны, фильтры для очистки звука, частотомеры, сканеры, акустические и телефонные закладки с дистанционным управлением и без, магнитофоны и всё, что касается фото и видеонаблюдения, и так далее. Получив заказанное, передал человеку, который мог устроить контрабандную перевозку через водителей автобусов в другую страну, но это уже не моя забота, хотя выполнили её тоже успешно. Другой заботой были документы, ведь их приходилось делать, как минимум, три комплекта – один для себя и два – своим ребятам, ведь оба – бывшие сотрудники ГРУ. Я уже не говорю о том, что по своим документам ехать было просто глупо. Им подобными задачами заниматься было не впервой, плюс огромная практика на работе со мной, подробный инструктаж, «командировочные», с лихвой окупающие любые запросы, новые мобильные телефоны и сим-карты, и ещё неделю-полторы – на улаживание домашних дел и подготовку. Время командировки неизвестно, предположительно – от двух недель до трёх месяцев, но случиться может всякое.

Ещё через неделю, на указанной вилле в предместье Афин, «Санчесом» (ныне «Бородой» – Погорелов Александр и «Чипом» – Чаплыгиным) было установлено всё закупленное, пунктом съёма информации был почти такой же, снятый невдалеке для этих целей другой дом, что вкупе со всем остальным давало неплохие результаты. Фотосъёмка производилась с других точек: кустарник напротив или деревья в лесу, помойка или стоящий автомобиль. Информация именно на этих кассетах, хранящихся у меня, та о которых говорил и Карышев, и стала обоюдовыгодной и заранее обговорённой «утечкой» через милиционеров, к нему же они никогда не попадали, хотя о них и стало известно. Конечно, некоторыми записями я поделился с представителями РУОП, а через них и с МУРом.

А вот почему, расскажу ниже.

Рома и Саратов Андрей. Последние дни «Валерьяна»

«Господь обещал прощение кающемуся, но никому не обещал завтрашнего дня»

(Святитель Макарий (Невский))

Фирм, специализирующихся на продаже спецтехники, услугами которых я пользовался, было две: «Нова» и «Ноулидж-Экспресс». Вторая была как раз той, куда посоветовал обратиться «покупатель», и где мы очень быстро сошлись с её главой – Романом, очень общительным, весёлым человеком, располагающим к себе и имеющим обширные связи везде, где только можно было себе представить. Основными его клиентами были силовые структуры. Большой умница, он был не только приятен в разговоре, но и полезен в деле. Мы быстро сблизились, и через год я уже просто без дела заезжал к нему поболтать за чашечкой чая. Он мог, совершенно не напрягаясь, помочь в ряде вопросов – от ремонта автомобиля на его сервисе, до отдыха и охоты в близлежащих губерниях. Там я и стал его протеже в администрации района при выборе участка под дом в охотничьих угодьях, его же связями там и пользовался. Я очень рад, что он не пострадал от моего ареста, хотя и удивился, когда его допрос произошел за день до того, как всё случилось. Ну, так и это объяснимо.

Я усердно отрабатывал перед ним одну и ту же легенду – человека, профессионально работающего по сбору информации и только, работающего одновременно на нескольких серьезных лиц, заинтересованных групп и даже «бригад», типа нашего «профсоюза», занимаясь этим полулегально и совершенно независимо. Недостатка в рассказах не было, а закупаемая мною техника и её количество только подтверждали его уверенность во мне и в правдивости повествуемого. Он знал, что я офицер в отставке, и карьера моя имела начало у «медведковских», но быстро закончилась отделением от них. Якобы я успешно провожу в жизнь планы, балансируя порой над пропастью между жизнью и смертью. На этот случай у меня было много историй, которые я либо придумывал, либо перерабатывал из имеющихся в действительности реалий. Мы были друг другу взаимополезны и взаимоприятны, можно сказать, дружили семьями.

Ромчик постоянно, и чем дальше, тем чаще, повторял, что есть люди, уже достигшие высот в своих министерствах и ведомствах, которые желали бы воспользоваться моими услугами, да и познакомиться тоже. Взяв на эту «игру» разрешение у Андрея Пылёва, разумеется, не раскрывая все карты и свои интересы в ней, я якобы проговорился, что пару раз встречался с «Солоником», второй раз – уже после его побега, случайно, конечно, при встрече с другими людьми. По всей видимости, о той встрече и писали СМИ, а высокий молодой человек, «близкий» к СВР – это я. Реакция была мгновенной, и предложения о встречах посыпались на меня валом. Выждав время и узнав, кто есть кто, я выбрал Андрея Саратова, полковника, одного из начальников отдела РУОП. Со вторым я познакомился чуть позже, он представлял другую организацию, через него я и пытался помочь старшему Пылёву (причем частично даже удачно, в смысле влияния на Интерпол), в попытке доказать его непричастность к криминальной среде, разумеется, не бесплатно. Испанцы ответ приняли, но до прокуратуры доставить не смогли – его перехватили чудным образом «ребята в чёрном», и это был не единственный их выход на сцену в том «спектакле».

Итак, Саратов. Почему он, а не кто-либо, скажем, из Московского уголовного розыска? Возможно, это ошибка в выборе предпочтений, возможно, не предвидение, а возможно – единственный правильный выход на то время. На тот период «шаболовские» были беспредельно «бесшабашными», имели огромный вес в МВД, во главе со своим, как они называли его, «папой» Рушайло, и такой же «авторитет» в уголовном мире. Только ленивые «бригады» не пытались наладить с ними контакты, прикладывая хотя бы небольшие усилия и добивались в этом успеха, чем на некоторое время обеспечивали безопасность своего существования – либо за информацию, либо за «долю малую». Самое интересное, что в своё время какие-то связи там наладили и другие представители нашего «профсоюза», о чём я узнал лишь после ареста. МУР же, со своими интеллигентно-интеллектуальными ресурсами, ещё обладал огромной информационной базой. Правда, меня она не пугала, потому что каких-либо сведений обо мне или на прямую связанных со мной в ней не содержалось вплоть до 2003 года (до написания «явки с повинной» Олегом Пылевым), но настораживало то, что я не знал, осталось ли что-нибудь от показаний Гусятинского и «Пол – порции», выкупленных нами в прошлые времена. Да и не хотелось, связавшись с ними, случайно вдруг попасть в какую-нибудь разработку или в подвалы, работавшие по выходным дням в их ИВС.

На Шаболовке тоже были клетки, стоящие вдоль забора сразу за главным входом, забивавшиеся до предела, но воздействие там было хоть и очень грубым, но быстрым, а потому ни о каких разработках там речи не было. Поэтому, всё взвесив, я выбрал то, что выбрал, хотя сейчас понимаю – возможно, выиграл бы более, если бы выбор пал в пользу «Петровских». Разумеется, других силовиков я не рассматривал – там можно было, не приняв предложение, от которых обычно не отказываются, на что-нибудь не ответив или отказавшись в чём-нибудь помочь, просто пропасть. К тому же хватало уже имеющегося кое с кем знакомства с училищных времён.

Моя же задача состояла не в цели стать «сексотом» или наняться «чистильщиком», но, балансируя на полуинформации, получить возможность черпать свою, а также иметь некоторую гарантию безопасности и, в определённом смысле, «крышу» – как полезный человек, обладающий иногда информацией, а иногда – связями. А главное, в чём была тогда острая нехватка у всех, – стать передаточным звеном от силовиков к криминалу, и наоборот. В моём лице можно было получить гарантию неразглашения тайн, потому что я был один, и это было не то что бы моё кредо, но как раз залог минимализации утечки. Мало того, никто из вышеперечисленных и представить себе не мог, что обязанности мои, как и занятия, иногда выходят за рамки сбора сведений, их анализа и дальнейших выводов, а также организации связей.

Лично мне подобный ресурс сулил одни выгоды, от поступившего в этой ситуации предложения официально оформиться агентом я отказался, хотя тем самым мог существенно облегчить себе судьбу на потом. По многим причинам и, прежде всего, по своей природной невозможности подобного выбора, а так же из-за того, что о подобной сделке должен был знать ещё один человек, разумеется, с занесением всего этого на бумагу, а значит, и любой другой, кто смог бы заиметь к этому доступ. Также нужно понимать – информатор ограничен в своих действиях и находится под плотным контролем, для него дезинформация – почти смерть карьерная и неприятности физические, любого из них вполне могут использовать и самого как рупор информации, не имеющей ничего общего с действительностью, а то и просто разменять или подставить. Я же собирался «играть» сам, и сам готов был воспользоваться возможностями их ресурсов, распространения, добычи и самой базы данных. И, главное, мне нужен был сиюминутный щит от кого бы то ни было, который может и не помог бы мне самому, но семье точно. Я знал, что после звонка Саратову, по предварительной договорённости, через 15 минут по указанному адресу будет группа «боюсь-боюсь» в масках и бронежелетах, и «уронит» всех на пол, даже таких же милиционеров, что не раз случалось, и о таких случаях я был прекрасно осведомлён. Тогда такое проходило на «ура».

Саратов ненавидел даже имя этого человека, что ни странно. Солонику хотелось быть известным, влиятельным, независимым…, но только при жизни. Саша Солоник незадолго до задержания.

Первый раз с Андреем Саратовым мы встретились в Ромином офисе на улице Алабяна, со всеми предосторожностями с обеих сторон. Легенду мою я оставил такую же, как и для Ромы, только для нового знакомого якобы чуть больше приоткрытую, заодно попытавшись проверить его способности хранить тайны, ведь Ромчик обязательно поделился бы услышанным. Возможностями друг друга, остались довольны. Его задачей было найти «Солоника», в чём присутствовало и чувство личной мести – в перестрелке на Петровско-Разумовской, где участвовал и был арестован Солоник, погиб его друг, и Андрей обещал в случае удачной Сашиной поимки «не довезти» его по дороге из Шереметьева, во что я, конечно, поверил!

Встречи продолжались, как и обмен информацией, всё, что говорил я, представляло собой сбор действительных фактов, но происходивших не в то время и не с теми людьми, и имели в основном подоплёку далёкого прошлого или, может, настоящего, но приправленного теми нюансами, которые он сам хотел слышать. Ценности в ней никакой быть не могло, но ореол загадочности, информированности и рабочего уровня создавался вокруг меня грандиозный. Для увеличения серьёзности своего имиджа приходилось постоянно менять не только одежду, но и внешность, якобы приезжая на встречу с ним либо с «работы», либо с «пересечений» с другими людьми. Главное неудобство заключалось в необходимости записывать всё сказанное в отдельную тетрадку, дабы не забыть или не перепутать сказанное, и поэтому подготовка к каждой встрече начиналась с повторения записанного о предыдущих. Конечно, были и кассеты с нашими беседами, но, со временем, необходимость в них отпала и позволила обнулить записанное на них. Начатая игра на тему «Солоник» затягивалась, хотя мои парни уже месяц как снимали информацию в Греции с виллы, где проживал «Валерьяныч» (Солоник) и несколько раз в неделю передавали её с оказией мне для обработки. Я слышал много интересного, и уже дважды – сокращённую историю жизни, когда-то в подробностях рассказанную и мне, а сейчас, более чем через год, приукрашенную и разросшуюся. Первую он повествовал русскоязычной проститутке, вторую – в мастерской какому-то южанину, который нужен был ему, чтобы переоформить на его паспорт машину и снять квартиру после съезда с виллы.

Справедливости ради, нужно сказать, что Солоник нуждался в средствах, ибо, кроме денежного содержания, периодически передаваемого, которое, по его словам, не превышало 10 тысяч долларов в месяц, ничего не имел. За пару недель до смерти он очень настойчиво продавал пистолет за те же пять тысяч, что для профессионала, которым его все себе представляют, вообще, для заботящегося о своей безопасности, невозможно! И пишите потом, что он жил в «шоколаде». В действительности, в его собственности не было ни домов, ни квартир, даже приобретённых на подставных лиц. В виде подарков или покупок на «общие» деньги были приобретены джип – пятидверная «Тойота Раф-4», мотоцикл «Harley-Davidson» и, в своё время, сразу после побега, на какую-то часть «подъемных», он приобрёл старую, как мир, «Мазератти» за 15 тысяч долларов, почти сразу кому-то перепроданную, поскольку необходимо было вложение приличной суммы для приведения автомобиля в рабочее состояние.

Изредка он пользовался «Мерседесом-140», принадлежащим Юре, убитому через месяц в Москве, вилла же, в которой он жил, снималась на деньги «Оси» и на один из его же греческих паспортов. Далеко не всё было лучезарно и солнечно в «курганской» группировке, а основные средства расползлись между тремя основными лидерами – Нелюбиным, Колеговым и Виталием Игнатовым. Последнему перепадало меньше, но, по сравнению с Солоником, всё равно гораздо большая сумма. Все эти данные подчерпнуты из телефонного разговора между первыми двумя (Нелюбиным и Колеговым), записанным мною на той самой вилле, и плавно вытекшим из бурного и радостного обсуждения только что произошедшего удачного покушения у самой Петровки на Васю «Наума»[61], организованного ими.

Без «Сильвестра», без финансовой помощи Ананьевского и без особых талантов, им часто приходилось предавать «кормящую руку» ради быстрой, сиюминутной прибыли и, возможно, новых подачек со стороны тех, кому эти подачки были выгодны. «Мочили» многих, без разбора, скопом, а иногда и для пущей экономии, как Александра Меньшикова – сержанта, который помогал побегу Солоника и которого, надо отдать должное «Валерьяну», он оберегал и не отпускал от себя далеко. Это произошло в Греции. Колегов и Нелюбин долго уговаривали Сашу (Солоника) «убрать» его нового знакомца, буквально спасшего ему жизнь, и забрать оставшиеся ещё не потраченными 120 тысяч долларов, разделив их поровну, на что последний не соглашался и даже угрожал – на случай, если они решатся сделать такое в его отсутствие. Потом Солоник вспоминал об этом в телефонном разговоре, нелестно отзываясь о «главшпанах», которые всё же воспользовались временным одиночеством бывшего сотрудника специзолятора – 99/1, после чего сунули ему поделенную долю, к которой он долго не прикасался.

Вообще нужно сказать, что в таких вопросах Солоник был человеком принципиальным. Будучи арестантом, проходящим лечение от полученного ранения и познакомившись с Александром Меньшиковым в тюрьме (в той самой, о которой писали Иван Миронов и Сергей Мавроди, и в которой «имел честь» быть заключенным и я), он увлёк его разговорами и рассказами. Юноша доверился обаянию рассказчика и увлекся романтикой похождений, кстати, не он один, но и конвоир другой смены, без второго ключа которого обойтись было невозможно. Оба сотрудника проносили внутрь тюрьмы и канат, и страховочные карабины, а кто-то из них, и пистолет с патронами и снаряженной обоймой, последние были спрятаны за холодильником. Солоник был ещё слаб, несмотря на ресторанную пищу и тюремно-постельный режим, потому передвигался не быстро. Проблему составляло и слезание вниз по канату со стены, разделяющей прогулочные дворики и так зовущую волю.

В день побега, в заранее оговоренное время, сержант не появился. За дверью камеры слышались звуки, крики и другая чрезмерная суета – оказывается, кому-то стало плохо, потому с таким нетерпением ожидаемое мероприятие состоялось гораздо позже, но состоялось. Меньшиков вывел новоиспечённого друга и теперь уже подельника на верх в прогулочные дворики, со всеми необходимыми причиндалами для спуска по вертикальной стене с крыши шестого этажа. Была уже ночь, и темного цвета БМВ-850 стоял наготове. По рассказам «Валерьяна», когда он находился ещё на крыше, но уже понимал, что скоро будет свободен, ему даже казалось, будто воздух поменялся, стал чище и прозрачнее. Всего пять минут отделяло его от, казалось бы, несбыточной надежды, и каждая минута ожидания, наверняка, равнялась маленькой жизни. Но он ждал, пока вернётся сержант, поскольку обещал уйти вместе. И в этом ожидании провёл несколько часов. В тот же день они были в Киеве, а чуть позже – уже за границей нашей Родины. Впереди были Греция, Италия, ЮАР (где, кстати, он и сделал пластическую операцию, впрочем, не сильно его изменившую) и ещё прожил чуть больше полутора лет.

Растягивая время, какую-то небольшую часть из записанных кассет, я давал слушать Саратову, естественно, с вырезками. Эта же часть попадала и на Петровку 38 в «убойный отдел», в специально запечатанных аудионосителях, без единого отпечатка пальцев. В принципе, я всегда знал, как уже было сказано ранее, и римские адреса, и афинские, где не только появлялся, но и жил Солоник, но всё время говорил, что пока не имею доступа к подробной информации. Мне верили и доверяли.

Известное фото, добавленное автором для полноты ощущений. Крайний слева – Буторин Сергей «Ося», крайний справа – Сергей Зимин «Зема». Когда казалось, что все уже получилось!

На побег Солоника «коптевские» (а надо сказать, что более всех он был дружен с «Зёмой», Зиминым Сергеем), «одинцовские», «медведковские», «ореховские» и ещё ряд дружественных «бригад», и отдельно сам «Иваныч», собрали сумму, далеко превышающую один миллион, хотя гонорар Меньшикова составлял всего 200 тысяч. Второго же фигуранта, служившего в этой тюрьме конвоиром и помогавшего побегу, просто «кинули». Оставшиеся деньги были «попилены» на неравные суммы между четырьмя «курганскими», одна из которых досталась и «Валерьяну» – думаю, не как доля, а как подъёмные. Чтобы не пострадал свой адвокат, за две недели до побега заключили договор на защиту с адвокатской конторой «Карышев и К»[62]. Конечно, прежний тоже принимал, некоторым образом, участие подготовке, но не пострадал, благодаря своевременному «отводу», разумеется, за солидное вознаграждение. Нынешний же в курсе не был, зато получил в подарок галстук за день до происшедшего, со всеми вытекающими последствиями (писал со слов самого Солоника).

Чем была наполнена жизнь удачливо, самочинно покидающего места заключения «Курганского монстра», «Рембо», Саши «Македонского», как окрестили его служители пера, громко рапортуя о его признаниях, в принципе, так и не доказанных до сих пор? Ни одного из этих прозвищ или приставок к имени при жизни он не носил, и в кругу, знавших его, был либо Саней, либо «Валерьянычем», получившимся из имени в одном из первых паспортов, которым он начал пользоваться, прикрывая своё настоящее имя, ещё после первых побегов, задолго до Петровско-Разумовской. Всего их было три.

После последнего побега на его счету была всего одна попытка убийства ленинградского коммерсанта у магазина в здании, выходящем фасадом на Белый дом. Этот коммерсант, как он сам сказал: «Ушёл подранком», – но всё же через несколько дней скончался. Так же он готовил покушение на какую-то, как он говорил, «крупную рыбу», которая должна была «приплыть» в отель «Метрополь» и периодически «выплывать» оттуда в сторону Государственной Думы. Насколько я понял, это должен был быть господин Джабраилов, хозяин отеля «Славянская», тот самый, что баллотировался позже в президенты Российской Федерации. В тот период моя работа тоже краешком коснулась его, я даже несколько раз следовал за его длиннющим «Мерседес – Бенсом», но у меня нашлись другие заботы, то есть мне их нашли, и я перестал им заниматься.

Что характерно – в процессе подготовки Александр общался с начальником охраны одного из депутатов Государственной Думы, по сей день бессменно возглавляющего свою фракцию-партию, который помог ему заиметь мандат помощника депутата Государственной Думы РФ и удостоверение представителя прокуратуры РФ (он называл его «Лысый»). Не знаю, насколько его документы были настоящими или фальшивыми, только в Государственной Думе он был и со смехом рассказывал об очень вкусном и калорийном обеде с чёрной икрой и рюмочкой коньяка в столовой народных избранников за какие-то копейки. Этот поход имел место быть действительно, потому что я о нём слышал ещё из уст двоих человек, один из которых его сопровождал, другой же вовсе не имел к тому отношения.

Когда-то ему понравилась сама мысль и мой рассказ об уже оборудованном мною минивене, из которого можно вести огонь по любой мишени, будучи совершенно незаметным для окружающих. На одной из кассет остались его слова, из которых следовало, что он готовил такой же, и даже пару раз выдвигался на нем к отелю «Метрополь», примеряясь к главному входу. Отмечая некоторые неудобства, основными из которых были мешающий поток автомобилей, и сама машина подъезжающая к главному входу и закрывающая своей массой выходящего из неё «клиента», Саша не особенно пытался найти другую возможность, по всей видимости, либо предчувствуя что-то в отношении себя, либо просто потеряв потенцию, как «исполнитель».

Почти рай, обещанный «Сильвестром», и кто до него дожил, тот будет живет лучше богов…, кто-то, может быть так и живет… Слева Буторин Сергей – «Ося», справа Андрей Пылев – «Малой».

Кончено, прилетающие в Грецию, встречались с «Валерьяном» на вилле, снимаемую «Осей», в предместье Афин – Варрибоби, где отдыхали на полную катушку. В основном, это были «одинцовские» и «курганские», но, как я уже сказал, прожил он не так долго. Совершив побег 5 июля 1995 года, погиб в ночь на 31 января 1997 года, то есть почти через 18 месяцев. Ко времени своей смерти он для одних стал просто флагом, а для других – разменной монетой, для всех так и оставаясь носителем нежелательной информации.

Не знаю, почему с его интуицией он не смог разглядеть нависшую опасность – ведь теперь ценности, что для одних, что для других, практически не имел, став отработанным материалом. При всём том, ещё разыскиваемый, может и неумело, правоохранительными органами – ведь встречающиеся с ним через одного знали где он поживает, а каждый пятый бывал у него в гостях хотя бы раз. И здесь совсем не прослеживается заинтересованности ни одной из силовых структур, и тем более её участия в организации побега. Просто стечение обстоятельств и его талант «побегушника».

Зачем «Осе» нужно было слушать каждое его слово? Всё оказалось банально и просто – отношения с «курганскими» стали натянутыми, Солоник же, всегда, вопреки общему мнению, старался держаться особняком, но Колегов, Нелюбин и Игнатьев были частыми гостями, а как любители халявы, проживали не в гостинице, а на снятой Буториным («Осей») вилле вместе с Александром. Ой как непрост «Ося» – потому Пылёвы его и остерегались, но они были нужны друг другу, чем и была обеспечена их обоюдная безопасность.

«Валерьян» же с Сергеем были очень близки и часто общались по телефону, порой, откровенность бесед переходила границы, и первый допускал опасные оговорки, надеясь, что они не уйдут дальше ушей собеседника. Скажем, после смерти Василия Наумова – «Наума – младшего», «Ося» вывел «Валерьна» на откровенность, предполагая получить оглашение нужной информации. Зная из предыдущих бесед о том, что «Наума – старшего», убрали сами «курганские», разговор построил таким образом, что Саше пришлось признавая причастность к прежнему расстрелу, открещиваться от только произошедшего (Солоник не знал о причастности и к этому убийству своих соратников, по этому посчитал своим долгом встать на их защиту) – кассету с этой записью я передал Сергею Зимину («Зёме Коптевскому») и, разумеется, милиционерам, как доказательство того, что держал ситуацию под контролем, а другой нагрузки эта кассета нести не могла.

Для всех это был шок, у «коптевских» и «курганских» были общие точки, где права и доля последних, были, скорее, символическими. А коммерсант первых – хозяин Петровско-Разумовского рынка (…) – «одолжил» последним около миллиона долларов для организации и строительства клуба «Луксор» в гостинице «Националь», которым занимался господин Черкасов, будучи подопечным как раз «курганских», впоследствии пострадавший от выстрелов Марата Полянского, направленных вездесущим Буториным. Разумеется, они не вернулись к хозяину, потому как вскоре пропадёт и Зимин (но уже заботами своих «близких») на Испанской Ривьере, где постоянно проживал, катаясь на горных лыжах и занимаясь мотокроссом, заметьте, почти на профессиональном уровне.

Их отношения позволяли общаться и знать адреса друг друга. После прослушанной кассеты Зимин (а Вася «Наум» был его ближайшим другом и соратником, и они близко дружили семьями) поставил задачу «своим» собрать все адреса «курганских», и на другой день эта тетрадь лежала на столе начальника «убойного отдела» МУРа Дмитрия Баженова, после чего, почти сразу последовали повальные аресты (что так не бороться с преступностью, хотя именно так она и пожирает саму себя). Кстати, последний был его одноклассником и довольно близким человеком, о подарках которому, знает теперь, наверное, вся Москва, по крайней мере, о квартире и определённом ежемесячном денежном содержании.

Впоследствии «Зёма» познакомил Дмитрия с Буториным, которому, тот после ареста РУОПом Колегова и передачи его МУРу, отдал две кассеты с видеозаписью показаний «курганца», где он рассказывает почти шесть часов, всё что знал о своих и чужих, близких и дальних, в подробностях, о которых даже не знал я. Просматривая одну из этих кассет – вторую мне дать, видимо, побоялись, – я видел человека, уверенного в своём будущем, вальяжно курившего сигарету за сигаретой, запивавшего бутерброд чашечкой горячего кофе и скучно покачивавшегося на задних ножках стула, когда разговор заходил в гипотетическое русло. Поразили также лёгкость повествования, упоминаний фамилий и мест, с суммами и долгами, и так далее. Для просмотра этой видеозаписи Андрей Пылёв специально вызвал меня к себе в Марбелью, куда в своё время перебазировался, для чего заблаговременно снял номер в гостинице, а вместе с кассетой привёз и видеомагнитофон, исключив все возможные варианты её копирования. По всей видимости, Колегов даже не предполагал, что эти кассеты вообще когда-либо могут быть кем-то просмотрены, как минимум, потому что не предполагал и не был предупреждён о ведении записи – хитрецы милиционеры.

Буквально сразу после «старого нового года», Колегов был в гостях у «Валерьяна» в Варрибоби и пробыл там, безвылазно, почти две недели. Всё завертелось в день смерти Васи «Наума», расстрелянного буквально под окнами МУРа 23 января 1997 года, где убили не только его, но и посмеялись над спецназовцами из «Сатурна», охранявшим его. Он приехал на переговоры со своим родственником, высокопоставленным офицером уголовного розыска, но встретиться так и не успел – очередь из пистолета-пулемёта, выпущенная буквально в упор, отсекла заднюю часть черепной коробки.

Совершенно случайно, проезжая невдалеке на встречу с друзьями детства и услышав по радио о происшедшем, решил проверить ситуацию и своими глазами увидел тело мозга, валяющееся на дороге, и изуродованную голову, в принципе, только лицо без черепной коробки – вот такие друзья!

Олег Нелюбин – «Слон» слева и Василий Наумов – «Наум – младший» справа. «Просто бизнес, и ничего личного!!!»

Весело перебирая факты произошедшего, разговаривали друг с другом Андрей Колегов и Нелюбин, даже не подозревая о том, что всё произнесённое ложится качественной записью на мои носители – это была «бомба», где открытым текстом говорилось, кто и зачем такое сделал. Они радовались и уже делили увеличивающиеся доли. А через неделю или чуть раньше тот разговор, вместе с неосторожной репликой Солоника в беседе с «Осей» об убийстве «Наума – старшего»[63], был прослушан «Зёмой», «упавшую планку» которого не то что никто не поддерживал, но ещё и подбивали. Вместе с этими двумя артефактами, для усиления влияния на психику «коптевского» лидера, я записал перехваченное лицемерное соболезнование Колигова и «Валерьяна», высказанные в витиеватых выражениях Зимину же в день смерти «Наума».

Солоник действительно не знал, кто это сделал, но каток запустился – Буторин добился своего.

Я получил указания от Андрея Пылева передать данные, узнанные из телефонных переговоров, при заказе билетов Колиговым-Коладопулусом. РУОП задержал его то ли 29, то ли 30 числа в Шереметьево-2, сделав всё, как написано в учебнике профессионального афериста и шантажиста – за перевоз и хранение наркотических средств тот получил восемь лет, и это для него было только началом.

В случае задержания, полковнику Саратову был обещан адрес Солоника, и 30-го я стал заложником собственной игры, пересекшейся с «Осиной», а конкретно – произнесённых мною слов, и неважно, что они были согласованы со старшим Пылёвым (Андреем), а им с Буториным.

Александр Пустовалов сегодня – больше полутора десятков «исполнений», пятнадцать лет тюрьмы за спиной…

Бригада «Ух» – Шарапов, Пустовалов, Гусев, Филиппов и ещё один – выехала и была уже в Афинах, с приказом ждать, но не позднее 31 числа устранить Солоника. Вдруг звонок Саратова: «Мы со «спецами» (ребятами из СОБР) вылетаем сегодня в Афины, нужна информация о местонахождении «Переделанного» (Солоника) прямо сейчас». Он требовал адрес, ссылаясь на выполнение обязательств, предложенных нами самими же. Разумеется, я его не даю, переговоры длятся часами, мешает прилетевшая за несколько дней до того девочка – Светлана Котова. Он познакомился с ней в «Night Flight», будучи в Москве по делам подготовки к покушению на питерского коммерсанта, и увёз её к себе за 400 долларов. Какой-то период они встречался. Отношения стали более тёплыми, и в те дни, ни о чем не подозревая, он пригласил её к себе. Разумеется, девушка соблазнилась возможностями и, наверное, каким-то притяжением «Валерьяна», чем он и убил её наповал, в прямом и переносном смыслах.

Парни никак не могли от неё освободиться, и решили выманить Александра одного то ли на дискотеку, то ли ещё куда-то для встречи с местными путанами, в надежде, что он не возьмёт спутницу с собой, и ждали его приезда у себя на ещё одной, снятой для этого вилле. Но, как назло, он появился со Светланой, чем и решил её участь. Предполагалось перенести дело на следующий день, но резкий и неожиданный вылет Саратова, как мне кажется, подхлестнул «Осю» к немедленным действиям, и команда была исполнена почти мгновенно. «Валерьян» был сбит мощным ударом в челюсть Пашиным[64] правым хуком и свалился с подлокотника дивана, выронив бокал с алкоголем. Один держал его ноги, второй навалился сверху на туловище, третий, Пустовалов, накинул удавку и душил.

Фотомодель и просто красивая женщина Светлана Котова, ставшая жертвой разгоревшихся страстей между «бригадами»

Перед смертью Саша сопротивлялся, и даже умудрился нанести пару ударов, о чём говорила рассечённая кожа на «кентусах» кулаков. Время выбрали, когда Котовой не было рядом, она поднялась в уборную, на второй этаж, но доделать не успели – она выбежала на шум и с лестницы начала кричать: «Ребята, что вы делаете!» Кто-то крикнул: «Уберите её!». Андрей Филипов («Мазурик») сбил её с ног и слегка придушил, не собираясь убивать, но от стресса пальцы стали нечувствительными, и хрящи кадыка сломались. Девочка умерла. После её расчленённое тело идеальных форм, блиставших на глянцевых обложках, стараниями Пустовалова, тоже «Солдата», с которым меня иногда из-за этой приставки путают, было расчленено, уложено в целлофан и запихнуто в чемодан – так сказать, по методу Александра, который он называл «конструктором».

Небольшое отступление, дающее характеристику людям, учавствующим в этом нашумевшем мероприятии. Пока сразу после произошедшего наводился порядок, Пустовалов разрезал тело на куски, хотя этого и не требовалось. Примерно через пол часа он позвал Павла якобы помочь. По словам последнего, открыв дверь ванной комнаты, он увидел висящее на веревках разделанное тело, со вскрытой грудной клеткой и областью живота, вычещенные от внутренностей. Руки, ноги и голова находились отдельно в ванной, уже упакованные в целлофановые мешки, как и внутренние органы. Пустовалов попросил помощи в разрезании туловища пополам…

Разумеется помощи он не дождался, зато услышал все что о нем думают, рассказывая же это Павел еле сдерживал судороги переживаний, постоянно повторяя: «Ну ладно «Валерьян» …, а ей то такое за что!»

Вот два кратких портрета двух разных людей, учавствующих в одном преступлении, выведенные на ужасном фоне…, но сколь разные они. Возможно ли человеку читать подобное без отвращения и неприязни, возможно ли существовать с этим в памяти, и где глубина возможного падения человека? Где та граница поступка, где человек перестает быть человеком?! И возможно ли после подобного возвращение?…

* * *

В это время шло празднование моего юбилея в кругу друзей детства, в ресторане «Серебряный век». Прошло оно для меня совершенно незаметно, так как несколько часов я «провисел» на телефоне, пытаясь соединить не соединяемое. Битва шла уже не за адрес, а за… Я уже был предупреждён, что вот-вот случится то, зачем туда поехала объединённая группа из «медведковских» и «одницовских» в 5 человек. Саратов уже был в Греции, и всё, чего я смог добиться – дать информацию о местечке происходящих событий, а через час обещал указать точное местонахождение Солоника. Ещё через час констатировал: ««Переделанный» – деревяшка». Но и с трупом тоже были проблемы по вполне понятным причинам. «Ося» не хотел его отдавать, но возможности связаться у меня с ним не было, и я буквально требовал это через Андрея Пылёва, прибегая ко всевозможным уловкам, доказательствам, даже шантажу, мы оба с ним были как перевалочно-договорные звенья. Кстати, в том числе именно за это он и получил приличный срок. Решались и предлагались бредовые вещи типа: «Может, хватит руки», или «Может, головы будет достаточно», – что, соответственно, и передавалось Саратову, и, естественно, не вызывало у него восторга. Мы оба были на пределе, и в голосе последнего прослеживались интонации угроз уже в лично мой адрес – день рождения был испорчен и для гостей, хотя как-то всё поправили необузданные в веселье цыгане, я же потел, как стекло при конденсате.

В это же время на связи был «ЧИП» (мой подчиненный Сергей Чаплыгин, отправленный в Афины для обслуживания принимающей информацию техники), несший «вахту» на вилле в Варрибоби.

За пару месяцев до того я организовал их выезд с Сашей Погореловым под чужими паспортами для установки аппаратуры в домах, где проживал Солоник и периодически посещающие его гости из Кургана. Вся техника была уже на месте. Специальный человек встретил их, обустроил и обеспечил всем необходимым. Неудобство заключалось в том, что «Валерьян» почти всегда в то время был дома, но и это решилось с течением времени.

Сделал своё дело и дав подробнейшие инструкции, как пользоваться установленной аппаратурой для приёма, обработки и записи информации, оба моих подчинённых вылетели в Москву.

Я не предполагал ни одного, ни второго использовать далее в сборе информации в Афинах, как минимум, просто не желая их светить и рисковать ими. Но оказалось, что кроме них никто более не в состоянии справиться с этой техникой, сам же я не мог покинуть Москву по многим причинам и вынужден был командировать Чаплыгина, который поначалу держал себя в руках, а через неделю сорвался в алкогольных штопор, пропив всю выданную сумму. Пострадала информация, и хорошо, что об этом никто не узнал – мне удалось справиться и с перепавшими остатками прослушанного.

Сергея пришлось заменить на «Санчеса» (Сашу Погорелова), который подошёл более подготовлено и серьёзно. Но и его пришлось поменять из-за неурядиц в семье, которые, как оказалось после, устроил тот же «Чип», поведя себя непорядочно к супруге первого, впрочем он не преминул это сделать и на суде.

Тем не менее, я был вынужден отправить Сашу в Россию, а на его место вернуть Чаплыгина, клявшегося, что повторения прежнего не будет. Таких грандиозных потерь более не было, а если и были, то выражались в местном вине.

Последние двое суток я проверял его звонками почти каждый час, что дало свои результаты.

Вернулся он гордый и с чувством исполненного долга, оттого что имел отношение к участию в таком историческом событии, в котором не каждый ГРУшник, будучи на официальной службе, участвовать сможет. Это, правда, стало основой его, и без того безудержного тщеславия, впоследствии приведшего к огромным проблемам, решать которые пришлось снова мне.

Замена произошла вовремя, Саня переустановил аппаратуру и добросовестно «отрабатывал» сыпавшихся гостей на фотоаппарат, ему вторил заменивший его Сергей, в результате чего были зафиксированы, в том числе, и Колегов, и Нелюбин, и Юра, зарабатывавший на обслуживании интересов людей получавших греческое гражданство, и ещё нескольких человек, а также приезд Котовой. Сейчас, по смерти Солоника, меня волновала и его безопасность, но он упёрся и твёрдо решил спасать технику: снял всю приёмную аппаратуру, даже настоял на спасении снимающей и передаваемой техники с виллы, где проживал «Валерьян». Буторин дал добро, впрочем, в своих же интересах, ведь вилла была снята на его паспорт, пусть только с настоящей фотографией, но ниточка для местных органов достаточная. Вся техника была аккуратно упакована и передана «чистильщикам», они, в свою очередь, положили всё в какую-то машину, которую после почему-то бросили, в результате подарив местной полиции, в жизни не видевшей у своих преступников такого количества спецоборудования…

Видеокассету с этой видеозаписью, через день после гибели Солоника, автору передал Андрей Саратов – полковник РУОП, ездивший на «захват «Валерьяна», но успевший только на освидетельствование его труппа. Фотография сделала с идентичной видеозаписи, показанной по всем телеканалам мира. Слева спиной, глядящий на останки, сидит на корточках сам Саратов. Если присмотреться, то можно заметить оставшийся шов в области живота, после сделанной медиками лапаротомии, при операции на усечении печени и при удалении простреленной почки.

Наконец, пришли к консенсусу – «отдать» тело Солоника целиком, чему Саратов несказанно обрадовался. Как на это согласился Буторин, даже не представляю, в любом случае, это сыграло большую роль для меня. Оставалось передать приехавшим РУОПовцам схему, написанную рукой человека, отвозившего останки Солоника в лес.

Схема теперь была у Чаплыгина. Не долго думая, я предложил оставить её в камере хранения, от измождения совсем позабыв о видеокамерах в аэропорту. Хорошо, что «Чип» предложил переиграть, и я вспомнил о бензоколонке невдалеке от выхода из фойе здания аэровокзала. Удачно там оказалась собачья будка, куда и было припрятано послание, причём и здесь не обошлось без казусов. Вторую схему отправили факсом в Москву, в известную фирму, для дублирования, а затем таким же путём вернули обратно, через меня и человека, которому я её передал в столице, отправившим бумагу дипломатическим путём в Афины Саратову. Остальное СМИ расписало во всей красе.

Из Допроса Филипова Андрея от 11.04.2003 года. Настоящий очевидец убийство Солоника, дает показание о тогда происходящем.

Следующая страница. На каждой странице обязательная подпись обвиняемого, согласного с написанным. На этой странице, также, печать Следственного Комитета, заверяющая копию, так как оригинал не может переходить из дела в дело – судов было около двух десятков, в каждом из которым от трех до десяти обвинительных заключений, в соответствии с количеством обвиняемых, проходящих по конкретному суду.

Читатель, прошу обратить внимание – следующая страница в первом издании была пропущена – …

Именно этой страницы допроса Филипова не было в первом издании.

Автор хранит еще два допроса участников этого события, что не может вызывать никакого сомнения в смерти Александра Солоника. В соответствии с чем, каждый прочитавший, может самостоятельно принять решение, не столько о самом этом факте, сколько о людях, пытающихся представить перевернутые факты, создавая легенду, приносящую им прибыль. Хотя, кому, наверное, нравится слушать ложь…

Кстати, основная схема, которой воспользовались, была изъята именно из-под «собачьего домика», для чего были привлечены местные взрывотехники, перепугавшиеся от таких непривычных коллизий. Они же участвовали и в подъёме тела «Валерьяна» на дорогу в местечке Варрибоби, предполагая, что оно заминировано, а, проверив, привязали к ногам трос и вытащили бьющееся лицом и животом о землю тело на асфальт дороги. Увидев жертву, на неё кинулись разного рода криминалисты в резиновых перчатках, осматривая и ничего не понимая. Кадры этого есть, и первый, кто их посмотрел в России, был я. Стоило обратить внимание на человека, задравшего на трупе рубашку и, в первую очередь, указавшего пальцем на шрамы от ранений и операций, после чего облегчённо выдохнувшего и покачавшего удовлетворённо головой – он. Потом останки загрузили в деревянный гроб, перекочевавший в чёрный катафалк, увёзший навсегда человека, которого я когда-то знал и который, волею судеб, оказался не то, чтобы на противоположной стороне, и не в прорези прицела, а просто попавший под каток, пассажиром которого был и я.

Показания Чаплыгина из обвинительного

заключения Шерстобитова А. Л.:

«…Примерно в конце октября или начале ноября 1996 г. Шерстобитов ему сказал, что необходимо выехать в Грецию, где проживает неизвестный мужчина в частном доме, и установить там прослушивающие устройства. Что это был за мужчина Шерстобитов не объяснял. Так как он (Чаплыгин) и Погорелов служили в системе ГРУ МО РФ, т. е. были «не выездными», Шерстобитов взял у них фотографии, а недели через две принес загранпаспорта – ему (Чаплыгину) – на фамилию Карев, а Погорелову – предположительно на фамилию Диденко. По получении паспортов он и Погорелов вылетели в Грецию. Точную дату вылета он не помнит. Билеты (в том числе и обратные) и визы делал Шерстобитов. Летели они чартерным рейсом из Москвы через Санкт-Петербург в Афины. Шерстобитов сказал им, что в аэропорту в Афинах их встретят. При прилете в Афины в аэропорту к нам подошел молодой человек, который на автомашине отвез в пригород Афин, в местность Варибоби, где поселил в один из домов. Кто являлся хозяином этого дома – он не знает, они с Погореловым жил там вдвоем. Перед отлетом Шерстобитов дал ему для связи мобильный телефон. В день прилета, вечером по телефону Шерстобитов сказал, что необходимо установить «прослушки» на телефон и в комнате, в расположенном неподалеку доме, куда их проводит мужчина, который их встретил. Необходимы устройства для «прослушек» уже были приготовлены. После этого указанный мужчина привел его и Погорелова в дом, расположенный примерно через один от того, где они проживали. Кто был хозяином этого дома и проживал в нем – на тот момент ему известно не было. Сопровождавший их мужчина открыл дом своим ключом, после чего они с Погореловым поставили «прослушку» в телефон, а также установили под обшивку дивана прослушивающее устройство с радиопередатчиком, с дистанционным включением. Приемники для принятия радиосигнала с указанных устройств уже были установлены в том доме, где они проживали. После установки прослушивающих устройств, настройки и проверки их работы примерно через 3 дня он и Погорелов улетели обратно в Россию. Как пользоваться данной аппаратурой, они объяснили мужчине, который их встречал и сопровождал. Через какое-то время, примерно в декабре 1996 г., Погорелов по указанию Шерстобитова опять улетел в Грецию, так как последний объяснил, что пользоваться установленной в Греции аппаратурой никто толком не умеет, и для этого необходимо присутствие кого-либо из них (Чаплыгина или Погорелова). Потом после наступления Нового, 1997, года на смену Погорелову в Грецию полетел он. В аэропорту в Афинах он взял такси и приехал в тот же дом, в котором они были ранее. Там находился Погорелов, от которого он узнал, что в доме, где установлена прослушивающая аппаратура, проживает Александр Солоник, что они его прослушивают и аппаратура работает нормально. К тому времени из средств массовой информации ему (Чаплыгину) уже было известно, знал о Солонике как о наемном убийце. На следующий день Погорелов улетел в Россию, а он остался осуществлять прослушивание и запись переговоров и находился в Греции до конца января 1997 г. В процессе записи он из ведущихся разговоров убедился, что человеком, которого они слушают, действительно является Солоник. Вечером 31.01.1997 ему (Чаплыгину) позвонил Шерстобитов и сказал, чтобы он посмотрел с балкона, что происходит в доме человека, где установлена аппаратура. Посмотрев с балкона, он увидел во дворе того дома несколько мужчин (не менее трех). По телефону он сообщил Шерстобитову, что в интересующем его доме находится компания мужчин, и они отдыхают. Позднее, уже ночью с 31 января на 1 февраля 1997 г. (после 00 часов), ему опять позвонил Шерстобитов, который сказал пойти в дом, где его встретит Шарапов, и снять всю установленную аппаратуру. Он пошел в указанный дом, где действительно встретил Шарапова А. и еще двух незнакомых мужчин. Ему никто вопросов не задавал, как он понял о цели его визита этим людям уже было известно. Он ни с кем не общаясь, снял «закладки» (устройства) из телефона и из дивана, после чего ушел. На следующий день он собрал всю аппаратуру, и по указанию Шерстобитова поехал в аэропорт, куда его отвез неизвестный мужчина. Этому мужчине он (Чаплыгин) передал пакет с аппаратурой. По дороге в аэропорт ему позвонил Шерстобитов и сказал, что он (Чаплыгин) получит какую-то схему, выполненную от руки на листе бумаги, и действительно, неизвестный мужчина, с которым он ехал, передал ему схему. Данную схему он (Чаплыгин) спрятал под какую-то будку возле аэропорта, и по телефону сообщил Шерстобитову о месте, где находится схема. Что это была за схема – он в тот момент не знал. В аэропорту «Шереметьево-2» его встретили Вилков и Погорелов, которым он рассказал, что прослушивание в Греции закончено, и что по указанию Шерстобитова он снял всю аппаратуру. На следующий день, т. е. 02.02.1997 он из средств массовой информации узнал, что в Греции был убит Солоник, также по телевизору показывали будку, где он оставил по указанию Шерстобитова схему, и из телепередачи он понял, что на данной схеме было указано место, где находится труп Солоника…»

Об убийстве вместе с «Валерьянычем» девочки я узнал уже от самого высокопоставленного РУОПовца после его возвращения в Москву, при встрече в ресторане на Пречистенке, которая была долгой и окончилась со всеми в мою сторону почестями. Этот эпизод в жизни Саратова поднял не только его авторитет, но и РУОПа в целом, и позволил прибавить к его наградному иконостасу на груди ещё одну, впрочем, заслуженную медаль. Впечатлений и восторгов было масса, но он так и не смог объяснить, почему они решились лететь туда вслепую. Всё, что он сказал, это то, что после задержания Колегова он доложил генералу Климкину, бывшему тогда начальником РУОП, об имеющимся с неким лицом (со мной, разумеется), договоре, и Солоник скоро будет здесь.

При соревновании РУОПа и МУРа, это была мощная козырная карта, и через час о развивающемся деле не знал только слепой, глухой… и я. По этому у Андрея и не было другого выхода, кроме того, как поставить себя в жёсткие рамки. Он оградил ими и меня, совсем не понимая, что я, в отличие от него, нахожусь между двух огней. Но чудеса случаются. Разумеется, не получись хотя бы того, что вышло, меня одолели бы жуткие неприятности, на заклание потребовали бы тоже понятно кого, и конечно, никто не стал бы выгораживать, но сдали бы со всеми потрохами того, кто уже и сам забыл к тому времени, кто он на самом деле.

Растормошили бы Рому, который свёл нас с Саратовым, правда, тогда семьями мы еще не дружили, и сказать ему особенно было нечего, но… Конечно, я бы исчез, увеличив и без того отрицательный эффект. От своих тоже ждать приятного в этом случае было нечего. К тому времени я уже не только имел возможность, но мог и позволить себе уйти глубоко и надолго, единственное, что оставалось по-прежнему, это невозможность уйти одному.

На следующий день списки с адресами «курганских», собранные «Зёмой», были переданы по назначению, и МУР взялся за дело. Через несколько суток большинство из них уже давали показания. Несколько позже был экстрадирован в Россию Нелюбин (в 1998 году), где почти сразу погиб от рук сокамерников. В больнице «Матросской тишины» от, якобы, «передоза», правда, наркоманом он действительно был и «сидел плотно» на этой дряни, умер Паша Зеленин, расстрелявший «Культика».

И скажите после этого, что начальник убойного отдела МУРа не выполнил своей работы, хоть и скоррумпировался по самые уши – ведь работу ценят по результату, а он был сногсшибательным.

Кстати, во время ареста «Оси» и Марата Полянского в Испании при выходе из дома терпимости (испанской полицией, с присутствием наших представителей «Петровки»), попался и Дима Баженов. Что характерно, с нашей стороны операцией руководил его заместитель – А. И. Трушкин, «окрестивший» чуть позже и меня. На этом близкие отношения «одинцовского» и «МУРовского» закончились, ибо Буторин, будучи уверен в «подставе», организованной именно последним, передал следствию все имеющиеся доказательства их коррупционных связей.

Впрочем, для последнего дело окончилось увольнением «по собственному желанию» и, похоже, подпиской о невыезде на всё время продолжения «наших судов», длящихся на 2011 год уже двенадцать лет, и, по всей видимости, до бесконечности.

Зимин к этому времени пропал бесследно в Испании после встречи со своим партнёром, которому был и «крышей». Скорее всего, это было устроено его близкими, в связи с потерей им контроля над, с позволения сказать, бизнесом.

Наверняка, вся эта история и шум о ней не закончатся ещё долго, и где-то ещё будут всплывать лже-«Сильвестры», лже-«Солоники» и лже-«Зёмы».

Апрель 2011 года

город ЛИПЕЦК ФКУ ИК-6

Александр Фишер и «золотые яйца»

Ближе к лету то ли 1996-го, то ли 1997 года своё развитие получила старая история спасения очень талантливого молодого человека. Будучи ещё студентом МГУ, он подавал большие надежды на поприще физики и математики. Там и влип в историю, из которой мы его выручили, конечно, не без выгоды для себя. Уже тогда он занимался оборотом цветных металлов, но ещё только пробуя переходить от ширпотреба на более серьёзную стезю. После, по понятным причинам, я потерял его из вида на некоторое время.

С нашей помощью он организовал компанию, кажется, «Союз-металл», и потихонечку стал забираться всё выше и выше, заботясь об имидже фирмы перед западными инвесторами и банками. «Барклайс Банк» – один из них. Переработка и дальнейший сбыт цветных металлов – прибыльный бизнес, но не дающий моментальной суперприбыли. Вряд ли сам он решил кинуть это кредитное учреждение, но, так или иначе, смог получить кредит в 16 миллионов долларов, которые должны были пойти на осуществление составленной им программы. Следующий же кредит, по возвращению предыдущего, мог быть в два раза больше, но решили остановиться на этом – вот такой бизнес, даже не по-русски, а «по-медведковски».

Эту сумму разделили: половину – Фишеру, а половину – нашему жадному «профсоюзу». Александр переехал жить в Испанию, конечно, под чужим именем и греческим паспортом, в город Марбелья, где я его видел мельком. Не знаю, нравилась ли ему та жизнь, человеку энергичному, рождающему море планов и проектов, так и не реализовавшему свой потенциал, которому просто обрубили крылья. Но на то он согласился сам, опьянев от баснословной суммы. После 2000 года «руководство» задумалось о его доле и попыталось организовать опустошение его счёта, разумеется, безрезультатно. И, как всегда, не подумав перед тем, как пробовать, выманили его в Москву, где и кончилась его жизнь в одном из подъездов дома со снятой для него квартирой. Наверняка, тело его покоится в тех же лесах, что напичканы вывезенными и спрятанными навсегда безымянными останками – жертвами жестоких нравов начала и середины 90-х. Может быть, и стоило ещё тогда, в студенческие годы, лишиться всего и начать всё заново, хотя, возможно, вместо жадных и кровожадных «медведковских» были бы какие-нибудь другие, с не менее приятными аппетитами?

Нашу же долю хитроумные «братья» разделили на пятерых, что называется, основных членов в то время: они сами, ваш покорный слуга, Саша Шарапов – «Шарап» и Сергей Махалин – «Камбала». Что любопытно, доли всем объявили равные, составляющие по 800 тысяч $ на брата, но было решено (понятно кем), что половину суммы каждый оставит в «общаке», для того чтобы образовать, опять же для каждого, «подушку безопасности» на год. По его прошествии эту сумму по желанию можно будет забрать, поэтому на руки мы втроём, кроме Пылёвых, получили по 400 тысяч, что тоже было приятно. Как вы думаете, во что материализовались остальные средства? Правильно: об этом знают только «братья».

Саша «Шарап» и А. Пылев – печальные моменты похорон Ананьевского

Через пару лет я хотел купить домик в той же Марбельи, за те же 400 тысяч, которых у меня, разумеется, к тому моменту уже не было. Наскребя по сусекам только половину, за другой обратился к Андрею. Но услышал в ответ: «А чем ты прогарантируешь? У тебя же ничего нет, даже фамилии!». Причём я просил не всю сумму сразу, а по 35 тысяч в месяц. Это было после дефолта, «зарплата» упала до 5–10 тысяч долларов в месяц, расходы по работе и безопасности еле вмещались в эту сумму, а мы якобы отдавали предъявленный иск компании «Русское золото» за неуплату НДС, составлявший несколько миллионов «зелёных», причём делали это поровну с Таранцевым. Хороший, знаете ли, бизнес. Не думаю, что я настолько не разбираюсь в экономике, чтобы не понять, насколько у каждой из этих сторон были разнообразные риски во вложениях: у нас – криминального клана, у другой стороны… Впрочем, немногим отличающейся. Думаю, налоги туда входили точно, а почему мы это делали совместно – вообще не ясно. Объяснение, что за совместный бизнес нужно отвечать сообща, могут удовлетворить разве что первоклассника: где совместный бизнес, а где то, что было у нас?! Точно также неясны и те личные кредиты на год от старшего Пылёва лично господину Таранцеву под один из рынков – Пражский. Разумеется, деньги были не лично Андрея, а ссуда возвращена не вовремя, если вообще была возвращена. Потом я долго выслушивал восторги «комбинатора» об уже идущем переоформлении этого рынка на банк или какую-то «нашу» фирму, то есть, совсем нашу, с известными и преданными учредителями. Это продолжалось год, пока не вылилось в квартиру в жилом комплексе «Золотые ключи», что недалеко от Мосфильмовской улицы, оформленную на кого-то из его родственников и, конечно, прежде принадлежавшую «Петровичу» (Таранцеву).

Подобные ситуации были лишним доказательством того, что жизнедеятельность «бригады» стала личным бизнесом «братьев». Впрочем, это не удивительное, а повсеместное явление.

Максимальная зарплата у совсем не рядового бойца в лучшие времена доходила до 5 тысяч долларов, в голодные – до двух, у обычных же – от тысячи до двух. По пять получали охранники Олега и Андрея. Мои же «архаровцы» – по 2,5–3,5 тысячи, плюс «на бензин», телефоны, машины и так далее – тогда немалые деньги. Но у моих не было ни риска, ни «стрел», да и вообще их никто не знал. Первым выходом на сцену была Греция, и то всего одна встреча через ворота: взять – отдать.

Но об этом имело смысл говорить лишь до 2000 года. В 1999 году был задержан «Булочник», «усадивший» на скамью подсудимых своими показаниями рядом с собой несколько десятков человек. Хотя он ли виноват?

Грибков – начало конца «медведковских»

Всё это могли предотвратить Пылёвы и Ося, но не захотели и, как результат, «сели» рядышком. А вся вина Вовы состояла в том, что он позволял себе говорить на свидетельских показаниях, кроме правды, и что-то придуманное, и то, чему свидетелем он не был, от чего пострадали и некоторые безвинные. Скажем, несколько свидетелей показывали, что человек, находящийся на скамье подсудимых, в момент убийства не был в машине, но судья предпочёл версию именно Грибкова, чем условный срок превратил в настоящий. Я же его осуждать не могу, на моём суде он сказал чистую правду, которой знал чуть-чуть. А претензий, предполагаю, ни у кого не будет – после таких сроков найдется более важное, о чём захочется думать и чем предстоит заняться на свободе.

А ОПГ, как и любая другая структура, создаются, как приносящие прибыль для приобретения тем больших благ, чем выше ранг. Но если в бизнес-кругах это понятно, то многие «братки» верят в братство и равноправие, что, кстати, прослеживается и в лагерях, хотя здесь есть свои особенности и уже, увы, подёрнутые временем изменения. О каком равенстве может идти речь между семейным и несемейным, больным и здоровым, богатым и нищим, образованным и неграмотным, наркоманом и спортсменом, между имеющим вес в обществе и возможность обеспечить себе более-менее комфортную жизнь как в лагере, так и после него, и бомжом, который, вдруг получив «портфель» «смотрящего», стал курить Winston, хорошо есть и решать чужие судьбы, совершенно чётко понимая, что, выйдя на свободу, опять запьёт и будет сшибать у магазинов мелочь на очередную бутылку. А ведь есть возможность измениться. Не умолчу, разумеется, и о людях, радеющих за настоящее дело, за которое готовы положить голову, придерживающиеся старых традиций. Но, как ни странно, многие, пытающиеся примкнуть к ним и окунающиеся в поросший уже метастазами и изменившийся до неузнаваемости мир лагерных отношений, разглядев в нём не реальность, а зачастую, просто подделку, старается выйти из всего этого и жить особняком. Что-то похожее на старые традиции осталось лишь на Северах и в редких колониях до Урала.

История с Фишером не единичная и не исключительная, их множество. Фирмы, в них задействованные, называли «курицами, несущими золотые яйца», как, скажем, «Марвелл» или «Союз-металл». Того же типа была история с танзанитами, о которой я узнал после её идиотского окончания и о которой всё-таки надо рассказать.

Суть в том, что, начиная с советских времён, когда СССР обладал какой-то монополией на эти полудрагоценные камни, то ли на обработку, то ли на продажу, взамен на сумасшедшие межгосударственные кредиты, которые Союз раздавал миллиардами, всё это досталось и сосредоточилось в одних руках, владелец которых, испугавшись мощи обладаемого, понял: в одиночку не вытянет. Процент, который он предложил за «крышу» и какое-то участие, был небольшой, но огромный в денежном эквиваленте. При осуществлении проекта можно было больше ничего не делать, так как полученного хватило бы всем участникам от мала до велика, и их детям, внукам и правнукам. Но в процессе разработки «главшпанам» показалось, что со всем можно справиться и самим. И всё бы ничего, но глупость и скупость – попутчики неважные.

Бизнесмена убили, и убили буквально за несколько часов до подписания договора, а без его присутствия иностранные представители свою часть подписывать отказались, даже несмотря на все, казалось бы, правильно оформленные бумаги и имеющуюся доверенность. А золотые яйца, как известно, сами по себе не несутся. Жадность – не порок, а просто диагноз, часто граничащий с идиотизмом! Кстати, во всём объявили виновным молодого человека, проводившего «аудиторскую» проверку и сделавшего вывод, что мы можем справиться сами. Он тоже был из «наших», и уже было начал радоваться, что отошёл от лихих дел, фамилия его Царенко, и лежит он на том же безвестном погосте, где обрели вечный покой и многие другие.

1997 год. Прошло шесть лет. Кем я стал за это время, насколько изменился, к чему привык, и к чему стремился теперь?

Честно говоря, не очень хорошо себя помню в это время. Начался тот год с форсмажора – убийства Глоцера, продолжался подготовкой покушения на «Лучка Подольского» (Сергея Лалакина), «Аксёна» (Сергея Аксенова), Александра Черкасова, прослушиванием его офиса в «Арлекино», проблемами с Чаплыгиным, который уже допивался до таких «чёртиков», что вся работа его шла «коту под хвост», а ребята отказывались с ним работать. Дважды я выкупал его из милиции, потратив 15 тысяч долларов, но основная опасность состояла в том, что он везде болтал, находясь «подшофе», будто был чуть ли не ключевой фигурой в убийстве Солоника, естественно, через «десятые руки» информация дошла до Пылёвых, и мне приказали устранить проблему. Тогда же братья продали свои дома на Тенерифе и купили на материке, на ещё более фешенебельных курортах. Закончился же год приобретением третьего греческого паспорта, о котором никто и никогда не узнает.

Кем я стал? Прекрасно понимая, что тот, кто сделал войну своим ремеслом, не может не быть порочным, а сколько верёвочке не виться, но конец всё равно будет, я очень желал, чтобы всё это закончилось, но не знал, как этого добиться. Скорее всего, я пустил всё это на самотёк. Всё – это значит и дела семейные.

Несмотря на большие затраты, у меня были отложены деньги в достаточном количестве, выбрано и подготовлено место, но я не мог определить подходящего времени. И тут мысль о том, что я стал неотъемлемой частью какого-то большого организма, которая сама отторгнуться не в состоянии, просквозила меня насквозь, пригвоздив, как подошву к полу гвоздём.

Стоило мне задуматься и сделать хотя бы одно движение к отъезду – как всё начинало идти не так, рушиться и становиться опасным, стоило одуматься – и русло выпрямлялось.

Ужасно надоело вести двойственную жизнь, иметь по две машины и снимать по две квартиры одновременно. Мало того, что в обычной жизни это не нужно, что на это уходило в два раза больше средств, квартиру нужно было снять, перевести в неё необходимое оборудование и вещи, а машину купить-продать, и вести все необходимые документы, но еще и занимало массу времени и сил.

Я выходил из дома в одной одежде, садился и ехал в одной машине, не доезжая квартала до стоянки, где припаркована другая, и двух кварталов до другой снимаемой квартиры, доходил до неё, постоянно проверяясь, переодевался, готовясь к «рабочему дню», и шёл ко второй машине, которая была подготовлена непосредственно к работе. Любая встреча в это время представляла некоторую проблему, потому что приходилось проверяться и пешком, и при езде в автомобиле, следуя к месту встречи и обратно. А вечером всё повторялось вновь, только в обратном порядке. Это было не каждый день, но очень часто.

Я не только сжигал свои нервы и деньги, но бешено уставал. В результате такой, постоянно подстёгиваемой дисциплины, а главное – из-за неполного понимания происходящего, напряжение и нервозность передавались хозяйке квартиры и моего сердца. Понимая, что я должен быть вдвойне осторожен, потому что она не только моё слабое место, но и прямая, а главное, короткая дорожка ко мне, объяснить ей или просто сказать, что надо проверять, нет ли слежки, закрывать занавеску, когда включаешь свет, а лучше вообще никогда не открывать, никогда не звонить с домашнего телефона и так далее, было невозможно, но что-то придумывать было нужно, и придумывалось, что являлось частыми причинами для обид. Мне приходилось самому проверять, нет ли за ней «хвоста», но как-то я решил это прекратить, напоровшись на встречу с человеком, который в принципе не должен был быть даже рядом с ней.

Это был ещё один нелёгкий период в моей жизни, где основными врагами стали ревность и недоверие и, скажу вам, врагами сильными.

Дети

Я давно перестал ценить свою жизнь, но пока она была – хотел, как и любой, каких-то положительных мыслей, чтобы разбавить негативы. Светлых окошек было не так много, но 1997 год начался одним из них – последней общей поездкой с Ольгой и сыном в заледенелую Лапландию. Идея состояла в желании отвезти сына к, будто бы, настоящему Деду Морозу. Директора турагентства, услугами которого мы все пользовались в лице Ирины, бывшей скорее волшебницей, чем турагентом, с приятным взглядом и стройной фигуркой, моя просьба удивила, но для неё ничего невозможного не было.

31 декабря я разбудил сынишку. Весь предыдущий вечер ушел на поиски видеокамеры и тёплой одежды в чужой, заиндевевшей стране – в спешке мы всё забыли дома, а встречу с таким Дедом снять надо обязательно, да и доехать до него по такому холоду нужно. Так что теперь в шкафу висели три комбинезона, опираясь на три пары валенок, а рядом валялась всякая тёплая мелочь. Выпили чай и уселись в сани, отделанные мехом и запряжённые в… снегоход, они – на одни, я – на другие.

Ехали по низкорослому лесу тундры, с забелёнными деревцами, чуть выше человеческого роста, то поднимаясь, то скатываясь с постоянных сопок, восходящее солнце слепило, сверкали снежные кристаллы, рассыпанные не только по белому ковру, но и облепившие каждую веточку – красота, смешанная с колючим холодным воздухом, полусонным состоянием и предчувствием чего-то необычного и праздничного. Сын не спал полночи в ожидании небывалого – ещё бы, ждал этого дня полгода и забрался так далеко, как никто из нас, его родителей, никогда не забирался. Поворачиваясь и глядя на него, казалось, что сказочного персонажа он ищет, как подвоха, за каждым деревцем, и даже расстраивается, не увидев его за очередным возвышением. Его глаза увеличились и перестали моргать, когда на пригорке, среди деревьев чётко прорисовалась тройка оленей с большими красными санями. Честно говоря, мы, взрослые, и сами открыли рты.

Редкие часы с сыном

Поднявшись чуть выше, мы все втроём, даже приподнялись на сиденьях – в углублении стоял небольшой лапландский сруб с двухскатной покатой крышей с трубой, из которой валил дымок, и, казалось, пахло чем-то тёплым и сладко-ягодным.

Мы стояли и мялись, не решаясь зайти. Первым не выдержал Илюшка (я уже снимал на видеокамеру), дверь открылась, иии… мы даже сняли шапки, приподняв брови от удивления. Сначала увидели огромный, с пляшущим огнём очаг и шипящий паром здоровенный чайник, висящий на рогатине. Справа, за мощным дубовым столом со скамьями, сидел в могучей, ярко-красной поярковой шубе, с белой, из настоящих волос, бородой, с алыми щеками, настоящий дед и, уж точно, настоящий Мороз. Рядом не хватало только что спасённой Алёнушки.

Мама слегка подтолкнула мальчика, и общение завязалось, дедуля «угадал» желание сына и подарил то, что он хотел. Илюшка не отрывал глаз от финна, владеющего, хоть и с акцентом, русским языком, мы пили вкусный, цветочно-ягодный натуральный чай и через полчаса раскланялись, более чем довольные исполнением общей мечты, о которой мы в своём детстве и думать не могли.

По приезду в отель – отдельный трёхкомнатный домик, – разжигая камин, я спросил у помогающего мне сына, чувствовавшего здесь себя как дома (эта хорошая привычка помогать осталась у него и сейчас, во взрослом возрасте), как ему Дед Мороз? Как видно, уже отойдя от сказочности поездки, отрок констатировал, показывая наблюдательность и невозмутимость, узнав мужчину, который вёз нас, сразу после прилёта, в гостиницу: «Нормальный. Я не знал, что Дед Мороз нас и в аэропорту встречал». Не то, чтобы вся поездка пошла насмарку – отдых остался отдыхом, но сказка стала более реальной жизнью, а незатуманенной мечтой с «алыми парусами» надежд.

Да, реальность пробиралась в каждую клеточку не только тела, отогреваемого огнём очага, но и разумом, занятого у каждого из нас троих своими мыслями. Этот Новый Год для нас – мужчины, женщины и ребёнка, – пока ещё семьи, был последним, проведённым вместе.

Сегодня, вспоминая тот день и вечер, пытаюсь понять, чего же мне не хватало, что же мне ещё нужно было, что заставило меня скоро «пропасть» почти на три года, кроме требований безопасности? Ответ прост и банален, хотя вряд ли что-то объяснит постороннему: большее.

Сын – мой отпрыск, рождения которого я ждал с нетерпением, мало того – многие решения были приняты ради его спокойной жизни, нормального питания и комфортного существования. Его и, конечно, жены. Он появился на свет сыном офицера, внуком двух полковников и правнуком третьих. Я был уверен, что он продолжит традицию, но сам сделал первый шаг, чтобы этого не случилось. В год поступления в Суворовское училище, он узнал, кто его отец, но очень расстроился не этому, а внезапно оборвавшейся между нами связи. Я написал письмо, где довольно подробно описал, за что и почему меня постигла такая участь – арест. И ребёнок, достойный лучшего и большего, ответил, что считает: если я так поступил когда-то, значит, не было другого выхода. Фамилию он менять не собирается, и его совсем не смущает, что об этом скажут другие, а карьера и будущая жизнь зависит не от указанных в автобиографии родственников, а от личных качеств, стремлений, связей и стечения обстоятельств.

Охота – когда охота

Гены хорошие – спору нет, но в хорошем воспитании заслуга полностью его матери. Всё, что я мог для него сделать, кроме квартиры (которая сама собой разумеется), – это с десяток поездок на охоту и рыбалку, где мы проводили по одной-две недели вместе совершенно одни, как два увлечённых хобби мужика. Чем больше я уделял ему времени, тем меньше хотел расставаться. Он вёл себя так, словно с самого рождения мы всегда были вместе, хотя и называл, и меня, и отчима – отцами. Я не заметил в нём ни одного качества или черты характера, не желаемого родителями в его возрасте, и сын удивительно напоминал меня самого в мою бытность школьником, правда, совсем не увлекался спортом. На редкость разумный мальчик, затем юноша, а сейчас уже мужчина, с трезвыми оценками и нестандартным для сегодняшнего дня мировоззрением, я бы сказал, как и у меня, старомодным – не думающий о своей выгоде и тщеславии, но рассчитывающий только на себя. Я убеждён, Илья никогда не пойдёт по моему пути, по одной простой причине – он никогда не попадёт в те ситуации, которыми изобиловала моя жизнь, он как будто мудрее меня, не только в сравнении с днями начала этого пути, но и, кажется, с сегодняшним днём тоже. Конечно и я, в свою очередь, не позволю ситуации развиться до критической и смогу вовремя ее остановить.

В основу наших отношений была заложена правда, это было оговорено ещё в детстве и очень всё облегчало. Мы не часто общаемся сегодня, по понятным причинам, и нечасто переписываемся, но я чувствую, когда он думает обо мне, и знаю: верит мне беспредельно. Сегодня я могу немногое, от финансовой помощи он отказывается принципиально, считая, что достижение цели только своими усилиями есть настоящая победа, которой можно гордиться и к которой необходимо стремиться. Думаю, что смогу возместить «сэкономленное» на его воспитании его детям – своим внукам, и кто знает, может, и правнукам.

Ныне я помню каждый день, проведённый с ним, от первого до последнего, и очень надеюсь, что тот последний не будет крайним и далеко не самым лучшим из ещё предстоящих.

История отца и ребёнка продолжается и с моей дочерью. Появление на Божий свет твоего чада в конце четвёртого десятка это не то же самое, что стать отцом в 24 года. Рождение девочки для папы – событие очень его меняющее, но и здесь я не смог воплотить все желания и мечты. Ещё долго она останется для меня маленьким порхающим ангелочком, с щебечущим смехом и отдельными забавными словечками, с выписыванием смешных па, со взглядом, в котором я утопал и был абсолютно счастлив, хоть и предчувствовал надвигающуюся беду. До сих пор в памяти остались её глаза ещё полуторагодовалого ребёнка, но с проницательностью взрослой женщины, после беспричинного плача, от которого она успокоилась лишь у меня на руках. Я просто прижал её крепко к себе и, не зная, что делать, долго ходил из угла в угол, пытаясь напевать какой-то мотив в низких тонах и без слов. Со временем всхлипывания превратились в улыбку, пальцы теребили мои волосы, и казалось, что в её взгляде просматривалось большее понимание происходящего внутри меня, чем я мною самим.

Мы стояли у окна 11-го этажа, был вечер, зима, тишина: отец – профессиональный убийца, и дочь, его маленькая девочка, – возможно, воплощение всего хорошего, что во мне осталось. Всё, что я хочу – чтобы моя жизнь не бросила тень на её судьбу, я очень люблю дочь и сделаю всё для её счастья, вплоть до исчезновения из её жизни навсегда, если потребуется.

* * *

Просматривая сериал, можно вернуть запись назад, разглядеть более подробно и внимательно происходящее, сделать вывод, возможно, правильный и своевременный, а в жизни происходящее сегодня воспринимается иначе, чем будет воспринято завтра, а через год, под спудом происшедшего, вообще по-другому. И в очередной раз принимая решения, конечно, учитываешь прошедшее, но не думаешь о том, что оно когда-то тоже было будущим, которое тоже зависело, в своё время, от делаемого выбора.

Жизнь – не сериал, который можно перематывать, а прожитое мною далеко не однозначно. Мало кому выпало пережить столько сколько мне, и именно «пережить», а не перенести.

О многом можно рассуждать и осуждая, и оправдывая, читая эту рукопись, но точно следующее: это пример жизни человека, на котором возможно понять, а на основе осознанного сделать для себя вывод неустойчивости и размытости грани между плохим и хорошим; не ясности противления зла и добра; отсутствия в мире справедливости, как категории присущей обществу в целом, но все же существующей субъективно, завися от действия каждого человека по отношению к другим; о лжи и правде, постоянно занимающих места друг друга, начиная от самого человека в нем же самом, отталкивающиеся и притягивающиеся самооправданием гордыни; о неправде поселившейся в каждом из нас и вызывающей положительные чувства, особенно когда сам человек начинает в нее верить; и обмане, сквозящем ото всюду, что окружает раба Божьего, кроме очевидного, но почему-то не заметного, где даже правду люди умудряются обратить в выгоду.

Лишь пройдя в след в след, с тем же попутным, боковым или встречным «ветром», там же споткнувшись и там же упав, так же поднявшись и так же претерпевая боль, с такой же помощью или, наоборот, перебарывая невзгоды и одиночество под ударами недругов, в те же дни и с тем же настроением, и в том же возрасте можно обрести право рассуждать и осуждать, правда, не забывая о своём (а имеешь ли ты сам право бросить камень)

Если убрать оскомину ужасности, налет некоторого романтизма и кажущейся свободы, то здесь можно разглядеть то, чего необходимо избегать, но главное – понять как! Именно на этом заострив внимание, позволю себе продолжить, в надежде, что делаю это не бесполезно для читателя…

…Когда-то я прочитал слова Пастернака, написанные им после посещения передовой и общения с солдатами, сержантами и офицерами, уже несколько месяцев бывшими в бессменной позиционной войне, сидевшими в окопах, в грязи, при постоянных перестрелках и смерти, ходившей рядом. В таком же положении приблизительно находились и мы – я и окружающие меня люди в 90-х годах. Разумеется, со скидкой на сегодняшний день, мирное положение государства, и акцентируя внимание лишь на психологическое состояние: чем дальше, тем больше перестают такие люди осознавать своё положение и начинают несколько по-иному оценивать свои действия. Мир, окружающий их, меняется, ощущение присутствия постоянной опасности со временем притупляется, но интуитивное чувство её становится острее, а реакция на него – моментальной.

И действительно, в суете ежедневности подсознательно слышишь предупреждения о надвигающемся где-то вдалеке катаклизме и, ещё не отдавая себе отчёта, уже предпринимаешь что-то, что делает более безопасным твоё будущее существование. Но, наряду с этим, ежедневные, однообразные мероприятия надоедают, тем более те из них, которые успели стать привычкой и которых ты уже не замечаешь, но вдруг, задумавшись, понимаешь, сколько времени и сил они отнимают. Суета забирает силы, рациональная рассудительность начинает оправдывать ненужность лишнего, и огромные силы требуются, чтобы восстановить всё на своих местах и придти к прежним мыслям о том, что забота о безопасности с ежедневными проверками, оглядками, наличием разведпризнаков – есть не пустая трата времени, а уже часть жизни, которая эту самую жизнь и обеспечивает.

Подходит момент, когда какая-то случайность подстёгивает, и ты понимаешь, что показавшийся «хвост» – вовсе не слежка, но могла быть таковой. И, в принципе, уже давно прошло то время, когда ты должен попасться, или совершить ошибку и оступиться, или, в конце концов, получить свою пулю, нож или петлю. Но, как только ты проявишь хотя бы микроскопическую лень, и ничего после этого не случится, эта самая лень начнёт точить, перерезать и прокусывать, делая брешь в стене, с таким трудом и скрупулёзностью тобою выстроенной. И если не сейчас, то позже обязательно начнётся обусловленная необходимостью экономия изношенной нервной системы и латание давно прохудившейся ёмкости духовных сил и, как следствие, постепенный отказ от «колец обороны», хотя бы на выходных, праздниках или во время болезни. А если появится какая-нибудь достойная идея, то её воплощение может затмить не только голос интуиции, но и разума, и зависимость от её выполнения будет отодвигать разумные сроки и границы ровно до того времени, пока не случится то, что случится, а оно произойдёт обязательно.

Итак, я был на гране нервного, физического и любого другого срыва. Состояние моё усугублялось поголовным непониманием меня окружающими, хотя бы потому, что я скрывал многое из того, что могло бы поставить все на свои места. Это самое непонимание, впрочем, лишь предполагаемое, находясь под спудом неподъёмных проблем, неразрешимых сложностей, запутанных связей, ограничений и опасностей, стремилось разъединить наши отношения, чтобы все упростить и обеспечить безопасное одиночество, но я нуждался в них, так же как они во мне, а значит я был нужен и жизнь продолжалась.

Правда, глядя на не имевших даже десятой доли, подобного моему багажа, знакомых, друзей, родственников и тех, с кем общался изредка, я удивлялся тому, как слабо они держат удары судьбы, которой должны были быть благодарны за ее мягкие и несложные уроки, а не гири, привязанные к ногам. Как объяснить им, что бывает гораздо хуже? И как рассказать о том, как это хуже выглядит? Ясно, что это не будет осознано, не принесёт облегчения и пользы, но только всё усугубит. Чтобы быть понятым и понимать их, необходимо было встать на их уровень проблем, нервной нагрузки, мировоззрения, причём нормального, в отличие от моего, но при этом находиться параллельно в том мире, где приходилось жить мне. Двойная жизнь, двойственная сущность, и при этом огромные усилия, затрачиваемые на то, чтобы остаться целым. Лгать, изворачиваться так, чтоб в это верили все без исключения окружающие, не позабыть о сказанном каждому, и притом не поверить в него самому, ведь «хорошая» ложь – это та, в которую начинаешь верить сам.

Порочный замкнутый круг подсказывал, особенно в моменты психовсплесков, что выход один – одиночество. И я порывался неоднократно освободиться от пут своего чувства, но чем усиленнее это делал, тем больше запутывался.

Конечно, это не всё, что у меня было. Вернись я в семью, может, всё бы и встало на свои места … А может и нет. Слишком многое в себе пришлось бы убить. Я уже молчу о том, что был не в состоянии отказаться от бо́льшей части моего сердца и, уже раз пытавшись сделать это, потерпел не только фиаско, но и вернувшись, не смог уже застать ту же «реку», в которую вошёл первый раз, до нашей разлуки. Я не смог бы уйти никогда, не потому даже, что уйдя, подверг бы её опасности, а просто потому, что не хотел и не хочу! Даже когда казалось, что мы явные антагонисты, что мнения наши диаметрально противоположны, а желания несовместимы, тяга только увеличивалась. Возможно, это объясняется тем же, что и существование двух половинок одной монеты, разорванной пополам, где половинки совершенно несхожи, но при соединении подходят идеально и составляют единое целое с той лишь разницей, что разные монеты имеют разный номинал.

Проходящее время делает всё очевидным, показывая, что любой организм состоит из противоречий, и к противоречиям же стремится, а их разнополюсность не направлена друг против друга, но наоборот притягивает, имея разный заряд и разное назначение. Куда бы я ни посмотрел, о чём бы ни подумал, везде видел, что это не несовместимость, а необходимое условие сосуществования людей, не терпящих статичности в отношениях друг с другом, хотя, казалось бы, её желающих.

Об этом можно говорить бесконечно, как и бесконечно слушать, но вы можете спросить: «А как же быть с принципами, о которых я пишу и которые въелись в мою кровь вместе с молоком матери? Разве можно убить одного, а после убивать дальше?!». У меня нет прямого и честного ответа на этот вопрос. И вообще, если и возможно пролить на него свет, то лишь комплексно, начиная с того, что любой офицер – потенциальный убийца, а если не так, то грош ему цена как профессиональному военному, задача которого сводится не столько к защите, что скорее относится к мотивированному объяснению уничтожения противника, а именно к самому уничтожению живой силы, то есть себе подобных.

Вся его подготовка, начиная с военного училища или, как сейчас принято называть, военных университетов и академий, кроме изучения технических и специальных наук, сводится к привыканию к «чувству локтя», жёсткой дисциплине, ответственности не только за себя и свои поступки при выполнении приказов, но и за жизнь товарищей и подчинённых. Плюс умение командовать так, чтобы подразделение, находящееся в его подчинении: а) выполнило поставленную задачу, причем заметьте, часто любой ценой; б) понесло как можно меньшие потери, где «а» и «б» выполняются только через … убийство. То есть повторюсь: уничтожение живой силы противника и техники, которой он пользуется, и тем успешнее, чем этого противника останется меньше.

Достаточно вспомнить политзанятия советских времён, когда звучали эпитеты в сторону вероятного противника, вызывающие не только отвращение, но и ненависть, злобу, и чем выше уровень замполита, тем выше степень таких вызываемых им чувств. Тогда, всё это слушая и обсуждая в промежутках между «парами», ловил себя на мысли, что даже глазом не моргну, сколько бы этих самых «воинов империализма» ни было: десятки, сотни или больше, – стрелял бы до последнего патрона. Так кем я был ещё тогда, воспринимая такие мысли как норму?!

Вообще, как вы думаете, зачем человек изобрёл оружие и почему его к нему так тянет? И сильно ошибётесь, если посчитаете, что для обороны. Все войны, начиная аж от племенных в древности до современных локальных и мировых, имеют одну цель – завладевание материальными ценностями, полезными ископаемыми, площадями земли и какими-то на них ресурсами или возобладанием над ними, или же с помощью них влияния над кем-то. А те стороны, которые вынуждены обороняться и, как часто бывает, проигрывают, не имели до начала развития боевых действий в отношении не принадлежащих им материальных ресурсов никаких агрессивных замыслов, но просто владели, чем владели и пользовались. В моей семье из предков по мужской линии нет ни одного, кто ни лишал бы жизни себе подобных, служа Отечеству, а первый из них, о ком дошли сведения, служил в войске князя Пожарского, и служил верой и правдой.

Это никого не оправдывает, ничего не объясняет, но даёт начальную часть мотивации, на которую наложилось то, что наложилось.

Однажды мы с моим «точильным камнем» смотрели фильм «Догвилль» в главной роли с Николь Кидман. Декорации почти отсутствовали, всё снималось в павильоне и имело вид фильма-спектакля советских времён, что, собственно говоря, и вывело на первый план игру актёров и саму суть произведения. Чем дальше мы его смотрели, тем большее впечатление он производил. Преображение главной героини из человека, не приемлющего насилие, гуманного и милостивого, настроенного благожелательно к каждому, с готовностью не только помочь, но и взять чужую боль, отдавая последние силы, – в человеконенавистницу, причём стараниями самих же людей, на помощь которым она направила все свои силы. Причём отец, глава мафиозного клана, не задумывающийся перед убийством виновных или невиновных, не смог показать ей грязь всего мира и раскрыть глаза на чёрную сторону душ людей. Дочь оказалась беззащитна, полагая, что каждый человек достоин не только снисхождения, но и обычного человеческого тепла и понимания. Закончилась эта трагедия выстрелами в юношу, предавшего её, и расстрелом невинных, но издевающихся на нею детей, причём курок «спускала» она сама. Девушка не просто примирилась с отцом и его взглядами, но «встала» впереди, красной же линией проходила одна мысль – у каждого своя цена и своя черта, за которую он всё-таки, может быть, переступит. Деньги, положение, спокойствие, любимая женщина, честь, семья, дети, обида, власть, месть … Разница лишь в мотиве, как искре, из которой может разгореться пламя. Список этот может добавляться до бесконечности, но все могут найти что-то, что определит, потерю чего или кого он вынести не сможет.

Кстати, у нас была жёсткая дискуссия, и я не был согласен, что это шедевр по той простой причине (которую, естественно, не озвучил), что многое из увиденного переживал сам, конечно, не имеющее ничего общего с перенесённым героиней, но сама суть перестроения отношений в какой-то мере оправдана, как и знакомая подгонка к существующей действительности некоторых частей сознания. Но, если несчастная дочь мафиози прошла путь только туда, к дикой ненависти в отношении людей, то я всё же прошёл его не до конца, не утонул в ненависти, а сумел остановиться и попытаться предпринять шаги обратно, и если испытываю неприязнь, то, прежде всего, к самому себе.

Но человеку самому это сделать невозможно! Теперь понятно, что полагаясь только на себя и свои силы, моя попытка шагать обратно, не могла быть прыжком вперёд, к спасению! Вот здесь и начинаешь чувствовать подставленную Кем-то десницу.

Возможно ли было уйти?

«Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие».

(Евангелие от Матвея Гл. 23 ст. 24

«…оставьте их: они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

(Евангелие от Матвея Гл. 15 ст. 14)

Уйти от всего, просто сказав: «Ребята, мне с вами не по пути»? Или отказаться, как рассуждают некоторые газетчики или ведущие ТВ программ?

Дело не в том, что они, журналисты, никогда не стояли перед таким выбором и, скорее всего, не будут стоять. Дело даже не в том, что и девяностые-то прошли для них совсем в другом ракурсе, чего, кстати, не скажешь об операх МУРа – те то, отведя взгляд в сторону, всё понимают и иногда, наверно, молятся, что их жизнь сложилась так, а не иначе. И вопрос для них стоит не в осуждении, а в том, будет ли человек, выйдя на свободу, продолжать прежнее или все же одумался?

Позволю себе продолжить: и дело даже не в том, что что-то нужно написать или сказать, и это написанное или сказанное должно, во-первых, звучать, во-вторых, не выходить из общепризнанных разрешенных рамок, а в том, что невозможно понять со стороны ход мыслей людей, стоящих перед выбором, где на одной чаше весов – преступление, а на другой – страх и цена заведомо неподъёмная. Как примеры и осуждение тому времени лежат и гниют кости тех, кто даже не отказался, а просто высказал некоторое осуждение, причем не содеянному, а необходимости делать это, или недовольства, а иногда просто сделав что-нибудь неудачно!

Фото с видеозаписи. Август 1994. С другом детства Вячеславом

Только святые могли подобному сопротивляться, становясь мучениками и страстотерпцами. Но начинали они с себя, … собою и заканчивали. Мы же слабы и далеко не мудры, зато горделивы и меркантильны. Иногда я ловил себя на мысли, что мне даже нравится, когда люди, испуганные рассказами обо мне и предупреждениями «старшеньких» о том, что этот человек любого найдет и превратит в пепелище не только дом и его самого, но и всю его семью, опускали глаза и отводили взгляд, стараясь не вызвать недовольства или подозрений. В том числе и этим держалась железная и даже репрессивная дисциплина. И, слава Богу, что никого из своих я не искал и в пепелище не превращал. А Олег Пылёв настолько заигрался, что на сообщённые ему сведения следователем в комнате допросов тюрьмы о моем задержании, подошел к окну и с выдохом облегчения сказал: «Наконец-то, теперь хоть к окну подойти можно!» О чем мне и сообщил чуть позже И. А. Рядовский – старший следователь по особо важным делам, наверное, чтобы с улыбкой посмотреть на мою реакцию.

Хотя, чести ради, нужно сказать: одному человеку, а именно Сергею Елизарову удалось уйти без особого напряжения. Правда, он сводный брат обоих Пылёвых и уйдя, оставался на виду, занимаясь частным извозом на своей «Газели».

А вот крестника своего Олег не пожалел, когда тот не просто попытался уйти, но даже в монастырь скрылся. Достал и позаботился о нём как «крёстный отец», даже не предав тело земле на кладбище и не дав его душе последнего облегчения. Подобная же участь постигла и второго крестника. Того, якобы после передозировки наркотиков, вынесли в последний путь в коробке из-под холодильника в потерянном навсегда направлении.

Была ли возможность у «главшпанов» откреститься, уйти в тень и жить на скопленном добре – не мне рассуждать. Знаю, что любой бизнес чахнет без личного надзора, даже если поддерживать его драконовскими методами, а именно так они и сделали. С 1995 года, если не раньше, Андрей не появлялся в России, Олег – очень редко, но метко. Отдай они бразды правления «Шарапу», «Лысому» или «Шарпею» и «Шульцу» – не факт, что те не захотели бы избавиться от тех, кто их помнил «никем» и «ничем», или не захотели бы сэкономить на их долях, без чего братья вряд ли захотели бы уйти.

История знает лишь единичные подобные случаи: Сулла и Диоклетиан оставили свои посты диктатора и императора, соответственно, последний правда ненадолго. Можно вспомнить Иоанна IV Васильевича, да личность Симеона Бекбулатовича ясно говорит, зачем он покинул трон, а кровавые последствия подтверждают очевидное.

Да и кто бы им поверил – Пылёвы ушли от дел!? Исчезнуть – дело другое, но родственники, а потом власть и неограниченные возможности, сконцентрированные в твоих руках, отдать крайне тяжело. Я исчезал от отца, сестры и остальных родственников на восемь лет, от жены и друзей – почти на три года, в мыслях они меня похоронили, хоть и получали финансовую поддержку якобы от «профсоюза», но скажу вам: исчезни я по сей день – был бы толк, но это 20 лет! Нужна ли такая жизнь?! Фактически я провел 14 лет в «бегах», насыщенных всем, о чем можно прочитать только в книгах, и не дай Бог испытать это на себе кому-либо.

А рядом жили обычные люди со своей спокойной суетой, в разных по благополучности семьях, и я им завидовал, прежде всего, из-за понимания: у меня такого не будет никогда! И несчастная женщина, которая меня полюбит, и сироты-дети, которые от меня родятся! Вот наказание много тяжелее всего, что может придумать изощренный мозг и ощущаемое уже тогда. Хотя надежда теплилась в душе, ведь многим удаётся не только избежать наказания и жить в шикарных условиях, но даже становиться общественными деятелями, меценатами, чиновниками, губернаторами, а то и депутатами – «народными избранниками» и гораздо выше. Но их жизнь в страхе, хоть и наполненная роскошью и показухой, а у меня после суда появилась надежда, может быть, призрачная, но на всё воля Божья.

И, может быть, просуетившись несколько десятилетий в армии, криминале и тюрьме, я смогу обрести семью и покой, конечно, отдавая себя уже не детям и юной, и желанной, а внукам и любимой, и всегда для меня молодой женщине…

Глоцер

Через неделю после моей поездки в Финляндию Андрей попросил перезвонить своему младшему брату. Ничего хорошего это не предвещало и говорило о том, что старший сдался в очередной раз на настойчивые доводы и уговоры Олега. Какую они имели цель, стало понятно после просьбы Олега Александровича, как теперь было принято их называть. Это, правда, не касалось меня, ибо я по-прежнему обозначался третьим, хоть и тайным «братом», что, впрочем, выгодно влияло и на лучшую, по сравнению с другими, оплату.

Мне нужно было встретиться со старым знакомым по Киеву Сергеем Елизаровым – человеком по складу характера простым и интеллигентным и, в принципе, так и не сросшимся с криминалом. На его «девятке» мы проехались по двум-трём адресам, оценивая обстановку. «Неспокойный» брат просил помочь в том, что не получалось у прежних, пытавшихся кого-то (как оказалось, Иосифа Глоцера) устранить.

Я обещал позвонить вечером. Суть же сказанного мне была в экстремальности, сложности и необходимости «убрать» человека до 20 января, а на дворе было 16 число, то есть чистыми оставалось всего двое суток. Местом покушения я выбрал единственное возможное – клуб «Доллс».

С Греции, с момента, когда «Ося» с «Валерьяном» пытались настоять на покушение на «Аксёна», стреляя почти с открытого места, я не любил подобных мизансцен. Мне было известно от Елизарова о человеке, который нам нужен, только то, что он был каким-то криминальным парнем, но имеющим авторитет больше на американском «Бродвее», якобы отмывая деньги здесь, открыв сеть ресторанов «Панда», вышеупомянутое заведение мужских интересов и ещё что-то, сейчас уже не помню.

Судя по написанному гораздо позже в журнале Forbes, прочитанным материалам дела и свидетельским показаниям, когда-то он имел судимость, где и пересёкся с отбывавшим там же наказание господином Таранцевым Александром Петровичем. Там вроде бы и произошёл конфликт, основанный на противостоянии расположенного к администрации лагеря «Петровича» и стоящего ему в пику «Юника», как называл Глоцера Пылёв. На тот момент мне было рассказано только о его криминальном прошлом и о сути причины, которая повлекла необходимость убийства. Олег рассказал об избиении охраной хозяина «Доллса» Таранцева из-за ссоры, возникшей в какой-то фешенебельной бане, где один не хотел уступать другому часы отдыха. На поверку оказалось, что охрана, причём очень серьёзная, имелась лишь у «Петровича», а у Глоцера только знакомые, и сам факт столкновения так и не был подтверждён, но это стало известно уже после.

Владелец «Русского Золота» был в бешенстве и, по словам братьев, требовал немедленно сатисфакции, ввиду чего и появилось 20-е число как крайнее, обещанное Олегом, до которого вопрос будет решён. Почему-то он не решался, и обратились ко мне.

Честно говоря, я был в полной уверенности, что «работаю» по очередному «братку», пусть даже и «заморскому», однако внешний вид говорил совсем о другом, при этом рассуждать было некогда, для принятия решения оставались секунды, да и отступать некуда. Полагаю, что судимость в советские времена для человека предприимчивого – вещь неудивительная, а удачное ведение бизнеса никогда не обходилось в те времена без криминала, и на сегодняшний день у меня нет причины думать о «Юнике», как о покойном ныне криминальном авторитете.

Я понимал всю абсурдность назначенного срока – ведь распорядок дня человека явно не зависел от меня, уже не говоря о проверках, определении, графика, отходов, подготовки оружия, да и вообще – я его ещё не видел, но делать было нечего. 18 января машина «Фольксваген каравелла», из которой я предполагал «работать», не завелась из-за холода, и её уже готовили к завтрашнему дню, мы же с Сергеем сделали вылазку в лес, где я отстрелялся с двух стволов, но на завтра твердо решил взять другой, третий, вообще не предполагая вести огонь, а просто примерить и к дистанции и к манере входа-выхода, и следованию к транспортному средству «клиента».

С утра девятнадцатого, на всякий случай, обежав район 1905 года, Краснопресненских бань, уже знакомый мне, и зоопарка, просмотрев все ходы и выходы, забрался в натопленный минивен. Окна были прозрачные, без тонировки, и не привлекали внимание, даже наглухо зашторенные белыми занавесками. Сергей, почти не пьющий, после вчерашнего затянувшегося застолья практически отсутствовал, легонько похрапывая. В принципе, он и не был нужен, сегодняшняя цель – опознание, и не больше, поэтому был ещё один человек, просто водитель, хоть и доверенное мне лицо на сервисе, но не более того. Вся его задача состояла в заводе дизельного двигателя в этот мороз. В общем-то, благодаря его стараниям, мои машины поддерживались в великолепном состоянии, хотя «убивал» я их увлечённо.

Мы ждали несколько часов, пока не подъехал тёмный «Лендровер Дискавери», припарковавшийся у самого входа задним бампером, но оставив место для пешеходов. Открывшимся одним глазом Елизаров опознал появившегося и констатировал: «Он», – и нам осталось лишь дождаться выхода, чтобы понять, как он происходит. На самом деле, приезд – вход и выход – отъезд – одни из самых важных моментов безопасности охраняемых персон. «Юник», а это был именно он, случайно избежал до сего дня всех попыток покушения на его жизнь, предпринимаемых Алексеем «Кондратом». Кондратьев говорил, что охрана многочисленна, сегодняшний же день показал полное её отсутствие – может, исключение, а может… Оставалось ждать. Стояли мы через широченную проезжую часть, на противоположной от «Доллс» стороне, примерно в 50 метрах от объекта предполагаемого нападения, про себя я отмечал густой поток машин, изредка пропадающий на время красного сигнала светофора. Именно этот фактор и должен был совпасть со временем выстрела, иначе, была велика вероятность зацепить кого-то из проезжающих. Посторонние никогда не должны страдать, чего бы это не стоило, хотя, как показывает мой опыт, такое не всегда реально.

Пока время проходило, я решил примерить оружие и его удобство применения в этой ситуации, вынул мелкокалиберный револьвер с толстостенным матчевым стволом, «отвалил» барабанчик, вставил патроны калибра 5,6 мм, производства «Динамит Нобель» – наиболее мощные из них, и, что важно, ни разу не дававшие осечку за сотни выстрелов, что я с ними произвёл, у гильз с боковым боем это бывает.

Максимальное расстояние, с которого я из него стрелял и не мазал в пачку сигарет – 85 метров, разумеется, в безветренную погоду. Пули ложились в цель уже с несколько ослабленной энергией, и на звук чувствовалось некоторое время между выстрелом и шлепком о мишень но, несмотря на многое игрушечное в этом оружии, оно мне нравилось, и я часто с ним тренировался. Надеясь рассмотреть получше выходящего человека, я смотрел не отрываясь, иногда прикладывая пистолет, выбирая более устойчивое и удобное положение для стрельбы.

Зачем я зарядил его? Потому что выработалась привычка: оружие без патронов – не оружие, и если оно вынуто, то должно быть снаряжено боеприпасами, что в данной ситуации, да и не только в ней, оправдалось.

Вообще, если вы видите ствол, не важно, и в каких обстоятельствах, то должны безошибочно научиться определять, снаряжен он патронами или нет, если конечно, есть возможность; стоит он на предохранителе или нет; взведён ли курок, чисто ли дуло по нарезам, лежит ли фаланга пальца стрелка на спусковом крючке и как лежит? Опирается на нижнюю часть затворной рамы или на примыкание спусковой скобы к корпусу? Это может спасти жизнь вам или тем, кто с вами. Многое также скажет поведение, речь и особенный взгляд обладающего оружием или собирающегося им овладеть.

Важно также, как держит человек оружие – либо рукоять, либо цевьё, и как собирается прижать приклад, если он есть, к плечу.

Я находился на сиденье, обращённом спиной относительно движения вперёд, позади водительского, от Сергея и шофёра меня отгораживала плотная шторка с тремя просветами – по середине и по бокам. Жёстко устроившись и плотно закрепив револьвер на согнутой в локте руке, опирающейся на спинку сиденья, прицелился. Наблюдению немного мешало не очень чистое стекло, я попросил сидящего впереди курящего водителя, ссылаясь на дым от сигарет, открыть окно хотя бы на одну треть, затем повторил всю процедуру с прицеливанием, потом ещё, и ещё. И вдруг дверь открылась, и тот, за кем мы следили, вышел.

Некоторые машины из потока часто заслоняли его, но рассмотреть удалось во всех подробностях. Неожиданно проезжающие автомобили исчезли, и улица замерла, как и всё вокруг. Какое-то предчувствие пробежало холодком по всему телу и заставило заработать мозг намного быстрее, обострились все чувства.

Будто специально из дверей выбежал охранник, постучал уже севшему за руль автомобиля и закрывшему за собой дверь, и что-то сказал в приоткрывшуюся щель. Наверное, в этот момент я почувствовал удобство занятой позы, почти всё тело было расслабленно, оставалось лишь ждать преодоления упирающейся в какую-то преграду мысль, она оказалась второстепенной, а именно о двух человеках, сидящих в машине: до этого момента я не воспринимал их как будущих возможных свидетелей, наверное, из-за уверенности, что завтра буду работать один. Кроме того, меня свербила цифра 20 и понимание того, что второго такого случая, если человек из «Ленд Ровера» выйдет (а он вышел, отойдя от машины на несколько метров), и отсутствие движения по линии «прицельная планка пистолета – цель» может больше и не представиться. С этой секунды всё замедлило свой ход. Вдохнув половиной груди и плавно выдыхая, я постарался «пробежаться» мысленно всем группам мышц, чтобы расслабить все тело, в случае правильно занятой позы равновесие будет удерживаться скелетом, стенками и креслами автомобиля, соответственно концентрироваться на выстреле станет проще.

Охранник ушёл, попрощавшись, человек развернулся и направился к захлопнувшейся от ветра водительской двери. Если бы она оставалась в открытом положении, думаю, я ничего не успел бы сделать… Медленно взводя курок, задирая острое жало бойка, тихо, но уверенно, так, чтобы никто не испугался, я сказал две фразы: водителю – «Наклони голову вправо», и обоим, железным тоном – «Застыли…»…

…Человек остановился, протянул руку к замку, на долю секунды застыл, чтобы начать обратное движение, в это время прозвучал слабый звук выстрела, почти весь оставшийся внутри салона, что-то упало у «Ленд Ровера», и осталось неподвижно лежать. Поток машин почти сразу возобновился.

Редко так совпадают столько факторов, ещё реже – ими пользуются, но в случайности я не верю…

Пуля попала точно в место прицеливания, до сих пор вызывая уважение точностью попадания из этого оружия. Один минус – теперь двое сидевших впереди меня стали свидетелями, особенно водитель, но мне пообещали его не трогать, оставив, как всегда, под мою ответственность. Олег был в восторге, как и все остальные, а то, что это случилось за день до назначенного срока, только добавило форсу.

Я уже довольно долго ничего подобного не делал, а это подтвердило мои квалификацию и необходимость, что обезопасило меня ещё на некоторое время. Правоохранительные органы вообще ничего не нашли и остались без единой зацепки. Никто ничего не видел и не слышал. Журналисты назвали произошедшее «идеальным преступлением». Я же произнёс фразу, которую запомнил уже пожилой человек, управляющий автомобилем на обратном пути, он повторил её в своих свидетельских показаниях: «Не переживай, это был тоже бандит, и чем их меньше, тем лучше».

Мы отъехали за угол после нескольких минут ожидания, где я вышел, оставив «Рюгер» Сергею в коробке из-под конфет, с обещанием забрать завтра. Тогда я снимал квартиру в трёх километрах от места выстрела, и потому решил проветриться, а заодно и обезопаситься проверкой, петляя по уже тёмным улочкам. Я шёл, чисто автоматически высчитывая идущих за мной прохожих, но тщетно, сегодня я был один.

Произошедшее, с точки зрения профессиональной, – несомненно, успех, даже несмотря на двух мужчин, в принципе, ничего не видевших и особо ничего не понявших. Но почему-то меня это не радовало. Ну, не производил увиденный сквозь прицел человек впечатления отъявленного преступника, ни, тем более, «бандюгана» – обычный, удавшийся бизнесмен. Не мне судить о нравственности его бизнеса в предоставлении развлечений в клубе «Доллс», но он точно мне ничем не угрожал, в отличие от опасности, исходившей от стоявших надо мною.

Опять появилось ощущение того, что человек моими руками лишился жизни просто из-за чьего-то каприза. Гришина тень снова нависала, бахвалясь своим бессмертием.

Настроения не было, я не знал, куда податься, и злился на что и на кого угодно: на сегодняшнюю «удачу», на стечение обстоятельств, на Олега, Андрея, Таранцева, которого видел-то раз десять, не больше, – забывая, что, прежде всего, злость нужно испытывать по отношению к себе. Всё усиливалось ощущением, что если бы это не сделал сегодня я, то не сделал бы никто, ведь не справился же «Кондрат»… Но потом опомнился, подумав в свое оправдание, что, наверное, сегодняшним выстрелом кого-то избавил от возможности стать случайной жертвой, павшей рядом с «Юником», а сделали бы это обязательно. Олег бы не остановился в любом случае – ведь здесь была задета его гордыня и его честь, в его понимании этого слова.

Всё исправила моя «домашняя фея», несмотря на то, что пришла уставшая после тяжёлого рабочего дня. Наверное, видя моё состояние грозовой тучи, взяла меня за руку, посадила на кухне и устроила быстрый и вкусный ужин. Её особенные глаза, притягивающие взгляд, позволили потопить в них все тяжкие думы и забыться хотя бы на некоторое время.

Как же хорошо, что она никогда не требовала объяснений. В тот вечер меня впервые посетила мысль или, даже не знаю, что это было – какая-то уверенность, вселённая в меня, пытающаяся устроить мою жизнь по-другому, направить в другое русло, всё исправить и спасти. Тогда я понял её следующим образом: пока эта женщина со мной, всё будет хорошо! Именно хорошо, где «хорошо» – все доброе, светлое, вечное. Одно главное условие, отчётливо прозвучавшее в унисон: «Не убивай!».

Сегодня пишу эти строки и ясно понимаю: остановись я тогда… Но сразу нахлынувшие мысли пытаются опровергнуть, уверяя, чем это всё могло окончиться, выстраивая стену из кирпичиков самооправдания.

За «работу» Андрей аннулировал мой долг в 50 тысяч долларов, образовавшийся при неудачной попытке покупки дома в Маребльи – той самой истории, когда мне отказали в кредите из «общака», которого, я так понимаю, к тому моменту уже не было, мотивируя моей финансовой несостоятельностью. Кстати, я случайно узнал, что испанский адвокат Алехандро, занимавшийся оформлением сделки, вернул часть из затраченных мною средств в размере 60 000 долларов, но до меня они, странным образом, не дошли. Что поделаешь, бизнес! Эх, знать бы…

Размышления на тему – состояние страны

В Москве время «малиновых пиджаков» уже прошло, переместившись на периферию, кожаные куртки были всегда модны, а бритые затылки кому-то скрывали залысины (ведь время шло неумолимо), а кому-то придавали недостающей брутальности. Достигшие чего-то в общей криминальной массе уже не просто вросли в костюмы, рубашки и галстуки, но и научились их носить. «Зена», «Корнелиани», «Картиджиани», «Бриони» уже не просто что-то им говорили, а стали обязательным атрибутом вместе с дорогими часами, коих имелось у каждого по нескольку, дорогих и уже не угнанных автомобилей, охраны при «гаврилке», обращению по имени-отчеству и, как последний писк, – с недвижимостью в Европе или за океаном. Причем каждая бригада и дружественная ей (разумеется, речь идет о «верхушке») выбирали свои страны и города и селились по 3–5 семей, пользуясь, как правило, услугами одного и того же адвоката-мошенника со знанием русского языка и умеющего «лизнуть» где и когда нужно. Последние бессовестно обдирали, зарывались, обогащались и иногда вдруг пропадали.

Вообще, те времена так и можно охарактеризовать – они отличались «вдруг происходящим». Конечно, в основном это касалось чьей-либо жизни – она либо исчезала бесследно вместе с телом, либо покидала его из-за вмешательства извне нескольких граммов свинца. Вдруг друзья становились врагами, вдруг становились нищими, возмещая убытки или моральные потери крепким ребятам, очень дорого ценящим свои нервы. Вдруг вдова какого-нибудь авторитета становилась женой певца или певец – любовником какого-то антрепренёра. Затмевали все «вдруг» превращения секретарши в главу огромного холдинга или мальчика на побегушках, номинально владевшего фирмочкой, – в миллиардера, а чьей-то жены – в депутата или высокопоставленного чиновника.

Но эти «вдруг» никогда не касались остального подавляющего количества граждан РФ. Здесь «вдруг» только жена могла изменить или водка оказаться некачественной.

Условия жизни не улучшились, забота государства не чувствовалась, инфляция поглощала здоровье, а обещания правительства превосходили только быстро дорожающие продукты. Понятие слова «зарплата», так радовавшее раньше своим приближением, поменяло свое значение и звучало теперь, как «издевательство». Подиумы мод переместились в Госдуму, а честь и совесть – в «дом терпимости».

Укравшие курицу или 5 кг картошки получали срока по три года, вместо трех месяцев, поправляя статистику наказаний, вместо избегающих её бандюков, проворовавшихся чиновников и вечно голодных политиков. Интеллектуальная собственность страны в виде «молодых и талантливых» перемещалась на запад в местечки, подобные «Силиконовой долине», а взамен плавно перемещались интересы западных спецслужб, надежно поселяясь в коридорах власти.

Представители России и бывшие ее граждане, круто влияющие на состояние государства и странно принадлежащие почти одной только национальности, стали завсегдатаями «Бильдербергского клуба». Министерства стали меняться своими назначениями, а то и вовсе своим реальным состоянием издеваться над вывесками входа в свои здания. Названия можно было менять смело, заменяя на выдержки из известного или исторического. Ну, скажем: Минздрав – на «Забудь надежду всяк сюда входящий», Министерство обороны – на «SALE»-скидка при распродаже. Министерство образования – на «спасение утопающих дело рук самих утопающих»… И только за счёт фанатично преданных своему делу людей, перебивающихся с хлеба на воду, страна имеет что-то, что ещё можно восстановить.

Церковь Христова православными общинами прирастала к Телу Господню. Многие растерявшиеся в пустоте духовной вновь по-детски открыли глаза на мир и через проблемы, сложности и невзгоды ощутили поддержку ранее неведомой Силы Царя Небесного. И наполнились храмы, и потекли слёзы раскаяния! Многие ли из рабов и чад Божьих раскрыли своё сердце навстречу любви Божьей или просто предались модному веянию – сие нам не ведомо. Но даже одна настоящая слезинка, выставившего себя напоказ во время службы церковной, и тщеславящегося мецената, губернатора, министра или милиционера, чиновника или преступника, дорогого стоит!

У каждого своя дорога, и всему свое время. И праведный может оступиться, и законченный грешник может спастись, ибо: «В чём Господь найдет нас, в том и будет судить, и праведника, вдруг согрешившего, и грешника, вдруг кающегося». (Архиепископ Сергий Старогородский).

Подобные рассуждения можно продолжать сутками, но книга не о том, а о нашем месте в этом сумбурном круговороте. Какое место в нем занимал я? Мне казалось, что ровно посередине между рвачами наверху и страдальцем-народом. Я был рад, что смог вырваться из безнадёжной беспросветности, но, оглядываясь сейчас назад, в ужасе от того, каким путём!

Но всё-таки что-то я мог сделать и от чего-то мог удержаться и удержался. «Человек с ружьем» всегда опасен, тем более чувствующий вседозволенность и бесконтрольность. Безбашенная стрельба сдуревших, зарвавшихся представителей всех классов унесла много жизней и испортила многие судьбы. Я же всегда предпочитал уступить обычным обывателям, не отвечать на дерзости, пакости и подлости, если, конечно, это не граничило с личной безопасностью. Я скорее заступился бы за кого-то, ту же униженную женщину или обиженного старика, чем ответил на хамство против себя. И здесь не только играло свою роль воспитание и привитые принципы, но и понимание происходящего в обществе, и жалость к обычным гражданам, которые элементарно могли сорваться только из-за одного вида моего благосостояния, хотя я и старался особо не выделяться. Подобные случаи были единичны, из которых большинство исходило от начинающих бандюшков, поверивших в себя, и которые, видя перед собой длинноволосого, хоть и крепкого парня, старающегося избежать конфликта, с лексикой без ненормативной брани и блатного жаргона, наступали безоглядно. Если не было свидетелей, можно было и проучить. Такие в миг осознавали, что всё же терять им было чего. А с лишними глазами и ушами скандалов я пытался избежать, ибо в моём положении нелегальной жизни подобный риск был просто недопустим. А ведь сколько таких стычек заканчиваются и будут заканчиваться членовредительством, а то и смертью.

После того, как удавалось уклониться от подобных ситуаций, я был действительно горд собой, хотя и щемила где-то подорванная гордыня.

Единственный раз я не смог сдержаться и наказал двух представителей негроидной расы, и додумался где – на одной из дискотек о. Тенерифа (посещение подобных мероприятий в России было табу). Прилично выпивший, оставив свою даму на танцполе, я спустился в уборную. Конечно, я виноват сам – привычка класть открыто деньги в карман сыграли злую шутку, и здесь торчащая толстая пачка, сложенных пополам долларов привлекла внимание незадачливых грабителей. На выходе из кабинки мне улыбались две чересчур смуглые физиономии с ослепительно белыми зубами, один схватил за плечо, второй, по всей видимости левша, прижал к моей груди раскрытую опасную бритву и, что-то говоря, потянулся к карману. Не знаю, кого они во мне увидели, но две «подаренные» руки хрустнули, правда, для этого пришлось глубоко присесть, от чего порвались штаны, после чего я быстро ретировался не только из туалета, но и, забрав экстренно свою «половинку», вообще исчез из города Плая де Лас Америкас, оставив грабителей в расстроенных чувствах.

Без пореза не обошлось, и я корил себя за несдержанность: ведь в этом помещении могла быть видеокамера, и тогда пришлось бы отвечать за что-то сломанное и побитое, но, разумеется, живое.

Всё обошлось, хоть и не без волнения и не без совсем понятых «моим сокровищем» действий, ведь с её точки зрения ничего страшного в том, что человек оборонялся, не было. И это действительно так, но для того, у кого в жизни всё чисто и не криминально…

Чип (Сергей Чаплыгин)

…В это время настал апогей в моих отношениях с человеком, от которого многое зависело, но чем больше я о нём заботился и прощал, тем больше он себе позволял. Чаплыгин был бы неплохим исполнителем по оперативной части, но водка губила любые начинания. Дважды я выкупал его из милиции, планы мероприятий срывались одно за другим, он начал позволять появляться на встречах со мной в пьяном виде. Дисциплина упала, пора было что-то предпринимать.

Я уже был знаком ещё с одним офицером ГРУ в отставке – Александром Погореловым, человеком более интеллектуальным и знающим, чем Сергей и, в принципе, в «греческом» деле сохранность информации – его заслуга, именно благодаря ей и её наличию я смог «спасти» многое, в том числе и тело Солоника.

Этот более чем разумный человек, начитанный и приятный собеседник, высокий красавец, любимый женщинами, был вынужден находиться под ярмом теперь спившегося пьяницы, каждому собутыльнику рассказывающему о своей причастности к убийству Солоника. Бахвальству не было предела и, как я уже говорил, дошло и до Пылёвых. Подобные шутки мало кто понимал, а они тем более.

Меры требовались моментальные. Прежде всего нужно было убрать Сергея из казино в отеле «Ленинградская», где все мои люди работали для прикрытия, числясь в охранной структуре и посещая это место раз в четверо суток. Далее старшим у них я назначил Александра, определив три месяца и тому, и другому как испытательный срок. Недовольству Чаплыгина не было предела, но оправдаться ему было нечем, пришлось терпеть. Объяснять, что жизнь его болтается на ниточке, было бесполезно и опасно, ведь никто из них не сталкивался с мерами наказания, господствующими в нашем «профсоюзе». Можно быть не только избитым, но и оказаться в тюрьме на год-полтора, и такое устраивалось – заодно и хорошая проверка. Своим же я чуть ли не подгузники менял, понимая эксклюзивность нашего квартета и необходимость его сохранности. Дооберегался…

…Вопрос с «Чипом» стоял ребром, к тому же такой носитель информации никому нужен не был. После Греции двоих уже отправили «на тот свет» за гораздо меньшие знания. И в какую ситуацию я попал? С одной стороны чувствовал ответственность за него как человека, которого привлёк, с другой понимал – шансов тем меньше, чем на большее толкало его хмельное эго. Но чтобы попытаться его выручить и самому не «сгореть», оставалось только одно средство – взять все на себя, в противном случае он пропал бы в течении двух дней, скорее всего, обосновавшись на дне Яузы или Москвы-реки в запаянной бочке с цементом, как это было модным в то время. Кстати, подобное захоронение уже никогда не найти.

Всё, что можно было придумать, дав ему шанс, – инсценировать отравление опиатами. Но я не учёл его «убитую» печень и ослабленный алкоголем организм. Переданную мне «отраву» я несколько разбавил, даже отхлёбывал сам на его же глазах. Происходило все в моей машине, напротив магазина «Мегаполис». План якобы состоял в том, что после принятия жидкости и потери сознания его должны были забрать ждущие (разумеется, тщетно) во дворах парни Олега.

Почему нельзя было обойтись без настоящих средств, а просто инсценировать подобное, поговорив с Сергеем? Да потому, что никто не знал, какое решение примет Олег после неудавшегося покушения. Я всегда оставлял возможность утечки информации, тем более в таком случае.

Итак, по моим расчётам, «Чип» просто не должен был потерять сознание, но почувствовать, на всякий случай, себя очень плохо, что в результате и произошло. Через четыре часа общения мы расстались, он пересел в свою «99», купленную мною, и благополучно уехал, чувствуя недомогание. Олегу я сообщил, что ничего не получилось, рассчитывая завтра сказать о том, что Чаплыгин попал в больницу, а дальше попытаться придумать что-нибудь еще. К тому же я надеялся, что этот балбес поймет причины болезни и прибежит с расспросами, где я ему добавлю и жёстко объясню создавшееся положение.

Но… через 10 минут мне позвонили и рассказали об аварии в пятистах метрах от нашего места встречи. Чаплыгин въехал в стоящее на красном сигнале светофора авто, и подчинённые Пылёва забрали его в полуобморочном состоянии. Он ничего умнее не придумал, как «закинуть» в себя сразу после нашего расставания припрятанную бутылку водки. Ситуация вышла из-под контроля, и всё что я мог сделать, это, ссылаясь на огромное количество свидетелей, попросить просто вывезти его в лес, недалеко от военного городка, где он жил, и, надавав тумаков, выбросить в лесополосе. Что можно еще было придумать? Поначалу мысль понравилась Олегу, но сделано было всё с точностью до наоборот. Его завезли в гаражи и только накинули «удавку», как появился патруль ППС и спас его, отвезя в больницу, а молодцов в отделение милиции, откуда их благополучно выпустили через несколько часов.

У пострадавшего хватило ума не говорить или, скорее всего, не было сил говорить, но так или иначе это сыграло роль и заставило поверить в его разумность. Сергей продолжал жить по тому же адресу, и через несколько встреч наши отношения прекратились, несмотря на все его усилия остаться в команде.

На суде он предстал свидетелем, повествующим о своей нелегкой доле, о нищете, которую он испытывал, будучи под моим руководством, о запугивании и о постоянных преследованиях, свалив всё на Александра, которому, кстати, оставался должен 5000 долларов и жену которого, в отсутствие Погорелова, пытался соблазнить, что чуть было не кончилось его преждевременной насильственной кончиной от руки разъяренного мужа.

Та история с отравлением закончилась мирно, я заплатил за ремонт обеих машин, пострадавшим в аварии 4500 долларов, пару раз ещё одалживал ему деньги, но твёрдо отказывал в работе, несмотря на мольбы на коленях взять его обратно, объясняя, что просто чудом удалось сохранить ему жизнь. Это он в конце концов был вынужден признать на суде под градом вопросов моих, адвоката и судьи.

В отношении Чаплыгина мне не за что себя корить и, если раскаяние – это не просто осознание, признание и осуждение своей вины, но и действие наоборот, то это хороший тому пример, который должным образом, наравне с другими, подействовал на присяжных.

Здесь же вспоминается и ещё одна драма, разыгравшаяся сразу после смерти Солоника.

В Греции я познакомился с Юрой, бывшим офицером-десантником, что нас, как обоих бывших кадровых военных, и сблизило, хотя с его стороны, конечно, сыграл роль и меркантильный фактор – он зарабатывал обслуживанием подобных мне, приехавших получить гражданство, посредничеством, поиском недвижимости и устройством других дел. Бизнес шёл неплохо, а главное – стабильно. Дом я приобретать не стал, но в памяти осталось приятное времяпрепровождение.

При моем отлете из Эллады, будучи уже ее гражданином, от благодарности, выраженной в пачке купюр, он отказался, довольствовавшись ранее обговоренным гонораром, и мы расстались приятелями. Он и его жена были очень похожи на тех греков, к образам которых мы привыкли в детстве: белокурые, крепкого телосложения, радушные и всегда в хорошем расположении духа – нечего сказать, красивая пара.

Впоследствии он помогал с очередным комплектом документов братьям, Осе и иже с ними, естественно, понимая и зная, кто они, был знаком близко с Солоником. Всё вместе послужило причиной вынесения решения по нему нашими «главшпанами».

После смерти «Валерьяна» Юрий приехал в Москву, гонимый необходимостью получения денег – около 100 000 долларов от Пылёвых за два комплекта паспортов. Спешка была оправданной – греки арестовали супругу, на которую был оформлен дом, найдя при обыске патроны, подходившие к пистолетам разных марок и, на самом деле, принадлежащие Солонику. В Москве Юра искал встречу с должниками, но те выставили барьер, составной частью которого стал и я.

Через своего приятеля Андрея «Ботаника», общего нашего знакомца по Греции, российского таможенника, он вышел на меня и попросил о встрече, которая и состоялась в отеле «Олимпик-Пента-Ренессанс».

Всё бы ничего, но он был отчаянно настроен на получение своих денег, вплоть до сообщения в милицию об эллинской трагедии, причём явно понимая, с чьей подачи это происходило. Мы вспомнили общие поездки, поговорили о перспективах, я задавал наводящие вопросы, ответы на которые ждали боссы, отдал застарелый долг в пару тысяч, и мы расстались, договорившись встретиться через неделю, когда всё прояснится.

Последний след «Валерьяныча»

Планы правдоискателя были кем-то доложены до меня, поэтому не особенно шокировали, но заставили поморщиться «главшпанов». Уже предполагая, чем это закончится, я взял разрешение на повторную встречу, совершенно чётко понимая, что как носитель информации он неудобен Буторину, а братьям лишь как человек, которому они должны. Я надеялся предупредить, а, в случае утечки, объяснить это желанием освободить Пылёвых от долга менее криминальным путём, что мог бы поддержать Андрей, который всегда приветствовал бескровное решение проблем. Рисковал отчаянно, ведь если Юра не поймет или не захочет понять и не скроется, то перед тем, как его убить (а в случае моей неудачи, сомнения в этом не было), у него могут выпытать все, что он знает.

На втором рандеву, пытаясь уговорить обоих, и Андрея-«Ботаника» в том числе, исчезнуть хотя бы на год, даже предлагал денег, но тщетно – жена, оставшаяся в Греции в заключении, была беременна, её ждал суд, чего вынести он не мог, как нормальный мужик.

Уверять капитана-десантника, что ему грозит смертельная опасность, объясняя, что судья учтёт всё, говорить о более цивилизованных тюрьмах, по сравнению с нашими, и о сроке не более одного года оказалось делом неблагодарным. Он не послушал меня даже после того, как я уже прямо сказал, что его милой жене явно будет тяжелее и хуже, если он вообще пропадет и тем самым оставит её без поддержки, без средств к существованию и без мужа, а дочку без любящего отца, так как, скорее всего, по причинам, которые он хорошо понимает, никто его жалеть не будет, а убьёт. Вопрос только в том – как?!

Таможенника долго убеждать не пришлось, он исчез в тот же день и появился только на суде, как свидетель обвинения, но с показаниями в мою пользу и благодарностью за спасение жизни, чему очень подивились все, от судьи до присяжных.

А Юрий был приглашен на встречу с Пылёвыми якобы мной, причём мой голос по телефону озвучивал «Булочник», он же и убил его по пути в лес. Причём бывшему офицеру после пересечения МКАД объяснили, что шансов у него нет, в машине, помимо его самого, сидели ещё четверо. Он выпил две бутылки водки, и одному Богу известны мучившие его мысли на пути к смерти. Возможно, также как я, мысленно прощался с любимыми женой и дочуркой в день ареста, по пути в МУР, сидя на полу «Газели» со связанными руками и ногами, прекрасно понимая, что никогда их больше не увижу. Но я хоть сижу за содеянное, и они обеспечены всем необходимым. Поэтому «уходя», я уходил с чувством выполненного перед семьей долга. А Юра?! Он не был гибким и терпеливым и пострадал из-за чьих-то ошибок, трусости и жадности.

Париж, 1997 год

В том году я впервые увидел Париж, но умирать не собирался, и очень было приятно от того, что сделал это не один. Если пишут, что Венецию нужно посещать только с любимой женщиной, то о весенней французской столице можно сказать то же самое. Не знаю, как выглядят сегодняшние «Намазы» на Монмартре – Горе Мучеников с прилегающими лестницами, а тогда веял свободный дух ничему не подчинявшихся чувств, которыми ещё в прошлых столетиях насыщались Рембо и Верлен, Ван Гог и Дега, Пикассо и Золя и еще многие, кто хоть раз посетив Париж, обязательно о нем что-то оставили в своем бессмертном творчестве.

Скорее всего, ощущения усиливались близостью дорогого человека и нашей молодостью, вырвавшейся из оков условностей и правил.

С наслаждением мы передвигались только пешком, прошагав весь центр застройки Наполеоновской эпохи. Ширина улиц и окружавшая архитектура, улыбчивые прохожие, узнаваемые достопримечательности, о которых что-то можно было рассказать друг другу, вызывали восторг, и казалось понятным, почему многое здесь нашими соотечественниками воспринималось близким сердцу и соединённым мостом Александра Первого во множестве пересечений истории Франции и России.

Многое из прочитанного в юности материализовалось в базилике Сакре-Кёр, в Соборе Парижской Богоматери, Эйфелевой башне, Триумфальной арке, Соборе Александра Невского, Лувре – когда-то королевском дворце, Колонне Трояна и ещё во множестве достопримечательностей, в которых утопает этот город.

Елисейские поля, где то ли после героической смерти отдыхают великие воины, то ли бурлит жизнь, как и всегда, бурлила, площади Пигаль, Тертр, кабаре Мулен Руж, Лидо – место феерического наслаждения, танцы на грани искусства и эротизма, и прочее, прочее, прочее.

А вечером медленно фланируя по глади Сены на речном трамвайчике, разглядывая пройденное и посещённое днём, сидя в обнимку, с гудящими от приятной усталости ногами на верхней открытой палубе, весело мечтая о возможном будущем, мы действительно становились единым целым, и не только предугадывая одно и тоже. Вернётся ли то время? Останется ли Париж прежним? Станем ли мы его желанными гостями, если вообще станем?!

Редкое ничего неделание

Но как всегда, наступало время и мысли же возвращались к печальным прошлым будням и, разумеется, таким же предстоящим.

Кроме магазинов, магазинчиков и бутиков, посещение которых сопутствует любой поездке, гастрономическая тема во Франции неповторима, хотя я и не сторонник сравнивать, а просто люблю изредко наслаждаться. Здесь я впервые попробовал икру морского ежа, поедать которую можно лишь месяц в году, разумеется, ублажал и обнаружившуюся слабость к устрицам, правда, мы не гурманили с выбором вин, а выбирали средненькое, считая, что аристократом нужно родиться, а не становиться им как-нибудь, или с появлением денег и возможностей, изображая из последних сил, обманывая себя и окружающих.

Неплохо, когда есть возможность красиво одеваться, но лучше удобно и аккуратно. Приятно иметь вычурные дорогие украшения, но для меня предпочтительнее иметь то, чем постоянно пользуешься или то, что имеет для тебя какой-то определенный смысл, или ценность, скажем перстень с чуть голубоватым сапфиром, с отделкой кабошон, через который хорошо виден мальтийский крест…

Ну, а пища, само собой, должна быть здоровой, вкусной, свежей и необильной, машина – та, которая обслуживает тебя, а не наоборот, жилище – достаточное, близкое к реальной мечте и удачное с точки зрения выгодного вложения – таково мое мнение, может, и необязательно верное. Всё это не касается людей с повышенным статусом и запросами, где им, «бедолагам», удержаться крайне тяжело и редко возможно, хотя знавал я и среди них людей самодостаточных и скромных.

«Измайловские» и другие

1996 год плавно перетёк в 1997-й под эгидой скрытого столкновения между Буториным и «Аксёном». Не знаю, что каждый из них думал по этому поводу, но некоторая тень от их противостояния легла и на задачи, которые ставили передо мной. Это затяжное единоборство, начавшееся ещё Ананьевским и им проигранное, продолжалось на протяжении нескольких лет, и ещё продолжится и выльется в несколько смертей, из которых я знаю только о двух: Зайчикова – «Зайца», очень близкого к Сергею человека, занимавшего в структуре «Измайловских» одно из первых мест, и второго, кажется, его названного брата и одного из немногих входившего в личное окружение, тогда еще просто авторитета, а сегодня «Вора в законе» и просто успешного человека.

Прямого отношения к этим смертям я не имел, хотя, признаюсь, некоторые нюансы мне известны, о чем предпочитаю говорить честно, предполагая подобную честность и со стороны, когда-то нам противостоящей.

Ося работал над этой темой не покладая рук. Десяток, а, может, и больше человек было привлечено к поиску и физическому устранению найденных, я сам лично видел показанные мне отчёты ФСБшной «наружки», с отрезанными шапками названия ведомства и адресата, сопровождавшиеся пояснениями Олега Пылёва и его же устными комментариями. На листках подробно описывались передвижения автомобиля «Гранд Чероки» Зайчикова, маршруты передвижения, места встреч и их фигуранты, с уточнением марок и номеров машин, ими используемых. Интересно отметить, что преследования были не всегда удачными из-за скоростной езды с грубыми нарушениями ПДД водителем, что заставляло преследователей «отпускать» преследуемого, дабы не «засветиться».

Моей задачей был только «глава» Измайловского «профсоюза». Несколько раз я выслеживал его, но не был готов действовать моментально, а иногда считал и ненужным. Своеобразие этих обоюдных взаимоотношений, о которых он мог лишь подозревать, с его стороны было именно предположение о возможных чьих-то действиях по его устранению, но без какой-либо конкретики, и моих, как раз таки имеющих чётко обозначенную цель. О наших «встречах» осведомлён был только я, поэтому эти строки могут быть несколько шокирующими не только для него, но и для людей его окружавших и даже родственников.

В конечном итоге для постоянной готовности был приобретен минивэн «Форд-эконолайн-350», оборудованный под съем любой аудио-видео информации, а главное – «работы» по цели из любого места, расстояния и положения, из практически любого стрелкового оружия, сразу по обнаружении объекта или в результате его длительного ожидания.

Кроме тайников под стволы: снайперской винтовки, пистолета-пулемёта с ПББС и пистолета, – которые обретались внутри этой «музыкальной шкатулки», скрытые в чревах мощной акустической системы и огромной люстры на потолке, служившие безотказно верой и правдой, хоть и вынимались на свет не часто, но в случае уже непосредственной «охоты».

Там был и холодильник, и бар, на который, прежде всего, обращали внимание любопытные милиционеры, а также биохимический туалет, тоже вещь необходимая, но служившая второстепенным задачам, изредка он оборудовался взрывным устройством для уничтожения этого дивного передвижного средства.

Также в машине можно было подогреть пищу, пользоваться аппаратурой слежения, записи и перехвата в эфире. С десяток красиво установленных тумблеров и кнопочек управляли «стопами», сигнализаторами заднего хода, сигнализацией и переключением аккумуляторов, дистанционным заводом двигателя, громкоговорителем и всякими другими необходимыми прибамбасами. Всё это стоило в несколько раз дороже автомобиля и могло быть обнаружено лишь при очень глубоком обыске, но мой внешний вид, манера общения и, конечно, привычка коррумпировать в тот период практически любого представителя власти, имеющего вопросы, давали гарантию не только качественной работы, но и безопасности, а если еще прибавить греческое гражданство и права…

Трижды эта машина была «в работе»: дважды я стрелял из неё, но это была череда акций по демонстрации своей «работы», а ещё точнее – для отчётности о проведённой работе, вызванные настойчивостью «начальства» и его небезопасным нетерпением, к которым относились и три взрыва. Один из них из-за пресловутого человеческого фактора закончился трагедией для людей вообще не имеющих отношения к этому противостоянию, правда, к тем взрывам я имею совсем косвенное отношение, примерно такое же как производители оружия к преступлениям им совершаемым…

…Но нельзя играть человеческими жизнями, даже будучи уверенным, что всё учтено и продумано, и если делать, то делать самому. Позволю себе здесь заметить, что, сравнивая ситуации использования стрелкового оружия и даже направленных взрывов, в условиях города всегда предпочтительнее первое, поскольку дает в умелых руках почти стопроцентную гарантию безопасности посторонних. Если вообще об этом возможно говорить.

Так вот, используя этот минивэн, я дважды стрелял через маленькую форточку в задней части автобуса из мелкокалиберного револьвера. Маломощный аппарат со свинцовой, безоболочной пулей для нанесения урона требовал соблюдения некоторых факторов, основным из которых является расстояние и отсутствие преград между стрелком и целью. Бессчётные тренировки из него по всевозможным мишеням, от грелки или воздушного шарика, наполненных водой или желеобразной массой, до стекла, позволили изучить возможности этого оружия и патрона на практике досконально. Я знал, на что способна пуля, выпущенная из такого ствола, именно поэтому при покушении около «Доллса» не было «осечки».

Дальше двадцати метров, через лобовое стекло, человеку ничего не угрожало, а с пятидесяти свинец плющился о блестящую поверхность, распуская лишь паутину трещин, но ясно говоря о себе и своём предназначении. Здесь я говорю о средней длине стволе револьвера, при винтовочном варианте дула было бы по-другому. Это щадящее, но пугающее предупреждение «прилетало» к «Тимохе», в лобовое стекло его «Вольво» у кинотеатра «Пушкинский» зимним вечером, чем не только озадачило его, но и испугало. То же было и с Павликом у ресторана «Щёлковская, 33» в его день рождения, но тогда я дождался, пока он зайдёт за стекло остановки.

Слова «день рождения» в этом аспекте приобретают совсем уж буквальный смысл. Всё это, разумеется, доходило до «Оси» и с их стороны, и со стороны Андрея, которому я докладывал о ведущихся планомерно «акциях», но как назло, «неудачно» оканчивающихся, создавало у них впечатление проводимой работы.

Думаю, старший Пылёв, человек неглупый, возможно, о чём-то догадывался, но суть заключается в другом: позволить себе инсценировать покушение я мог, только будучи уверен, что мой шеф сам не рад подобным задачам, спускающимся сверху. Не являясь сторонником этого противостояния, старший из братьев лишь вынужденно уступал просьбам Буторина, Олег же наоборот, увлекался, и был убеждён в их необходимости.

Кроме всего прочего, я накопил кучу материала, собранного параллельно поискам «Аксёна», и более всего не столько о местах сбора или принадлежности «точек», сколько о местах проживания его близких людей, их родственников и родственников родственников, что давало мне возможность находить их вновь и вновь, при любых переездах или передвижениях. Когда я рассказал Олегу, что контролировал некоторое время назад проводы матери Аксёнова с женой одного из его парней в Сочи, где собрались все его парни: Костя – «Костос», «Крот», Сергей «Курнос» и Тимоха, а потом точно так же встречал, мало того, командировал своего человека с проживанием в отеле «Жемчужная» и был сам в готовности вылететь туда, при появлении «Аксёна» в этой гостинице, что он обещал сделать, но волею случая не появился, Олег сказал: «Нужно было пользоваться первой возможностью и палить по провожающим, потом было бы проще». Да, действительно, такой метод действенен в уничтожении противников, но для меня и «Аксён»-то врагом не был, а здесь просто парни и ещё женщины, а ведь, как мне кажется, должен существовать негласный закон о неприкосновенности родственников, тем более жён и детей. Кстати, не только между криминалитетом, но и между криминалом и милицией.

Понимание того, что у меня накопилась в избытке информация, мало того, проанализированная и с конкретными выводами, привело к тому, что ею пришлось делиться. На этом настаивал и «Ося», а потому мне и пришлось расстаться с небольшой ее частью, хоть и не с самой свежей, но, как оказалось, все еще точной. В принципе, мне было сказано, что пяти адресов будет достаточно, и использоваться они будут в виде отправных точек для поиска того же «Аксёна», с чем я, в принципе, был согласен. Действительно, на тот период мест, которые было необходимо проверить, оказалось слишком много для моих возможностей, я еле справлялся с одной третью, с трудом успевая обрабатывать поступающие сведения, крайне важные для поиска «Осиного» противника, напомню – война прежнего нашего предводителя – «Культика» с «измайловским» предводителем закончилась смертью первого и ранением второго, так что шуток или преувеличений не было, а цена этой захватывающей игры – смерть или жизнь!

Полагая, что поиски могут увенчаться успехом, если и вторые две трети начнут кем-то проверяться, я передал требуемое не задумываясь. В результате, «главшпаны», не долго думая, решили воспользоваться методом «взятия языка», и в тупую выкрали человека, который дома больше никогда не появился. Насколько я понимаю, информации больше не стало, и смерть человека оказалась бесполезной, как и всё мероприятие.

«Ося» опасался возрастания «Аксёна» до «вора в законе», хотя, насколько я знаю, все были уверены в невозможности этого по ряду причин, однако я в такие вещи никогда не вмешивался. Тогда он был одним из основных представителей такого же «профсоюза», как и у нас. Не могу сказать, что в этом особенно ничего не было, тогда всё представлялось эксклюзивным, но примерно в тот же период я пытался достать и «Лучка Подольского».

Предыстория моего знакомства, заочного, разумеется, с Сергеем Лалакиным имеет развитие от звонка Андрея Пылёва и состоявшейся после встречи на его вилле в Марбелье. Приятное место, чуть, на мой взгляд, жарковатый климат и высокие цены. Самое фешенебельное побережье средиземноморья – почему именно оно? В отличии от Франции, не такое спокойное для нашего российского криминалитета, коим считается каждый выходец из Российской Федерации. Так вышло, и, значит, по-другому быть не могло.

Не помню, как именно, но в разговор вклинилась тема «Подольских» развёрнутая, конечно, в интересах Буторина. Андрей обрисовал вкратце историю «Лучка», сделав некоторые акценты на основных вехах, впрочем, ничего не значащих, и констатировал просьбой «Оси» поработать в этом направлении.

Позднее были даны ориентиры, самый точный из которых – трасса, на которой случайно была замечена его Volvo, и примерное место, где её потеряли. Другими словами – небольшой участок дороги Подмосковья, в районе которого могло быть нечто, а что именно – предстояло выяснить.

Достаточно быстро проявилось то, что притягивало сюда человека, передвигавшегося на иномарке шведского производства – его дом! Удача была налицо, и я взялся за это дело даже с некоторым азартом, ибо всё, кроме последнего – выстрела, было интересно. Оставалось надеяться, что конечной фазы, как часто бывало, не будет.

Небольшой участок, огороженный кирпичным забором, калитка с домофоном, на территории – почти квадратный дом с четырёхскатной крышей, позади него баня. На тот период частный сектор был ещё далеко не достроен и в окружении находились 2–3 дома с прогалами пустых окон и без крыш, на разном расстоянии от места парковки машин перед калиткой.

Можно было воспользоваться и панельным домом, длинною в несколько подъездов, стоявшим вдоль правого бока дома, если стоять к нему лицом. Здесь два варианта: либо пробовать снимать квартиру, что я не любил – приходилось «светить» своего человека, или пользоваться чердачным перекрытием, которое, как ни странно, было закрыто и опечатано – тоже неприятный нюанс.

Фасад выходил на огромное поле, которое тоже могло стать пристанищем для моей «лежанки». Вообще, выбрать было из чего, но я решил не спешить, но постараться, собирая информацию, наблюдать за местностью и народом, её населяющим. Для этого мы поставили «Ниву» и из неё фотографировали всех приезжающих, которых оказалось ограниченное количество.

Было очевидно, что работу с проживанием в этом доме Сергей не совмещает: домработница, два молодых человека – эти появлялись почти каждый день, женщина, по всей видимости – супруга, и… остальное неважно, и пошла информация, на кого оформлены автомобили, адреса проживания, номера домашних телефонов а, по возможности, и мобильных с их распечатками. Телефоны по месту проживания сразу попадали под прослушивание, как и попытка перехватить на месте мобильную связь, что дало кое-какие плоды.

Потихоньку определился режим передвижений не только обитателей этого дома, но и соседей, что для такого места тоже важно, одновременно взвешивая оптимальность каждой возможной для стрельбы точки, исходя из её удобства, безопасности и путей отхода. Отходить же было решено по навесному мосту через маленькую речку, расположенному с обратной стороны, относительно панельного многоподъездного дома к самой даче «Лучка».

Ориентир этот был в нескольких стах метрах, добравшись до него и оборвав двумя слабыми зарядами, несущие стальные тросы, что отрезало бы соединение двух берегов, можно было обеспечить 100 % гарантию обреза преследования при любых обстоятельствах.

Проторчав более двух недель, я решил немного автоматизировать процесс регистрации гостей, применив и довольно успешно, уже ранее опробованное на других точках покадровое видеонаблюдение, правда это потребовало ещё несколько, кроме имеющихся аккумуляторов. Зато все 24 часа событий оставались на видеоносителе, причём без вызывающего подозрения человека, вынужденного торчать с фотоаппаратом в машине.

Материала накопилась масса, правда весь он позже был уничтожен, остались лишь два десятка фотографий со всеми фигурантами, бывавшими в этом доме в течение почти двух месяцев.

Наиболее подходящей точкой стрельбы я определил подвал или, точнее, цокольный этаж недостроенного частного дома, как раз в той стороне, где находился подвесной мост, то есть через дорогу, от объекта наблюдения.

В панельном же доме квартиры свободные были, но одна в первом подъезде, откуда возможность выстрела исключалась; окна второй выходили на обратную сторону. Поначалу я предположил, что недурно было бы планировать покушение по съезжающей с трассы в сторону коттеджа машине, но угол атаки и ряд неудобств не позволил остановиться на этом варианте.

Проезжая по шоссе, я постоянно присматривался к местам, с которых можно было «работать» по движущемуся транспорту, но внутреннее ощущение сопротивлялось, да и достойного внимания ничего не высвечивалось.

Итак – недостроенный коттедж. Окна цокольного этажа выглядели как амбразуры ДОТА, причём эти достаточно широкие щели выходили и в обратную сторону, что не только создавало бешеный сквозняк, а была всё-таки зима, но и обеспечивало скрытое покидание позиции.

На первый взгляд полуподвал был не посещаем, хотя некоторые приметы редкого присутствия в виде мусора, происхождением которого было распитие спиртных напитков толи бомжами, толи местными шалопаями, правда желание чего из-за холода и продуваемости у них пропало.

Для контроля я установил несколько «признаков» – леску на дверной проход с первого этажа, и в каждое окно по какому-нибудь предмету, который не мог сдуть ветер, но обязательно зацепил бы проникающий внутрь человек.

АК-74 с ПББС и установленным оптическим прицелом – обычным ПОСП с подсветкой, для дистанции чуть больше 100 метров, обеспечивали и точный выстрел, и отход, в случае преследования, безопасным. Хотя какое там преследование – обычно всё было достаточно скромно.

Уже несколько раз я контролировал приезд и единожды застал отъезд. Но, то было темновато, то метель, то много народу из числа соседей. Да если честно, и сердце «не лежало», если вообще этот физический орган, с которым обычно сливают душу, к этому может быть предрасположен.

В очередной раз, будучи простуженным – и «чистильщики» себя на работе не жалеют, заметил форму фар соответствующих долгожданной машине. Быстро и аккуратно ступая по замусоренному полу подвала, подошёл к щели, расчехлил оружие, выставил на заранее подготовленный «станок» (остатки каких-то поломанных лесов), несколько раз глубоко вдохнул, и взглянул через прицел на двоих вставших в лучах света мужчин.

Один был тем, кто нужен, а второй… и не интересен. Ничего не мешало, цель подсвечена и видна чётко, как и светящаяся галочка в прицеле – просто подарок, но не давало успокоится чувство присутствия ещё кого-то рядом со мной.

До этого несколько раз, осматривая помещение и все признаки безопасности, никаких изменений я не нашёл и даже присутствие кого-либо ранее не заметил. Лишь в углу, в тёмном и заваленном каким-то барахлом, могло что-то поместиться, но пошарив ногой я ничего не почувствовал.

Постоянные порывы ветра и шелест гоняемого им мусора не давали сосредоточиться на звуках, но я радовался этому, потому что совершенно уставший и почти без сна вот уже несколько суток, не засыпал именно из-за этих шорохов, а в сон клонило.

Кажется, кажется, кажется – то, что кажется нашим чувствам, зачастую существует. Остатки тех прежних, хорошо развитых слуха, обоняния, осязания, может просто загрубевших или уменьшивших свою чувствительность, подчиняясь чему-то, о чём мы и не подозреваем, постоянно предупреждают нас о чем-то грядущем, правда почти всегда мы глухи или слепы, а очень часто просто ленивы!

Возможно, и на уровне тонкой духовной материи происходит нечто, сродни колебаниям, которые включают спящие чувства. Как бы то ни было, но мой опыт не раз показывал – что-то существует, и нужно лишь не отбиваясь от назойливости, пусть и слабого сигнала, следовать подсказкам интуиции. Интуиции ли?

Вот и сейчас что-то подсказывало о наличии постороннего присутствия, возможно слабый звук, который я не слышал, но как-то ощущал, и вот это-то чувство не давало спустить курок, и постоянно заставляло поворачиваться. Плюнув и решив всё же доделать то, зачем я здесь мёрз, и уже дважды простужался, до конца.

Дослал патрон в патронник, поймал «полную луну» и… теперь уже явно услышал приглушённый стон, будто последний выдуваемый из лёгких воздух…

…Я застыл, в пол глаза следя через оптику за пока ещё стоящим «Лучком», … послышался второй выдох, но уже более чётче, мой взгляд перевёлся на зеркальце, поставленное на подоконник таким образом, чтобы, не шевелясь, можно было обозревать лестницу с первого этажа, она, кстати, неплохо освещалась лунным светом через окна сверху – чисто! Взгляд опять на «Лучка» – Сергей уже прощался, редкий момент, что бы он так долго задерживался снаружи… и опять выдох, и настолько явный, будто у самого уха! Оттолкнувшись в сторону от звука и разворачиваясь в полёте, выпустил пару пуль в свою же, еле заметную шарахнувшуюся от самого себя тень. Два шлепка и… Опять выдох, но уже будто с мольбой о помощи.

Наконец я понял, откуда. Нервы, превращённые в тряпку за эти годы совершенно никуда не годились, а здесь ещё все оставленные «признаки» безопасности были на месте, а внутри помещения кто-то есть. Какой-то кризис, и его придётся преодолевать, но для начала необходимо разобраться тут.

Держа перед собой ствол, стараясь придерживаться темного места в комнате, на полусогнутых ногах, приблизился к куче тряпья и попробовал пощупать кончиком глушителя «спасителя» Лалакина, но шевеления не было, лишь тихий и слабый свист редко выдуваемого воздуха, который возможно я раньше воспринимал как один из звуков сквозняка. Заметить моё лицо в маске и очках от ветра не могли, кто бы это ни был.

Пристрелить бедолагу – нет, не могу. Быстро стал отходить с огромным желанием покинуть это место, и уже стоя перед выходом, разбирая и пряча в чехол автомат, почувствовал, что-то шевельнулось в груди – ну не могу так просто уйти и всё тут. Не могу!

Ведь если кто-то что-то задумал, будь это засада, то уже что-то предприняли бы. Будь это бомж… словом что-то не то. Решил дойти до машины, упаковать оружие и вернуться, прихватив на всякий случай только пистолет.

Через 10 минут палкой разбрасывая тряпьё, в самом низу наткнулся на мальчика в лёгкой куртке и одежде явно на вырост, порванной и протёртой, словно вырванной из зубов динозавра – вся в дырах и всевозможных пятнах. Скомкавшиеся волосы, довольно длинные, наверное, вывалились из-под шапки-ушанки, видавшей виды, и, кажется со вшами или даже не знаю, что это было.

Существо явно было юным и нуждалось в помощи. В разрывах одежды проглядывалось тело и казалось, явно неоднородного цвета – толи грязь, толи синяки. На лице кровоподтёки, пальцы грязные, закутанные в какие-то бинты, и это в мороз! Я взял какую-то ткань, валявшуюся здесь же, похожую на лоскутное одеяло, завернул в него умирающего, попробовал тащить, но оказалось, что тело весило не больше 30–35 килограмм. Закинув на плечо, я пошёл в сторону машины. Пока нес, думал, зачем это мне? Положить бы у калитки «Лучка», с запиской: «Ты обязан ему жизнью» – позвонить и исчезнуть. Да, умно. Кстати, внутренне уже решил больше никогда сюда не возвращаться. Больше и не возвращался.

Усадив, а точнее, уложив бомжика не переднее разложенное сиденье, выбросив его ушанку и напялив на его голову свою, как благодарность, хотя честно не знал пока, радоваться я должен был или злиться, тому, что он помешал, ведь всего-то оставалось чуть. Но на душе было тепло и хорошо, и я отправился в больницу, которую нашёл только в городе.

Прежде чем зайти внутрь и начать беседу, залез в потайное место в запасном аккумуляторе машины, достал ещё один паспорт, средней руки фальшивку – на один раз, внимательно прочитал, что бы запомнить, и сунул в карман, там что-то бряцнуло – две гильзы, собранные после стрельбы в подвале. Проходя мимо канализации, выбросил, и сразу увидел медбрата, которому и объяснил ситуацию, конечно, выглядевшую несколько иначе. Рассказанное не затронуло его душу и я уткнулся в непонимание своей просьбы, скорее всего прикрывавшее забралом «а нафига мне это надо», меркантильную заинтересованность.

Популярно объяснив, что не только надо и возможно, но и необходимо, через минуту уже катили мальчишку, так и не пришедшего в себя в сторону приёмного отделения. Там ещё раз рассказав, что нашёл его на обочине, на подъезде к городу, оставил свои данные, разумеется, только этого паспорта, переговорив с врачом, и взяв номер телефона молодого человека, вместе с обещанием сделать всё возможное.

Немного подумав, я отсчитал две зелёные бумажки и пообещал столько же в случае положительного результата, с чем и покинул это место.

Сожаления не было, мальчик находился в состоянии бессознательном, а в холод кинуть я его не мог.

Через указанное время, со всеми предосторожностями пробираясь в больницу и поняв наконец, что всё чисто, и волноваться не о чем, я позвонил доктору. Он узнал мой голос, и через 15 минут мы поднимались в палату, где лежал «найдёныш». По ходу движения врач не умолкал, и без передыху рассказывал о состоянии больного, сколько он прибавляет в весе, какие болезни, и чуть ли не, сколько было вшей. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг посмотрел с ехидной улыбкой прямо мне в глаза, спросил: «А вы знали, что это девушка?… И очень даже миловидная… между прочим!» – Я опешил, но дверь открылась, и первое, что я увидел – хоть и худое, но привлекательно юное лицо, и теперь стало понятно, что это действительно не мальчик.

Трушкин А. И. на период задержания автора начальник «убойного отдела МУР, в последствии его начальник.

Девушка с чуть раскосым разрезом глаз, правильными чертами лица, длинными ресницами и ещё оставшимися следами побоев. Стрижка была очень короткая, по всей видимости, осматривали череп. Я засмотрелся и понял, что всё не зря. Она явно не относилась к числу беспризорников или бомжей. Что-то, произошедшее в её жизни, заставило пройти нелёгкий путь, приведший в тот подвал, и на сегодня закончившийся в этой палате.

Доктор констатировал, что следы постоянных избиений имеются, а изнасилования – нет, что радовало. Отдав ему причитавшееся и, оплатив ещё месяц вперёд, уехал. Я приезжал ещё лишь раз, видя её издалека в больничном халате, читавшей книгу. Привёз кое-какие вещи, попросил передать некоторую сумму, и поинтересовался, что она собирается дальше делать. Оказывается, приезжала дальняя родственница из какого-то ближнего зарубежья и, кажется, у неё всё будет хорошо, после чего попрощавшись с заботливым врачом и, как показалось, влюбившимся в неё по уши, я исчез из её жизни навсегда.

Могу только сказать, как звали ту девушку, в сущности, ещё выглядевшую ребёнком, но имевшую возраст 19 лет, и не давшую мне совершить очередное преступление, а «Лучку» остаться в живых – Весна…

Александр Черкасов, предприниматель, бывший учредитель «Арлекино». Хозяин клуба «Луксор», владелец автосалонов…, он и сегодня успешный бизнесмен и даже больше – президент Федерации фристайла России.

…Моей «работой» были охвачены и другие люди, на которых точили зуб наши «главшпаны», среди них хозяин отеля «Редиссон Славянской» Умар Джабраилов, Александр Черкасов, госпожа Сотникова и даже возглавлявшие следственную группу по расследованию преступлений, совершёнными нашими «бригадами», А. И. Трушкин и И. А. Рядовский – основные «двигатели» в раскрытии дела.

Умар Джабраилов

Но все они живы и здоровы, что нельзя сказать о большинстве их «заказчиков», которые, в лучшем случае, находятся в «местах не столь отдалённых», впрочем, как и я, человек, который мог до них дотянуться, но посчитавший необходимым этого не сделать.

* * *

Позже я летел на очередную встречу с Андреем Пылёвым в Марбелью. В сумке была толстая тетрадка формата А4, исписанная от руки мелким почерком, в каждой клеточке – привычка, сохранившаяся и по сей день. В ней были все выкладки и выводы по «Осиным» недругам со стороны «Измайловских», десятки номеров телефонов, адресов, фамилий, номеров автомобилей, места ссборов и встречь, цитаты из телефонных переговоров, как-то добытые основные положения из документов, представляющих наибольший интерес, взаимосвязи, расположение в иерархиях, краткое описание каждого, как внешности, так и психологический портрет исходя из прослушанных телефонных переговоров и специального наблюдения, и ещё куча всего, что было накоплено за несколько лет работы. Все было собрано в этом скрупулёзно заполненном кондуите.

Андрея впечатлил и объем, и продолжительность работы, хотя не очень заинтересовали. К счастью, Буторин не захотел копаться, и всё было решено передать Олегу, который тоже вряд ли стал бы изучать написанное. Кто-то явно хранил «Аксёна» и его близких, и мои труды, слава Богу, почти все пропали даром. Младшего Пылёва интересовали только адреса, причем только те, которые можно было рационально использовать и о которых я уже упоминал выше. Но жизнь тетради удивительным образом продолжалась, некоторая её часть, переписанная, избежала уничтожения – опять-таки, из-за человеческого фактора – вместо неё и оставшейся последней стопки моего архива были уничтожены другие бумаги, а уцелевшие попали в руки следственной группы, что произвело некоторый эффект, и не столько информацией (она была уже устаревшей, хотя…), сколько подходом к работе и сделанными выводами.

На аллее несбывшихся надежд – могила Ананьевского

Хорошо, что основную часть архива я всё же уничтожил, но плёнки с нескольких похорон, дней рождения и встреч, а также аудио-и видеозаписи, представлявшие ценность для меня лично, скажем, с голосом Солоника и ещё нескольких персонажей, – всё это сейчас находится в бездонных недрах следственного комитета… Возможно, там им и место.

Где-то, в это же время, может, чуть раньше, забирая очередную «зарплату», я повстречался с Олегом. С напускной важностью и интонацией огромного одолжения, он сообщил, что «Пол порции» – бывшего водителя Григория – больше нет, и сделали это из-за уважения ко мне и ради моей безопасности. Было от чего недоумевать – «Пол порции» не мог дать на меня никаких конкретных показаний и не нёс никакой угрозы в принципе. Скорее всего, он мог надоесть, кроме того, он был связующим информационным звеном между братьями и покойным Гусятинским, но с большой натяжкой.

Так и погиб этот человек невысокого роста – на всякий случай. Странная судьба его не отличалась никакими «выдающимися» вехами: смешливый, но исполнительный, с непропорционально большой головой, узкими плечами и короткими конечностями, он был карикатурой своего шефа, человека здорового и крепкого. Григорий смотрелся рядом с ним Гулливером и постоянно подтрунивал над уменьшенной своей тенью, периодически переходящей на бег, не успевая следовать за боссом пешком. Но Сергей, став приближённым и постоянным попутчиком главы ОПГ, не вознёсся и не забылся, оставшись таким же добрым и отзывчивым человеком, никогда не отказывающим в помощи, он лез под любую машину, не боясь испачкаться или не выспаться.

На аллее несбывшихся надежд – могила Володина

Вообще не понятно, что он делал в нашей компании. Единственным его увлечением были машины, и когда он копался в их двигателях, создавая впечатление ребенка в песочнице, окружающий мир переставал для него существовать. В армии он был бы прекрасным адъютантом, в другой жизни – хорошим администратором чего угодно, но в крови его жил автослесарь, просто попавший не в то время и не в то место.

Выбор жизненного пути, сделанный Сергеем, не стал пагубным для других, как мой, но вознеся его на пару лет до высот, о которых он и не мечтал, затем низверг, расплющив об обстоятельства, находящиеся ниже уровня земли, где до сих пор, в неизвестном месте и покоится его бренное тело, как и когда-нибудь каждого из нас.

* * *

Новые задачи, поставленные «руководством», оказались гораздо интереснее предыдущих. «Осе» зачем-то понадобился Черкасов – последний, оставшийся на сегодняшний день в живых из содиректоров «Арлекино». На день описываемых событий был жив ещё Гусев, хотя жить оставалось ему не больше месяца. Виной всего, как всегда, опять были деньги, которые то ли не вернулись, пока ещё, то ли не принесли ожидаемого, то ли… Над «Арлекино» нависла грозовая туча передела из-за большого числа участвующих долями, с возможным плавным перетеканием от переговоров, где дипломатические меры воздействия, как и в большой политике, иссякая, отдавали бразды правления, в виде своего некорректного продолжения, войнам, большим и малым.

«Арлекино» и главные учредители – Нелюбин, Неизвестный, Гусев, Колегов, Черкасов

«Курганских» – прежней «крыши» – уже не было. Не складывались отношения и с «Коптевскими» из-за подвисших финансовых задолженностей, появившихся из-за нового проекта – клуба «Луксор», ремонт которого шёл полным ходом и требовал новых вливаний, а отношения с «отцом РУОПа» налажены ещё не были.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Господин Саратов, упоминаемый ранее, по стечению обстоятельств начал «напрягать» обстановку, создавая всевозможные обстоятельства вокруг Черкасова, и атмосфера накалилась и сподвигла последнего на неординарный шаг, который тот, не задумываясь и предпринял.

Вместо того, чтоб отдаляться от «Шаболовки», рванул в самое ее пекло – в кабинет начальника, откуда вышел уже совершенно спокойным и неприкасаемым. Но вот о неприкасаемости «Ося» и слышать не хотел, а может, и не расслышал, но об этом чуть позже, а сейчас от меня требовалось установить наблюдение и прослушивающие устройства в указанных помещениях и на телефонных аппаратах в офисе коммерсанта. Через неделю информация потекла и от устроившегося туда на работу (разумеется, не по своим документам) моего человека, уже не помню, в какой должности. Что-то приходило и из других источников, к которым я не имел никакого отношения.

На аллее несбывшихся надежд – могила Нелюбина

Постепенно начала проявляться картина финансового положения, возможностей, проблемы и связи, и конечно, слабые места и любопытные стороны с точки зрения коммерческой безопасности. Интересны были и лица, с которыми встречался не только Черкасов, но и Гусев. Вскоре для меня стало очевидным, что главную роль с официальной стороны играет как раз последний, где кредиты и связи – его заслуга, о чем я и передал наверх, с уверением, что дело нужно иметь именно с ним. Второй же, в основном поддерживал отношения со структурами, подобными нашей, что ещё год назад было в их бизнесе архиважным пунктом, но не сейчас, когда эта часть надстройки тогдашнего «культурно-массового проекта» рухнула, чуть было «не погребя» под собой всё созданное с её, в том числе, помощью.

Реакция на мое сообщение (хотя, возможно, были и другие факторы влияния) была несколько неожиданной, но нормальной для того времени – Гусев погиб с охранником, расстрелянный из окна близстоящего дома при выходе из автомобиля у чёрного входа в здание киноцентра, где и размещался этот офис. Стрелок выпустил весь «рожок» – из тридцати пуль в Гусева с охранником попали больше половины, после чего аккуратно поставил ствол у окна и ушёл незамеченным.

Меня не предупредили, и лишь по чистой случайности мой человек уволился за неделю до этого, а акустические телефонные закладки, наверное, до сих пор излучают щебетание секретарши и окрики на неё начальников.

Буторина что-то всё равно не устраивало, деньги не возвращались, и все, кто мог, получили приказ на уничтожение хозяина уже открывшегося престижного «Луксора» в отеле «Метрополь». К тому времени он начал уже управлять частью бизнеса вышеуказанного бывшего начальника РУОП, поднявшегося еще выше по служебной лестнице. В его почти личном арсенале появилось ответвление французского автопрома под звучным названием «Арманд», с сетью одноименных автосалонов и охранной структурой «Арманд-секьюрити». И, конечно, обязательная в таких случаях охрана из явных представителей силовых структур в камуфляже, а главное, с автоматическим стрелковым оружием, что явно не прибавляло оптимизма при организации покушения на него.

Но… специальная литература, а также опыт подтверждают, что в организации любой охраны есть бреши. После двух недель стояния напротив вышеозначенного клуба, спиной к Большому театру, пара «окошек» обнаружилась. Оставалось только «отработать» технологию на естественном тренажёре, а именно – посадке бизнесмена с охраной в джип Land Cruiser, которая, что очень характерно для большинства охраняемых объектов, происходит, раз определившись, одинаково. Место парковки при отъезде было одно и то же, и прикрытие от хулиганов и возможных стрелков с близкого расстояния каждый день проводились аналогично предыдущему. Такова специфика при серьёзной организации в охране любого «тела», где выбирается оптимальный безопасный алгоритм, и не всегда понятно, что лучше выбрать с точки зрения исполняющих свой долг телохранителей – точное его соблюдение или же спонтанно-хаотическое, но, в любом случае, имеющее повторение выполнение задачи.

То, что идеально отточенное и отработанное выполнение входа-выхода и прохождение пути от автомобиля в здание и обратно оставляет тем меньше шансов и ещё более уменьшает их, чем больше количество колец, окружающих охраняемое тело – понятно. Но жёсткое соблюдение правил всегда имеет исключения, вариант же заранее продуманных нескольких путей имеет фактор неожиданности, но именно из-за нежёсткого соблюдения и всё равно повторяемости, даёт, как мне кажется, большие возможности для менее подготовленных к убийству стрелков.

При выходе из клуба Черкасова, в общем-то, неплохо прикрывали, с учётом имеющегося количества телохранителей, да и расстояние от выхода до двери машины было не более 10 метров. Но вот досада – охраннику, здоровенному и не очень поворотливому дядьке, тоже нужно было садиться в автомобиль на заднее сиденье, как раз за своим клиентом. Открыв дверь и посадив на переднее место «охраняемое тело», далее, закрыв ее и сделав пару шагов, он забирался в машину сам. Но чтобы попасть внутрь салона, ему приходилось открывать заднюю, правую, пассажирскую дверь, которая в верхней части открытого пространства образовывала визуальный доступ, через который были видны: весь подголовник, часть головы Черкасова, так необходимая «Осе», и открывшаяся центральная стойка автомобиля, между которой и подголовником сидения, было сантиметров 10–15, пять из которых было занято частью затылка, куда и нужно было попасть.

Оставалось правильно выбрать парковку для постановки своего автомобиля, что сделать было несложно, если заниматься этим с самого утра. Поток машин почти не мешал, джип, на котором передвигался хозяин «Луксора» – машина высокая, как и мой автобус, плюс ещё колёса на парапете. Грузовики по этой трассе почти не передвигаются, и ориентироваться приходилось только на автобусы и редкий спецтранспорт.

Вторая задача: уложиться в 2–3 секунды, пока эта щель открыта, не зацепив охранника, ведь он, забираясь в машину, на некоторое время своим телом заслонял траекторию выстрела, оптимальным для которого было время уже после его посадки в машину перед самым закрытием двери, – необходимо было выстрелить раньше, чем она закроется.

Неделю я «отрабатывал» на этой процедуре усаживания «цели» в транспортное средство, имея каждый день возможность выстрела, но пока не чувствуя себя готовым: во-первых, никак не мог поймать момент, когда после закрывания двери клиента и открывания своей, охранник начинал двигаться, открывая пятисантиметровый промежуток, а точнее время, когда начинался отсчёт этих самых нескольких секунд; второе – физических и технических проблем не было, за всё время наблюдения подголовник не мог помешать ни разу, всё успевалось. Мало того, никто бы ничего не понял, думаю, что и о смерти клиента охрана узнала бы, проехав уже приличное расстояние (пулька маленькая, с такой же небольшой энергией, и голова бы даже не дёрнулась – плюсы мелкого калибра, как и отсутствия крови), так что конспирация и скрытность были обеспечены.

Но меня начало смущать другое – «копать» стали бы сильно, а кому смерть Черкасова была нужна, тайны не составляло. Соответственно, искать бы меня начали, если не через «Осю», то через Саратова, хотя тут он был совершенно ни при чём. Думаю, бывший начальник РУОП таких пощёчин не прощал никогда и никому и, имея просто наводку, постарался бы докопаться до истины. Тут и самому до погоста недалеко. А причины для этого были, как мне казалось, ясны и понятны. А как они копают, стало понятно после, всё же состоявшегося, покушения, исполненного Маратом Полянским. Правда, тогда парни действовали, как привыкли, но не моими методами, расстреляв всех, кто находился в машине, но главная «цель» в виде насмешки, осталась цела, хоть Черкасов и получил тяжёлое ранение в голову.

Произошло как раз то, о чём я писал ранее – если не делал точечно я, то делали, как придётся, и вместо одной жизни, уходило несколько. Вот вам и мораль! (прошу не воспринять это как оправдание, но как констатацию)

Честно говоря, это был уже тот период времени, когда ради подобного выстрела пересиливать себя не хотелось, а предчувствуя развал всей организации, появилась возможность и отлынивать от подобных задач, если находилась подобающая мотивировка или подходящая оправдание невозможности оправдать надежды.

Я уже определил правила исполнения, исходя из границ, которых принципиально не пересекал, и достаточно было сослаться на то, что в моей манере исполнить не получится, а тех, кто может крошить направо и налево, достаточно – пусть они и работают.

* * *

Где-то чуть раньше появились три статьи, которые я хранил, как полностью или частично свои детища. В принципе, ничего особенного, если рассматривать их с точки зрения журналистики. Но совершенно другой ракурс имеют они, если воспринимать их, как планомерную акцию, проводящуюся криминалом против криминала. Очень интересная задумка, пользующаяся сейчас огромной популярностью, но в несколько ином противостоянии – те, кто стоит на страже закона, направляют сие жало против преступников, которые, причём всё чаще, находятся в креслах официальных кабинетов. Но это было 15 лет назад, и создано только одними моими стараниями, что было не совсем характерно для моего амплуа.

При желании, все три статьи можно раздобыть в интернете: одна посвящена Зимину – «Зёме», написаная в положительных тонах и, якобы, расстанавливающая всё на свои места в имевшихся тогда отношениях между «Ореховскими», «Измайловскими», «Одинцовскими», «Коптевскими», и ещё несколькими группировками, конечно, избегая упоминания о «Медведковских», с указанием буквально нескольких перетасованных фактов и акцентов, позволяющих изменять векторы в необходимых нам направлениях. Вторая (она же прошла как радиоинтервью, уже не помню, в какой программе и на какой радиоволне) – под эгидой освещения действий правоохранительных органов, но с направляющим информационным ударом в сторону одной из враждебных Буторину бригад.

Третья, подобно предыдущей, раскрывает скрытые подробности бизнеса одного из упомянутых на страницах статьи людей, даже с фотографиями, его компрометирующих. Не трудно догадаться, что речь шла о «курганских» и Александре Черкасове.

В информации, блещущей фактами и неподдельным бытием, со слегка надуманными мотивами и несколько подправленными выводами, фигурировали и несколько изменённые высказывания, снимки и документы, которые сейчас попадаются в мировой паутине. Ведь достаточно в компании, мелькающей на фотографии, якобы перепутав, написать нужную фамилию, в документе изменить число, а в ссылке источник, и отмыться потом сложно. Что мы сейчас и наблюдаем достаточно часто.

Достигли они своих целей или нет – не мне судить, но если хотя бы что-то получилось, то это уже можно расценивать, как некоторый успех с интересом предпринятого опыта. Честных людей затронуто не было, а факты, о которых говорилось, были хоть и бездоказательны, но имели место быть.

Конечно, написанное мною и переданное людям, профессионально занимающимся журналистикой, было подвергнуто редактированию и, конечно, совсем не бесплатно, и именно в таком виде достигло конечной цели.

Плод совместного творчества понравился всем, кто был в нём заинтересован, а на «Зёму» произвел и вовсе неизгладимое впечатление.

В начале 2000-х я пытался, по просьбе одного из братьев, протолкнуть большую оправдательную, в отношении него, статью в прессу, как отзыв на его арест в Испании по обвинению в неуплате налогов, что, правда, как обвинение не подтвердилось испанской Фемидой.

Смешно, но после его освобождения оказалось, что пропала большая часть изъятых драгоценностей и предметы антиквариата, а новые когда-то автомобили за полтора года превратились в рухлядь – цивилизация, знаете ли. (Андрей Пылев был отпущен по постановлению суда Королевства Испания, отбыв больше года под арестом в местной тюрьме, после чего, через некоторое время был арестован вновь по инициативе Российской Федерации, уже по обвинению в убийствах и организации преступного сообщества, что и стало впоследствии причиной экстрадиции на Родину).

Статью не пропустили ни в одну газету, ни под одним уксусом, снимая буквально с печатного станка, что показывает уровень заинтересованности в перевозе старшего из братьев в Россию. Да и показания уже сидевших «плотно» членов «профсоюза» давали неумолимый карт-бланш для его фактического лишения свободы.

Имевшимся же свидетельским рассказам, попавшим в протокол, удивляться не приходится, ввиду полного развала организации, после чего, так сказать, пенсионеры денежного довольствия не получали, зато исправно начали исчезать навсегда.

Власть и сила

«Любое прошлое, когда-то было будущим, а любое будущее станет прошлым, но и то и другое всплывает настоящим, в виде отношения к себе».

(Из тюремного дневника автора)

1998 год ничем не выделялся и был относительно спокойным. Самым главным событием стал, как и для всей страны, дефолт, который произвёл на криминальную братию поначалу такое же воздействие, как и усиление уголовного кодекса в 1996 году, правда, и последствия были такие же – все привыкли, а отразилось всё на других. У самих же «братков» зарплаты резко сократились, расстояние между подчинёнными и «главшпанами» увеличилось и, думаю, именно в этот год «общак» почил в Бозе. Причина до тошноты проста: держатели его тоже теряли в материальном содержании, а привычка жить на широкую ногу оставалась, и менять её не хотелось, тем более, нашёлся ещё не до конца распотрошённый мешок, который считался набитым доверху, с предназначением – быть потраченным на общие нужды. Правда, содержание его не раздавалось никому, кто бы от туда ни просил. Думаю, братья без зазрения совести оприходовали не только то, что было внутри, но и саму мешковину.

Странно то, что ещё десяток лет, а то и меньше назад, за подобное их просто разорвали бы те же «Лианозовские», но далеко не так было сейчас. Наглядные примеры учат многому. И понаслышке я знал – это не единичные случаи, ведь власть денег над людьми непреодолимо сильна, так же, как и власть людей над людьми, правда, эти две «вещи в себе» вообще не сравнимы.

Страшнее всего, когда две эти власти складываются, и тогда тяга к наживе и превосходству над себе подобными доводит человека до того, что он предпочитает убить, нежели выплатить причитающееся, или позволить кому-то хотя бы приблизиться к его положению, а возможности в таком случае безграничные. Нужна лишь причина, которую найти проблем не представляет.

Немотивированные страхи о потере денег, приоритета и авторитета ввергают человека в состояние дикой нервозности и подозрительности, окутывая любую мысль негативным окрасом, куда прибавляется боязнь покушения и, как результат, приводит к устойчивым фобиям. Впрочем, это не особенно действенно, если у человека имеются настоящие ценности, семейные или духовные, или хотя бы он о них помнит, – они занимают то место, где рождается депрессия, ведущая через страх потери к необратимой подвижке сознания.

По всей видимости, из-за резкого понижения зарплат упала дисциплина, и братьями было принято решение: рядом мер хотя бы удержать её, пусть и на тогдашнем уровне. Здесь отводилось место и мне.

За месяц до нового, 1999 года, Андрей, несмотря на моё сопротивление, поделился связью со мной и с Олегом, который очень настойчиво просил меня прибыть на остров Санта-Круз де Тенериф, Канарского архипелага, на проводимое в первый раз широкомасштабное празднование Нового года. Так же настойчиво я и отказывался, понимая, что мне просто противопоказано появляться перед людьми, которые не только не видели меня 4–5 лет, но и слышали уже только в легендах, исходящих от младшего брата (Олега). Впрочем, легенды позволяли как раз поддерживать эту самую дисциплину. Старший Пылёв (Андрей) тоже не захотел войти в моё положение и поддержал инициативу. В результате, после полной оплаты двухнедельного пребывания двух человек, я всё-таки сдался. Ну нужно было им показать наличие гипертрофированного монстра и погрозить пальцем!

Устроенный банкет и представление, конечно, понравилось, был снят президентский люкс в отеле «Медитеранен». Огромный зал-фойе в виде эллипса, по периметру которого шли балконами возвышающиеся этажи с номерами, был заставлен столами, венчающимися ярко украшенным подиумом с оркестром и музыкантами в белых фраках. Сверху свисали огромные хрустальные люстры, и всё это на самом верху завершалось балконом снятого номера, с другой стороны которого имелся и второй, не менее огромный выход на балкон, с видом на удаляющийся до пересечения с горизонтом океан и отражающееся в нём бесконечное небо со звездами и лунной дорожкой.

Пятизвёздочный отель «Медетеранен» – излюбленный «бригадой», именно в президентском номере этого отеля, праздновался Новый год, о котором рассказывается на страницах этой книге – огромный балкон этого номера виден строго посередине последнего этажа. С этим отелем многое связано и в жизни автора.

Номер был очень большой, вместивший 30–40 человек мужчин и женщин. Пар, в основном, не было, лишь персоны, имеющие вес, могли себе это позволить. Дресс-код был обязателен: для дам – бальные платья, джентльмены, пусть даже «удачи» – в смокингах. Снующие и пытающиеся угодить официанты не мешали, но успевали во всём. Алкоголь разбавил напряжённость, а приятные блюзовые и джазовые мелодии в стиле Луи Армстронга, Эллы Фитцджеральд и Фрэнка Синатры только добавили вкуса 30-х годов.

Нечего сказать – красиво, особенно застолье, проходящее либо на балконах, либо внизу на танцполе. Вид, открывающийся почти с крыши высокого здания, поражал воображение своей красотой, время пролетало незаметно, а шампанское в бокалах словно испарялось, придавая особый вкус и аромат лёгким объятиям и поцелуям признательности и волшебства последних часов уходящего года.

Скоро гангстерская тусовка вошла во вкус, и стала похожа на возможно когда-то бывшие именно такими, какими мы можем наблюдать их по многим фильмам на подобные темы, не только видом и звуком, но и атмосферой «ежиков», волос, зализанных назад с помощью геля, а также сигар, виски и красивых женщин с шикарными причёсками, дорогими украшениями и «откутюрными» платьями, придававшими им особый блеск, изменявший их до неузнаваемости, добавляя и так чрезмерного магнетизма.

А. Шарапов – близкий товарищ Алексея, ныне пропавший без вести

Вместе с «работниками», привыкшими ходить «по большой дороге», здесь, за отдельным столиком, где сидели мы с Махалиным и Шараповым, были и адвокат Илья Рыжков, и банкиры – Максим и Влад, разумеется, с вторыми половинами, что придавало и статусности, и приятных тем для медленно текущего разговора.

Наша компания несколько сторонилась основной массы, к тому же наши пары, составляющие эту смешанную группу, имели разные интересы и привычки в отдыхе по сравнению с остальными. Нередко, нашу десятку разбивал Олег с супругой, находясь, в основном, со своими подчинёнными, Андрей же нарушил данное мне обещание и прилетел лишь через пару дней, пригласив нас десятерых в китайский уютный ресторанчик у берега океана.

На этом празднестве мы задержались недолго и исчезли около двух часов. Выйдя на улицу, наслаждались праздностью гуляющих людей, океанским воздухом и друг другом – молодые ещё мужчина и женщина, в чёрном смокинге и великолепном длинном платье, сшитым на морской манер, с глубоким декольте, огромным воротом и оголённой спиной. Вряд ли когда-нибудь ещё я могу вспомнить нас двоих, гуляющих с таким романтическим настроением глубокой ночью в таком виде и совсем забывших о реалиях нашей жизни.

Это была хорошая поездка. Мы всегда брали в аренду небольшой автомобиль типа «Форда Фокуса» и разъезжали по острову, начиная, конечно, с вулкана Тейде и заканчивая северной частью, куда можно было попасть через совершенно непохожие друг на друга места и природу на верхнем плато верхушки уснувшего вулкана-великана и на его склонах, а также подымаясь и спускаясь по серпантинам к самому океану. Пляжи у отеля были достаточно хороши, и утро начиналось с них.

Во время неоднократных посещений Канарского архипелага появились и полюбившиеся ресторанчики: два, находящиеся у порта, и один китайский на скале, высоко над гладью воды.

Но всё-таки основным местом посещения зарубежья в эти годы стали предместья Гибралтара – Марбелья и близлежащие городки. Ничего особенного в этом населённом пункте не было, кроме фешенебельного курорта, любителей моря, дорогих яхт и машин, красивых вилл и вообще, насыщенности недвижимостью, принадлежащей куче знаменитостей, от Бандероса до Лужкова, который, разумеется, сразу подружился с местным мэром. Туда, конечно, сразу попала статуя Колумба работы Церетели, правда, не такая большая, как московский Пётр Первый, а лишь в человеческий рост, в виде подарка полюбившемуся месту. Местный градоначальник был известен многим, он поднял город до сегодняшней величины известности, завёл конную полицию, развил инфраструктуру, думаю, не без учёта интересов своего кармана. Правда, уже загремел на 15 лет, оставив все свои наработки следующему… Какие похожие судьбы!

Только ленивый обладатель хоть сколько-нибудь наполненного кошелька не приобрёл здесь какую-то домушечку или квартирку, тем самым облегчив работу правоохранительным органам, которые «хлопали» и «хлопают» (и, по всей вероятности, с успехом будут продолжать это делать) незадачливых, скрывающихся от правосудия, в том числе и по поддельным документам, с последующей экстрадицией в радушные объятия Следственного комитета РФ.

До сих пор и я вспоминаю, так и не ставший моим, домик, расположенный на третьей линии от среза воды, в горах. Вариант был великолепный: дом в 200 кв. м почти полностью из стекла, где рёбрами жёсткости были огромные кедровые брёвна. В нём было удобно до непривычности, и в любую сторону открывался чудный пейзаж, красивый до ненастоящности: склоны гор, где расположился маленький бассейн с мозаичными дельфинами, несколько огромных сосен и две пальмы, а также необычное достоинство, которое и составляло основную цену недвижимости – теннисный корт, для постройки которого было снято огромное количество скальной породы. Ну и, конечно, сам дом с гаражом на одну машину, тоже в скале, откуда к теннисной площадке вёз лифт. Усадебка была кем-то заложена банку, который чуть было не реализовал мне его второпях, чтобы окупить просроченный бывшим хозяином кредит в 400 тысяч у. е. Как я уже писал, заплатив половину, я тоже погорел на кредите благодаря доброте и отзывчивости наших «главшпанов», по всей видимости, оказавшись недостойным воспользоваться общественными деньгами, как раз для этих целей и существовавших. С этих 200.000$, заплаченные мною банку, оный забрал одну треть неустойки, оставшиеся вернул замечательному адвокату Алехандро и в закрома того же «общака», оплатив счета братьев – красиво жить не запретишь (повторяюсь, чтобы выговориться и забыть).

Но какой смысл расстраиваться, тем более сегодня судьба этого дома была бы в подвешенном состоянии. Вообще, у человека, находящегося в заключении, почти всё, что связывает его с нормальной жизнью, находящейся за стенами подобных учреждений, пребывает в подвешенном состоянии, и если говорить о какой-то собственности, то ссылаясь только на баулы и дафлы, хранящиеся в каптёрке. Исходя из этого, по меркам лагеря, я совсем не беден, имея, кроме того, сотню фотографий, пару горшков с цветами, которые нежно оберегаю, и небольшую библиотечку.

Жизнь забита ежедневной суетой, ограниченной статьями и параграфами Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации (устаревшего до безобразия, где нет места даже такому понятию, как кипятильник) и работой, что можно разбавить разрешенными непродолжительными тренировками, и как сейчас, писаниной и прогулками.

Некоторый красочный аспект придают жёстко лимитируемые передачи и бандероли, иногда балующие вкусностями, чтение, которое особенно радует душу, и письма в неограниченном количестве, благодаря чему скрашивается, пусть и не то одиночество, к пониманию которого человек привык на свободе, – ведь здесь ты постоянно окружён людьми, – но одиночество, если можно так выразиться, непонимания, направления и душевного рвения.

Эта жизнь – вряд ли та, к которой нужно стремиться, но через которую можно прийти к желаемой, пусть хотя бы остатку от неё, и через большой промежуток времени.

Годы заключения даются человеку не для того, чтобы просто переосмыслить прошлое и сделать выводы, но чтобы приучить себя к чему-то новому, перестроив своё поведение и свою мораль под те, с которыми человек приходит в этот мир, а после, на протяжении всей своей жизни, усиленно меняет, доводя до тех причин, о которых многие, находясь под «охраной», сожалеют.

Здесь принято говорить о восстановлении системы ценностей – пусть так. Я же конкретизирую для себя – это скорее сохранение её внутри себя, прежде восстановленной и, теперь уже, обороняемой от напора возможных ошибок и воздействий со стороны субъектов, у которых система выстроена не в том порядке.

Правда, к сожалению, в нашем мире, часто то, о чем написано, выглядит совершенно по-иному в живую, а потому все о чем говорилось строчками выше, сегодня зависит в этих местах только от самого человека и может быть достигнуто лишь его усилиями.

Чтобы дать понять, о чём я хочу сказать и от чего нужно будет удерживаться после освобождения, находя иные выходы, приведу пример мотивации.

Представьте себе пса, мирно трескающего сахарную косточку, отстранённого от окружающего его мира и имеющего вид существа, которого всё устраивает. Будь вы ловцом и уничтожителем бродячих собак, то, даже по долгу службы, вам пришлось бы переступать через себя, чтобы уничтожить эту собаку. Если же вы простой гражданин, которому надоели «лепёшки» на асфальте, прилипающие к вашем башмакам, оставляемые беспризорными псами, то вполне достаточно было прогнать его и остаться довольным. Имей вы ружьё, в такой ситуации вряд ли рука поднялась бы на беззащитную тварь. Большинство же людей, глядя на жизнь этих созданий, скорее поделятся своей пищей из жалости и какой-то отдалённой, глубоко внутри себя спрятанной родственности живых существ.

А теперь представьте своего ребёнка, в тело которого вцепился тот же вислоухий, после того как ваш отпрыск решил, шутки ради, отобрать эту косточку, совершенно не понимая по наивности, к чему это может привести. Воспользуетесь ли вы ружьём? Что вы скажете или сделаете, вдруг обнаружившемуся хозяину, который, вдобавок ко всему, ещё обвинит вашего ребенка во всём случившемся, а вам, по вашей же слабости и растерянности, надаёт оплеух?

А всего в нескольких метрах висит совершенно официально оформленное оружие, к которому толкает справедливый гнев и обида? Лично я всегда удерживался и удержусь! Но что же я позволю себе сделать? Ведь случившееся оставлять так нельзя. Полиция? Но, узнав всю подноготную моей жизни и сравнивая ее с судьбой хозяина собаки, кому поверят больше?

Разумеется, в такой постановке вопроса и даже возможности её, кроме меня, винить больше некого, но конфликт как-то должен быть разрешён, и уж точно – мирным путём. Но таким образом, чтобы повторения подобного больше не было.

Героем приведённого примера было животное, имеющее только душу и врождённые рефлексы, последние и «сподвигли» существо на нападение.

Думаете, на людей нужно смотреть иначе из-за имеющихся у нас разума и, кроме врождённых, ещё и приобретённые рефлексы? Ничуть! Ответственность каждого из нас многократно выше, чем у этого «Шарика», именно из-за присутствия разума, чем мы и выше животных.

Только выше ли?!

Вектор, острием в сторону Таранцева

Если ничто из естественного не зло, то это значит, что зло возникает, когда мы сами извращаем свои способности.

Максим Исповедник

Ничто не выбивает человека из колеи так сильно, как чужой экспромт, я сам их обожаю и часто к ним прибегая, либо готовя его заранее, либо делая интуитивно.

Первый день, по очередному прилёту на Канары, перед этим общественным, уже упомянутым празднованием Нового Года, ознаменовался просьбой Олега встретиться с ним сразу после телефонного звонка в отель, где мы обосновались, прозвучавшего когда я ещё не успел распаковать вещи и принять душ.

Через 15 минут я уже стоял у входа в гостиницу, куда подкатил белый «Мерседес – Бенц», управляемый младшим из братьев, одетым во все белое, что, правда, не сливалось с цветом покраски транспортного средства, но лишь усиливало впечатление под лучами яркого солнца. По обыкновению, увидев с ним ещё одного человека, кажется, «Булочника» (Грибкова), я попросил последнего пересесть на переднее пассажирское сиденье, чтобы не оставлять никого позади себя. Но просьба моя осталась неуслышанной, а Пылёв движением руки пригласил меня занять место именно рядом с ним.

Подумав немного и всё взвесив, я всё же последовал приглашению, начиная жалеть о том, что приехал не один, да и вообще о том, что приехал. Ведь не хотел же ехать, упирался, но…

…Сел вполоборота, чтобы видеть обоих, вынул резную красивую палочку – яваре, которую вырезал сам на досуге, и крутил её между ладонями, будто массируя.

Дорога уходила вверх, где, я знал, скоро заканчивалась небольшой площадкой над глубоким обрывом. Вариантов было два: либо хотят показать, что мне их бояться надо, и есть ведь, есть чего, а далее, скорее всего, будет какое-то предложение, от которого отказаться невозможно, либо… в отель я больше не вернусь.

Много я ли успею сделать? Неизвестно. Глядя на 120 килограмм живого веса Грибкова, и всё в мышцах, думалось о возможном предстоящем. Скорее всего там на верху будет ещё пара человек, а потому если что-то предпринимать, то сейчас.

Но машина шла на большой скорости – предельной для горного серпантина, и пока я, выжидая, шутил и посмеивался остротам Олега, потихоньку освобождая тормозок на микроскопическом ножичке в пряжке ремня, времени оставалось всё меньше, но делать почему-то ничего не хотелось. Я решил подождать, несмотря на то, что понимал: если бы был какой-то план, то явно не оставлявший мне шансов. Но интуиция подсказывала: что-то было не так, и дальше разговоров дело не пойдёт. Белоснежная машина, явно оформленная честно, такая же светлая, а потому маркая одежда. То, что я садился под камерой отеля, наверное, не в счёт, а вот напряжённость больше чувствовалась у меня, нежели у обоих моих попутчиков.

В конце концов, я решил начать что-то предпринимать лишь в случае, если появится третий. У меня на сегодняшний день было одно преимущество, которого не было у подавляющего большинства – я стал не особенно ценить свою жизнь, точнее сказать, вообще ничего ценного в ней не видел, соответственно, думаю, и расстался бы с ней без особого сожаления. По крайней мере, это меня не пугало.

Третий человек не появился. Машина же, сделав разворот на пятачке смотровой площадки, остановилась, и наступила минутная тишина, по прошествии которой Олег принял явно неудобное для нападения положение, подогнув под себя ногу, и с улыбкой спросил: «Чё ты такой напряжённый?». «Привычная реакция на незнакомого человека», ответил я, имея в виду «Булочника», что не сразу понял обладатель белого костюма и напрягся сам.

После ещё одной паузы Вова вышел из машины, и началось то, из-за чего и был устроен этот спектакль. Было необходимо устранить Таранцева, что меня сильно удивило, – ведь Андрей постоянно встречался с президентом «Русского золота», и не было ни одного разговора, чтобы он его не упоминал «Петровича», причём делая постоянный акцент на дружественные личные отношения.

На этот период весь наш «профсоюз» и все активы в виде долей в фирмах, фирмочках, банках, адвокатских бюро и так далее плотно склеились с жизнедеятельностью «рыночного» монстра, он был основной статьёй дохода, причем постоянной, и такой поворот был не совсем понятен.

В конечном итоге всё это я счёл отсебятиной, не прошедшей критику старшего брата, и счел основной причиной столь навязчивого приглашения на празднование этого Нового Года.

Разумеется, при первой же встрече я ввёл в курс дела Андрея, и удивился его реакции, лениво соглашательской: «Ну, делай». Потом он назовёт это дело, именно так, как оно получилось, единственно нужным покушением из всех, о которых он помнил. А произведённый фурор от манеры исполнения превзошёл все ожидания, даже несмотря на то, что поставленная цель не была достигнута.

По всей видимости, по манере исполнения и его сложности, Таранцев понял, что его достанут в любом месте и с любой охраной, а якобы осечка – вовсе не случайна, но предупреждение.

Собственно, после того, как я понял, что произошло непоправимое, и выстрелы прозвучали в неустановленное время, пришлось объяснить Олегу, что мною было отдано предпочтение акции устрашения по сравнению с нерациональным убийством. Последний был в восторге от происшедшего, и нюансы его уже не волновали. Шумиха вокруг оригинальности устройства и его использования успокоила его гордыню, а объяснение показалось удачным и чуть ли не самим им подсказанным. Но это после, а сейчас я поднимался на лифте на свой этаж в отеле, и лишь радостная улыбка любимой женщины начала приводить меня в чувство…

Переодевшись, мы отправились пешком в один из двух излюбленных китайских ресторанчиков, где сразу на пороге встретились с четой банкира и адвокатом. Позже к нам присоединилась ещё одна пара бизнесменов-туристов. Жизнь начинала постепенно набирать обороты, на которые мы с Иришкой так надеялись в самолёте.

Все проблемы остались за бортом этого замечательного острова, хотя иголки, сделанного Олегом предложения, иногда заставляли волноваться разум.

1994 год

В один из приездов в Москву, из телефонных переговоров кого-то из «Измайловских», стало понятно, что «Аксён» сотоварищи посетят проходящие в Лужниках соревнования по единоборствам. До них оставалась пара дней, и я занялся тщательным осмотром прилегающих территорий и подбором места для «лежбища». Оптимальным оказался высокий склон на противоположном берегу Москвы-реки, место было идеально и по отходу, и по «работе» – тихое, безлюдное и никем не посещаемое, лишь невдалеке, метрах в ста, стоял небольшой храм. Проблема могла возникнуть из-за плохого освещения стоянок около спортивного комплекса – когда приходится «работать» с расстояния почти в 500 метров, уровень света играет важную роль.

Я довольствовался шестикратной оптикой с хорошей светопропускной способностью и с подсвечивающимся перекрестием. Винтовку выбрал «Heckler & Koch» G3. Прихватив с собой бинокль «Сваровски» – подарок «Культика», одевшись потеплее и захватив маскхалат собственного производства, отправился на заранее присмотренную и подготовленную позицию. Долго к ней подбирался, стараясь определить, с какого расстояния она различаема. В принципе, даже понимающий человек ничего не заподозрил бы, стоя в метре от неё.

Два человека, помогающих мне, были уже в спортивном комплексе, вся их помощь заключалась в определении местонахождения «цели», места парковки машины и времени выхода к ней.

Половина столбов с освещением не работала, и понять, кто есть кто, если выходила компания из нескольких молодых людей, было тяжело, поэтому рассчитывать приходилось лишь на вторичные признаки: рост, одежду, комплекцию, машину, поведение. На всякий случай я приготовил обезличенный мобильный телефон, чтобы позвонив и дождавшись ответа, понять, кто берёт трубку (один номер телефона «Аксена» я знал).

«Соратники» уже обнаружили Сергея, но место парковки было приблизительным, хотя и точно на набережной. Моё тело начинало затекать, гарнитура рации неудобно давила на шею, ощущалось напряжение из-за темноты, глаза чесались и слезились от промозглого ветра. К оптике постоянно приходилось прикладываться, страхуясь, проверяя каждого из часто выходящих на стоянку людей. Был бы день – ничего страшного. Рядом смердела сдохшая собака, но менять я ничего не стал.

В пищу «пошёл» второй «сникерс». Ничего не говорило о столь долгом времени сегодняшнего мероприятия, и я в этот раз явно не рассчитал, с утра выпив в сумме около литра жидкости, что вкупе с замёрзшими ногами, уже давало о себе знать. Губы пересохли и обветрились, не помогал ни крем, ни приложенная перчатка, начинало знобить, в общем, всё как всегда – мёрзлой морде и ветер навстречу.

Пару раз запрашивал связь, на всякий случай, узнавая, не изменилось ли что-то внутри. Появилось предчувствие какой-то неожиданности, и она не заставила себя ждать. Из выхода вывалило несколько человека «в коже», на мои вызовы по рации никто не отвечал, и я перестал это делать, поняв, что полагаться придётся только на себя. Под «ложечкой ёкнуло», заныло солнечное сплетение, чуть опускаясь, горячим жаром книзу. Не разбираясь, кто это, я почувствовал – он!

Удобно обхватил винтовку, видно было неплохо, но лица пока ещё оставались неразличимы – банально надёжный «Карл Цейс» отрабатывал свою немалую цену, и я ещё надеялся, при приближении людей к машинам, разглядеть точнее, кто есть кто. Они должны были пройти по небольшому пространству, освещаемому, похоже, единственным фонарём. Я водил стволом от одного к другому, наводя перекрестие на каждого из них: вся группа помещалась в полную луну, среди которой высоким ростом выделялось двое. Один из них – «Аксён».

Чем он так перешёл дорогу? В подобной ситуации о важности таких вопросов думать не стоит – всё должно быть определено заранее, к тому же, тогда ещё живой «Культик» торопил и торопил, и сегодня была возможность прекратить эту дикую гонку.

Ещё раз вызвал по очереди обоих «соратников», но рации молчали. Вышедшие из комплекса уже подходили к машинам, времени оставались секунды, но я был явно не готов выбирать. Оставался телефон, но то ли связь барахлила, то ли это не входило в планы Провидения. Мне даже показалось, что я слышал звонок, но, похоже, поздно.

Вдруг тот, что стоял у «Grand Cherokee», полез в карман, явно собираясь ответить на вызов до посадки в салон. Вот уже и перекрестье на месте, и дыхание в порядке. Сняв с предохранителя и поглаживая спусковой крючок, я так и не решился стрелять наобум из-за моргающего – то потухающего, то загорающегося – света уличного освещения, да и, честно говоря, лицо я так и не разобрал. Стрелять нельзя, … звонок закончился.

Парни быстро попрыгали в машины, будто погасшее освещение было сигналом опасности, что собственно говоря так и было.

Вторые номера сегодня подвели, что имело грандиозные последствия после. Сегодня о них мы уже знаем, начиная с гибели Ананьевского…

Я ругался на себя, ругал балбесов, почему-то выключивших рации, но от души что-то отлегло, злоба прошла – видно, в глубине души всё-таки что-то радовалось оставшейся чужой жизни. Да и кто я такой, чтобы отбирать её? Собравшись и загружаясь через полчаса в машину, стоявшую примерно в километре, я ощутил прилив хорошего настроения и лишь пожурил своих подчинённых, воспользовавшихся перерывом между выступлениями не по назначению и понадеявшихся друг на друга. Всё же рассчитывать нужно всегда на себя. Но раз так вышло, значит так и должно было быть.

Братья Пылёвы

«Один, глядя в лужу, видит в ней грязь, другой – звёзды».

И. Кант

Олег

После прихода к власти, нас станут считать чудовищами, на что нам, конечно, наплевать.

Мордехай Леви

Какими были отношения между двумя Пылёвыми, это, видимо, останется тайной, ибо и сам человек их рассматривает со своей точки зрения, сам же, по-своему, их объясняя и оправдывая. Мы лишь в состоянии только приподнять завесу, оголив то, что было и так на поверхности.

Окружающие тебя друзья скажут и о тебе самом, и за тебя.

Олег собирал «камни» мощные, готовые на всё, предпочитая интеллекты ниже своего, зачастую ошибаясь, но, не обращая на это внимание, так или иначе заставляя подчиняться не за совесть, а за страх. Кнут здесь играл роль основную и подавляющую, а не сдерживающую, пряник же был мелковат, а часто вообще чёрствый.

Каждое движение, взгляд, указание говорили об уверенности, что неподчинение будет иметь последствия, а приказы будут в любом случае выполнены. Разумеется, таким он стал не сразу, и ещё при живом Григории ненавидел всё то, чем напитался позже сам.

Попытки выглядеть аристократом, в том числе и за счёт преклонения окружающих и кучи тратящихся денег, не могли заместить не хватающего с рождения воспитания, не совсем соответствующих лидеру черт характера, хотя харизматичность и присутствовала. Всё им деланное имело вид средней руки срежиссированного спектакля.

Можно сколько угодно за день менять носки, одевая новые и просто выбрасывая старые, как угодно муштровать кортеж, тебя сопровождающий, требовать, чтобы называли Олегом Александровичем, иметь постоянно обновляемый гардероб, носить сделанные по заказу часы и украшения, с предпочтением Rolex и Cartier, и при этом оставаться всё той же шпаной, какой он был в середине 80-х, когда получил первый срок за избиение дружинника, только под необоснованно дорогой оболочкой.

«Обслуживающего персонала» было предостаточно, и каждый проверен и запятнан кровью, достаточно назвать «Булочника», «Мясного», Рому «Москва», и «Кондрата», у которых на четверых – несколько десятков трупов, доказанных в суде. Характерная черта этой близости к «Солнцу» – частая гибель приближающихся «Икаров», и маленький процент всё же оставшихся в живых, старающихся быть в тени «Дедалов». Вот только родства между ними, в отличие от мифологических, никакого, хотя совру, если не напомню, что всё-таки два сына, на крестинах которых он стал их крёстным отцом, всё же дожидаются его молитв за упокой их душ.

Авторитарный характер, не терпящий ни поправок, ни разъяснений причин, ни, тем более, критики, жажда власти, и власти необычной – не только над людьми, но и их жизнями. В том числе, где при прочтении проскрипций, написанных им, запятая в «казнить нельзя помиловать» почти всегда ставилась после первого слова, что, как ни странно, только помогало управлять людьми. Но, как известно, тирания, держащаяся на штыках и репрессиях, всё же когда-нибудь рухнет, что и констатировал в свое время Наполеон Бонапарт в шутливой форме, а он уж точно знал, о чем говорил: «Штыком можно сделать многое, но на нём нельзя сидеть».

Олег Пылев (третий слева) с другом Андреем на своем дне рождения. Начало власти братьев

Единственное, что он не учитывал, – одно из главных правил разведчика, гласящее: «Не пытайся вербовать человека с более высоким интеллектом, чем обладаешь сам», скорее всего, он тебя переиграет. Но неправильно поставленная самооценка зашкаливала все мыслимые границы, давала неправильный старт, что делало тактику ущербной, а стратегию – провальной. Это приводило к частому краху многочисленных операций, начинавшихся, как правило, с обработки людей, которые должны были стать шурупиками, винтиками, шайбочками, осями и так далее в задуманном им механизме, в котором ему было понятно лишь предназначение, но не работа механики, потому и были сбои, из-за этого и гибли так называемые «курочки, несущие золотые яйца», и выбирались проекты с моментальной наживой, в противовес длительным и далеко идущим планам с медленно, но верно набирающими обороты бизнесами и прибылями.

Постепенно люди становились послушными, кто – от внимания, проявленного в начале общения, кто – от щедрости, сначала показавшейся таковой и постепенно сходившей на нет, а кто – от кажущегося величия, к которому можно было быть близко: гордыня человеческая на всё падка.

Сначала товарищи, потом слуги, после рабы. Но кто был рабом больше, и рабом чего? Мудрость гласит: «Всякий, пребывающий в грехе, есть раб греха» (Евангелие II – 35).

Представьте себе молодых амбициозных парней, крепких и почти на всё, кроме убийства, готовых, они желают покорить мир и стать его хозяевами. В виде трамплина эти пассионарии выбирают Олега и губят свои гены для потомства – все подобные им на протяжении всей истории человечества подчинялись чужим амбициям под воздействием своих, веря и в свою звезду, но покоряясь чужой власти. Совершая именно убийство себя, но всё равно считая мир покорённым, а себя – над ним властными, уверяясь в этом, как минимум, взглядами, испугом и уважением, как им кажется, остального, более слабого, большинства.

Запнуться такой может о равного себе – такого же раба и такого же «хозяина». Они хищники снаружи, и хищниками же умирают, зачастую добиваемые своими же.

Мужчины – хищники, но далеко не все. Под стволом пистолета, на допросе у следователя, перед лицом медленной, но верно одолевающей опасности происходит преображение волка, боящегося поднять взгляд на то, чем они казались себе сами.

Так что ты видишь в зеркале, глядя на своё отражение? Каждый из нас в глубине души знает, кто он и какой он. Но стоит поверить обману о себе самом, возвеличить себя в своих глазах и стечением обстоятельств вырасти в авторитете перед другими – и вот уже рождён сверхчеловек, совсем забывший, что стал таковым, возможно, с чьей-то помощью.

Впервые вступившему на путь скользкого криминала, далеко не всегда понятно, что он делает.

Подавляющему большинству из живущих в этом мире приходилось лгать, и прежде всего – себе (здесь я часто говорю об этом – ибо это и есть то, с чего начинается рабство гордыни, а значит и предтеча всех бед). Такая ложь становится привычкой, и даже человек, поставивший во главу угла принцип «правда и только правда», может лгать незаметно для самого себя, просто не зная: то, что воспринимается им как истина, на деле – подделка!

Софистика не выдумана во времена Сократа и Ксенофонта, удачно и выгодно преподаваемая при Платоне и Аристотеле, – это одна из личин каждого из нас, порождающая множество. Их может быть несколько: перед друзьями, женой, другие мы и перед самим собой, а настоящие – лишь перед Создателем. Но как часто мы видим гораздо большее множество, и счастлив тот, кто сможет быть самим собой, в единственном лице. Но такое счастье тяжелее любого креста когда либо носимого человеком, захочет ли кто-либо из нас взвалить его, ничего за это здесь не имея?!

На аллее несбывшихся надежд – могила Гусятинского

Если каждую из личин угадать и хоть чуть польстить ей, можно легко научиться управлять человеком – говори ему только то, что он хочет слышать, или дай ему спасти себя хотя бы на вечер, и перед тобой откроется то, что может пленить навсегда. Достаточно одной слабости, не вовремя проявленной, и сильного и выдающегося можно подцепить и сыграть «на слабо».

Были те, которые не могли быть просто рядом со «светилом», но требовали всем своим естеством большего. В них тоже нуждались, потому что вести большое «стадо» постоянно голодных хищников, и опасно и пагубно, но делать это проще, если среди них есть свои вожаки. Остаётся только устроить их зависимость от себя и убедить в опасности, в случае отсутствия собственной персоны, страхуя посягательство на свой «трон». Их было меньше, но, по странному стечению обстоятельств, они были сильнее сидящих наверху, и по тому же странному стечению обстоятельств, они обладали ещё одним качеством – преданностью.

По логике вещей, на место Гриши пришли более выдающиеся, которые должны были заместиться ещё лучшими. Так и произошло бы, как бывало, когда гибли предшествующие, но судьба лучше знает, что делать.

Время шло, многое менялось, спираль времени для нас закручивалась внутрь, чтобы позже раскрутиться вовне. Олег, видя, что не только он, но и окружающие, поверили в него, достиг состояния, о котором я прочитал позже у Силуана Афонского – о влияние гордыни на рассудок: «Я исследовал всё, и нигде не нашёл большего себе, следовательно я – Бог». Если не ошибаюсь, это девиз одной из ранних школ философии в Элладе.

Отдадим должное способностям Пылёва младшего: интуитивно чаще делая правильный выбор на сегодняшний день, чем решая проблемы и находя выходы, обеспечивался лишь только сегодняшний день. Тем самым день завтрашний всё больше и больше представлял собой чёрную дыру, засасывая всё окружение, включая не только ребят, но и их родственников.

В начале 90-х я помню его, как казалось тогда, неплохим человеком, хотя мои наблюдения были поверхностны, прежде всего – из-за единичных встреч, при которых личных бесед, разумеется, почти не велось. Был ли он действительно таким или изменился, почувствовав вкус денег и власти, а позже прибавив к этому и страх их потери, ответить сейчас я не могу.

Андрей

Дураков подчини и эксплуатируй, умных и сильных старайся сделать своими союзниками, но помни, что те и другие, должны быть твоими орудиями, если ты в самом деле умнее их, будь всегда с хищниками, а не с их жертвами, презирай неудачников, поклоняйся успеху.

Князь Талейран

Андрей Пылёв, старший из братьев, – если и не полная противоположность младшему, то во многом отличная личность, и личность сильная. Но если в Олеге выражены качества ведущего, причём безоглядно и слепо, то у старшего – скорее ведомого, но думающего и осторожного. Ему не нужны поклонения со стороны, хотя и их было достаточно, но, в случае чего, он мог находиться и в одиночестве от соратников. Правда, со временем он перестал обслуживать свои потребности сам и, в конце концов, даже забыл, как заваривать чай, отдав всё это в руки супруги, иногда беспомощно ожидая, когда сварят кашу и подадут ложку, так как даже не знал, где они хранятся. Впрочем, для современного мужчины это причуда, встречающаяся достаточно часто.

В теплых краях (Неизвестный, Ося, Ананьевский, Шарапов, А. Пылев, Гусятинский)

С юношеских лет думая о карьере отнюдь не криминальной, а в силовых ведомствах, он имел мечту о службе в КГБ и, как трамплин, выбрал срочную службу в пограничных войсках, где был выделен командованием и отмечен за неоднократную поимку нарушителей границы.

Всё складывалось неплохо, поданные документы на поступление в Высшую школу приняли, но вдруг арестованный и осуждённый братец «запятнал» биографию, и с мечтой пришлось расстаться. Пустое место заполнила профессия мясника, работа столь же трудная, как и выгодная, приносящая неплохой доход и обширные возможности, которым пользовался и Олег, уже освободившийся на тот период, забирая излишек мяса в «крышуемый» им ресторанчик. Потихоньку сложился коллектив, к которому со временем примкнул и Андрей. Как это произошло, для меня и по сей день тайна. Команда эта выковала из своих членов будущих «главшпанов», успешно позже соперничающих друг с другом, многие – вплоть до гробовой доски. И на сегодняшний день братья – чуть ли не единственные, кто остался жив из того сплочённого содружества, весело разъезжавшего по предместьям «Медведково» и «Бибирево» на стареньком «Москвиче» – «каблучке», перед подъездом которого закрывались палатки и разбегались торговцы. Ну, а кто не спрятался, тот сам виноват.

Машкерад главшпанов. Слева направо: «Ося», «Гриня», «Малой». Кстати, о последнем – непонятно почему журналисты окрестили его «карлик», визуально видно, что Андрей ростом выше среднего

Характер сильный, но податливый, а разум совсем не кровожадный, избегающий лишнего кровопролития, но всё же признающий его необходимость в некоторых случаях. Как мне кажется, жизнь в отрыве от родины (если мне не изменяет память, с 1995 года) создала несколько ошибочное представление о состоянии дел в России, чем умело пользовались и Олег, и Таранцев, и даже «Ося», сподвигая его на всякого рода некорректные решения. Со временем он стал считать себя бизнесменом, причём удачливым и состоявшимся, хотя, думаю, что понимал: бизнес этот держится на крови и страхе, а не на его талантах. Последнее, пожалуй, можно назвать лёгкой манией, как и его убеждённость в том, что перед законом он чист, и именно поэтому не хотел переходить под закат своей «карьеры» на нелегальное положение, в шутку оправдываясь, что без семьи умрёт с голоду, нуждаясь в обслуживании.

Личное отсутствие плодило часто ложные и преувеличенные доклады и несанкционированные действия тех, кто раньше вздрагивал от одновременного посещения двух родственников. Причина же была в элементарной некомпетентности босса и чрезмерной, вынужденной доверчивости.

Я не был ни разу свидетелем решений, принятых троицей: «Ося», Андрей и Олег, да и троица вряд ли была. Лишь слышал и получал их последствия в виде указаний, просьб и общих повествований. Не могу так же сказать, что все трое были в курсе всех планов, хотя, возможно, и общих. Почему возможно? Потому, что у каждого на эти планы были свои виды, и уж точно планы Олега и Андрея с «Осиными» могли разниться и разнились.

Общность, союзность и совместная заинтересованность только на словах могут быть равны. Что точно соблюдалось – это ранее оговоренные доли, хотя и здесь иногда возникали некоторые изменения, скажем, из-за затрат, амортизации, изменения себестоимости, количества учредителей, разумеется, всевозможных непредсказуемых катаклизмов, что бывало – от дефолта, до гибели одного из участников, или якобы из-за этого. Суммы падали, а объяснения в их уменьшении, по всей видимости, находили своё удовлетворение.

Могила Оси возможно ставшая бы для него лучшим выходом…

Полагаю, что со временем отношения между «Осей» и братьями не распределились по ответственности каждого из них за свой сектор, как принято у нас: Андрей – за финансы и связи, Олег – за всякого рода «военные действия», – так как у Буторина была своя, достаточно развитая инфраструктура, самодостаточная и способная решать любые задачи. В этом смысле организованного сообщества, предъявленного нам на суде, в виде статьи 210 УК РФ, я не вижу. Но, в связи с принятыми предложениями инвестиций в общие проекты, возникали и общие интересы, так же, как пользовались связями, которых недоставало у себя, услужливо предоставленными «партнёрами». Так же «у партнёров» пользовались и услугами всякого рода не конфиденциального плана, в случаях, когда это было удобнее. Всё бы ничего, и даже звучит приятно и презентабельно, если бы не привычка решать некоторые проблемные вещи с помощью, ну совсем уже, неприемлемых для закона методов.

В свете сказанного, думаю, что общение между «Осей» и Андреем проходило гораздо чаще, но касалось, в основном, деловых тем. Зная последнего, убеждён: Пылёв старался всеми силами обходить острые силовые вопросы, ссылаясь на Олега и, скорее всего, достигнув соглашения, в случае необходимости, предлагал сводить начальствующих более низкими звеньями, скажем: «Пусть Вася позвонит Пете, и пусть нюансы обговаривают сами». Тем самым вроде бы самоустраняясь и не совсем находясь в курсе происходящего, тем более что курировать эти вопросы взялся с нашей стороны Олег, поэтому всё автоматически перетекало после подобной фразы и созвона Васи и Пети под контроль младшего Пылёва.

Но всё же в некоторых случаях, понимая необходимость принятия экстраординарных мер, Андрей выносил проблему на общее обсуждение, преподнося это как необходимость принять решение, заведомо понимая, какое решение будет принято.

С другой стороны, ему не оставалось ничего иного, ввиду невозможности предпринять иное по простой причине недоразвитости нашего «профсоюза» и «недоделанности» его как финансовой структуры, а так же из-за низкого уровня людей, пытавшихся им руководить. Я не говорю здесь о профессионалах в банковской или юридической и финансовой сферах, а о тех, кто пытался себя поставить на одну доску с ними. Нужно понимать, что именно они, в том числе и частично включая «Русское золото», пытались определить и подтолкнуть дело в нужном, как им казалось, направлении, думаю, не особенно прислушиваясь к тем или иным предложениям, так как при осуществлении этих предложенных мероприятий, вложения этих финансовых средств и схем, они: а) вряд ли могли их понять, б) вряд ли могли проконтролировать предлагаемое.

Итак, Андрей был сдерживающим фактором, и кто знает, скольким пришлось бы ещё расстаться с жизнями, если б не его взвешенный подход, хотя и он под напором иногда давал сбои. Но к тому времени я был уже совсем другим человеком и совсем в другой ситуации, а после предложения «убрать» главного опера и человека, возглавляющего следственную группу, ведущую дело нашего «профсоюза», почти перестал с ним общаться, хотя, не скрою, кое-что предпринимал и через некоторое время знал, как выглядят эти господа, и где их можно найти – понятно, ради своей же безопасности. Как-то их нетерпение встретиться со мной не вызывало ответного желания у меня.

Заметим, что старший Пылёв, если бы и осмелился задуматься об убийстве людей, возглавляющих оперативные и следственные действия, то вряд ли решился бы что-нибудь принять сам из-за понимания, что это в конечном итоге, как минимум, ни к чему не приведет, – появятся новые люди, и не факт, что худшие, а главное – с большим желанием найти и, теперь уже, отомстить за своих.

Но факт оставался фактом, хоть я и получил указание из его уст и направление вектора, где искать, но исходило оно, думаю, не от него, а от Буторина, который вряд ли питал иллюзии в отношении себя после задержания и всеми возможными методами пытался его избежать хотя бы сегодня, не задумываясь о завтрашнем дне.

Злейшие друзья (А. Пылев и Усатый)

По всей видимости, подобными мыслями обуславливается его поведение и во время экстрадиции ровно на полгода, произошедшей в самом начале века. Поведение его в отношении следственной группы было дерзким и предостерегающим, видимо, подкреплённое уверенностью моей и, возможно, еще чьей-то «работы» в этом направлении. Во всяком случае, вероятно, имея в виду его настоящую экстрадицию на Родину, которая тогда казалась невероятной, у него часто вырывались вместо ответов фразы: «Вы до того времени ещё доживите…».

Каким тогда ему казалось грядущее, мы можем только предполагать.

Желание Андрея ничего не менять внутри инфраструктуры и привело к краху. А произошедшее в конце-концов, задержание братьев уменьшало и мои шансы. Хотя всё, что нужно было сделать мне – оставить семью. Но это было всем, что у меня имелось, и я решил пожить как человек, сколько будет отмерено. В отличие от братьев, у меня было совершенно чёткое понимание долгов перед законом, которые могли, с большой долей вероятности, привести к распылению всех надежд, да и самой жизни, ведь подавляющее большинство статей Уголовного кодекса, которые могли ко мне применяться, статьи «расстрельные». Наверное, я был единственный, не строящий иллюзий и готовый ко всему, «чахнущий», как «Кащей» над златом, над своей семейной идиллией, понимая её возможную временность. Правда, имелась ещё одна уверенность, которая позволяла быть более менее спокойным, – я был уверен, что, скорее всего, не переживу задержания и получу пулю во время его проведения. Да и привитая с детства привычка не отказываться от принятого решения тоже сыграла свою роль. Но были и кое-какие мысли, иногда находившие подтверждение у куратора – «покупателя».

Так что причины оставаться в семьях и у Андрея, и у меня были, хотя и несколько разные, что не особенно повлияло на дальнейшие события и срок.

Моё отношение к старшему Пылёву было, скорее, уважительное – возможно, и из-за умения обустроить свою жизнь, и за чисто человеческие характеристики. При встрече он был всегда расположен к собеседнику, уважительно относясь к нему и не позволяя себе унизительных выпадов и, тем более, оскорблений. В его доме царили тишина и спокойствие, охраняемые заботливой хозяйкой, которой он, казалось, подчинялся беспрекословно, хотя, думаю, это было всего лишь одним из правил. От него не исходило никакой видимой опасности, с ним я знал, где и кого остерегаться, будучи козырем его и его брата, благодаря чему и мог позволить себе несколько больше других.

Никогда я не смог бы убедить Олега в отсутствии опасности, исходящей от моей гражданской супруги, в те дни, когда насильно увёз её на Канарские острова. И если бы не Андрей со своей разумностью, быть бы кровопролитию. Хотя, возможно, это был обыкновенный рационализм, замешанный на здравом смысле. Но все же проблема улеглась именно благодаря ему.

Есть, правда, ещё одно предположение. Думаю, что, скорее всего, здесь не могло обойтись без диалога между братьями. Чётко понимая, что эта женщина не просто увлечение, а роковое вклинение в мою жизнь, а значит – слабое место, на которое можно нажать в нужный момент, – напрашивался вывод: такая слабость не только выгодна, но и нужна им. Мне же это оставляло ещё меньшее место для маневра, представляя узкий перешеек, да и то в виде лезвия.

Андрей обладал умением убеждать и доказывать аргументировано, а, не пуская в ход ссылки на силу и безысходность, как брат. Приятный, начитанный собеседник, с некоторыми нотками сожаления в разговорах о прошлом, об упущенной в юности возможности пойти другим путём. Такое же, как и у меня, да и, наверное, как и у многих из криминала, в некотором роде патриотическое переживание о судьбах России, помноженное на неплохое знание истории, со здоровым национализмом – кстати, нормальным и неотъемлемым чувством любой нации, которое вот уже 150 лет цинично хается всеми, кем угодно, если относится к нации русских. При всём притом не надо путать его с нацизмом или шовинизмом. У любого нормального человека национализм в крови, таковым являюсь и я, что ни разу в жизни еще не помешало, ни только мне, но и окружающим.

Подарки от Андрея, причём всем без исключения, носили характер «от всей души», и никогда «потому что девать некуда».

Очень хорошо относился и буквально содержал своих ребят, 4–5 человек, постоянно бывших с ним и его семьёй. И, может быть, в характеристике его как обычного человека, без учёта специфики его деятельности, был только единственный минус, правда, минусом в наше время не считающимся – признание первенства в своём существовании комфорта превыше всего остального.

Очередное отступление о главном

…Расположившись в номере отеля, в этот раз в гордом одиночестве – поездка быстрая и деловая, – зачем-то понадобился шефу.

В одиночестве всегда есть о чём подумать, порассуждать с самим собой, проанализировать состояние души, дел, поразмышлять о перспективах, спокойно, с расстановкой, подумать о близких, любимых тобой людях.

Встреча с Андреем, ради которой я сюда приехал, должна была состояться вечером, времени навалом, а душа просила свежего воздуха, открытого пространства и природы…

…Все пляжи в Испании принадлежат государству, и поэтому прибрежная полоса не перегорожена заборами и доступна каждому. Приезжая сюда по утрам, я наслаждался бегом по песку вдоль кромки моря, пробегая по 8–10 километров, овеваемый свежим утренним ветром. Бежалось всегда легко, даже, несмотря на сыпучую дорожку. Отдалённое по наслаждению ощущение появлялось и от пробежек по грунтовой дороге к усадьбе, проходящей по пересечённой местности в Калужской области. Здесь и там – полная пустота, при преодолении которой казалось, что любое живое существо здесь лишнее. Появление его нарушало идиллию, но если это был такой же бегун, то поравнявшись с ним или с ней, я видел в глазах, казалось, такое же чувство. Невольно отметив одинаковость выражений, мы улыбались и кивали головами в знак солидарности, посылая приветствие каждый на своём родном языке.

На сей раз вентилировать лёгкие не хотелось, да и уже стояла полуденная жара, так что одев льняные брюки и рубашку, и нагрузив переносицу очками от солнца в серебряной оправе, которые мне очень нравились (кстати, подаренными Андреем после моего возвращения из Киева), я спустился вниз и отправился в сторону, куда сами несли ноги.

Мокасины то и дело наполнялись песком, в конце-концов я снял их, и то обжигал пятки о раскалённый песок, то остужал их в пенящейся затухающей волне. Брюки намокли, как и почему-то длинные до плеч волосы, но это было даже приятно.

Идти предстояло около десяти километров, но сейчас мне хотелось побыть в одиночестве, без суеты, просто побродить, потому и отель я попросил снять ровно посередине между Поэрто Банусом и старой Марбельей, чтобы пять дней быть предоставленным самому себе, шляясь, где захочу.

Чем дальше шёл, тем больше хотелось не дойти, а застрять где-нибудь посередине – до того здесь было хорошо. Еще через километр я нашёл то, что подсознательно искал – живописную корягу, вылизанную морем, ветром и временем, похожую чем-то на улитку, только без «домика», вместо которого я и расположился полулёжа.

Редкие облака пробегали по небу, прибой убаюкивал, жар солнца как-то не ощущался, но грел, а ласковый ветерок обладал чудесной мягкостью и нежностью. У этого места не было символического названия «крыша мира», которое я дал от себя трём местам в разных точках планеты, о которых писал раньше, но было что-то, что разбудило все мои переживания, душа раскрылась и заныла. Казалось, что под текущие мысли я пробуду здесь вечность, но всё, о чём дано мне было размышлять, говорило о моей мизерности, как об одной из песчинок, швыряемой в громады бесконечного мира.

Снова и снова загребая ладонью чистейший песок и высыпая его, чтобы обратно повторить тот же процесс, я всё больше и больше ощущал свою слабость, сравнивая себя с этими мельчайшими гранулами, и успокаивал, что и каждая из них, падая под воздействием притяжения, занимает своё место среди себе подобных, в основном находясь в относительном спокойствии, и если движется, то независимо от своих желаний, подхваченная либо ветром, либо водой, либо моей рукой, в конце-концов.

Когда-то она была частичкой камня или скалы, когда-нибудь, может, станет стеклом, заняв место, среди миллиардов себе подобных, в витраже какого-нибудь храма, но, в конце концов, обратится в пыль и безызвестность – в этом мире нет ничего вечного, кроме этого Мира.

Я ощущал своё одиночество, нет, не здесь, а вообще. Прежде всего от того, что, даже окружённый людьми, никогда не буду понят – такой мистер «Х» из оперетты Имре Кальмана, скрывавший не столько внешность, сколько своё прошлое. Но его былое было не столь омрачено, сколько моё, мало того, оно не сильно отличалось от его же настоящего, и не с подобными моим перспективами.

Я бесполезно вновь и вновь искал выход и постоянно натыкался лишь на два: бросить всё, объявив об этом братьям, или исчезнуть. Но, по разным причинам, не получалось ни то, ни другое – я уже несколько лет как пропал для родных и близких, лишь одна душа была рядом, измаявшаяся в чувстве ко мне и непонимании ситуации. Рассказать ей, объяснить? А что это изменит, кроме как прибавит неподъемный груз, которого, она, скорее всего, не выдержит? Да и было какое-то чувство, уже давно преследующее меня, что вот-вот, скоро всё закончится, и давно обещанное ей сбудется…

И ведь сбылось, но ненадолго… Но ведь сбылось, и было как в сказке, хоть и мхом уже поросло, оставив лишь обиду и разочарование.

Можно было предложить ей покинуть Россию, исчезнув от всех, но мог ли я заставить её бросить работу, которую она полюбила и в которую вросла всей душой? Принудить оставить родственников и знакомых, пока ещё не понятно ради чего, я не мог. Да и с какой стати?

Второй вариант – бросить всё и уйти одному, не важно, куда. Самый подходящий вариант – «французский легион». Жёсткое место, но ведь и я не пушинка, ещё не то видел. К тому же начальные шаги уже делал и имел на руках приглашение на собеседование – с помощью одного знакомого, уже отслужившего там по контракту и подсказавшего, как и что нужно сделать.

Можно, конечно, остаться в «бригаде», но порвать отношения со всеми – и с новыми знакомыми, и с Ириной, хотя к этому я был не готов, говорить просто, а делать… невозможно.

В кого я превращусь, став одиночкой? В жёсткого, не задумывающегося зверя, в конце концов мыслящего только о себе и своей пользе? Чем это закончится? В единственном преимуществе – скрытности и неизвестности – существует много подводных камней. Сможет ли их преодолеть психология, подкреплённая только расшатанными нервами? Какие ценности будут поставлены в первую очередь, и будут ли они вообще? Или единственной ценностью будет признана смерть не от чьей-то руки, а от старости или болезни, в одиночестве, в беспамятстве и в ненужности. Кажется, ради этого жить не стоит.

Я уже был недалеко от подобного несколько лет назад, когда «балом» правил Григорий. Уже начал переставать по настоящему осознавать окружающий мир, а жестокую реальность на «расстоянии вытянутой руки» воспринимать как норму.

Выезд на природу в одиночку, для отработки стрельбы или пристрелки оружия выглядел как праздник, а редкий футбол с друзьями детства – как что-то мистическое и сказочное. Встреча с женщиной тогда вообще выбивала из колеи и, прежде всего, тем, что тянула неумолимо из ямы к свету. Душа упиралась всем мыслимым, не желая расставаться, а, расставшись, требовала возвращения, отвлекая от всего, в чём нужна была концентрация, и отчего зависела жизнь и моя, в её сохранении, и чужая, в её уничтожении.

Молодой, здоровый и крепкий организм, требующий необходимого ему, опираясь разумом на общепринятые догмы, умолял о чём-то сердечном, тёплом и очень нужном.

Желая получить ответ, когда всё, что сдерживало меня от этого светлого мира – грязное, порочное и совершенно не соответствующее душе, во мне обитающей, во что погружала действительность, либо получит объяснение с соответствующими доводами, либо, что лучше всего, закончится раз и навсегда!

Увещевания гордости, что я смогу больше, чем подавляющее большинство людей и, прежде всего, в усилиях над собой, казались глупы, но по-прежнему необходимы.

Если б было сейчас огромное зеркало, спустившееся с небес, то я мог бы увидеть в его отражении себя, как необходимую глупость, от которой нет возможности отказаться. Нечего сказать – близок к воплощению мечты!

Я вспомнил фильм «Леон» – кино об одиноком и, в принципе, неплохом человеке, долго жившем в своём мирке, но часто выходящим из него, для того чтобы сделать свою «работу», а, вернувшись, обрести вновь «уют» одиночества. Боролся ли он или просто не смог устоять от ослепившего его лучика света, ворвавшегося в его душу? Слабость или сила заставили его сделать выбор, жажда вырваться из болота или боязнь в нём остаться? В любом случае, первый взгляд в глаза несчастного ребёнка был началом его смерти, а возможно – Анабасиса к покаянию.

У каждого он свой, у него – не только в победе над собой и над злом, гораздо большим, с которым они оба столкнулись. Его выбор выбивает слезу и заставляет задуматься растроганного зрителя над чем-то, глубоко спрятанным в душе, возможно, над своим восхождением.

Глядя эту картину, а точнее – на исполнение роли киллера, кажется, что главный герой – девственник душой, но одетый в грязную одежду. Но изменись жизнь всего на чуть-чуть, и он стал бы великолепным отцом, возможно, мужем, и даже чистым, по-детски наивным человеком.

Нетрудно угадать, глазами кого смотрел я этот фильм, нетрудно понять, с чьей судьбой сравнивал стезю Леона. Но творчество многим отличается от настоящей жизни, хотя бы последствиями…

…Время шло к вечеру, до места встречи оставалось пройти не больше километра, но расставаться с приветливым радушным местом на берегу моря и старой живописной корягой, где раскрылись, так глубоко мерцающие в душе мысли и чувства, не хотелось. В такие минуты спрашиваешь сам себя: «На что же я всё-таки имею право? Что я могу себе позволить и что должен запретить?». Короче, возникает банальный вопрос: что делать? По школьной программе, мы помним, как на это ответил из Петропавловский крепости Чернышевский, но ни сама суть, ни сны Веры Павловны не привели, даже близко, к ответу. Memento mori – помни, что умрёшь…

Не совсем корректно, возможно, сравнивать себя с другими персонажами из чего угодно или просто приводить примеры их жизни, пусть даже выдуманной, но если я и обращаюсь к подобному, то не вообще, а лишь к небольшому отрезку, а не целому, и пытаюсь совместить то чужое со своим, опять таки, имея в виду маленькую часть пути и моё состояние именно на этот период жизни. Делаю это, будучи совершенно уверен в том, что делать какие-то выводы или составлять какое-то мнение можно лишь исходя из целого, а не вырванного из контекста, будь то книга, кинофильм или отдельно взятая судьба человека, учитывая его окружение, состояние государственности и эпохи.

О смерти

Самое определённое в жизни – смерть, самое неопределённое – её час.

Римское высказывание

Жизнь, так или иначе, постоянно связана со смертью, может, у человека в меньшей степени, чем у животных, хотя бы из-за существования законов, которые ограждают возможности сильных и защищают слабых. Но, в то же время, разум наш делает всё, чтобы смерть приближалась, мало того, мы понимаем (хотя можем и не принимать) и переживаем многое, связанное с чужой кончиной, а также со своей, которая когда-нибудь обязательно наступит.

Не думая о своём дне смерти, будто его и не будет, мы часто мыслим о чужом, боясь потерять кого-то или, наоборот, возмущаясь в сердцах: «Да как же таких людей земля носит?!» (скажем обо мне – человеке, написавшем эту книгу, а до этого совершившим все, что в ней описано)

Я достаточно много читал и слышал, что люди, узнающие, скажем, от медиков о своей близкой кончине, преодолев в себе отчаяние, наконец-то понимали предназначение человека, порой считая последние прожитые дни лучше и полезнее всей предыдущей жизни. Но это редко дарованная возможность.

Я близко знаком с «ней» – такой возможностью, и очень часто думал об этом явлении. Попав в заключение и понимая, что жизнь, в общем-то, закончена (поначалу казалось именно так, хотя надежда, откуда-то укрепляемая, явно говорила об обратном), увлёкся собиранием афоризмов, всяких историй, выражений, предсмертных слов и повествований о переходе из нынешнего временного состояния в вечное. Все они касались одного – смерти. Это наложилось на постоянную привычку убеждать себя, ещё с воли, в близкой кончине, а потом оказалось, что такая привычка удивительным образом сопрягается с православным вероучением, где смерть – это переход от веры в очевидность.

Думая над её обликом, я осознал, что коса – вовсе не инструмент насильного прекращения земного существования, но отделение души от тела (это лишь частично моя мысль, подтвержденная прочитанным и прожитым), ибо после смерти физической бессмертное от праха должно быть отделено. Согласитесь, успокаивающая точка зрения.

Лик её, невидимый под капюшоном, не столь страшен, сколь унижен пониманием своей будущей побеждённости, хоть и с осознанием полезности и нужности выполняемого сегодня.

Заметьте, что странно перед покиданием этого мира просматривать всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Странно, если не предположить, что это есть подготовка к будущему покаянию. И не лучше ли начинать это делать прямо сейчас? И кому об этом задумываться, как не мне?

Бывали случаи, когда жизнь настолько казалась нестерпимой (подобное должно быть знакомо многим), несмотря на общую внешнюю достаточность и благополучность, что приходили мысли: «Ну, скорей бы уж».

Я считал закономерным, мало того – правильным совпадение конечного дня моей жизни с днем ареста. Но, оказывается, истинным наказанием стало ожидание «пожизненного заключения» и, конечно, само оно, в случае подобного состоявшегося приговора, которые гораздо мучительнее быстрой смерти, так как страшным было даже предположение этого! Сегодняшняя же жизнь воспринимается мною как милость и дар.

Чем дольше я живу, тем чаще, глядя в отражение и задумываясь над вопросом, звучащим несколькими страницами ранее, отвечаю себе: Memento vivere (лат.) – помни о жизни, чтобы жить. В глобальном, конечно, смысле. Не смерть физическая здесь подразумевалась, а именно духовная. И уже смирившись с этим и понимая, как мне казалось, безысходность с точки зрения материалистической, я просто ждал, изредка обращаясь с длинными речами к своей совести, которая будто бы выслушивала их с такой же обречённостью, но не соглашалась с безвыходностью, предлагая то, что я не смог бы предпринять из-за своей слабости и непонимания устроенности своей и мира.

Созданный мир непонятен нам и сложен для осознания из-за нами же придуманных препон и правил. Мир, на который мы смотрим и который хотим понять через свой развращённый и тем самым запутанный ум, представляется иным, чем тот, каким был создан. Усложняя, мы не понимаем его, и именно потому, что он прост и, собственно, рационален, с точки зрения вечности и бесконечности знаний.

В результате, всё получилось именно так – почти умирающий или умерший человек пытается сейчас возродиться во второй жизни. Но дорога была бы короче, начни её я сам.

А смерть – она всегда рядом, мы ровно настолько мертвы, насколько черно наше сердце.

Беда в том, что что-то понимая и осознавая, я почти не задумывался о том, а в каких-то моментах вообще воспринимал за норму, что представляет собой мое существование и какова его цель. Это и губит. Возможно, кто-то посчитает мои слова талантливым притворством или действительным помешательством, но таково моё мнение, которое не всегда совпадает с мнением окружающих. Для меня же важно правильно оценивать себя, что и означает быть самим собой при любых условиях и обстоятельствах, стараясь не возвышаться над другими, но и не позволять падать ниже границ, определённых самому себе раз и навсегда.

Сейчас мне тяжело сказать, было ли моё задержание, произошедшее 2 февраля 2006 года началом настоящего раскаяния в полной мере этого понятия или же стало очередной ступенью в уже происходящем процессе. Не хочу ошибиться и, тем более, не хочу лгать, хотя кажется очевидным, что с нуля не начинается ничего.

Точно следующее: к 2000 году я ясно осознавал невозможность дальнейшего существования в прежнем положении и состоянии дел, что, в принципе, давало выбор, причём более мягкий, нежели в самом начале «карьеры» перед первым покушением, содеянным мною. Стоя перед этим выбором, нужно было не просто остановить старую жизнь и начинать что-то новое, – что гораздо проще, но попытаться изменить прежде всего себя.

Преступать нужно было с основного, постаравшись понять, что движет мной больше – материальное или духовное, кто я, в конце концов, – материалист или идеалист? Здесь понимаешь, как ради второго тяжело пожертвовать первым. Я говорю о первичности того, что движет нами в жизни: наши духовные ценности или же стремление избежать неудобств, опасностей и попрать большинство из того, что современность подымает над свободой выбора каждого человека внутри себя.

Быть ли рабом своих желаний и своих привычек или, освободившись от них, стать свободным, совершенно чётко понимая, что постоянные испытания и искушения будут всеми усилиями тянуть и возвращать в мир материальных благ. Мало того, очевидность, которую придётся принять, вряд ли поймут окружающие и даже близкие тебе люди.

Здесь и возникает нависшая над каждым одна из практически не разрешимых дилем Православия: ни полностью прийти к Богу – а как же мирское, ведь в нем так много из того, что нравится, ни к «врагу рода человеческого», из-за боязни Создателя и интуитивного понимания Его существования и представления каждого из нас после упокоения пред Его грозные очи на Страшном суде. Да и все же мы часто бываем Ему благодарны, хотя и быстро забываем об этом, перенося все заслуги на свой счет.

Человек биполярен, а потому в каждом из нас уживается и плохое и хорошее, и доброе и злое, если и побеждая, то только на время, таким образом душа стремиться к спасению, но плоть не пускает, уцепившись своей похотью за наслаждения и удовольствия, а может и за кажущуюся обманчивую необходимость (спасибо за понимание этого проповеди протоиерея, окормляющего лагерную церковь). Что называется в русской традиции хлестких и точных выражений: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга».

* * *

После празднования нового, 1999 года, в злополучной компании чёрных смокингов, и усиленно создававшегося ореола семьи-клана, началась, хоть поначалу и нехотя, «работа» по Таранцеву. Информации имелась масса, печать сообщала изредка о постоянных его посещениях всевозможных общественных мероприятий, где можно было достать его, подготовившись заранее. Воспользовавшись архивом, можно было понять, какие из них он посещает постоянно и где будет ещё. Но всё это было неподходящим, прежде всего, из-за общественности, показательности и большого скопления народа.

Время шло, Олег торопил, даже устроил встречи с театральными представлениями. Андрей в ответ на мои уговоры отложить, а то и вообще отказаться от этого мероприятия не реагировал, в конце концов вообще устранившись, оставил меня разбираться непосредственно со своим младшим братом. Как только последний это понял или ему дали о том знать, произошла первая встреча, в принципе, ничем не примечательная, кроме настойчивости, предложений любой помощи, любых затрат и предоставления необходимых людей в любом количестве, что для меня лишь подчеркнуло важность задачи – как минимум, для него, и её бесповоротность в принципе.

С того дня началась подготовка, и вновь с оружия, которое я ещё не выбрал, так как не определил и место, а это вещи взаимосвязанные. Неделю из месяца, а то и больше, я теперь проводил в усадьбе, уничтожая килограммы боеприпасов, из трёх видов оружия: автомата, карабина и пистолет-пулемёта. Также опробовал старый добрый ПТР системы Дегтярёва с мощным бронебойным патроном, коих было ограниченное количество из-за древности аппарата и его крупнокалиберности. Трудность его применения была только в его громоздкости, хотя результаты стрельбы со 100–150 метров меня устраивали, и даже с 200 метров были удовлетворяющими.

Наблюдая за передвижением Таранцева, я понимал, что столкнулся с профессионально организованной охраной, мало того – с самой «конторой», представители которой были костяком, сберегающим тело бизнесмена.

Перестрелку затевать не хотелось, глупостью было и минировать пути отступления, понимая, что обязательно будет преследование.

Ориентироваться же надо было на один тихий выстрел и одного убитого, а не на громкий расстрел с множеством потерпевших, которые ещё проскакивали в те года. Тратя десятки часов, я искал вариант, зная, что таковой найдется. Внутреннее чутьё подсказало, что особенное внимание необходимо обратить на два офиса: один представлял собой двухэтажное здание, стоящее особняком на пригорке, напротив площади Киевского вокзала через Москва-реку, второй – здание, где арендовался этаж под представительство «Русского золота» в Щипковском переулке.

Предчувствие постоянно давило, убеждая не заниматься этим, планы и схемы, постоянно менялись, а настойчивость младшего брата всё возрастала. Вернулся сон, уже много лет время от времени снившийся мне. Я видел его тогда, когда предприятие, которое меня занимало, обещало быть неудачным: виделся строй людей в форме в прежнем училищном расположении роты, настроение ощущалось хорошее, причем оно сопровождалось отчётливым пониманием того, что исполнилась давняя мечта, но мечта именно этого сна: не меня реального, а существовавшего именно в нём – как будто я поступил второй раз в тот же ВУЗ, но прежних сокурсников не было. Радость от какой-то перемены сопрягалась с необходимостью проходить трудности. Радовали перспективы после выпуска из этого заведения, что и вызывало положительные эмоции, как от окончания какого-то необходимого испытания, а место в строю и сам строй напрягали. И лишь попав в лагерь строгого режима, понял, что это за рота, и что за «вуз» жизни, мало кому нравящийся, но неизбежный за содеянное, всегда с тревогой ожидаемый, но радостный своим освобождением.

Очередная встреча в коттеджном городке, напротив жилого комплекса «Золотые ключи», недалеко от Мосфильмовской улицы, была поддержана порывистым сообщением якобы случайно перехваченной информации о «заказе» Таранцевым Олега за один миллион долларов, что впоследствии всплыло на судебном расследовании и вызвало лишь очередную мою улыбку, поскольку «заказ» этот был, по словам младшего Пылева, сделан якобы мне.

На это сообщение, рассказанное мною Андрею, последовала весёлая тирада брата, так как абсурд выдумки был очевиден, хотя на месте Таранцева я, наверное, желал бы подобного.

Колесо процесса закрутилось быстрее, было выбрано уже конкретное место – офис в Щипковском переулке, и оружие – АК-74С с ПББС и двукратной оптикой. Такой выбор казался бредом – работать пришлось бы из автобуса, где меня просчитали бы в пять секунд, а если бы я и успел отъехать сразу, то засветился бы по полной программе, и от этой охраны мог и не уйти, даже бросив автобус через несколько кварталов, хотя история покушений человека на человека видала всякое.

Это заставляло настойчиво отказываться от выбранного варианта, да и гарантии были неважные: тело бизнесмена постоянно закрывалось несколькими телохранителями, а потому требовалось найти в жёстко соблюдаемой схеме сопровождения слабое место и, уже от неё отталкиваясь, разрабатывать новые варианты. Как раз в это время, по очередному требованию Олега, состоялась наша третья встреча начавшаяся на Олимпийском проспекте, уже обставленная помпезно и призванная обратить мое внимание на широко предпринятые меры ради его безопасности.

Меня забрала бронированная «Волга» с водителем, доставив до подъезда отеля «Мариотт» на Тверской улице, в фойе которого были заметны знакомые лица. Наверное, весело я смотрелся там, в форме американского пехотинца, высоких ботинках и камуфляже Woodland. Поднявшись на этаж, можно было увидеть продолжение спектакля: там находились четыре человека в строгих костюмах, двое – у лифта и столько же – у двери номера.

Распахнувшийся вход показал ещё четверых – двоих из ЧОПа, судя по значкам на нагрудных карманах пиджаков, и двоих – из приближённых Пылёва, один из которых и доложил обо мне, будто я как снег на голову свалился.

Не знаю, какое впечатление могло всё это на меня произвести. Судя по встрече на Канарах, которая меня напрягла неимоверно, сегодняшнее действо должно было, очевидно, вселить какой-то ужас и придать моим действиям новое ускорение.

Олег вышел на встречу и поначалу растерялся от моего внешнего вида: на мне была куртка М-65 с опознавательными фурнитурными нашивками, шевронами, эмблемами по образцу военной формы США, правда, берет военно-воздушных сил Её Величества Королевы Великобритании, а в руке – привычный для меня зонтик со стилетом внутри. «Вот, учитесь, балбесы: ни у одного милиционера никаких мыслей, кроме любопытства», – констатировал он, протягивая мне руку и уставившись на мои усы, сваливающихся к подбородку буквой «П». Внешность была действительно прикольной. Благо, выбор у моего хорошего знакомого Анатолия и его друга Вадима в магазине «Камуфляж и снаряжение» был не просто велик, но и разнообразен.

Вот уж что доставляло удовольствие, так это копание в разного рода армейских шмотках, а после покупки обкатывание их в разных условиях. Вообще, это отдельный мир, благодаря знакомству с представителями которого, я имел возможность в него окунуться и почерпнуть много чего интересного и полезного. Поразительно, но даже сейчас, по прошествии двух судов и стольких лет, мы старательно поддерживаем отношения и строим планы на будущее, даже в отношении этой книги. Но не будем отвлекаться.

Мы сели в гостиной обширного номера, принесли чай, и Олег показательно поставил посреди комнаты дипломат, что потом позволило мне вылить массу эмоций при разговоре с Андреем, высказав удивление и неудовлетворенность по поводу сделанной аудиозаписи – именно в этом состояло предназначение кейса, и не понять это было сложно. Олегу же открытым текстом объявил, что в таком разе буду только слушать, на том и порешили.

Суть разговора сводилась к требованию ускорить покушение, в виде оправдания я обратил внимание на некоторые задержки. Скажем, на придуманное переоформление автомобиля, вызванное необходимостью вести из него стрельбу. Так же нужно было сделать переходные втулки от среза оптического прицела к объективу видеокамеры, объяснил новую идею, над которой мы работали уже целый месяц, о механизме, с закреплённым на поворотном устройстве автоматом и с дистанционным управлением, мало того – с видеопередатчиком, выводящим происходящее через прицел на контрольный дисплей. Он загорелся, увлёкся, и через пару недель предоставил автомобиль жигули-2104 с безвестной историей и ещё всякую всячину, соответствующую перечню в переданном ему списке.

Заинтересованность была такой, что стоило позвонить вечером, как с утра всё необходимое уже готовы были передать, вне зависимости от сложности запроса.

Наконец-то обнаружилась прореха в охране, что позволило, с условием применения почти уже готового аппарата с дистанционным наведением и стрельбой, дать гарантию стопроцентной уверенности поражения цели при безопасности охраны.

Весь нюанс состоял в подъёме «цели» по лестнице после выхода из машины и прохода ко входу в здание. Охранники располагались полумесяцем, акцентируя внимание на стороны по бокам и, естественно, на тыл. Всё вместе сзади, при подъёме до середины лестницы, как и сбоку, прикрывали бронированные машины. Однако имелось одно «но». Поднимаясь по ступеням, следующие вверх люди попадали в зону вне прикрытия их машинами. Мало того, телохранители физически не могли подниматься впритык за хозяином, заслоняя его, но двигались несколько позади для его же удобства, так что тыл охраняемого объекта господина Таранцева при подъёме на несколько секунд оказывался выше тела охранников примерно на 70–100 сантиметров и, соответственно, был не прикрыт! Оставалось лишь воспользоваться этим окошком, организовав удачный и безопасный для окружающих выстрел.

Почти готовый аппарат сбоев не давал, но требовал кое какой доработки. Как всегда спешка, исходящая от Олега, испортила и «хорошую» задумку, и успех всего мероприятия, спасая тем самым президента «Русского золота».

Мы не успели отработать установку прицела АК непосредственно на месте. Сырость агрегата, как всегда, даёт осечки в мелочах. Казалось бы, несколько простейших операций с надеванием петли тягового устройства на спусковой крючок не могут вызвать никаких проблем, но именно это и сыграло решающую роль, сохранив жизнь одного, но унесшую другого.

На этом самом спусковом крючке была поставлена отметина, ниже которой и нужно было крепить тягу, тогда мощности устройства хватало с избытком для срабатывания ударно-спускового механизма. А фактически, уже на месте, сия тяга оказалась прикреплена выше. Возможно, она просто была задета случайно. При таком её положении усилия не хватало, но если оно было инициировано, то достаточно было небольшого качка от проезжающего мимо грузовика, воздушная волна, которая и могла дать толчок для недостающего дожатия. Старая поговорка японского воина: «Хочешь не добиться цели – поторопись», – здесь обернулась трагедией, совершенно не нужной.

Ранним утром, 22 июня (число великой печальной даты – не более чем совпадение) жигули подогнали точно на заранее определённое место – ни ошибок, ни помарок быть не должно. Тем более что место находилось под визуальным наблюдением милицейского поста, где на удивление, как потом обнаружилось на следственном эксперименте, в будке стоял целый полковник.

Двумя колёсами левой стороны автомобиль загнали на бордюр для упрощения подгона оптического прицела, с расчётной точкой попадания. Работу проверили дистанционно – всё казалось надёжным, осталось только дождаться 12–13 часов дня – времени обычного появления кортежа, а дальше – на деле совместить теорию с практикой.

После неудавшегося, благодаря «человеческому фактору», покушению на Таранцева А. П. в Щипковском переулке, нашумевшему, благодаря использованию дистанционно управляемого стрелкового комплекса. Робот-сапер обследует «Жигули 2104» в спинку заднего сидения, которого было вмонтировано устройство. 1999 год.

Мы находились в ста метрах, и нам вообще ничего не угрожало в любом случае. Наконец подъехавшие с помпой и сиренами несколько машин, перекрыв всё движение, подкатили на стоянку, как всегда, в определённом, наиболее безопасном порядке, что только предупреждало о времени готовности. Дальнейшие действия были известны и изучены посекундно. Двое выскочили и заняли боковые направления тротуара, останавливая прохожих, предупреждая любое нападение, затем вышла основная группа, в центре которой был «клиент».

Начиная подниматься, он «оголённой» спиной и головой примерно на 70–80 сантиметров возвышался над прикрывающим его сзади, шагающим по ступеням охранником. Линия следования по лестнице была всегда одна и та же, с возможной поправкой, максимум, на 5–10 сантиметров вправо или влево, и гарантировалась лимузином, подъезжающим всегда в одно и то же место, буквально до дециметра, а также открывающейся в одном и том же месте дверью и чуть ли не следом от ноги, куда попадал первый шаг. Начинаясь отсюда, прямая, разумеется, шла точно по самому короткому отрезку к входной, уже открытой двери. Ошибки быть не могло и в этом не было.

Рукописная автором схема покушения на главу «Русского золота». Фотокопия из материалов дела

Его голова приближалась к заветной точке, я уже снял электронный предохранитель, лысина «коснулась» красной активной марки в середине прицела, и будто застыла. Обжигающий ком внутри подсказывал о моменте «Х», ресницы перестали мигать. Саша, сидевший рядом и смотревший широко раскрытыми глазами то на меня, то на место, где должна была разыграться трагедия, ещё не знал, что должно было произойти, предполагая, по моим словам, об акте устрашения, но, кажется, начинал догадываться.

Середина головы – нажимаю на тумблер. Маленькая красная лампочка загорелась, сигнализируя о посланном сигнале инициации устройства, но… ничего. Сразу второй… Третий уже поздно нажимать. Всё бесполезно, горела только лампочка. До того, как я понял, что ничего не получилось, мысль была одна – отделаться несколькими выстрелами. Для этого нужно было отпустить тумблер, инициация прекращалась, поршень тягового устройства отпускал спусковой крючок. Огонь прекращался. Думаю, двух-трёх, максимум, пяти выстрелов хватило бы.

Теперь мысли были о другом, наши взгляды встретились – четырёхмесячная, а то и больше работа не только по разработке устройства, внедрения его в спинку заднего сиденья жигулей, совмещения всех конструкций и частей, но и тренировки и пробные попытки – всё кому-то под хвост. Правда, больше волновал вопрос: «Почему?» – на что мой замечательный электронщик только пожимал плечами. На все мои расспросы он уверял меня, что если спуск не сработал, значит, сигнал не получен. Это было логично – ведь всё было проверено неоднократно, и подобного ни разу не случалось. Возможно, просто забыли включить приёмную часть инициирующего устройства. Поэтому я принял решение, понимая, что при выключенной электронике опасности от автомобиля снаряженного взведенным оружием нет никакой, дождаться окончания рабочего дня и темноты, обезвредить аппарат и, проверив ещё раз, выяснить причину, устранить её и повторить в следующие дни.

Оставив Сергея наблюдать на всякий случай, не поинтересуется ли кто-либо неправильно припаркованным автомобилем, договорились встретиться здесь вечером. Но, как оказалось, состояться этому было не суждено.

Через несколько часов проезжающий мимо грузовик добавил воздушной волной усилия, которого, оказывается, работающему тяговому устройству не хватало лишь чуть-чуть, и спусковой крючок спустил ударный механизм. Это привело к длинной очереди, до самого последнего патрона (ведь сигнала на прекращение стрельбы дать уже никто не мог), сметающей на своём пути всё, что попадалось, прострелив «Волгу», ранив находящегося в ней бизнесмена и убив случайно появившегося на том самом месте подъема по лестнице Таранцева, охранника офиса, сразив его наповал.

Если бы сектор был чист, все пули легли бы в радиусе 20-ти сантиметров, никому не причинив вреда, но это «если бы», разумеется, не снимает вину за то, что произошло, с меня, как человека, разрабатывающего и планирующего покушение.

Позвонив Олегу и доложив о случившемся, на свой страх и риск объяснив его проведением только акции устрашения и показом наших возможностей, правда, сославшись на согласие Андрея, которое получил уже в виде подтверждения чуть позже, я признал для себя дело оконченным.

Произошедшее действительно напугало, показав наши возможности, а главное – устранило все препятствия и несостыковки в отношениях «Русского золота» и нашего «профсоюза». Вторым звонком был доклад Андрею с рассказом об истинном положении вещей, что, в общем, тоже получило одобрение.

Потом, в разговоре с Петровичем в одной из европейских стран, шеф рассказал во всех подробностях о произошедшем, разумеется, в версии «для Олега», произведя неизгладимое впечатление ещё и тем, что в последний момент он, якобы, поставил мне задачу перенацеливания выстрела на другой объект, чем спас президента компании от замыслов кровожадного братца. И это тоже сработало, и ещё как.

Ни женщин, ни своих

По всей видимости, идиллия между «бригадой» и Таранцевым восстановилась, но ограничилась общением с ним Андрея, адвокатской конторой во главе с Ильёй Рыжковым, скорее знатным игроком в боулинг, нежели юристом, имеющим под своим началом пару действительно профессионалов по выжиманию денег, как оказалось впоследствии на серьёзных судебных делах.

Все, кто пользовался их услугами из нашего числа, получали крайние, то есть, бесконечные срока, а Олег Пылёв, после приговора на пожизненное заключение на втором суде, на третьем прибавил ещё 18 лет – вообще нонсенс для нашего Уголовного Кодекса.

Разумеется, с Петровичем ещё общались «наши» банкиры – Макс и Влад, но, как оказалось, скорее просто позволяющие нам пользоваться их услугами, обходя не только положения закона, не нарушая его самого, но и убедив в своей, якобы, зависимости себя от братьев и их самих и окружающее этот бизнес пространство.

Один из них, Максим, ныне покойный, покончил жизнь самоубийством, чтобы не давать показания на главу «Русского золота», а знал он действительно много. Он решил забраться на шестнадцатый этаж высотного дома, откуда совершил головокружительный прыжок и, почему-то думается, вряд ли сам и точно с пользой для кого-то другого, буквально за день до допроса.

Не думаю, что второй оставшийся капитан – совладелец банка – был этим доволен, но, несмотря на всё, шхуна под названием «Капиталъ-Экспресс», переживая своих «арендаторов», пропадающих или гибнущих почти при каждом шторме, преодолевает любую непогоду, в любых сферах бизнеса, от дефолта 1998 года, до судебных посягательств разного рода законодательной власти на её «девственность» – чиста и невинна по сей день. При всём при том, с минимальными затратами на административные и коррупционные ресурсы! Так что делайте выводы – на удивление живучий банчок.

Обновлённые отношения потребовали новых доказательств взаимных «чувств», и, соответственно, жертвенности. Жертвой выбрали женщину и, как всегда, наиболее достойную. Взгляд пал на самостоятельную и привлекательную во всех отношениях леди, не только добившуюся, кроме всего прочего, успеха на поприще предпринимательства, но еще выдающуюся и связями, вплоть до Патриархии.

Фотография, сделанная скрытно автором. День рождения Пылевых. 1995 год. Банкиры: Влад Тыщенко и Максим Зотов (слева направо)

Причиной столкновения стали грузоперевозки, приносящие известные дивиденды своей прибыльностью и стабильностью. Для нашей страны, в которой многое зависит от поддержания отношений с сильными мира сего, если последние оказываются преданными своему слову в политике, то у конкурентов не остаётся ни единого шанса на победу в борьбе, если только не…

…Фотографию Гульназ Сотниковой мне должны были передать в Москве, приложив хоть какие-то установочные данные, что я получил в виде видеокассеты, с переписанным с экрана телевизора интервью симпатичной женщины с огромным букетом алых роз.

Из данных было только название фирмы, коих оказалось несколько десятков. Через неделю всё определилось с адресом офиса, паспортными данными, автомобилем и его номером, а ещё через пару дней – с местом жительства и местами посещений…

…Уже стоя на месте, наблюдая за приездом и отъездом очередного мешающего кому-то человека, ловил себя на мысли, что не хочу продолжать список своих жертв в принципе, а жизнью представительницы слабого пола – тем более. Да и с какой стати мы начали бороться с дамами? Неужели мужик не может разобраться по-другому? Это уже не было похоже на войны кланов, скорее – обычное проявление интересов, толкаемое гордыней, тщеславием или жадностью, но однозначно не выживанием, в результате которого когда-то мы убивали друг друга именно просто так – ни за что и ни почему, а скорее на всякий случай, где всегда на большую рыбу находилась большая.

Слева направо: супруга Чубайса А. Б., Чубайс А. Б., Сотникова Г. И., Его Святейшество Патриарх РПЦ Алексий Второй, Черномырдин В. С. Гульназ Ивановна Сотникова – президент холдинга АО «Вертекс», президент «Российского Благотворительного Фонда Примирения и Согласия» и просто, хороший, добрый, благородный человек, чему мог убедиться на себе автор.

Время текло, как и деньги, захватывая судьбы и жизни, протекая сквозь пальцы в небытие, оставляя лишь раны на сердце и теле, забивая память уже не помещающимися файлами, отмеченные в основном чёрным прямоугольником вокруг фамилий и фотографий.

Когда я увидел впервые бизнес-леди, стало сразу понятно, что рука моя на женщину не поднимется. Справедливости ради скажу, что на моей совести к тому времени была погибшая от взрыва девочка школьного возраста, но там не было ни мотивации, ни желания – просто случайность, хотя тем ужаснее!

Несколько недель я почти каждый день наблюдал за выходящим из небесного цвета «Ягуара» охранником, сопровождавшим стройную фигуру в деловом костюме, иногда пытаясь через оптический прицел рассмотреть черты лица и понять, что же, кроме невозможности устроить свой карго-бизнес в обход этой, в сущности, ещё молодой особы, двигало заказчиками ее смерти?

Хотя тихий переулок с минимальным движением транспорта в центре Москвы в любой день мог стать местом гибели этого человека из красивой машины, технически это было не сложно – расстояние не более ста метров, безлюдность, удобная спокойная позиция на широком диване минивена и 100 % гарантии попадания.

Потом, на следственных действиях, где произошла очная ставка с госпожой Сотниковой, она задала два вопроса: не надо ли чем-то помочь и многих ли я убил. В интонациях были сострадание и сожаление. Я ответил, что и смерть одного человека – это много, не в силах ответить прямо, а прощаясь, услышал: «Спасибо! Благодаря Вам, нас теперь двое», – она была в положении».

Я действительно тогда ощутил, но только теперь понял, что, во-первых, спас ее, не выполнив данного мне указания, а во-вторых, не одну, а две жизни.

Но тогда я ещё сидел в почти закупоренной машине, и маленький вентилятор в 35-градусную жару мало спасал от нехватки кислорода.

Сердце колотилось, как бешеное, полотенце мгновенно становилось мокрым, минеральная вода мало того, что заканчивалась быстрее, чем я мог о ней подумать, так ещё выходила почти целиком через поры, чтобы охладить организм, минуя мочевой пузырь.

Немного помогал аспирин, разжижая кровь и облегчая работу «мотору». Но стоять, даже не желая ничего делать, было необходимо – ведь тот, кто заказал, мог точно также, найдя адрес, проверить работаю я или просто «отбываю номер». Я бы так и поступил, и зачастую проверял своих «архаровцев», и ведь не всегда бесполезно, только в моём случае всё бы кончилось гораздо хуже.

Время шло, и вдруг Андрей остановил операцию – необходимость в ней отпала! Оставалось только перекреститься. Как и в 99 % случаев, эта смерть никому, в общем-то, не была нужна. Позже, уже после задержания, на той же очной ставке выяснилось, что причиной остановки мероприятия послужила встреча с одним из представителей «правительства» этих бизнесменов, мужчины и женщины, когда тот, кто должен был уступить, уступил.

* * *

Человек предполагает,

а Господь располагает.

К тому времени «казни», в том числе и показательные, приобрели периодический, обязательный характер. «Профсоюз» избрал методом защиты и сохранения внутренней конфиденциальности и безопасности себя и своих членов (в основном – тех немногих, что стояли во главе пирамиды) сокращением своих участников вместе с информацией, которой они обладали, тем же и поддерживалась внутренняя дисциплина.

Не учтено было лишь одно – молодые люди взрослели, приобретая опыт, формируя мировоззрение, укрепляя и развивая интеллект. Потребности вырастали с обретением семьи и изменением жизненных ценностей. Всё это рождало недовольство, разговоры, желание уйти, кто-то уходил в пьянство или наркоманию, не справляясь с эмоциональными бурями, при чём поначалу на это не обращали внимания, и лишь потом, когда появилось знание о наркоманах как о потенциальных свидетелях, дающих показания, всё изменилось. Стоит отметить, что «исполнителей», вроде «Мясного», жалели и хранили до последнего, выжимая из них всё без остатка, и лишь потом здорового когда-то 120-килограммового человека, высохшего до 60 кг, потерявшего человеческий облик и профпригодность, выводили из состава группы с последующим прямым попаданием в лес, в безвестную могилу. Хотя это могло быть чем угодно – и бочкой в реке, и спортивной сумкой, хранящей расчленённое тело на дне пруда.

О такой возможности знал каждый, но каждый свято верил, что уж его-то сия стезя минует. Всё менялось в момент общих сборов и собраний в лесу, на дачах, и банях, когда человек понимал, что окружающие его, в общем-то, ничем не отличаются, но… Но кому-то надо. И ведь есть разница.

В такие моменты человек либо злится, бесконтрольно выплёскивая свой гнев, либо, вспоминая о Боге, судорожно ищет Его десницу, силясь вспомнить хотя бы какую-нибудь молитву, пытаясь раскрыть створки захлопнутого жестоковыйного сердца или растопить заледеневшую душу.

Но стоило ужасу миновать, зацепив другого, как всё забывалось. Сильно могущество страха человека перед человеком, хотя ничтожно перед страхом грядущего и нами неведомого. Испытавший второе, и запомнивший это на всю жизнь, вряд ли когда-нибудь спасует перед первым.

Через что прошли эти парни на тех «собеседованиях», что произошло с их психикой, какими они стали, можно понять лишь с их слов. Конечно, это не те слова и мысли, которые владели ими непосредственно во время и сразу после описываемых в протоколах событий, заглушенных морем водки, слёз и бушевавших эмоций, вымещенных на боксёрской груше в граде ударов, или в срыве с женой или близкими – всё это позади, и уже смягченное, замазанное другими переживаниями, написанное языком констатирующим и не оставляющим места для последнего звука разодранных струн души и крика сердца.

Чего же добились, проводя децимацию в своих рядах «главшпаны»? Ровным счётом ничего! Расшатанные нервы, нищета, брошенность, подавляющие дух тщеславия, заставляли рядовых бойцов, хоть и замазанных кровью, сразу давать показания в основном на себя и о содеянном лично. Говорили сухо, точно и уже давно осознав, что для многих, возможно, арест – это спасение от «чистки».

И ведь уже не мальчишки, но 35-летние мужики, ничего не добившиеся в жизни, с покалеченными судьбами, расшатанной и никуда не годной нервной системой, смотрели они на очных ставках на тех, кто заставлял их перегрызать глотки надуманным врагам, а зачастую – и своим друзьям… Но странно: в этих взглядах было больше сожаления, а не злости, и уже не отчаяния.

Гнева не было и по отношению к Грибкову – наркоману со стажем, с которого всё начало раскручиваться и который давал показания уже далеко не о том, чему был лично свидетель. Никто из нас, уже осужденных, не в праве его осуждать, да и не осуждает, мы судим только себя. Никто из нас не был в его шкуре, и слава Богу. Остальное решит время, и Тот, Кто решает всегда и обо всех.

Глядя на нас, пусть каждый помнит, что «от Капитолия до Торпейской скалы – один шаг».

Булочник. Начало конца – или начало

И вот, что начертано: «Мене мене, текел, упарсин»,

где мене – исчислил Бог царство твоё, и положил

ему конец; Текел – ты взвешен на весах, и найден

очень лёгким; перес – разделено царство твое, и дано

Мидянам и Персам. (Считать, взвешивать, делить).

Дан. V – 25.

Очередной сбор на даче, казалось бы, не предвещавший осложнений ни для братьев, ни для всей переделанной ими структуры, не нёс ничего угрожающего и, тем более, смертельного. Но одному из постоянных и очень активных участников этих сборищ, среднестатистическому балбесу с фигурой атлета, померещилось, что пришла его очередь. По известным канонам «бригады», было за что – наркомания завладела им в полной мере, плюс неуравновешенная психика и страх, засевший уже в глубине его сознания со дня двух ударов кувалдой по голове в день гибели «Усатого» и Садовникова, начали проявляться в не совсем адекватном поведении. Изредка, но метко, что само по себе для «отбитой» головы кикбоксера отклонением не было.

В своё время Андрей заступился за него, как раз в момент той злополучной бани, где, после убийства «Лианозовских», решалась и его судьба, чем спас Грибкову жизнь. В дальнейшем он оказался у Олега. Один из идеальных исполнителей самой грязной работы, поначалу помнивший о долге за спасённую жизнь, недалёкий, а значит – управляемый, задумывавшийся только об опасности, грозящей ему самому, но со всеми нормальными человеческими качествами вне работы и в коллективе.

Что там должно было быть – неизвестно, прежде всего, потому что не произошло, а соответственно – не имело свидетелей. Но ясно одно: его прежняя жена познакомилась с молодым человеком, оказавшимся следователем, тянувшим свою лямку в Санкт-Петербурге. Как-то об этом стало известно Олегу, и тот, не долго думая, в полной уверенности в исполнительности Грибкова, предложил ему убрать бывшую супругу самому, чтобы заодно проверить и уровень безоглядной преданности, но тот словно не понимал, чего от него хотят.

Олег, не настаивая, пошёл другим путём. Было ли организовано её убийство специально или действительно произошла случайность в Крымском кафе, во время поездки туда в общей компании – для меня до сих пор непонятно, кое-что не складывается, потому что вообще недопустимо. Якобы в какой-то перебранке прозвучал единственный выстрел, после которого пуля угодила точно в лоб барышне. Рядом находилась жена Сергея Махалина, которому следствие приписывает этот выстрел со слов Грибкова. Теоретически возможно, как, впрочем, и практически, но это не стиль Олега – иначе она просто пропала бы, ответив перед этим на все вопросы. А стрелять в человека, находящегося в полуметре от своей супруги, даже для меня нонсенс, хотя бы потому, чтобы не замешивать её в это дело…

…В общем, Грибков исчез с последней пьянки на даче Пылёвых, испугавшись за свою жизнь, а объявился только в Питере, отзвонив своим товарищам «по цеху» и объяснив им своё исчезновение вышеперечисленными соображениями.

Вскоре, выйдя из дома, то ли за очередной дозой, то ли за бутылкой водки, тяжеловес что-то не поделил с местными пивными монстрами, нанёс кому-то лёгкое ножевое ранение, разнеся всю палатку и, как следствие, оказался в отделении милиции. Появившийся вовремя адвокат из нашего бюро забрал его под подписку о невыезде.

Положение Володи было не из лучших, но, кажется, его собирались положить или уже положили в больницу, чтобы привести в порядок. Потом он был снят с поезда Питер-Москва, на котором собирался ехать с Алексеем Кондратьевым по каким-то делам. Вряд ли его там ждала смерть, ведь Олегу, чтобы принести очередную жертву, не нужно было везти её в другой город – «жертвенников» достаточно везде, как и «жрецов» их приносящих.

Билет на поезд в Москву, естественно, именной, поэтому «Булочник» и был арестован за нарушение данной им подписки. Он странным образом уже на допросах в Москве в середине 2000 года, объяснял это как задумку, для того чтобы попасть в милицию, но зачем так долго тянуть, зачем ехать из Москвы в Северную столицу совершать ещё одно преступление, потом выходить под подписку и снова бежать и, опять-таки, не в милицию, а в Москву. Шёл бы сразу в МУР, куда и попал через несколько недель, там ребята серьёзные, и меры приняли бы сразу. В общем, больше вопросов, чем ответов.

Я слышал три версии с соответствующих сторон, все они различаются друг от друга ровно настолько, насколько разны люди, их рассказывающие, как впрочем, и их судьбы: Грибков, Махалин и один из оперов МУРа. Ну, а ссылка на специально организованную драку вообще не выдерживает никакой критики.

В любом случае, попав снова в отделение милиции, вместо того, чтобы придумать какое-нибудь объяснение и снова идти домой, он потребовал представителей убойного отдела с «Петровки», сказав, что его информация – «ядерная бомба». Ему поверили не сразу после фортелей, которые он выкидывал, но после поверхностной проверки поведанного, на следующий день «Булочник» был уже в Москве, на «Девятке» – замечательном месте, где пробыл более одиннадцати лет, до самого выхода по УДО. Впрочем, три месяца он всё же провёл в Тверской колонии, откуда умолял его забрать, что и было сделано.

Рассказанное им подтверждалось обнаруживаемыми в лесах трупами пропавших без вести. Попытки «договориться полюбовно» Пылёвы отвергли, не поверив представителям органов, отказались они и от предложенной встречи на территории Испании.

При очередной прогулке с Андреем Саратовым по Немецкому (Введенскому) кладбищу, а он знал по моей специально для него сочинённой легенде, что я поддерживаю связь с некоторыми ОПГ и иногда работаю для них по сбору информации, так вот, прогуливаясь, он спросил, близок ли я к «Медведковским». Услышав утвердительный ответ, просил передать предложение от тех, «кто занимался Грибковым» и, соответственно, уже и нами. Суть его заключалась в следующем – следствие приостановится и дальше свою машину раскручивать не будет (пока, во всяком случае), но за уже раскрытые преступления придётся отвечать, разумеется, не на полную катушку. Больше всех полагалось посидеть «Осе» – около десяти лет, срок остальным – от трёх до восьми, всего намеревались посадить не больше пяти человек.

Главное в предложении – предполагался диалог и взаимовыгодное сотрудничество со всех точек зрения. Думаю, финансовая сторона тоже была не лишней, но, с точки зрения борьбы с криминалитетом, а точнее, его контроля, иметь преступность именно «под колпаком» всегда выгоднее, нежели постоянно бороться с ней. Ведь новые, приходящие вместо прежних уничтоженных, всегда более голодны, жестоки и неопытны.

Сделанные предложения я воспринял как предмет для торга, а не как необсуждаемый факт, совершенно не сомневаясь в серьёзности предложения.

Диалога не получилось, а монолог, как известно, заканчивается быстро, ибо не имеет почвы для развития.

На следующей встрече Саратов, который к тому времени уже занимал пост начальника контрразведки УФСИН – то есть контролировал всё, что происходило в системе изоляторов, тюрем и лагерей, до этого имея должность заместителя господина Ромодановского, бывшего тогда начальником собственной безопасности МВД Российской Федерации, – передал, что это последнее предложение, последний шанс. Если не будет реакции, то пусть «Медведковские» и «Ореховские» готовятся к тому, что Пылёвых и Ко «разорвут». Ответа от «главшпанов» не последовало ни прямого, ни завуалированного. И начали «рвать»!

Через некоторое время, как я уже упоминал, мне поступила задача «убрать» начальника следственной группы и главного опера. Может, люди, возглавляющие «профсоюз», отказывая, предполагали в крайнем случае воспользоваться именно этим методом? Если первое предложение состоялось в середине 2000 года, то последнее имело место быть в его конце, так что времени на обдумывание и проверку у «Оси» и братьев было предостаточно.

«Одинцовских», как и «Ореховских», начали хватать пачками, что пока было последствием допросов «Курганских» и Саши Пустовалова, которого Трушкин «взял» в шкафу его квартиры, при пустом холодильнике и странном безденежье, при его-то огромном количестве «отработанных клиентов». Осуждён он был более чем за 18 убийств, сам же говорил, что на нём 36 трупов.

Белкин Дмитрий – «Белок», Олег Пронин – «Аль Капоне», его «правая рука». МОСОБЛСУД. 2013 год.

Странным было финансовое положение при в общем то приличном богатстве, которым обладал и «Белок» и «Ося». Что уж потом удивляться обиде вылившейся в чистосердечные признания «верой и правдой служившего» им морпеха. Ни он расторг первым обоюдные обязательства, а потому с точки зрения и разорванных связей, и брошенного на произвол судьбы человека, и тем более, непорядочности соблюдения взятых на себя обязанностей в отношении своего подчиненного, руки Пустовалова были развязаны и ничто не мешало ему начать повествование о своей жизни, как впрочем, и о жизнях ставящих ему задачи предводителях.

Начал он говорить почти сразу, после того, как его самолюбие было задето нечаянно брошенной фразой. Смешно, конечно, но последствия грустные, как печальна и сама их предтеча, приведшая его к этому дню. Зная, что на его счету несколько покойников, милиционеры начали рассказывать о Солонике, подчёркивая его надуманную гениальность и что именно он – «номер один». Гордыня Саши «Солдата» не выдержала, и он взорвался: «Это он-то номер первый?! Да я…!» И остановиться уже не смог – спору нет, с психологическим анализом и подбором методологий у МУРовских всё в порядке. В результате операм и следователям оставалось только записывать, после чего они завладели исключительной информацией, которая, вместе с показаниями Грибкова, легла в обвинение и Пылёвым, и «Осе», и всем остальным, кто был рядом. В том числе стала одной из причин, по которой и другие не считали возможным молчать.

Под эти же, сложенные в тома, откровения попадёт и «Белок» – его непосредственный начальник и близкий товарищ, которого уже экстрадировали из Испании, и ещё, кажется, многие, дававшие показания на других, но забывшие рассказать о себе, а потому освобождённые пока от ответственности – констатирую возрастающие способности следственных органов и вдруг появившееся желание у людей, получивших, благодаря этому, большие срока, ответить такой же «благодарностью».

Андрей Пылев – дорога в неизвестность

К тому же любое пребывание получивших «пожизненное заключение» в любых других местах, будь то тюрьмы или лагеря, расценивается ими как выезд на санаторное лечение, пусть и совместно с дачей показаний.

Александра обвинили в 18-ти убийствах, «вставив» в их рамку ещё с десяток преступлений калибром поменьше. Суд учёл признание, раскаяние, да и тогда еще представители Фемиды прислушивались к неофициальным просьбам, отправив его на 22 года в колонию строгого режима, по сути, благодаря заступничеству оперов МУРа и следователей, тогда ещё прокуратуры. Это ведь только сейчас начинает появляться законом оговоренная база о «заключении сделки с судом».

Все показания, собранные за эти годы следственной группой, нанизываемые одно на другое умелыми руками, пока «Вавилонская башня» правосудия не начала оседать под тяжестью «кирпичиков» неожиданно большого количества расследуемых преступлений, что произвело на свет гигантскую по перечню и беспрецедентную по срокам череду судебных процессов. На сегодняшний день, с момента задержания первого подозреваемого и до сих пор не закончился их поток. Крайний из нас на сегодняшний день «Белок» – Дмитрий Белков, арестованный в Мадриде, и сейчас уже в Москве. Так же подготавливается очередной судебный процесс над Андреем Пылевым, грозящий ему максимальным наказанием.

Господи! Помилуй нас грешных!

* * *

У уголовных дел, касающихся ОПГ, есть одна особенность – в 99 процентах найдётся кто-нибудь, кто захочет что-то рассказать, а дальше клубок разматывается под угрозой предъявления 209 статьи Уголовного Кодекса – участник преступной группы, где только по этой статье срок от 8 до 15 лет. Первое ознакомление с материалами дела открывает дорогу первому снежному кому, и показания начинают сыпаться, причем особенно мощным валом после первого суда, который огорошивает бесконечными сроками, позволяя взглянуть уже открытыми глазами на реальную картину. И мало кто из участников этих процессов способен удержать свой рот на замке, хотя бы, для того, чтобы не признать своё.

Олег Михайлов за неделю до ПЖ

Пишу это, являясь очевидцем всего происходящего до судов и после не только в судьбе наших «профсоюзов», но и с десяток подобных, с представителями которых свела жизнь в тюрьмах и лагерях.

Сыплющиеся факты и доказательства, повествуемые бывшими «распрягшимися» участниками криминальных структур, накрывают, как лавиной, всех попавших в руки женщины-богини с весами и мечом, и, дай Бог, чтоб её глаза не были открыты, как у её статуи перед Мосгорсудом.

И не в Грибкове дело, и не в Пустовалове. Признаться в содеянном, тем более такого плана, где в конце судебного разбирательства маячит «пожизненное заключение», которое превращает людей в выжимку, в зверей и идиотов уже в первые годы нахождения там, тоже мужество иметь нужно! Если, конечно, человек понимает, что он делает. По себе знаю и о признании, и об ожидании крайней меры «социальной защиты». Выходишь из этой «схватки», как выжатый лимон – ни души, ни жизни. Но винить, кроме себя, некого.

А что у того и у другого не «гуманная вышка» – слава Богу! Ведь высшая справедливость – это не заслуженное наказание, а милосердие. Но не так вышло у Олега Михайлова. Все десять эпизодов и информация по ним – его «заслуга» перед следствием, иначе десять семей ничего не узнали бы о судьбах своих родственников, местах их захоронений и, естественно, о виновниках – заказчиках. Разве это не стоит того, чтобы дать ему, при запрашиваемых прокурором 18 годах, пусть даже 25? Но не «ПЖ» же!!! Говорю это с точки зрения закона, а не людей, представляющих смыслом своей жизни криминальное поприще. Здесь идеология несколько другая, как и несколько иная градация ценностей – каждому своё.

И не будем ни обсуждать, ни осуждать разные взгляды на жизнь, пусть этим занимается закон, а не люди, не имеющие фактов и доказательств и, тем более, не имеющие права очернять человека, ещё не попавшего под приговор, как зачастую любят у нас делать.

Кстати, о следственной бригаде, уже поменявшей третьего своего «главшпана» (пардон), теперь её возглавляет господин А. А. Цветков, показавшийся такой же неординарной и интересной личностью, как и предваряющие его И. А. Рядовский и В. В. Ванин.

Так вот, так же поменялась и половина состава самой группы. Новая же, не имеющая пока наград за предыдущие достижения ушедших на заслуженное повышение соратников, свято хранит, как это ни странно, долги перед прежде осуждёнными, и, что касается Михайлова, до сих пор борется за изменение его участи, за что можно выразить своё уважение и, при условии сдерживания своего слова до конца, снять пред ними свою шляпу, даже несмотря на допущенные всеми тремя коллективами ошибки (без подобного не обходится, между прочем, не одно уголовное дело, и об этом говорят миллионы удовлетворенных высшими инстанциями кассационных и следующих за ними жалоб – такова жизнь).

Думаю, не их вина, что высшие законодатели боятся принимать изменения в Уголовном Кодексе, упрощающие раскрытие преступлений, а главное – их доказуемость, облегчая по договорам с судом участь преступников. Ведь это может привести некоторую часть, в том числе, и персон законотворцев, из власть имущих, к скамье рядом с такими же, как мы, и, в принципе, по тем же статьям.

Всем дал по шапке, всем польстил, но, кажется, сказал правду. Как минимум – таково моё мнение.

Не надо удивляться, что я, бывший преступник, а сегодня – заключённый с грандиозным сроком в 23 года, пою дифирамбы и поддерживаю тех, кто меня сюда засадил. Как минимум, потому что чётко понимаю – единственный человек, виноватый во всём, – я сам, и потому, кроме уважения к этим людям, ничего больше не испытываю. Хотя, может быть, это свойство моего характера. За всю свою жизнь, пишущий эти строки, «ядом дышал» только на одного человека – Гусятинского, по вполне понятным причинам.

Итак, позволю себе объяснить. Действующая по-настоящему «программа защиты свидетелей», которая сейчас живет лишь на бумаге, и то в состоянии эмбриона, а также статьи Уголовного Кодекса хотя бы вполовину облегчающие участь согласившегося сотрудничать именно по ОПГ и ОПС, могут заставить задуматься тех, кто из своего ущемленного самолюбия, как Григорий «Северный», или для профилактики «кровопомазания», воплощавшейся Олегом Пылевым, позволяли себе лишать жизни кого бы то ни было.

Почти всё, что я делал, по мнению того же Андрея, при взгляде назад, делать было не нужно, но об этом можно и просто говорить уже после случившегося, узнав всю подноготную мотиваций. Сию мысль подтверждает законодательство, существовавшее в туманном Альбионе в забытые века, где первый, давший показания, в случае их ПОДТВЕРЖДЕНИЯ отпускался на волю чистым юридически, хотя бы и был виновен больше всех.

Конечно, современность такого не потерпит, но, это могло бы быть весьма предупредительным средством, которое позволяло бы задумываться о начале криминальной карьеры тех, кто приходит к преступлению, не имея на то даже готового к нему мировоззрения, лишь ради интереса, любопытства, выяснения своих возможностей, или просто по наивности.

Здесь я говорю о том бесконечном числе людей, не принявших и даже не задумывающихся об этих законах криминальной субкультуры. Люди же, сызмальства принимающие путь жизни вне закона и существующие по совсем иным принципам, понять которые обычный человек не сможет, – это отдельная тема и совсем другие психотипы, для которых страх наказания, причём любого, включая смертную казнь, не является останавливающим фактором. Что подтверждает история китайской судебной системы в далёком прошлом, когда за воровство чиновника казнили не только его, но и всю его семью и всех родственников, дабы никто из них, даже после смерти своего благотворителя не смог попользоваться им уворованным. Пусть тогда это касалось оборота шёлка, не имеющего в то время реальной цены и ценившегося выше золота. Останавливают ли сейчас в Китае единичные расстрелы высокопоставленных бонз? Будет видно…

…Я не призываю «сдавать» наперегонки друг друга, это выбор каждого, как и ответ за него впоследствии друг перед другом, то есть дело совести, мировоззрения и чести. И не говорю о показаниях на себя, то есть о чистосердечном признании о содеянном лично, не затрагивая другие судьбы. Но, хотелось бы предупреждать хотя бы бесполезные смерти и те преступления, которые совершаются наобум, не подготовленные профессионально преступления и проводимые не планомерно, как правило, ведут к неуспеху и жертвам (делаю акцент на не профессиональность и спонтанность преступности)

Молодым людям, задумавшим преступить черту закона, не плохо было бы знать на что они идут, и определяться заранее, не переходя черту предпологаемого. Иначе идя на воровство мобильного телефона, продажа которого позволит еще раз «ширнуться», может обернуться и неожиданным разбоем с нанесением тяжких телесных повреждений, а то и вовсе недопустимую смерть.

В свое время, подобное было недопустимо в преступном мире и прежде всего из-за строго соблюдающегося кодекса чести, который сегодня замещен лозунгами «махновщины» и анархии – здесь собственно, что в государстве, то и в крым-царстве!

Ну, а если вы слышите щелчки при взведении курка револьвера (кук-клукс-клан) у вашего виска, то права выбора у вас никто отобрать не может, здесь каждый волен поступать по своему видению ситуации, хоть она и банальна – жизнь или смерть.

Миллениум

Итак, со всеми перипетиями, мы добрались до празднования 2000 года. Наступила эра Водолея, странным образом «наступившая» на мою судьбу, по знаку гороскопа тоже Водолея. Хотя кажется: всё хорошо, что хорошо заканчивается.

Я принял приглашение Андрея Пылёва, и готовился со своей половиной встречать наступление миллениума на вилле шефа.

Нет смысла описывать Амстердам, через который мы полетели в Марбелью, – за несколько дней город покорил нас своей атмосферой и своей непохожестью на те, что мы видели ранее. Мы постоянно гуляли, посещая всё, куда можно было зайти, и к тому же попали на сезон распродаж. На свои телеса я всегда находил множество вещей, но Ирина с её точёной фигуркой смотрела на меня с весёлой завистью, ради смеха немного выпятив нижнюю губку, изображая растерянного ребёнка. Да и я не увлекался, шутки ради предлагая ей посетить магазин детской одежды.

Амстердам. Музей эротики. За два дня до «Миллениума»

В одном из многочисленных «кафе-шопов», куда нам непременно советовали заглянуть знакомые, бармен чуть не потерял сознание, узнав, что мы никогда в жизни вообще не употребляли никаких наркотиков, и объявил об этом всей публике, подивившейся на странных русских. Мы выпили чаю с кексами, которые назывались «Спэйс-кекс», так и не поняв, что же заставляет людей менять свою настоящую, насыщенную жизнь на дурманящее зазеркалье.

Новоселье в усадебке с друзьями детства

Ничем не примечательный праздник прошёл, почти не оставшись в памяти, может быть, кроме примерки нового одеяния моей «музой», «убившей» меня наповал, – платье, которое она сама себе подарила, создавало впечатление обтекания серебряным потоком ее замечательных форм. Оно совершенно не понятно из чего было сделанного и придавало стройному телу образ идеала, высеченного в драгоценном металле.

Вернувшись в столицу, мы вновь окунулись каждый в свои серые будни, правда, со всегда радужными выходными и часто приятными вечерами. Перейдя рубеж, не только временной, но и какой-то внутренний, к тому же предчувствуя разрушение «профсоюза», странным образом совпавшего с восшествием на престол нового «императора» Государства Российского, я чётко начал осознавать, поддержанную старым ноющим желанием, необходимость создания очага для семьи и, конечно, саму семью.

Для этого не хватало спокойствия и уверенности в будущем, но если ждать подобного в моём случае, то можно так и состариться, умерев в ожидании.

Бывшая усадебка автора и спящие друзья

Зарплата уменьшилась к тому времени до пяти тысяч, а через год «усохла» вовсе, но накопленная небольшая сумма позволяла рассчитывать на покупку небольшого участка в хорошем, близком к Москве, но не помпезном месте.

Так и вышло, кусочек земли оказался с приличного размера бетонной коробкой на нем, которая стала остовом будущего строения. Разумеется, на себя оформить я этого не мог, как, впрочем, и на любой, имеющийся у меня документ, по которому я когда либо существовал, – к этому времени снова «грек», и вновь в поисках нового паспорта, но уже как базы для создания хороших, надёжных, российских документов, по которым я наконец-то смогу стать «настоящим» мужем и отцом семейства.

Эта дорога была долгой, кропотливой и дорогостоящей, так как тут не было ничего общего с временными, пусть хорошими и настоящими паспортами, но имело всю документальную поддержку и, разумеется, легенду, подтверждённую другими, необходимыми бумагами.

Первый шаг был сделан, после которого ещё долго лицо любимого мною человека сияло счастьем и улыбкой – она увидела наконец-то долгожданный свет, и теперь в его лучах готова была ждать приближения настоящих дней сколько угодно, лишь бы идти.

Мечта почти воплотившаяся, но не ставшая явью

Чтобы строить дом, пришлось искать новую работу, но, на сей раз, я строго обещал себе, если и пользоваться своими навыками, то только на поприще сбора и анализа информации, что, оказывается, тоже имело свой спрос, не только у подозрительных супругов, но и серьёзных бизнес-дядек, с серьёзными на то причинами и мотивами. Денег хватало в обрез, техника устарела, а защита от неё возрастала, с самой стоимости уровня жизни. Необходимо было искать что-то новое, другое.

Чтобы дом рос, и, прежде всего, стал залогом будущей благосостоятельности жены и предполагаемого ребёнка, на случай, если со мной что-нибудь случиться, а это, в принципе, предполагалось, пришлось продать две квартиры, небольшой деревянный домик на «Медвежьих озёрах» и, лежавшую около самого сердца, маленькую усадебку в Спас-Дёминске, остальное, заработав уже мирным трудом.

В конце концов, получился приличный коттедж, со спецификой моих желаний, часть которых исходила, как из безопасности, так и экономичности, куда мы и переехали через два года, за несколько месяцев до рождения дочки, после чего целых полтора года, я был по-настоящему счастлив, что, правда привело, в конечном итоге, к аресту, суду и срокам и потери семьи, как «ячейки общества».

Домашний маскарад перед новым годом. Подаренный мужем подруги жены шотландский национальный костюм с килтом, кошелем и поясом, в придачу с обоюдоострым мечом и бутылкой коллекционного настоящего шотландского виски. В этом доме автор успел прожить чуть больше года. Так выглядит по-настоящему счастливый человек. «Профсоюз» уже в прошлом, но не ответственность за содеянное в его рядах.

Но, даже сейчас, уже несвободным одиноким человеком, я уверен, что те 18 месяцев стоили, пусть даже, и пятидесяти лет, которые я мог бы прожить в одиночестве, и сожалении о потерянном, брось я семью, и скройся в каком-нибудь отдалённом углу планеты.

Даже ушедшие на пенсию с моего профиля работы, должны помнить, что и здесь нет места слабостям, что есть норма в обычной, нормальной жизни, которая, может быть и заедает своей серостью и обычностью обывателя, но даже такая, недоступна мне.

Семьи

Примерно, в это же время года, в один из походов в ресторанчик, на этот раз это был китайский, произошёл казус, повлиявший на нашу жизнь, и одному Господу судить, каким образом.

Как всегда, устроившись после выбора столика, и заказав по меню понравившиеся блюда, я отправился мыть руки. Выходя из уборной, и довольно улыбаясь, в ответ посланному поцелую, подаренному моей, теперь уже, после приобретения недвижимости, счастливой спутницей, как вдруг воздух разорвался мощным криком моего имени, в уменьшительно-ласкательной форме: «Лёлик!».

Не успев повернуться и еле среагировав, я уже ловил стройную, черноокую, с длиннющими, по цвету такими же, как и у меня, волосами, девушку, впившуюся объятием, как львица в добычу. Вторая молния радости, смешанная с опасением неожиданности, пронзила меня, когда я понял, что это моя сестрёнка, от которой, как и от всех родственников, я скрывался уже лет пять, и которая меня давно похоронила. Обоюдному восторгу не было предела.

Как вдруг я, боковым зрением, заметил недобрый блеск глаз, ещё так недавно, излучавших любовь. Свирепое желание с гневным выражением лица, с изогнувшимся телом, «приготовленным для прыжка», в желании бороться с соперницей. Эта натянутая тетива, и скрученная пружина, ещё момент и …: «Малыш – это моя сестрёнка, познакомьтесь уже наконец-то!» – Светик была вдвойне поражена и вдвойне обрадована.

Впечатления, сменявшие одно другое, были бесконечны, и мы расстались, твёрдо обещав друг другу, больше не пропадать, что, в большей степени, конечно, касалось меня.

Наверняка, многих сестёр и братьев, как, впрочем, сестёр и сестёр, а так же братьев и братьев, объединяет не всегда одно и тоже, как и разъединяет. Но верно и однозначно следующее – генетически они навсегда родственники, а значит – самые близкие по крови, а вот друзья или враги – это уж как Господь положит.

Встреча с отцом и сестрой после 8-летней неизвестности, уже «похоронившими» автора

Будучи маленьким, я мечтал о братике, и мои мысли в доказательство их материальности воплотились в сестрёнку. Думаю, виной было неполное понимание своих желаний и ещё что-то, чего я тогда не осознавал, ибо в свои 10 лет, а именно такова наша разница, был увлечён спортом и гонял мяч на Песчаных полях в составе СДЮШОР ЦСКА 1967 года рождения. Школа меня интересовала постольку поскольку, да и 704 спортивная не особенно этому способствовала, больше делая упор на свою специализацию, хотя, надо отдать должное – преподаватели там были превосходные.

К моменту появления сестрёнки на свет, как потом эту причину объяснила бабушка – семейный цербер, «строящая по стойке смирно» мать и недолюбливающая отца – для сохранения семьи. Я же уже позабыл о своём желании и пытался понять, зачем в семье нужен ещё один человек. Ответ появился быстро – для воспитания у меня качества ответственности. Я оказался быстро обучаемым, и уже через пару недель мог легко заменять для малышки и маму, и папу, впрочем, отец опять убыл в очередной город «Н-ск», спасать интересы Союза. Мы с мамой раньше ездили с ним, когда эти командировки были длительными. То Чита, то ближе – Тейково, то… то иногда я оставался с бабушкой, носившей звучное имя Манефа. Она увлекалась рыбалкой и в своё время была не только секретарём женского общества рыболовов – спортсменов г. Москвы, но и постоянным призёром и не только в женском коллективе.

Бабуля (Китовчева Манефа Николаевна) – спортсмен-просветитель

Мужа, получившего перед самой смертью звание генерал-майора артиллерии, она потеряла ещё в конце 50-х, и «тащила» двух дочек – Элеонору и Татьяну, дав им и образование, и воспитание, и приличный достаток.

Обрастая связями в описываемое время, она уже занимала пост секретаря министра Нефтяного и химического машиностроения СССР и, пользуясь своими знакомствами умудрилась пробить двухкомнатную квартиру для молодой семьи своей дочери. Отец тогда учился в военной академии.

Когда я оставался на её попечении, то воспитание моё становилось не легче и не слаще, хотя её поморские пироги, рецепт которых знали только беломорцы, в основном с ягодами, капустой и рыбой, я любил, если не сказать, обожал.

Бабуля по натуре была не только диктатором, не терпевшим возражения, но и просветителем, а потому наша молодая семья, в которой я имел честь быть самым юным и, соответственно, самым любимым (конечно, до появления сестренки), но не переласканным, претерпевала постоянные вмешательства во внутренние дела, для меня зачастую оборачивающиеся благом. Правда, до поры до времени. Оставаясь с бабушкой, я постоянно посещал во множестве музеи, концертные залы и театры. Разумеется, не были забыты и рыболовецкие базы, да и любые попавшиеся на пути наших прогулок водоёмы.

Мой наставник в своей дамской сумочке всегда имел запасец рыболовецких снастей и, как минимум, зимнюю мормышку. До сих пор с улыбкой вспоминаю прилично одетую, уже немолодую женщину, стоящую, скажем, у парапета Измайловского пруда, отстукивая 12 сантиметровыми каблучками какую-нибудь трель (а туфли с такими каблуками она носила лет до 70), в ожидании поклёвки. Мы менялись местами либо через равный промежуток времени, либо при частых атаках рыб, на вторую или третью поклевку, когда нужно было менять приманку.

Дед Китовчев Алексей Михайлович

Помнится, в московских водоёмах чаще попадались ерши и бычки, но всё равно больше клевали мужчины, и меня всегда мучили два вопроса: первый – чего они от нас хотят, второй – почему мне нужно называть бабушку мамой. Время всё разъяснило и расставило на свои места.

Светик была солнечным ребёнком, имея в своём распоряжении с самого рождения не только весёлый нрав и всегда улыбающуюся мордашку, но и светлые кудряшки, такие же, как и у меня в моём детстве – странно это утверждать и мне, и ей сейчас, будучи чистыми брюнетами.

Субботу – воскресенье я часто оставался приставленным к сестрёнке, пока родители проводили время в каких-нибудь гостях или подобных мероприятиях, зато до их отъезда был предоставлен себе больше обычного. Мне доверяли многое, и поход с коляской, разумеется, не пустой, а с грудным ребёнком, в поликлинику, и дальние прогулки, и купание и даже целые сутки один на один с этим неугомонным и не сидящим на месте существом. Ради обследования комнаты по недосмотру она могла грохнуться с дивана головой об пол и, уже начиная плакать, но обнаружив, что явно этим никто не озабочен, делала хитрую мину и продолжала прогулку на четвереньках, пока не научилась спускаться вперёд ногами.

Но стоило только охнуть, как вырывался град какофоний звуков, плавно переходящих в сирену, призывающих в следующий раз заблаговременно снимать с этой непонятной пока для неё мебели. Там же проявлялась требовательная двойственность, выражавшаяся в обязательном присутствии во время всех её путешествий на всякий случай – вдруг понадобишься, но таким образом, чтобы она никого не видела.

Фильм «Свободу попугаям» в режиме он-лайн можно было смотреть, если вдруг оказывалось, что в детской кроватке сестрёнка просыпалась или случайно попадала туда не спящей. Она металась от стороны в сторону, ища явного освобождения, спаситель же, и здесь явная параллель с моей дочкой, получал благодарность в виде повышенного и даже исключительного внимания до самого вечера. Эх, девочки – девочки!

Она росла преданным товарищем, способным взять любую вину на себя, что бы не было. Между нами до сих пор существует порука, мы можем спорить, быть изредка недовольными, но берегись тот, кто попробует задеть одного из нас!

Отец и мать – красивые люди, достойные друг друга, с нравами неспокойными, ищущими, но любящими друг друга, неоднократно расходились, но всегда возвращались, по всей видимости понимая, что лучше среди противоположного пола та или тот, что является твоей природной половиной.

Их борьба со своим эгоизмом, неординарностью, необычностью и привлекательностью, а мама всегда была окружена вниманием мужчин, отец же не был обойдён женской назойливостью, принимала подчас причудливые формы, хотя скорее выражалась в понимании временности как побед, так и проигрышей в этом противостоянии.

Их совместная жизнь имела и свадьбу, и развод, и опять свадьбу, и просто противоборство, к примеру, когда батя ломился в дверь бабушкиной квартиры, где пряталась вся семья, обещая устроить Апокалипсис. А он человек начитанный, буквально полиглот и прекрасно знал, что это такое.

Родители

Он вообще знал многое и во многом был старомоден, скажем, мог и, не только в юности, вызвать обидчика на дуэль, прекрасно понимая, чем это может закончиться для коммуниста.

Женщины по другую сторону двери тоже в это верили, а потому приготовились заранее, оббив дверь 3-х миллиметровым железом, запаслись топором и, в конце концов, вызвали милицию, которую папа поначалу раскидал, а потом, придя в себя, подчинился.

Через неделю был заключен всесемейный мир, от которого я был в шоке, не понимая происходящего, так как именно я в своём малолетстве потворствовал организации и увозу из нашей квартиры особо ценных вещей в этот момент ссоры родителей, мало того, при этом возникшей необходимости выбрать сторону – мамину или папину.

Правда мне не очень подробно объяснили предстоящее, и после отъезда бабушки, увозившей сестру, я взял документы и какую-то часть полного собрания сочинений ну в очень красивой оплётке В. И. Ленина.

Видя и понимая отношение отца к книгам, я проникся к ним и сам таким же уважением, читая много и запоем, правда, в основном не то, что задавали по программе в школе, а то, что было отмечено в списке, составленном отцом.

Но хоть чем-то всех повеселил, явившись совершенно взмокшим, неся на загривке пару десятков книг с известным содержанием. Но не это было главным, я был причиной исчезновения сестры, которую отец боготворил, и души в ней не чаял, тогда мне показалось это предательством по отношению к нему, ведь он совершенно точно понимал, что забрать ее из детского сада, кроме меня было не кому!

Перед тем, как это сделать, я рыдал, пытаясь найти выход, который приведёт к правильному выбору, но отец всегда говорил, что мужчина должен по слабости женщин принимать их сторону, что я и сделал по просьбе матушки, находящейся в те дни в больнице.

Да, жизненных уроков было много. Однажды маме, беременной сестрой, стало плохо, и отец, вручив какую-то небольшую сумму денег, уже к полуночи отправил меня в дежурную аптеку, километрах в 5 от дома. Я бежал сломя голову, а бегал, надо сказать, я всегда хорошо, причём как в прямом, так и в переносном смысле.

Я буквально нёсся, пока не был остановлен двумя охламонами, лет за 20 каждому и судя по наколкам и разговору, уже сидевшие, в то время как сам был, кажется, во втором классе. Некоторое время меня помучили, потолкали, повыворачивали руки вместе с карманами и, почему-то, всё не отпускали, возможно с этого времени, у меня отложилось негативное отношение к блатному миру, которое я пронёс до сегодняшнего дня через всю жизнь, как бы странно это не звучало.

Вполне возможно и это тоже сыграло свою роль в принятии решения о первом убийстве, где стрелять нужно было в человека из этого же мира.

Мои объяснения не помогли и я просто молча терпел, хотя внутри всё перегорало от переживания за матушку. Про себя же представлял, как я их буду мучать, когда подрасту, и подрос же…, и… Чем бы это закончилось неясно, но мимо пробегающий крепыш, по всей видимости, ночная пробежка по скверу была для него нормой, надавал им подзатыльников, забрал деньги и, получив объяснение, что заставило меня так поздно выйти из дома, велел бежать в аптеку и обещал придержать этих… не стану повторять, кого.

С Мамой

Получив свои деньги и уже добежав, при оплате медикаментов я заметил, что сумма явно больше, пробегая же мимо ещё стоявших мужчин, отдал лишнее хулиганам, удивив всех троих. Навсегда запомнил лицо и улыбку спортсмена. С тех пор дал себе слово никогда не обижать никого, слабее себя, а по возможности и заступаться.

Не знаю, на кого из них я стал больше похож – не мне судить, но очень часто заступался, сам того не замечая, и даже незадолго до ареста, возмущённый поведением «братков» на дороге, которые выскочив из своего «БМВ», начали лупить чем попало «москвичонок», в салоне которого были – водитель, худосочный интеллигент в очках с женой и двумя дочками, попёрся вступаться при том, что совсем забыл о своей, находящейся в положении супруге, сидящей рядом со мной машине.

Перевес был явно не в мою сторону и я, конечно же, получил, но семейство вместе с «москвичом» спокойно покинуло сию баталию, правда, с треснутым боковым стеклом, одной фарой и двумя раскрошенными зеркалами, кстати, во время происходящего, а это было в пробке, остальные водители даже не посмотрели в эту сторону. Не то, чтобы молодец, скорее это заслуга отца и воспитания, я же просто носитель этого.

Сестра и брат

В шестом классе вся семья, кроме меня, убыла в очередной гарнизон в одно из местечек Азербайджана. Кстати, отец за год о этого шёл прямой дорогой к генеральским погонам, но бабушка буквально заставила мать написать письмо в Главное Политическое Управление МО, после чего отца сняли с должности, и отправили с понижением не в самую ближнюю и перспективную точку. Такого результата не ожидал никто, а вот ехать пришлось всем, разумеется, кроме бабушки. Приструнили называется.

Я погостил у них некоторое время – чуть больше месяца, настрелялся вдоволь, был несколько раз на охоте. Отец свозил меня как туриста в Шемаху и Гянджи, где мне всё очень понравилось, хоть и не всё было понятно – другая история, другой мир, другие порядки, после чего я укатил в Москву с одним «но» – в последние дни между родителями произошла ссора. Отец опять сорвался, мама позвала меня на помощь и я, памятуя о словах отца же о защите женщин, … да что вспоминать.

Это я сейчас понимаю, что бывают ситуации между двумя супругами, где мнение третьего лишнее, а мама, к тому же знала, где именно у папы кнопка «турбогнев».

Ему было настолько стыдно, что он сутки не мог смотреть мне в глаза и постоянно каялся и ругался сам на себя. Мать исчезла и скоро появилась в Москве, куда почти следом отправился и я. Трёхлетняя сестрёнка осталась.

Прадед автора Соколов Николай Матвеевич

Отец не хотел её отдавать, бабуля напрягала все свои мускулы и подняла все знакомства. Через несколько месяцев мама, её двоюродная сестра, тоже Татьяна, между прочим, мастер спорта международного класса по воздушному пилотированию, а заодно и парашютному спорту, имея за спиной более 2000 прыжков, ну и конечно я – по всей видимости, мой поступок произвёл впечатление, отправились выкрадывать Светку.

Не стану рассказывать всю детективную историю, замечу лишь, что везде нас встречали у трапов самолётов, к трапам же и подвозили, организация, помогавшая в этом, носила аббревиатуру КГБ и иногда напряжённые лица женщин, совершавших нечто без страху и упрёка, напрягали и меня, ещё мальчишку, неимоверно. И только с сестрой на коленях все заснули спокойными, сном праведным и с чувством исполненного долга, летя в самолёте, направлявшимся в Москву.

Н-да, если бы папа узнал о краже дочки чуть раньше, а он такой бы шутки точно не понял, не знаю, что бы он натворил, но мы её выкрали из детского сада с утра, чему она не по-детски обрадовалась, всё-таки мать – это мать! А узнал отец только вечером, когда пришёл за дочерью, и когда мы уже были в столице. Кто-то всё хорошо продумал и неплохо организовал, чтобы и задача была выполнена и никто не пострадал, в том числе отец и его без того несправедливое положение.

В это может не совсем повериться, памятуя о советском времени, но факт остаётся фактом в памяти каждого из принимавших в этом участие, сегодня вызывая только улыбку.

СДЮШОР ЦСКА образца 1967 года

Родился я в Москве, матушкины корни с Поморья по бабушке, по деду из Питера. Отец же терский казак, и по умению, и по призванию.

Не раз бывая в Грозном, я привык к тамошним местам, а улица «8 марта» запомнилась на всю жизнь. Бабушкины компоты, соки и особенно из винограда «Изабелла», кажется остались в прошлом и никогда не будут больше попробованы, причин тому масса, но не будем о грустном.

Когда-то казачья станица Грозная, а нынче столица никогда не существовавшей республики, перестала быть населённым пунктом где, когда-то чувствующий себя как дома славянин, теперь вряд ли захочет быть хотя бы гостем…

Футбол футболом, но как справедливо считали взрослые, да и пожалуй я сам, накормить он не может, по крайней мере не мог тогда, а стезя офицерская меня ждала и тянула, а потому, после 8 класса, я поступил в Калининское (ныне Тверское) суворовское училище. Но некоторые обстоятельства, из ряда семейных заставили, вернуться домой, а после, по данному отцу слову, отправиться к нему в гарнизон. Это решение оказало на маму неизгладимое впечатление, и явно не положительное, но она не стала лишать меня свободы выбора. Мужское же начало тянуло к тому, к чему тянет любого: раздолье, независимость, военные полигоны и настоящие коллективы.

Бойцовский клуб военного училища (1987 г.)

Возможно, скука по мне и моё последующее, после окончания 10 класса, поступление в военное училище, сподвигло родителей объединиться вновь. Хотя, мне кажется, что искра, пробегающая между ними никогда не находила заземления, уже на 5 десятке лет, в сущности, ещё молодые, они соединяются опять. Но у матери через 2 года обнаруживается рак груди, который оперируют, чем дарят ещё 7 лет жизни, и в 49 она покидает этот мир.

Вся жизнь семьи отца и матери – сумбурна и феерична, как и моя, и моей сестры. Может мы пытались бороться с наследственностью, но не генетической, ибо всё происходящее с нами, детьми, было отголоском жизни страны в целом. Именно её бурное дыхание создавало те условия, в которых жил каждый из нас.

Мы часто разъединялись, иногда я пропадал вообще, но странным образом встречаясь вновь, мы чувствовали друг к другу прежнюю родственную тягу.

Маленькой я звал её Фёклушкой но, возмужав, ей хватило одного слова, чтобы дать понять – передо мной Светлана, и эта красавица-умница моя сестра.

В детстве крепким я не был, хотя младенцем и выглядел пузатым, и с «перетяжками». Все имеющиеся запасы организма уходили в рост, своих 185 сантиметров я достиг к 8 классу и остановился.

Всю свою жизнь занимаясь спортом, начиная с футбола, который дал сильные рельефные ноги и великолепную выносливость. Перешедшее от отца впалое строение грудной клетки создавало впечатление сбоку моей визуальной плоскости, плюс дикая сутулость. Словом, «гончий велосипед».

Впереди стезя предков

В военное училище я поступил при весе 63 килограмма, что было явным недобором и единственным плюсом была возможность бежать сколь угодно долго, а вот подтянуться я ни разу не мог. За время учёбы я не только постигал всевозможные дисциплины, но и прикладывал массу усилий, в результате чего выпрямился, стал подтягиваться 30 раз не «техникой», а силой, и прибавил 15 килограмм чистых мышц и, как замечала мама, выглядел «аполлонисто».

Наверное, сравнивая меня периода школьного и офицерского, можно сказать словами Ивана Миронова, сказанных правда о сегодняшних днях: «Да, глядя на тебя, приходится поверить, что всё возможно».

Итак, родители вновь сходятся и, похоже, начинают новую жизнь. Прежняя фонтанировала ссорами и перемириями, перемежалась с покойными участками тишины и счастьем домашнего очага, чему доказательством служит многочисленные чёрно-белые фотографии с шашлыков, лыжных прогулок, застолий а то и просто, выходов с детьми или каких-нибудь выездов на природу.

Отец любил фотографировать маму, и всегда умел выбрать самые удачные ракурсы. Он просто её любил и это было причиной стороны, где жило счастье и ревновал что, по вполне понятной причине, порождало отрицательные эмоции.

Выпуск ЛВУ ЖДВиВОСО (1989 год)

При случае защищал, иногда бил физиономию предполагаемому ухажёру, при этом чётко объясняя, кто единственный имеет право на эту женщину. Лев Георгиевич или, как его уважительно звали сослуживцы – Егорыч, постоянно дарил Татьяне Алексеевне цветы, целовал руки и совершенно не важно, были ли они при этом наедине или в многочисленной компании. Он любил и любит готовить. Завтраки лежали на его плечах, так же как на моих гладильная доска со всем бельём на ней. Зато я был самый лучший в доме специалист по глажке брюк и рубашек, и уж точно не доверяю до сих пор этой процедуры никому. Нормальным считалось встать из-за стола и помыть за собой посуду. Я не помню, чтобы хоть раз поднимался вопрос, кто будет это делать. В мои обязанности, которые я исправно выполнял, входили ещё походы в магазин за продуктами, вынос мусорного ведра, и когда вещи после бесшабашных прогулок пачкались до неузнаваемости, мне приходилось приводить в порядок их самому, от стирки до зашивания дыр. А еще я был поставлен «главным водителем пылесоса», на котором объезжал всю двухкомнатную квартиру, при этом понимая, что это не самый лучший вид транспорта.

Мама работала в таможне в аэропорту Шереметьево, где требовалось знание английского языка, отец же довольно сносно выучил разговорный немецкий, после двух летней службы ГСВГ, откуда чемоданами привозил маме косметику, Светке детские вещи, а мне иногда перепадала жвачка. Надо отметить, что себе он не приобретал ничего, и имел лишь одну пару гражданского белья в виде костюма, одной рубашки и пары галстуков на протяжении чуть ли не 25 лет, считая, что офицеру это не нужно, и всегда гордился своим щеголеватым бравым видом и выправкой. Как сыну и будущему офицеру мне было с кого брать пример и в быту, и на службе.

Когда семья была вместе, весь интерьер жилища с нехитрым, по-советски, убранству, играл по весёлому чистотой и свежестью. Когда же отец уезжал, при тех же порядке и опрятности, поддерживаемых общими усилиями, всё было несколько печальнее, хотя мама всегда была приветливой и доброй.

Наказать, в том числе и ремешком, могла только она, отец так и не смог поднять руку даже с тканевой бечёвкой от халата жены, и дети так и оставались неприкосновенны. Подобное было редкостью и самой маме тоже не нравилось, но иногда наказание признавалось необходимостью, впрочем, спасибо ей за науку – всегда справедливое и не больше нужного нравоучение.

Ответственность и самостоятельность – это то, к чему нас с сестрой приучали с малолетства. Начатое всегда должно было быть доведено до конца, принятое решение никогда не должно отменяться. Первая самостоятельная поездка на метро с пересадками и ездой наземным транспортом, была мною предпринята, любопытства ради, в 4,5 года и ввергла всех в ужас. Родители думали, что я в детском саду, а бабуля с тётушкой Элеонорой, кстати, очень милым и очень преданным мне до сих пор человеком, чуть не попадали от сердечного приступа, увидев меня перед входной дверью. Они вообще полагали, что это розыгрыш, а родители спрятались на лестничной клетке.

Вообще вся моя жизнь сопровождается поступками, удивляющими других или, точнее сказать, не вписывающимися в представления обо мне и всегда получается сделать то, на что, по идее, я не могу быть способным. Отец, помнится, любил вспоминать историю, произошедшую со мной в 9-м классе. Тогда мы жили в военном городке, личный состав которого обеспечивал деятельность и безопасность огромного объекта, именуемого «объект академии наук СССР». Офицеры семьями отдыхали на природе, я же, уединившись, наблюдал за пенящейся водой, ниспадающей с водопада. Вдруг мимо меня проплыло бесчувственное тело девочки, вниз лицом, течение сильное, плавать я, как ни странно, тогда не умел, лишь держался на воде. Сразу ничего не поняв, но как-то почувствовал, что нужно не бежать и звать на помощь, а прыгать в воду и что-то делать.

Метров через 300, кажется сам наполовину живой, вытащил тело совершенно не понимая, что с ним делать. Интуитивно встав на одно колено, и выставил ногу, через которую перекинул вниз животом дочку сослуживца отца. Вода начала вытекать из лёгких, я же лишь помогал, нажимая на низ грудной клетки. Опыта и знаний не хватало, о чём, сожалея, я поклялся устранить этот пробел. Обещание данное себе выполнил и неоднократно применял приобретённый опыт.

Кажется, я сделал всё что мог, но девочка не оживала, а ещё точнее было непонятно, ожила она или нет. Дыхания не было точно, пульс я слышал только свой, бежать за помощью я боялся, опасаясь оставлять её одну. Перевернув на спину и положив горизонтально, опять-таки интуитивно, хотя когда-то отец показывал, как нужно делать искусственное дыхание, но почему-то, виденное тогда не сопрягалось с сегодняшним моментом, может в связи с тем, что тогда был разговор о пострадавшем от электрического разряда?

В общем, делая резкие нажатия в области сердца, уже отчаявшись и понимая, что выскажет батя, если она не оживёт, мне вдруг повезло, спасённая захрипела, сделав резкий вдох со всеми дальнейшими последствиями, с рвотой и так далее. Надо было бежать за кем-то или нести её к ним, вот тут-то я и растерялся, боясь оставить ещё хрипящую и явно не пришедшую в себя и совершенно точно понимая, что такое расстояние, тем более вверх не донесу… но понёс, периодически подавая голос.

Шум небольшого водопада поглощал все мои акустические усилия, наконец, когда оставалось метров 50, я преодолел уже совершенно обессиленным пригорок, а дальше все не на шутку перепугались и занялись тем, чем должны.

От отца я действительно поначалу получил словесный нагоняй, начавшийся словами – «да мать меня убьёт…» продолжившийся «да о чём ты думал, сам чуть не утонул…», и закончившийся «… правильно ты всё сделал, молодец!» – впрочем, обратил я внимание только на последние слова, понимая, что он просто за меня испугался, а поступок одобряет. Матери решено было не рассказывать, а поездки на пикники продолжить.

Автор с сестрами

С сестрёнкой очень часто мы росли порознь, воспитываемые попеременно то отцом, то мамой, то ими вместе, то в моем случае спортшколой, а после армией, которой я отдал 7 лет жизни, предполагая, что отдам всю ее целиком.

Армия дала мне многое, хотя бы рациональный подход к жизни, привычку зависеть во многом от самого себя, отбила охоту жить софистом, не оправдываясь и не ища ложные отправные точки для объяснения своих поступков. Научила, приняв решение, не сходить с дистанции на половине пути. А потом, жизнь подобная казарменной, на долго оставляет в памяти понимание того, что всегда может быть хуже, что помогает «не зарываться» и не поднимать нос выше рядом стоящих. Всегда оставаться им равным, если конечно, того не требует обстановка или обязанности ведущего.

Когда была необходимость, я выручал сестрёнку, хотя прекрасно понимал, что уже повзрослев она в состоянии найти выход и сама, правда, иногда с некоторыми потерями. Будучи особой привлекательной, с сильным характером и далеко не глупой, она всегда сама решала, как и куда идти и, тем более, на чьи ухаживания реагировать, а на чьи нет. Светлана выбирала лучшего из мужчин, но судьба распоряжалась по своему усмотрению и некоторые из выбранных погибали, а некоторых покидала она, замечу, отказываясь брать хоть что-то, даже подарки – уходя, уходила только сама.

Проблема выбора отпала, как только провидение столкнуло её с человеком не из «братков», а бизнесменом. Наконец-то образовалась настоящая семья и наступило благополучие.

Счастье сестры, кончившееся горем – Илья Елов, застреленный «Мясным»

Осталось добавить, что среди людей, пытавшихся добиться её руки были и авторитетный бизнесмен, и очень богатый предприниматель и даже «вор в законе» – но всему своё время. Всегда деятельная, старающаяся разобраться и заработать сама, а главное, создать и сохранить домашний очаг, да и вообще, хороший оптимистичный человек.

Всё это моя сестра, совершенно не поменявшая своего отношения ко мне, даже после того, как узнала всё о моей судьбе, и подробности о гибели своего первого мужа Ильи Елова.

Мне вообще везёт с женским полом; прекрасная бабушка, любящая и заботливая; сёстры: Светлана, к сказанному могу лишь добавить, что это мой преданнейший и честнейший союзник, Юлия – троюродная, но не менее близкая, чем родная: веселая, откровенная, радушная, домовитая, приятная в общении и мудрая в жизни (ну это общая черта женской половины всего нашего семейства, в отличии от мужской – кому-то надо), жаль что промежуток в наших отношениях из-за моей работы, был такой огромный; тётушка Элеонора – добрейшая и наивнейшая по-хорошему, всегда с открытым сердцем женщина; первая супруга Ольга – жаль, что у нас не сложилось с этим замечательным и более чем достойным и красивым человеком, буквально идеалом жены; Ирина – не просто любимая женщина, но и интереснейший человек, сыгравший огромную роль в моей жизни, тоже, кстати, самостоятельная, самодостаточная и интеллектуальная; конечно, мама, любившая меня больше жизни, просто потому, что я был ее сыном… И самая любимая из них – моя дочь! Я вот только не вышел, … хотя старался.

Первая любовь. Последний звонок. 1984 год.

Уже хотел закончить эту тему, как вспомнил еще один момент своей жизни – не самый лучший и не тот, который бы хотелось похвалиться, но если уж говорить «а», то необходимо перечислять и весь алфавит…

Итак, последний класс школы, а это было в гарнизоне одной из южных республик – место почти закрытое и уж точно обособленное от местного населения.

Школа небольшая, по одному классу а каждый из десяти уровней (тогда было всего десять классов образования, то есть десять уровней, а не одиннадцать, как сейчас). Здание соответствующее, с классами, столовой, спортзалом, в общем все как везде, только в миниатюре. Нехватка профессиональных кадров среди учителей восполнялась их изобретательностью и всевозможностью. Скажем Нина Васильевна Гиршович – любимый мой учитель в этой школе (и да простит она меня, одного из любимых своих учеников, за то, что я докатился туда, куда докатился) преподавала «русский язык», «математику» и «физкультуру». Ей, кстати, очень нравились мои сочинения, правда, как правило, не имеющие ничего общего с принятыми тогда взглядами на произведения, по которым писались, потому как были лично моими выражениями мысли, а не прочитанные в учебнике.

Грамматика была ужасна, а содержание по ее словам великолепно, так и получалось общая оценка «4» с «—», где сами понимаете, должно было быть «3» с «+». Но пришло время, когда пришлось подтянуться и в этой дисциплине, но об этом после.

В одном из гарнизонов (10 класс)

Как правило детям, тем более таким великовозрастным, занять себя было сложно, ведь на пять тысяч человек, проживавших в военном городке, сверстников было не больше тридцати, причем обоих полов. Алкоголь большинство из нас познало классе в пятом – шестом (правда я приехал туда в девятом, буквально девственник во всех нормальных отношениях) и я наверное был последний, кто попробовал вино в десятом. Курили почти все, что на то время было вопиющим безобразием.

Чтобы себя развлечь нормальным было, скажем, залезть ночью в школу и немного побезобразничать, к примеру в кабинете директора, а после пофорсить этим перед одноклассниками. Я не был исключением, но быстро удовлетворил свое любопытство двумя такими походами. А школа ночью, между прочем, выглядит совсем по другому, нежели набитая детьми с их веселой суетой и задорностью.

Но! Однажды мы с сотоварищем на спор, кто быстрее попадет в лингафонный кабинет иностранных языков, решили повторить эксперимент. В виде доказательства каждый должен был принести что-то оттуда. Разумеется я был первый, ничего умнее не придумал как захватить с собой кассетный магнитофон – глупость конечно, к тому же дома имелось два или три, хоть и чужих – ребята – одноклассники переписывали постоянно у меня записи с модной музыкой, готовясь к очередной дискотеке, ведь в трехкомнатном коттедже это было удобнее, чем там, где жили они.

Уже потом, через день когда содеянное объявили кражей, до меня наконец дошло, что именно я начудил. Перепугавшись, я спрятал его в дупло какого-то дерева в лесу, но со временем, пересилил себя и решил вернуть. Естественно я попался на полпути, а рассказанной мною истории никто не поверил… поначалу не поверил. Но когда к директрисе пришло еще несколько человек с повинной о проникновении в школу по ночам, а после оказалось, что и ее родная дочь тоже этим баловалась – поверить пришлось и уголовное дело заводить не стали.

Не могу сейчас описать пережитых чувств, но страх среди них был точно! Кто-то может сейчас сказать, что тогда не наказанный, я все же стал преступником, поверив в свою безнаказанность. Вас, так думающих в отношении себя, постараюсь переубедить.

Испуг был настолько силен и действие его достаточно продолжительно, чтобы понять опасность и нежелательность подобных экспериментов. Я вас уверяю – это надолго отбило желание быть любопытным. Возможно, это как раз тот случай, когда ожидание наказания, было страшнее самого наказания, и возымело достаточное влияние.

Кстати, многие учителя, зная меня, были изначально против возбуждения уголовного дела, поверив в отсутствие злого умысла. Вот так вот – что бы они сказали сейчас?!

Почему-то мне кажется, что тогда они не ошибались…

Начало 2001 года

С конца 2000 года для меня стало явным ослабление авторитарной власти «братьев», хотя я ещё не знал о планах Олега о чистках. Интуиция и какое-то развитое в эти годы чутьё говорили об опасностях, пусть и не лично для меня, и моих близких, но всё же существующих в окружающих меня границах. Это странное ощущение имеет практическое объяснение в неоднократно доводимых до обоих братьев мерах, принимаемых мною для личной безопасности, и они прекрасно понимали, что имеющийся бампер обязательно даст знать о приближении угрозы. И, лишь только её почувствовав (а это одно из моих кредо), я буду действовать быстро, жёстко и на опережение, как с Гусятинским. Мало того, с этого момента обнаружить меня будет невозможно, также, как и защититься, важно только, сколько всё займёт времени. Чтобы это произошло, достаточно было появиться лишь тени подозрений. Думаю, что в отношении меня, в силу сложившихся между мной и Андреем отношений, брата он не поддерживал, но и не мешал – пусть идёт, как идёт.

На его месте подобное поведение, может быть, и правильно.

Рисковать не хотелось, лучше было положиться на мои умения, терпение и качества характера, уповая, что все останутся на свободе. К тому же успокаивали мои нелюбовь тусовкам, сборищам и известное желание со временем раствориться. А где это можно сделать лучше, чем в почти 20-миллионном мегаполисе с равнодушными людьми и коррумпированными структурами, где ты не выделяешься среди иностранцев и знаешь все нюансы языка, поведения, характеров, а также спецслужбы. Что называется – в своём огороде и лопух защита.

И всё же задачи ставились, но отношение моё к ним было уже совсем иным. Скажем, я совершенно спокойно отнёсся к просьбе подготовить и передать винтовку на свой вкус для работы в одной европейской стране. Позже было уточнение – Будапешт. Имя предполагаемой цели – «Михась». Выполнил это с почти полной уверенностью, что всё либо затянется, либо отложится, и всё равно погаснет. Так и произошло через несколько месяцев. Любимый мною мелкокалиберный ствол вернулся обратно. Ради интереса, я проверил его на предмет использования и убедился, что он чист.

На сегодняшний день «авторитетный бизнесмен» и меценат Михайлов С. А. Фотография периода ожидаемой, но так и не состоявшейся, поездки автора в Будапешт.

Дело в том, что отдавая «в неизвестность» оружие, после пристрелки и тренировки я ставил визиры на оптическом прицеле: «вверх – вниз», «вправо – влево» в особое положение и под каждым из их колпачков оставлял характерный «признак», который при вскрытии пропадал. И если человек пользовался стволом без пристрелки, то, соответственно, мазал, а если всё же пристреливал сам, то на 99,9 % не обращал внимания на стоящую комбинацию. Так и получалась одновременно и проверка, и страховка. Конечно, были и вторичные факторы, например, использование большого количества смазки именно таким образом, как я привык, отмечая некоторые места, где смазку перед применением, соответственно, снимаешь полностью. То есть, каким бы аккуратным ни был стрелок, я всё равно бы узнал о применении им оружия и задумался бы о причинах его возврата и возможных последствиях. Ну, а если кто-то не мог сам пристрелять и хотел использовать оружие по мне, то, как я уже писал – вряд ли попал бы.

Следующая задача касалась бывшего предпринимателя, из-за показаний которого ещё в 1992 году появились первые мои проблемы: та самая квартира, снятая на мой паспорт, два освобожденных заложника, о которых я и не знал, хотя об одном из них мог подозревать, так как сам занимался поисками и его «вывозом». Об этом я уже написал в самом начале. После закрытия дела «органы» ему помогли со сменой места жительства, документами и работой.

Квартира, где он жил, была зарегистрирована на другого человека, а из родственников какие-то покинули этот мир, какие-то переехали, а кто-то прекратил общаться. Олег искал его пару лет, все безуспешно, настала и моя очередь решать эту задачу. Видимо, мой алгоритм поиска несколько отличался не столько мерами, сколько скрупулёзностью анализа, вниманием и терпением, я мог часами просчитывать один номер телефона по «тринькам», записанным на носители, тогда как другие бросали подобное занятие после двух-трех попыток.

Через пару месяцев, выйдя на него, решил сначала понаблюдать и послушать. Вадим Деменков работал ночным сторожем на элитной автостоянке в центре Москвы, на проспекте Сахарова, добирался туда от Кутузовского проспекта на электричке, а путь до станции лежал по заросшей тропинке вдоль железнодорожного пути. День его начинался с чекушки водки, ей же и заканчивался. Ещё через пару недель стало понятно, что он не представляет опасности, хоть, возможно, и помнит кого-то из нас тогдашних, но говорить точно ничего не будет, а если и станет, то вряд ли узнает, слишком многое за девять лет изменилось. Судьба его, покалеченная неудавшимся предпринимательством, плавно переросшим в мошенничество, наверное, таким же семейным положением, омрачилась алкоголизмом – он, ещё не старый, но больной, доживал со своей супругой последние годы, я решил его оставить на добрую волю, доложив, что так и не смог его найти. Позже следствие выяснило, что он скончался в 2005 году от цирроза печени в одной из московских больниц.

* * *

В это время происходило множество интереснейших знакомств через некоторых из моих знакомых и их друзей, которым я иногда помогал. И когда мне понадобился адвокат, по просьбе Андрея для защиты его интересов здесь, в России, и в Испании, меня свели с Алексеем Бенецким – эпатажным дядькой, кавалером эксклюзивных пышных усов, задорно переходивших в бакенбарды. За всю свою жизнь, кроме как на старинных картинах, нигде таких я больше не встречал. Весь его офис, который за время нашего общения поменялся трижды, становясь всё более престижным, был уставлен коллекционными вещами, принадлежавшими эпохам Екатерины II, трёх Александров и Николая I. Здесь имелись и кирасы, и дуэльные пистолеты, кивера, пояса, шпоры, шпаги, палаши, эполеты, в углах стояли то литавры, накрытые цветастым прапором, то кресла с орлами, то аркебузы в накинутых будто бы неряшливо ливреях, расшитых золотом, то милый, с аккуратной резьбой, инкрустированный вензелем столик. Всё это венчал хорошо написанный портрет генерала-гусара, в накинутом на одно плечо ментике, с лицом и усами-бакенбардами самого Алексея. В оправдание прозвучали слова хозяина об идеальном сходстве с прапрадедом, которому, правда, по его словам, к тому времени было около тридцати.

У потомка дворянского рода, сочетавшегося законным браком с княжной Голицыной, по всей видимости, не было ни финансовых, ни каких-либо других осложнений, пока в поле его деятельности «не нарисовался» ваш покорный слуга. Впрочем, все эти «шпионские игры» ему были по вкусу, к тому же оплачивались они отнюдь не скупо.

Разумеется, я представился другом семьи, но никак не работником, и дело пошло. Работы было немного, но, зато авральная. Понимая неподготовленность и наивность Андрея, который с такими акулами ещё не сталкивался (наш Илья просто недоросль по сравнению с Алексеем, хотя есть явно покруче), я настаивал, чтобы никакие финансовые вопросы без меня не решались. Зная привычку адвокатов брать вперёд и никогда не отдавать, контролировал процесс, пока не состоялась организованная мной личная встреча клиента и защитника в Марбелье, конечно, оплаченная первым, и, разумеется, по первому классу.

Каково же было моё удивление, когда через третьих лиц до меня дошла информация о сумме, всё же переданной Бенецкому пока ни за что, но зато лишившая адвоката всякого рвения. Я больше слышал о «политесах» в высших сферах, о дипломатической академии, которую он оканчивал, о клиентах, обслуживаемых когда-то его бюро, нежели о делах Пылёва, хотя кофе и виски было выпито предостаточно, как и выкуренных сигар, и преподнесено немало разных небольших презентов типа золотой зажигалки «Дюпон». В принципе, это норма – нельзя отдавать наживку, а затем заманивать пустым крючком. В душе я посмеивался над ситуацией, но разум подсказывал, что деньги или хотя бы их часть придётся возвращать мне, а как это делать – пока не ясно. Кстати, денежное содержание на тот период в «профсоюзе» уже никому не платили, разумеется, и мне тоже.

Так и вышло – через месяц Андрей начал ругаться, метая громы и молнии в сторону адвоката, причём с ним самим разговаривая более спокойно. Мне стало понятно, что вряд ли угрозы сбудутся, а сам я пока ничего не собирался предпринимать. «Бизнесмен» совершил элементарную ошибку, заплатив до получения даже не обговоренного и не конкретизированного продукта, в то время как существовала договорённость о предоплате всего лишь в 50 тысяч долларов. По всей видимости, свою роль сыграл страх перед возможными проблемами с законом и правосудием, которые уже начались с подачи МУРа в королевстве Испания, пока, на тот период, по неуплате налогов, что, в конечном итоге, оказалось неудачным проектом, так как Пылёв некоторые из них заплатил даже дважды. Случаев неуплаты налоговых обязательств не найдено было и в России, а вот уголовно-криминальный момент, имевший место быть, прошедший проверку и апробацию королевской полицией, «пальнул» дуплетом судебной системы и точным попаданием, с добавлением «мытья и катанья» нашей российской подобной же системы, раздробив все косточки тазобедренного сустава защиты в пух и прах, причём сзади.

Сначала Андрей совсем не замечал моего недовольства, словно не хотел слышать о допущенной ошибке по поводу выплаты 600 тысяч долларов «Бенецкому и Ко», хотя я никогда не давал поводов в своей нечистоплотности или нечестности, но после видимого понимания своей оплошности, начал просить вернуть сначала треть, а после ещё столько же. Воспользовавшись всеми мыслимыми методами от хорошо подвешенного языка до артистических данных и ещё кое-какими административными ресурсами, в течении месяца получилось вернуть большую часть суммы, за что, кстати, меня так и не поблагодарили ни одной копейкой вознаграждения, а лишь якобы возобновили зарплату на два месяца в две тысячи долларов, после чего она пропала навсегда. Но это был уже 2002 год.

Честно говоря, были мысли взять либо всю, либо какую-то часть себе, и, возможно, это многое бы решило, – может быть, я бы писал эту книгу в более презентабельном месте, хотя НЗ до сих пор осталось неприкосновенным.

Что бы он смог сделать, забери я все деньги? Да, в сущности, ничего, – ведь это было уже то время, когда Олег сидел, народ разбежался, а люди, выполнявшие его задачи в секторе бизнеса, потихоньку начали его же дурачить, да и потихоньку ли? Я всегда был бы на шаг впереди него, да и вряд ли теперь кто-то посмел бы ко мне приблизиться. В случае, если бы мне это надоело, вполне мог воспользоваться Олеговскими методами логики и мотивировать опасность, действительно существующую, исходящую от него как носителя информации, и нанести упредительный удар, решив множество вопросов, от финансовых до безопасности, а так же нарушил бы планы следственных органов. Но что вбито с рождения и впитано кровью поколений, не вымывается даже необходимостью и желанием возместить денежную потерю из-за скупости Андрея, при покупке мною домика в Марбелье. Сумма, кстати, была подходящей.

Но, преодолев искушение и отдав деньги до цента, я смог их заработать ровно столько, сколько нужно для постройки дома и семьи.

Встреча

Одна из встреч с Алексеем чуть было не кончилась арестом, на пару лет раньше действительно состоявшегося.

В тот раз мы договорились о месте встречи за день – на нижнем этаже торгового центра на Манежной площади. Явившись часа на три раньше запланированного времени и устроившись в уголке огромного зала с кучей кафешек и сотнями посадочных мест так, чтобы и вход в него от фонтана, и эскалатор с другой стороны были видны, с удобством начал наблюдать. Минут через пяднадцать ко мне настойчиво начал обращаться молодой человек моего роста, с длинными тёмными волосами и аккуратной бородкой, чем-то похожий на меня, желая навязать какую-то секту. Что-то ему наобещав и взяв сунутый в руку написанный на бумажке номер мобильного телефона, наконец оставленный им, я продолжал своё, казалось бы, неперспективное занятие.

Часа через полтора начала собираться группка из 6–7 мужчин, внимательно, сосредоточенно, а главное, уверенно о чём-то говорящих, и один из них, явно имеющий высший статус, указывал места нахождения каждого, по всей видимости, объясняя план действий. Слышать я, конечно, ничего не слышал, но понял, что все входы и выходы перекрыты, поэтому напрягся и стал ждать. Я не мог предупредить Бенецкого, потому что звонил ему только с телефонов-аппаратов, хотя один раз сделал осечку и, забывшись, засветил свою усадебку. Тогда спасла привычка делать буфер безопасности, и я вовремя был предупреждён.

Я судорожно думал, что делать: столики были заняты почти все, и лишь мой и ещё несколько из оставшихся были свободны, а именно за такие цепляется взгляд. Узнать меня настоящего было тяжело, но Алексей знал, как я могу выглядеть, к тому же ориентиром была моя кожаная бежевая короткая куртка. Я понимал, что неподготовленный человек, каким он и был в подобных играх, не заметит моих знаков и, увидев меня, попрётся прямо в мою сторону, словно стрелкой компаса своими усами показывая моё направление. По звонку меня тоже могли вычислить, разглядев человека, хотя бы отдалённо похожего на меня и держащего трубку у уха. Почему я не пользуюсь этой неудобной гарнитурой?!

Время встречи подходило, оставалось только набрать СМС, написав о ее переносе, но если он вдруг неожиданно развернётся и станет уходить, это, возможно и скорее всего, наведёт ждущих меня на мысль, что искомый человек на месте.

Пока я набирал сообщение, держа руку под столом, появилась незнакомка – мой ангел-спаситель, с подносом в руках и умоляющим взглядом, уговаривающим меня пустить её рядышком за столик. Что могло быть более удачного?

Она щебетала о том парне, который полтора часа назад донимал меня, я поддакивал и кивал, поддерживая её возмущение от вторжения в духовно-личную жизнь, держа палец на клавише посыла сообщения и ища глазами адвоката. Почему нельзя было послать его раньше, без визуального за ним наблюдения? Чтобы понять зависимость действий ожидающих людей от его поведения и увидеть ещё одно доказательство интереса ко мне. Я смотрел и увидел сначала ослепительно белые штаны с золотой бляхой и ярко-красную рубаху из лёгкой ткани с люрексом на груди, а потом, конечно, бакенбарды и усы, поддерживающие дорогущие очки от солнца. Блеснула мысль, и я предложил барышне отомстить сектанту, попросив у неё телефон и объяснив, что она всё сейчас поймёт.

Интрижка её заинтересовала, и я набрал с её телефона номер адвоката, а со своего – надоедливого молодого человека, и одновременно нажал на посыл вызова и там и там. Поднеся под прикрытие волос её очаровательной головки телефоны, мы оба услышали ответ от обоих мужчин. «Лёш, мы не одни, не мешай нам, встретимся позже в офисе», – сказал я и выключил оба. Пока я говорил, со стороны мы создавали впечатление нежно воркующей пары, так и продолжающей смотреть: она на обидчика, который, сидя с бигмаком ругался в безответный телефон, а я на то, как Алексей, испуганно осматривая зал, двигается, выбирая новое направление движения.

Наконец-то Бенецкий спустился с эскалатора, показав свои светло-бежевые казаки, развернулся и стал на противоположный курс параллельной подъёмной лестницы, только теперь опустив телефон и оставшись в задумчивой позе.

Алексей Бинецкий – человек, знающий, что нужно, когда нужно, и сколько для этого необходимо…

В этот момент двое поднялись из-за стола и быстрым шагом направились за Алексеем, двое – к ничего не подозревавшему сектанту. Но не это главное – один выход освободился, и я, чмокнув спасительницу в щёчку, предложил ей покинуть это злачное место и подбросить её, куда она пожелает, пошутив по поводу гостиницы, совсем не подумав о том, что сказанное может быть ей не по душе, а звон пощёчины привлечёт милиционеров. Но шутка была понята и оценена.

Уже оглядываясь, заметил стоявшего перед двумя крепкими ребятами, покрасневшего и оправдывающегося бородатого юношу, на что показал ей и что, конечно, вызвало многозначительную улыбку, о чём она подумала – я не знаю.

В благодарность, которую она даже не подразумевала, купив ей огромный букет роз и проводив до её машины (как оказалось, одной из последних моделей «Мерседес-Бенца»), договорившись встретиться завтра там же, но уже с уймой свободного времени, мы расстались.

Не могу сказать, что меня напугало обещанное красное бельё, просто, знаете ли… Надеюсь, я буду прощён. Нам с вами, милая девушка, не по пути, мне ни с кем не по пути, потому что всё, чего я касаюсь, превращается в пепел, даже так желаемое и так хранимое счастье.

Зависший шаг над пропастью

Кто не создаёт,

должен разрушать.

Р. Брэдбери

Начало нового тысячелетия я встретил без одного месяца 33-летним – возраст последнего года вочеловечившегося Христа, пожертвовавшего собой ради спасения грешных душ. Символично, если так можно сказать. Но в действительности это оказался тот рубеж, который я, оставаясь прежним, переступить не смог. Вероятно, Александр Великий, «Царь всех царей», не сумел измениться ни в мыслях, ни в желаниях, ни в поступках, и окончил свою жизнь при загадочных обстоятельствах тремя месяцами раньше той черты, которую спокойно перешагивал сейчас я. Неизвестно, как лучше и в каком возрасте закончилась бы наша жизнь. Александр «Македонский», пролежав умершим неделю при Вавилонской жаре, так и не начал тлеть (наверное, чтобы заставить задуматься оставшихся диадохов), так, по словам Багоя, и «…не найдя край света и настоящую любовь и лишь чуть приоткрыв границы обитаемого мира…», а его гордыня, гнавшая всё дальше и требующая всё большей пищи для тщеславия, выбрала путь Ахиллеса, заранее предполагая будущее, но не стезю Аристотеля.

Почти вся «Ойкумена» – обитаемый мир, известный грекам и персам, был у его ног, но стоило ему исчезнуть, и она разделилась, и, крошится по сей день.

Действительно великий и притом молодой человек, в рассвете своих сил и могущества созданной им державы, разумеется, при имевшихся на то причинах и предпосылках, умер, разбившись о неведомую преграду, выставленную Кем-то, с надписью «Быть или не быть» и, сделав не тот выбор, ушёл в царство мёртвых, царствовать вместе с сыном Пелея над побывавшими в лодке Харона. Но: «Лучше бы хотел я живой, как подёнщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь, над бездушными мёртвыми царствовать». Такова цена падения в пропасть, в которой не то что остановиться, а задержавшись, задуматься невозможно.

Но каждому из нас даётся возможность, и далеко не единожды, но почти всегда мы забываем об этом, отворачивая в другую сторону, неблагодарно огрызаясь на протянутую нам руку, захлёбываясь в самоуверенности и гордости. И лишь страх нечеловеческий, иногда вдруг возвращающийся, может напомнить и удержать, а удержав, заставить измениться, снять замутняющую плёнку с ума, искажающую действительное видение когда-то созданного не человеком, но испорченного им, мира.

И тут главное – не растеряться, испугавшись непривычно ужасной картины настоящей реальности, места своего пребывания и своего истинного облика.

Введенское кладбище в Москве, «первооткрывателями» которого были задолго живущие до Франца Лефорта немцы, предваряет Введенская церковь – храм, при котором упокоился светоч Русского православия начала 20 века митрополит Трифон (Борис Петрович Туркестанов) – эта точка на карте Москвы и была моя черта, подведённая незримой рукой. Преступи я её, не было бы возврата, возможность которого и по сей день – ещё вопрос. Страшная дорога от переживания смерти человека, причиной которой был мой выстрел и моя рука, до тщеславия гордыни от удавшегося плана, была не прямой и проходила зигзагами, чередуя добро и зло, часто путая их друг с другом, не останавливаясь нигде, но с каждым разом задерживаясь всё дольше, забираясь всё дальше, – тропа под откос, где, спотыкаясь, уже не падаешь, чтобы подняться, а летишь, чтобы разбиться…

…Задача – найти прошлогоднюю могилу с фамилией усопшего Шухат и со звездой Ветхозаветного Давида на памятнике, и, предпринять наконец всё, чтобы от людей, пришедших помянуть товарища, осталась пыль. Предположительно должны были присутствовать основные представители «Измайловских» и «Гольяновских». По чьему-то мнению, затянувшееся противостояние требовало постановки жирного значка, разумеется, в виде «костей Адама» – чёрной метки как «стопа» на жизненном пути чьей-то стороны.

Уже после я поймал себя на мысли, что, несмотря на отказы, пусть часто и завуалированные под невозможность выполнения, и на нежелание останавливать чужие жизни, здесь я действовал как зомби, просто выполняя заученное, без эмоций и поначалу без сожаления, совершенно не осознавая, к чему ведёт сия череда операций. Точнее, я понимал, что погибнут люди, со всеми выходящими последствиями – понимал, но не принимал: то ли за столько лет накопленное в одночасье остудило душу, причём не на большое время, то ли это действительно был какой-то пик борьбы между добром и злом, происходящей внутри каждого из нас.

Уже вечерело, когда, найдя могилу у высокого обелиска, на срезе одной из небольших площадей в виде окружности, где должно было поместиться достаточно много народа, и сообразив, где заложить взрывное устройство, наполненное поражающими элементами для большего поражающего эффекта, которое собрал ночью, снабдив механизмом дистанционной активации, я засветло заложил его и привёл в состояние ожидания.

Буквально рядом, через забор кладбища, несколько лет назад я приобрёл малогабаритную трёхкомнатную квартиру под разросшийся архив, важно было после добраться до неё, что не представляло труда – место было знакомым, я часто проводил здесь встречи. Возможных путей отхода, проверенных не раз – несколько. Если бы эта «кровавая баня» состоялась, то не оставила бы шансов ни исполнителю, то есть мне, ни заказчику, жить жизнью, которая в любом случае либо окончилась бы ужасно и преждевременно, либо «пж».

Не могу объяснить своё состояние зашоренности и бесконтрольности со стороны разума после возвращения домой, казалось, что весь день прошёл либо в полусне, либо в полузабытьи. Как будто бы я, все сутки находясь в состоянии аффекта, то ли там был сам, то ли вместо меня был совсем другой человек, – может быть, то было полностью отстранившееся добро, но воплотившееся зло.

Ещё вечером, присмотрев в радиусе около пятидесяти метров от предполагаемого эпицентра несколько запущенных могилок, вооружившись подержанным инвентарём, начиная с утра, приводил неспешно их в порядок, тщательно наблюдая за происходящим вокруг.

Внешность, «взятая» из старого шкафа, где «жили» разные персонажи, на сей раз напоминала интеллигента в годах, в поношенной, но чистой, явно лет на двадцать отставшей от моды одеждой. Отращенная специально бородка «испанка» без усов и очки добавляли к имиджу статусности с неудавшейся судьбой интеллектуала, ещё не потерявшего надежду, но уже разочаровавшегося в современной жизни. Два «Браунинга» «Hi-power», 9 мм, с четырьмя магазинами, были бы не кстати, если бы торчали снаружи, а потому обнадеживающе грели внутри.

Апатия и какая-то опустошённость буквально лишали сил. Было настолько безразлично всё, что впору вытаскивать полюбившиеся пистолеты, идти в самую гущу и палить направо и налево, а в конце – собрать всех в эпицентр и «запустить» вместе с собой «на луну». Что-то происходило, но любая попытка анализа или хотя бы понимания себя останавливалась на первом вопросе. При всём притом остальные действия были безупречны.

Обычно бушующие эмоции в такие моменты от переживаний прошлого, настоящего и возможного будущего набегали хотя бы раз в день волнами различной высоты и силы, здесь же мыслей не было совсем, как и воспоминаний. Огромным было лишь желание, побыстрее всё закончить, но именно закончить. Полное безразличие и какая-то душевная опустошенность, обезвожившие силу воли и обезвредившие любой мыслительный процесс, могущий повлиять на выполнения задуманного.

Будь это вчера или завтра, я, разумеется, побывал бы на кладбище или рядом, но лишь с фотоаппаратом и видеокамерой, и даже не допустил бы мысли о возможности подобного святотатства со своей стороны. Мало того, большинство клеток памяти этого дня оказались «засвечены» уже на следующее утро. Проснувшись, я вспомнил отрывками вчерашнее, возможно, потому что одной картиной зияла пропасть, разверзшаяся подо мной, и это было сумасшедшее, буквально ощущавшееся физически, еле переносимое состояние как будто бы перегрузки, сравнимое с давящим ужасом человека, падающего в воздушную яму на самолёте.

Нет, конечно же обычными органами чувств я был здесь, на грешной земле, но что-то внутри меня отчётливо дало понять: то, что я вижу, слышу, ощущаю – лишь внешнее, а реальное – происходящее глубоко внутри меня, там, где я настоящий, там, где есть вечное, бывшее до моего рождения и остающееся после моей физической смерти, пытающееся пробиться совестью через коросту наслоений, желаний, оправдания, суеты ради этой телесной оболочки. Не знаю, может, это было помешательство на один день или какой-то эффект медикамента, над которым трудятся, но не создают, зато показывают на голубых экранах. Подобное случилось раз в жизни, странно совпавшее с этим днём и, слава Богу, преодолённое.

Да, было холодно, и лежал снег, однако внутри всё горело, будто взрыв уже произошёл, но в глубине моего сознания, лицо и руки были холодными, словно враз лишились тёплой крови. И навсегда осталось отражение собственного лица в отражении на запачканной поверхности стеклянной банки, надетой верх ногами на острие ограды, у которой я находился, точнее, не само отражение, а то, что произвело на меня отрезвляющее впечатление – его серая, морщинистая кожа. Оно-то и заставило очнуться до конца и постараться зацепиться и остановить, хотя бы на время, происходящее.

Вспоминая тот день, уже сидя в тюрьме, мне думалось: «Попробуй, объясни это состояние присяжным заседателям, скажи, что тот ты – не совсем ты тогдашнего времени, а лишь та злая сторона, которая есть у каждого, на время затмившая остальную часть сущности, может быть, не такую уж и плохую». Ответили бы: зарплату получал и в милицию не пришёл. И ничего не скажешь: гора трупов, океан крови, – и всё это я, я и я, и это ещё, помимо уже имеющегося.

И снова и снова понимаю: именно это был мой «Рубикон», только, в отличие от Цезаря, я не вошел бы в Рим и не стал бы его императором, а потерял бы навсегда свою душу, и без того чёрную, и без того уже почти не мою, пронзённую не двадцатью с лишним ударами кинжалов, а десятками загубленных жизней, в том числе и собственной…

…Я сидел, а люди всё шли, в основном небольшими, в кожу одетыми группками. Активным движение было не более часа, всего около 50–70 человек, как мне показалось, а инициирующее дистанционное устройство, то есть пультик от него, всё жёг руку и предостерегал от малейшего шевеления. Мне казалось: пошевелись я хоть чуть, и опять стану прежним, и тогда всё. И только сейчас появилась настоящая радость, всё возрастающая и крепнущая от того, что ничего не произошло, и от того, что виновником возможного ужаса, чуть было не произошедшего, не стал я. Этот день стал самым чистым, взамен, возможно, самого гнетущего момента моей жизни, когда случайно погибла девочка (правда узнал я об этом лишь после ареста, до того же будучи уверен, что она не пострадала, ведь я все для этого тогда сделал), отделяющий всего каким-то шагом от пропасти.

Дождавшись пустоты и сумерек, разминировал… Нет, не трясущимися руками, а спокойными мерными движениями, принёс в квартиру, рядом расположенную, где собирался отсиживаться, переоделся и с некоторым напряжением, через усилие, посмотрел в зеркало и, успокоившись, выдохнул: всё тот же обычный, но с какой-то новой искоркой во взгляде, и не тот, что был в отражении – морщинистый и землистый, – того я не знал, не хотел знать и даже вспоминать.

Написав эти строки, представляю состояние читающего и вспоминающего, что писавший их, обвинялся более чем в десяти убийствах, и это, чистейшая правда.

Действительно, как понять такое? Многие не станут и пробовать, на что имеют полное право. Но желающий попытаться, должен отойти от всяческой суеты, а сначала, по словам князя Е. Трубецкого, «Чтобы осознать суету, наша мысль должна обладать какой-то точкой опоры вне её». Ну, а если нет, то пусть убийца остается убийцей, как бы он ни подходил к этому. И я не стану пытаться объяснять, что люди, занимающиеся одним и тем же, все же отличаются друг от друга, и порой – кардинально, скажем, как два разбойника, распятые со Христом. Раскаяние одного из них принято святыми отцами как идеальное, и он первый из когда-либо живущих вошёл во врата Царствия Небесного. Второй же, погрязший в понравившемся ему грехе, погибнет. Суть произошедшего – буквально в краткосрочном моменте, который стал границей. Оба эти человека, наказанные тогдашним законом за свои тягчайшие преступления – грабежи, убийства и так далее, – имели по материальным, земным меркам одинаковый конец: наказание физическое и ограждение общества от их посягательств на ценности и жизни других людей.

Но если обратиться к духовному, что, как представляется, есть основа всего материального, то человек может изменяться ежесекундно. Может каждый, но происходит это крайне редко. Хочется верить, рассказывая о происшедшем на кладбище, что нечто подобное, пусть даже и отдалённо, произошло и со мной, пусть даже и просто остановило. И я до сих пор это чувствую, и по сей день стараюсь на это опираться, выстраивая всю свою дальнейшую жизнь.

Каким я стал после, каким был ранее, какой сейчас, каким буду, каким выйду, если выйду? Время ответит на эти вопросы, а люди, окружавшие, бывшие рядом, и те, которые будут свидетелями в грядущем, своими мнениями либо опровергнут мои старания и надежды, либо подтвердят их, а может, что хуже, покроют всё бесцветными красками равнодушия – на то воля не наша.

* * *

Потихоньку деятельность нашего «профсоюза» заглохла, но я уже не наблюдал его агонию. А в 2002 году в одном из предместий Барселоны в Испании был задержан «Ося», Андрею тоже довелось посетить тюремные апартаменты того же государства. По прошествии времени оба оказались в России, и не для всех экстрадиция прошла гладко: и тот, и другой предпринимали попытки получить политическое убежище, что оказалось полезным лишь для адвокатов, обещавших удачные исходы и заработавших на этом приличные гонорары.

Мою же жизнедеятельность можно охарактеризовать словами Экзюпери, написанными о планете маленького принца: «Встал поутру, умылся, привёл себя в порядок, и сразу же приведи в порядок свою планету», – с той лишь разницей, что я был не одинок. Круг общения, небольшой и замкнутый, несмотря на плавность и размеренность жизни при новых интересах, работе и ощущении счастья в настоящей семье, хоть так и не закреплённой на бумаге, немного омрачалось вынужденностью нелегального положения.

Но всё затмил ставший центром вселенной недавно родившийся маленький человечек, и отцовство преобразило меня, как и любого, когда появляется дочка.

То, о чём я мечтал, пришло в 2004 году: частный дом, спокойная, достаточная творческая работа, любимая женщина, семья, гости и даже родственники, правда, с большой осторожностью, и то из-за старости отца и бабушки, и появившаяся надежа, правда, с редкими всплесками интуитивного предвидения. Кто понимает бесценность долгожданного счастья, такого обыденного для многих, что они и за счастье его не считают, тот поймёт, почему я не исчез, покинув дорогое и желанное. А желание полноценно жить, пусть и совсем чуть, пересилило все страхи. И, окунувшись в радужность достигнутого, я сам же определил своё будущее на ближайшие 15–20 лет, и этим выбором вправе гордиться!

Свой путь избегания ареста, которым я не воспользовался, ввиду сделанного выбора, отдал другому человеку. По крайней мере, среди арестованных его нет, как, впрочем, и преступлений на его совести, кроме, собственно, участия в ОПГ и близости к одному из «главшпанов».

Всё же однажды удержаться я не мог, к тому же дело касалось возможной будущей работы, которая навсегда решила бы мои трудности и финансовые в том числе.

Более всего на принятие решения помочь повлияли дикая наглость и хамство людей, позиционирующих себя как друзей, даже в какой-то мере учеников тех, которых они, немного набрав силы, ввели в заблуждение, а затем и обворовали. Всё, что нужно было сделать, – собрать компромат. Это не составляло трудности, лишь требовало времени и уверенности найти доказательства сфальсифицированного превращения тридцати с лишним процентов некоего НПО, принадлежавших как раз человеку, который доверился своим «ученикам» и, в случае успешно проведённого сбора информации и доказательства мошенничества, он наверняка захотел бы предоставить мне работу.

Увы, не успел. Следствие же успешно доказало, что никакого злого умысла у меня в отношении физических лиц, а равно и материальных ценностей, не было, кроме несанкционированного прослушивания телефонных переговоров, что и выразилось в предъявленных мне статьях. Правда арестовали меня по обвинению в подготовке убийства именно одного из представителей этой компании.

Я не собираюсь их осуждать, как и распространять скрываемое друг от друга, и дело это не моё. Могу лишь посоветовать в следующий раз более аккуратно проводить введение новых лиц и замену на фальсифицированные протоколов собраний совета директоров и некоторые другие записи с большими цифрами, а также не вести по телефону некоторые разговоры с госпожой, ведущей всю бухгалтерию и писанину, кстати, очень хорошим человеком, – вдруг найдётся подобный мне, кто захочет поиметь маленькую дольку за своё молчание.

* * *

«Побеждённому победитель

оставляет только глаза,

чтобы было чем плакать».

Отто Фон Бисмарк

Тем и можно было бы кончить, но…

Подойдя к своему 39-летию, которое отмечалось в семейном кругу, я приблизился вплотную к юбилею, который мужчины не любят праздновать. Как-то надуманно он считается нехорошим числом, возможно, из-за округлённой цифры сорок, или просто этот возраст роковой, но именно для мужского пола: если не женился, то и не женишься; ничего не добился, ничего и не добьёшься, и так далее…

Уже подъезжая к дому сестры, где парились на столе стерляди и молочный поросёночек, да и другие искусы, на которые она мастерица, несмотря на четверых детей, самый старший из которых муж, он же, наверное, и самый капризный. Так вот, уже перед самыми воротами, между мной и Ириной состоялся диалог на повышенных тонах, её насмешки над моей убеждённостью, а скорее – предчувствием нецелесообразности праздновать сорокалетие, обернулись слезами через день.

Приятный вечер, заканчивающийся моим любимым бренди «Кардинал Мендоза», оказался тризной моей свободной жизни, а тихий разговор четырех взрослых людей и одного маленького порхающего ангелочка – моей дочки, на сегодняшний день, последним разговором «ни о чём» и без сожаления о чём-то потерянном.

Следующие сутки прошли в суете и, уезжая из дома с утра 2 февраля, мы даже не попрощались – такие мелочи в обыденной жизни сразу вырастают до гигантских размеров в случае временной или навсегда потери близкого человека.

Мы с сестрёнкой должны были положить отца в клинику на обследование: она привезла его к главному входу, я же хотел закончить дела административные, поэтому рано с утра тоже направлялся в сторону лечебного заведения. Не давала покоя маячившая сзади, уже не помню, то ли пятая, то ли седьмая модель «жигулей», и я поехал не к главному, а к второстепенному въезду, в принципе, всегда его предпочитая, что-то внутри гнало отсюда, и гнало далеко и надолго.

Повинуясь предчувствию, начал удаляться контрманевром, и вдруг «жигули» повернули к воротам другой клиники и, посигналив, проехали в открывшиеся ворота. В принципе, этот автомобиль следовал логичным маршрутом, от места, где я его заметил, хоть и издалека, и другим путем до тех ворот было бы следовать глупо. Ничего другого подозрительного видно не было. Однако мне всё казалось, что ту же машину я видел и у одного стройдвора, и однажды на пустой дороге, следуя в «Леруа Мерлен», но прошло уже более месяца. В моём списке подозрительных автомобилей этого не было, но почему она тогда втемяшилась в память?

Вспомнилась обычная игра в футбол двухнедельной давности с друзьями детства, чувствовал я себя неважно, поэтому просто встал в ворота, даже не переодеваясь, полагая, что не надолго – не хватало одного игрока, который вот-вот должен был подойти. Дверь в зал открылась, и появился мужчина-южанин с какими-то несвоевременными вопросами, по лицу было понятно – милиционер, а потому, как всматривался он в лица и по разговору, что нужен я, но тогда всё обошлось.

Незадолго до того, задержавшись дольше обычного, а с вечера загнав машину в гараж, что делал редко (по всей видимости, по наличию машины у дома опера ориентировались, дома я или нет), допивая чай, обратил внимание на подъехавшую «Тойоту 4-Раннер», из которой высыпало несколько человек, поведение которых было похоже на историю встречи под Манежной площади с адвокатом. Здесь тоже было понятно, кто это, и смотрели они, показывая чаще на мой дом, чем на другие. Положение стало ещё более очевидным, когда я взял бинокль и подробно их рассмотрел.

Под ложечкой подсасывало, мало того, и машина оказалась знакомой, да и человека, бывшего за рулём, я видел раньше, когда высматривал Трушкина у «Петровки».

Странное дело, я всё сопоставил и, казалось бы, всё понял, но одно было нелогично – если нашли и знали, то почему не брали сразу? Ведь они должны были знать: если что-то почувствую – исчезну, и искать будет бесполезно, к тому же должны были понять или почувствовать, что «засветились», но… Ни они, ни я почему-то не соблюдали правил игры. Мало того, последние несколько месяцев один из моих Nokia отчаянно сигнализировал символом отомкнутого замочка, говорящим о возможном прослушивании, в принципе, нужно было снова менять все телефоны и все сим-карты, причём одновременно, но, я неаккуратно проверив, вставив новую «симку», только приобретённую, и увидел дисплей без изменения, а если бы слушали номер телефона, то изменения должны были быть, что и заставило поверить в лучшее.

Те же друзья детства. 7 класс, день рождения

Чувствуя какую-то надвигающуюся апатию – делать не хотелось ничего, кроме главной на сегодняшний день задачи: доделать отделку дома и сдать его в аренду, а потом – гори всё белым пламенем.

Сны, интуиция… Но почему не арестовывают – вот что меня сбило. Ибо был уверен, что будут «брать», как только обнаружат, и поддерживал в себе эту убеждённость, так как уверенность в том, будто обязательно пристрелят, и успокаивала – этого я уже давно не боялся, а, может, где-то в глубине души и искал. Единственное опасение было связано с возможным присутствием рядом близких мне людей во время этой перестрелки, как и планировали МУРовцы. Но, увидев логичное, мотивированное поведение «жигулей», я всё же решил вернуться, к тому же отец себя отвратительно чувствовал, и, возможно, времени оставалось не так много. Развернувшись и уже подъезжая ко входу, уступая дорогу на перекрёстке быстро едущей «Газели», как оказалось, нажал на тормоз последний раз на ближайший десяток лет.

«Газель» резко затормозила, и, не дожидаясь остановки, распахнувшиеся двери выпустили «маски». Понимая, что происходит, я заблокировал двери и уже взглянул в зеркало заднего вида – пусто, очевидно, они ждали меня у главного входа. Воткнутый рычаг переключения скоростей в положение задней передачи, надавленная педаль сцепления левой ногой, педаль газа под правой ногой молили сорваться в визге резины, развернуться на полном ходу и «валить», что есть мочи – всё реально! Правда, простреленный автомобиль и двигатель, которым я собирался заслониться, долго не протянут, ну так много и не надо. Армейскую операцию с прочёсыванием каждого метра Москвы организовывать никто и не будет.

Но вот смех – ехать никуда не хотелось, да и отделку дома я закончил, … а стрелять никто не стрелял. Люди в камуфляже занимали места, заслоняясь стойками, по краям лобового стекла, чтобы мне было неудобно палить в них, правда, как раз делать это было не из чего, я крайне редко носил с собой оружие, а последние шесть лет и вообще не имел такой привычки.

Понятно, что оно у меня было, и я буквально вчера его чистил, и оставил сундук с ним посередине кабинета. Но эти стволы были не для них, а вот их как раз смотрели в мою сторону.

Участившиеся приметы и предчувствие замыкающегося вокруг меня круга давали какие-то проценты на то, что это могут быть не милиционеры, и вот от этих-то, бывших «своих» или новых «чужих», я обязательно бы отстреливался. Если же быть совсем откровенным, то хранящееся в сундучке было для успокоения, а ушёл бы я тихо, на «мягких лапах», ни в кого не стреляя, и так же тихо надолго исчез, а вот потом, возможно, оно мне и понадобилось бы. Но так было бы, не окажись рядом семьи, а сунься кто-то, если бы рядом были они – не обессудьте…

…Так мы и стояли несколько напряжённых секунд, показавшихся вечностью, мне казалось, что каждое движение я заранее знаю, все они зависят от меня и от мною принятого решения. Дикое напряжение возрастало со скоростью развития ядерного взрыва, а мои шансы уйти катастрофически уменьшались, хотя сзади до сих пор всё было свободно – странное упущение, которое я оставляю на данную мне возможность выбора: либо сдаться, либо «теперь ты не обессудь». Сейчас я жил только этим мгновением, только о нём думал и только его переживал, но отчётливо понимал, что если что-то пойдёт не по плану «человеков с оружием», достанется всем: и супруге, и сестре с мужем с их бизнесами и друзьями, а ведь ещё несколько недель назад я мог уйти «дорогой спасения», которой отправил другого.

Что ж, каждому своё, надо попробовать их синициировать на крайние действия – с этой мыслью снял с передачи рычаг переключения скоростей, перевёл взгляд на человека со светлыми волосами, узнав в нём того, кого искал у «Петровки» по «Осиному» приказу, кого видел у своего дома, и чья смерть, возможно, могла бы состояться, прими я на это решение. Да, тут, как в футболе: не забиваешь в чужие ворота – получаешь в свои. Он сделал несколько шагов в сторону моей двери, держа наготове пистолет и, мне кажется, прекрасно понимая, что эта штука со мной справиться не поможет, направил его мне в лицо, показывая жестом, что неплохо было бы выйти. Курок был взведён, а крайняя фаланга пальца касалась бока спускового крючка, и мне подумалось, что если его чем-то неожиданно испугать, то палец обязательно дёрнется: «Всё, надоело!» – резко рванул дверь и так же вышел, … палец не дёрнулся…

Дальше всё было как в дыму, который рассеялся, когда меня попросили сесть на пол минивэна, произведённого Российским автопромом, ноги были, как и руки, стянуты пластиковыми «браслетами», с той лишь разницей, что ноги оказались спереди, а руки сзади. Дверь открылась и Трушкин, уже тогда легенда МУРа, что-то говорил или спрашивал. Некоторые части тела поднывали, но было понятно – просит назвать паспортные данные. Отчеканив сегодняшние, реакцию долго ждать не пришлось – в ответ услышал свои настоящие, те, которые последние полтора десятилетия видел лишь на огромной плите на кладбище, приходя навестить упокоившуюся маму. Там меня всегда ждали, там мне было хорошо и спокойно. Там было единственное место, где я мог отрешённо и не задумываясь, говорить о всём наболевшем, где меня выслушивали и где я оставлял все свои камни, тяжелившие душу.

Приходя туда, я проникался настроением, которое принято называть «всё равно» и которое было и сейчас, правда, утяжелённое безысходностью и безразличностью ко всему происходящему. Я был не здесь и не желал оттуда возвращаться, но бьющееся сердце и окружающая всё же жизнь медленно возвращали меня в реальность, постепенно давая понять, что я остался жив.

Дверь «Газели» захлопнулась, машина тронулась, какая-то из «масок» сказала: «Не переживай, разберутся, если ошибка – отпустят».

Опёршись неудобно спиною о седушку и предаваясь разогнавшимся и теперь уже бешено текущим размышлениям, я ехал в новую жизнь, которая, я так надеялся, минует меня, и понимая, что теперь выбор направления зависит не от меня.

Не было ни страшно, ни грустно, ни обидно, но дурно от сознания того, что никогда больше не увижу тех, из-за кого не покинул Москву и не скрылся в каком-нибудь отдалённом уголке земного шара, или, хотя бы, бескрайней России. «Жена и дочка – никогда! Простите меня!» – только это я повторял про себя, другие слова в голову не лезли.

Иллюзий я не строил, прекрасно понимая: раз не пристрелили, значит, готовят ещё более страшную, по их меркам, участь – по делам моим.

Жизнь оставили – пока, но каково же было Садовникову Алексею – «Банщику», сидящему в бане вместе с «Усатым», так же скованным на полу перед «Культиком» и «Лысым», держащим в кулаках удавку! Господи, как давно это было! И сколько всего прошло с тех пор? И как я прошёл сквозь всё это, оставшись цел и невредим? И неужели для того, чтобы пройти ещё более тяжелое испытание?! А может – очищение? Думая так, я не знал, что любимых чад своих Господь наказывает здесь, давая им шанс на покаяние. И один Он знает, чего мне этот шанс будет стоить, хотя силы, спокойствие и уверенность в том, что всё закончится хорошо, Он даровал мне на эти три года следствия и судов на троих.

Душа рыдала, но слёз не было, хотя я прощался с этим миром, а более всего с теми, кто составлял основу моего не заслуженного мною счастья. Про себя я желал им всего хорошего, нового обретения семейного очага и благополучия. Успокаивало лишь то, что успел их обеспечить, и обеспечить без какого-либо налёта «кровавых денег», средствами, заработанными не на чужой смерти, а «мирным» трудом и без чужого горя.

Артериальное давление не давало вдохнуть полной грудью, пульс сдавливал каждым ударом щитовидную железу. Но крепкое здоровье и натренированное тело легко справлялись с этой нагрузкой, как и привыкшие к управлению мимикой и жестикуляцией нервы, сдерживающие вырывающиеся эмоции и волнение.

Ноги затекли, и пришлось пару минут стоять у входа на территорию Петровки, 38, прежде чем я смог идти самостоятельно. Странно, но я чувствовал неспешность, незлобность и даже какое-то уважение людей в масках. В конце концов, может быть, это и было молчаливое чувство взаимного профессионализма, что я впоследствии ощущал при каждом выезде из тюрьмы на следственные действия со стороны офицеров ОМСН. Не было ни неприязни, ни, как ни странно, осуждения, но проявление участия и даже странное желание поддержать. Может быть, они знали больше того, что я предполагал и мог сказать кому-нибудь сам. Хотя внутреннее напряжение никого из них никогда не покидало. Спец, есть спец. И дай Бог вам, господа офицеры, здоровья и удачи.

Здравствуй и ты, «новый дом»!

Анабасис к покаянию

«Я не знаю, Кто рисует картины жизни на холсте памяти, но Кто бы Он ни был, – Он взял кисть в руки не для того, чтобы точно воспроизводить всё, что происходит. По своему вкусу Он одно отбрасывает, другое оставляет. Малое он может сделать большим, большое – малым. Он без малейшего колебания может отодвинуть назад то, что было впереди, и выдвинуть вперёд то, что было сзади. Ведь Его дело писать картину, а не летопись…

…Краски, которые Он нанёс на эти картины – это не просто отражение внешнего мира, они принадлежат самому художнику, Он оросил их кровью своего сердца, – вот почему эти картины нельзя было бы использовать для свидетельских показаний в суде».

Рабиндранат Тагор. Воспоминания

Петровка, 38

Древние искали факт, а мы – эффект; древние представляли ужасное, а мы ужасно представляем.

Гёте

Это были одни из самых напряжённых часов моей жизни. Ближайшие три года ещё будут такими, каждая минута которых – на вес золота, каждое сказанное слово – на вес года, проведённого в колонии, малейшая невнимательность – и без того обширные сети, в которые я уже попался, ещё больше запутывали положение при попытке выпутаться.

Раз меня не пристрелили, значит, хотят выжать и ободрать как липку. Финал был понятен. Невольные мысли с сожалением об отмене смертной казни давили пессимизмом, но врождённый оптимизм всё же каждый раз побеждал, усиливая надежду хоть на что-то. А какое-то удивительное внутреннее состояние, постоянно убеждало в лучшем исходе.

В конце концов, глубинное «Я» раздвоилось, и каждая половинка, заключив договор о примирении, переживала о своём, не принимая никаких маневров друг против друга.

Рассудительная логическая материальная часть рассудка чётко понимала, что ожидает человека, сделавшего, пусть поначалу и по стечению обстоятельств, пусть и останавливающегося, но сделавшего своей работой, в том числе и убийства. Единственный замок, который она могла построить для своего хозяина в будущем – замок на «Огненной земле» или в «Чёрном дельфине».

Интуитивно же духовная часть будучи идеалистической и опирающаяся на высшие материи, о которой мы сами и не подозреваем, в обратном, конечно, не переубеждала, но усердно уверяла, что всё происходящее зависит не столько от меня или кого бы то ни было другого, но от Чьего-то непознаваемого замысла, понятного только Ему, и нами лишь предполагаемого и интуитивно предчувствуемого и то от части.

Но все эти мысли оформились после, сейчас же впереди были четырнадцать часов тягомотной борьбы с хитростями, ловушками, обхождениями, уловками, выстраиванием новых бастионов и вариантов.

Мотивации никого не волновали, лишь факты, подтверждающие имеющуюся информацию – с одной стороны, и выяснение её количества – с другой, моей стороны. Люди менялись, вопросы повторялись, мозг работал, пытаясь соответствовать давящему напору, чтобы совместить теорию осуществления допроса с тактикой сопротивления ему и необходимостью выбрать и создать ту базу защиты, менять которую на протяжении всего остального времени будет нельзя, но лишь жёстко её придерживаться, мало того, защищать и доказывать.

Я не был Дон Кихотом Ламанчским и вряд ли им стану, и у меня никто не мог отобрать надежду, а раз так, вряд ли я умру, по крайней мере, сам от её потери.

В арсенале правосудия были только речи ранее арестованных – никто ничего не видел, не было ни отпечатков, ни физиологических артефактов, ни одного свидетеля, но имелось с десяток показывающих в мою сторону: «Да, да, да – это он, он всех убил, нашёл и убил, убил, убил! У-у-у-б-и-л!»

В принципе, закон был обезоружен бездоказательностью, но на нём была уздечка, состоящая из административного ресурса, с возможностью воздействия на меня как угодно: силой, шантажом, судьбой родственников, их бизнеса, благополучия и так далее. Мало того, всё это подкреплялось опытом уже прошедших предыдущих судов над моими подельниками, за которыми я, естественно, очень внимательно следил и уже понимал, как эта сбруя действует, при всём притом особо не нуждаясь в доказательствах, а опираясь лишь на внутренние убеждения, пусть даже и не расходящиеся с истинным положением дел. По словам господина Жеглова, именно по этим убеждениям, пусть и не поддерживаемым законом: «Вор должен сидеть… и будет сидеть». И точка зрения господина Шарапова, с его юридической законностью, пусть нервно курит в сторонке.

Все свидетельские показания, и я это знал доподлинно, и ещё до ареста, были лишь о том, что меня когда-то, очень давно, видели на каких-то встречах в обществе Григория или Пылёвых, обо мне кто-то что-то сказал, и эти кто-то уже все мертвы, а значит – и подтвердить некому. Да и что подтверждать? Мало ли кто что и кому говорил в своей жизни. Все, кто меня видел когда-то, подтверждали, что было это лет десять назад, за исключением одного раза – празднования Нового Года в 1999 году, на острове Санта-Круз де Тёнериф, но и это ни о чём не говорило.

Предъявленные мне сегодняшние основания для задержания: подготовка убийства мадам, ведущей арбитражное дело в судах со стороны ранее упомянутого НПО, – не имели оснований и, мало того, и фактических подтверждений, для которых и не было ни какой почвы. Я и МУРовцы доподлинно знали, что реальное обвинение не может подняться выше несанкционированного прослушивания телефонных переговоров, а имеющаяся у них запись разговора двух моих, на сегодняшний день, подчинённых, давала понять о готовящемся прыжке человека – «дикого прапора» – на капот её машины, едущей во дворах на малой скорости, с единственной целью: не дать ей появиться на судьбоносном суде, что могло бы решить дело в нужную сторону. Её отсутствие не могло отложить суд, потому что был и второй представитель НПО, равный по полномочиям, но не по способностям и возможностям применения своих знакомств – просто пока ещё девочка-студентка, что давало шансы на успех.

Жизни и здоровью чиновника в юбке ничего не угрожало, как теперь не угрожал и шантаж по имевшимся у меня материалам прослушивания телефонных переговоров и слежки. И я понимал: МУРовцы знают это точно, хотя и могут «раздуть» и, наверняка, сделали бы это, доведя дело до суда, ведь как-то прокурор подписал санкцию на арест. Главный козырь, который у них был и о котором мне удалось узнать в процессе допроса: их намерения в отношении родственников и семьи не оставили бы камня на камне, муж сестры был бы арестован, его бизнес погиб, как и всё, что давало средства для вполне приличного их существования. И что интересно – почва, с точки зрения юриспруденции, вполне могла использоваться для законного доведения до процесса, который, скорее всего, опираясь на однобокие показания, которые имели место быть, отпустил бы за недоказанностью, но, вероятно, через два года после ареста, чего для своих родственников я допустить, разумеется, не мог.

Затем, доказать что-то, находясь в тюрьме очень трудно, хотя бы из-за быстро иссякающих ресурсов, либо конфискованных, либо уходящих на содержание защиты, не говоря уже об очень ограниченных возможностях. Я не мог позволить себе подобную роскошь и лишить благосостояния и положения близких мне людей, ни в чём не виновных, но могущих пострадать из-за того, что сделал я когда-то.

Мало того, мужа сестры вполне могли обвинить в участии в ОПГ, а это от 8 до 15 лет, чего требовала противная сторона по арбитражному суду, что я воспринял, как полное отсутствие совести у этих людей (нельзя переводить ради своей выгоды арбитражное в уголовное – это обязательно «аукнется»), хотя оснований к этому не было – как управляющий он был нанят один раз для продажи фабрики, производящей из отходов картонную упаковку, но расторг договор о найме в связи с тем, что подготовленная уже сделка сорвалась из-за разгильдяйства нанимающей стороны. И вся вина его заключалась лишь в дальнем родстве со мной.

Виталий Викторович Ванин – на время задержание автора: старший следователь по особо важным делам Следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по г. Москве

А потом, по предыдущим судам и приговорам я доподлинно знал, что все судьи верят «безупречному» слову Грибкова-«Булочника», не требуя фактических доказательств. То есть осуждён я буду в любом случае, и в основном – за жизнедеятельность в ОПГ, что оставляет мало шансов когда-нибудь выйти на свободу, а раз так… В конце-концов, я предложил Трушкину, под его честное слово (и надо заметить, господа преступники, он его сдержал) – в обмен на чистосердечное признание по ряду преступлений, в основном, убийств, совершённых мною, не трогать ни родственников, ни друзей, хотя бы по той простой причине, что они действительно непричастны.

Замечу, что потуги на это, как и желание обвинителей на судебном следствии, скорее всего, с подачи опять-таки представителей НПО, были, но слово осталось нерушимым. И, кстати, МУРовцы самочинно взяли на себя обет помощи и защиты, в случае необходимости, для моей семьи.

Противостояние этих суток закончилось приездом представителя прокуратуры господина В. В. Ванина, который оформил надлежащим образом юридическую часть и явку с повинной, выглядевшую как самовольная выдача оружия и боеприпасов к нему – дюжина «стволов» и несколько сот патронов. И я, и сотрудники понимали, что центр моего кабинета в доме – не то место, где можно этот складик пропустить (за день до ареста, почистив оружие, ящик с ним я оставил на видном месте, под столом, где найти его не составляло проблемы), но на мой аванс ответили своим. После подписания бумаг, при визировании своей подписи, когда, кстати, я долго вспоминал, как она выглядела и смотрел на получившееся, потому что не видел (подпись и фамилию) и не пользовался ими полтора десятка лет – сердце ёкнуло.

Ввиду занятой мною позиции, была дана команда на мягкий обыск квартир и домов, где уже несколько часов без света сидели перепуганные взрослые и дети, и эту «мягкость» я тоже воспринял, как уступку, хотя удар для близких этими мероприятиями сам по себе был жестоким, ведь никто из родственников даже не подозревал о моём фееричном прошлом.

Все четырнадцать часов допросов на столе передо мной лежали четыре телефона, обнаруженные при мне во время ареста, один номер из которого милиционерам удалось узнать, его-то они некоторое время и прослушивали, благодаря чему и появились около больницы. Чем ближе к вечеру, тем чаще они разрывались от звонков, прежде всего ударяя по сердцу. Я знал, кто звонит по каждому из работающих телефонов, и мысленно прощался с каждым абонентом. Больше всего поступало звонков от Ирины и, в конце концов, когда всё закончилось, я даже отказался от предложенной возможности поговорить с ней или с сестрой, чтобы объяснить ситуацию – был уверен, что если какие-то отношения с кем-то и продлятся, то духовность и конечность их предопределены тем, что они обо мне сегодня узнали. Отчасти я был прав, но лишь отчасти и далеко не в отношении всех.

Если вернуться к причине моего ареста, не имевшей под собой ни одного факта подтвержденного нашими действиями в соответствии с надуманными предъявленными статьями УК, могу сказать следующее: в случае с подобным мне персонажем, нужны ли они!?

Закон – законом, но в отношении себя (и только в отношении себя) я пожалуй соглашусь с таким методом работы даже одобрю – ибо и сам поступал так же, вспомнить хотя бы принятое мною решение в отношении моего шефа Гриши «Северного».

Уверен, что и МУРовцы прибегли к подобному в виде исключения. Почему уверен? Да потому что до поголовных арестов, после распада «профсоюза», за год до этого, то есть во время, когда он еще существовал, опера предлагали «главшпанам» другие пути решения, которые несколько раз были отвергнуты последними. А раз так, значит шли поступательно, пробуя все варианты.

Мало того, можно предположить, а это после «Осиных» слов, сказанных им во время временной (на пол года) экстрадиции из Испании в Россию, о том, что до окончания его срока в этом королевстве, милиционерам еще дожить надо, что мысли об охоте на них начали воплощаться в реальную угрозу, и тем больше, чем реальнее становилась моя личность, превращающаяся из легенды в факт.

Я не заметил идиотов среди оперов МУРа, они очень хватко вычленяют наиболее важное из информации, возможно кто-то из задержанных рассказал о поставленной передо мной задаче по их устранению, и здесь, знаете ли все решают мгновения…

Для следственной группы видимых причин для своего ареста я не давал, но это не значит, что их не было, тем более оперативная информация указывала на меня, как на человека не только устранившего Квантришвилли, Глоцера и еще нескольких, в поисках убийц которых они стоптали не одну пару обуви, но и который в любой момент может исчезнуть… навсегда… благо и подготовка и возможности это позволяли.

По всей видимости по-другому со мной было нельзя, наверняка и я бы на их месте поступил так же, мало того и арест планировал бы в подобном же месте (никакой бесчестности я в выборе места ареста не нахожу – одна из скоропомощных больниц города Москвы), и при тех же обстоятельствах, хотя бы потому, что в праве предположить перестрелку в других условиях, и здесь, будучи профессионалами, милиционеры учли и эмоциональное мое состояние – ведь мы с сестрой везли в больницу тяжело больного отца (правда в разных машинах), и скорее всего безоружность для подобного мероприятия. В том-то и дело, что предположения и оперативная информация, которые никогда не дают ни полной и доподлинной картины, и не освобождены от ошибок, а раз так, то лучше всегда отталкиваться от самых худших вариантов.

В ином случае не исключена ситуация, когда придется не делить лавры, но оплакивать погибших товарищей или посторонних граждан, родственникам которых еще, между прочим и в глаза смотреть, и прощение просить надо.

А о том, что профессионал должен по городу передвигаться без оружия и другого, пардон за выражение, «палева», пользуясь всеми средствами от внешнего вида, до поведения, чтобы обращать на себя минимум внимания, и до умения превращать любой конфликт или встречу с представителями силовых ведомств во что угодно, только не в свое задержание, упоминать, кажется, и излишне. О потому и я никогда, за редким исключением, не имел с собой ни оружия и ничего другого подозрительного или запрещенного, даже маленького ножа (зонт со скрытым стилетом, лезвие в шариковой ручке или острое жало в бляшке ремня – не в счет), о чем знал лишь я один, соответственно не сообщая о своей безоружности ни «соратникам», ни милиции.

Ну вот, как-то так…

* * *

Около двух часов ночи я оказался в камере Петровского ИВС, где мне предстояло провести, в пику обыкновенным «не более десяти суток», тридцать шесть.

Всё тело ломило, запястья рук после наручников, да и сами кисти не чувствовались и не слушались, но были одной большой стреляющей на каждый удар пульса болью. Сокамерник, тихий и спокойный, разумеется, – подставной милиционер, и другого быть не могло, имевший в своём распоряжении коробку рафинада и чай, услужливо предложил стакан уже заваренного с сахаром, чая.

За всё предыдущее время допроса – только чашечка кофе, вызвавшая страшную сухость во рту, и принесённый из сочувствия ОМОНоновцем бутерброд, купленный за его кровные (за что спасибо огромное), и всё. А выжато было килограмм пять живого веса – и бешенной эмоциональной, и сердечно-сосудистыми перегрузками, которые еще сопровождали мое существование дня два, лишь на время восстанавливая пульс – вот к чему, оказывается, готовился я постоянными тренировками.

Переживая это, трудно себе представить, что и как переносили люди в тяжелейшие годы сталинских лихолетий, когда конвейерные допросы продолжались сутками и всё на ногах, без сна и пищи и, более всего страшно, что незаслуженно. Эти мысли успокаивали и переносили в другую плоскость, хотя тоже какого-то бессознательного бытия.

Два дня прошли почти в одной позе – лёжа, в попытке заснуть, чтобы дать хоть какой-то отдых головному мозгу, чего не получалось из-за повышенного давления. Казалось, весь организм работает только на выделение адреналина, повышенное содержание которого высушивало тело и заставляло работать голову с невиданной энергией и скоростью.

Мысли не появлялись, а как будто вытягивали друг друга, причём одна предыдущая – несколько последующих. Превалировали из них те, которые несли из памяти информацию о чём-то, оставленном у кого-то, кому-то сказанном, неосторожно забытом, написанном, не уничтоженном и, возможно, уже найденном. Рассудок, уже воспалённый, придавал каждой мелочи огромное значение, ведь не было надежды на то, что опера намётанным взглядом что-то пропустят или случайно не найдут.

После того, как мизерный шанс, приведший к моей поимке, сыграл свою роль, мелочи перестали существовать, теперь каждая песчинка, каждый взгляд имел смысл. Поначалу было сложно и хотелось всё бросить, но неуёмное моё существо заставляло не падать духом, заставляло «сбивать масло из молока лягушке, желающей выжить», и я взбивал.

Поняв, что объяснить всё в записях, которые попали и могли попасть следствию, сложно, нужно было отдать главное из того, что их интересует. А после думать, как это представить на суд людей, которые будут решать мою судьбу, с наиглавнейшем условием – как можно меньше нанести ущерба другим судьбам.

Больше всего я опасался, что по отдельным записям и фотографиям следствие может ошибочно задуматься о причастии к чему-либо невиновных, но имеющих ко мне отношение людей. Моя подозрительность оказалась излишней, все мои слова проверялись, ни одно не было принято лживым, а потому и вера в каждое из них со временем стала непоколебимой, и скоро, поняв это, я смог сконцентрироваться на своей защите. Мало того, довольно скоро уяснив, что отвечать за всё буду только я, и даже тень от меня не упадёт на близких сердцу людей, от чего стало легче и проще не только жить, но и дышать…

…Выданный матрац оказался несколькими маленькими кучками свалявшейся ваты, зашитой в подматрасник, по всей видимости, видавший смерть не одного постояльца, начиная ещё со времен «царя Гороха», так что лежать можно было безболезненно минут тридцать, предварительно собрав две небольшие кучки – одну под тазобедренный сустав, вторую – под плечо, если на боку, и под спину, если лежать приходилось на спине.

Сокамерник старался быть ненавязчивым и вежливым, его вкрадчивая любезность и неполная понятливость с редкими переспрашиваниями не оставляли никаких сомнений в его специальном рядом со мной нахождении. Но я не был зол, скорее – благодарен за вовремя и так кстати приготавливаемый им чай. К тому же на третий день сокамерники начали меняться каждый двое суток, в основном это были наркоманы, находящиеся в стадии ломок. Стоны, рвота, беснование, удары в стену, в дверь, крики о помощи и требование каких-то таблеток стали сущим адом по сравнению с предыдущими двумя днями.

Кипятильник хранился на складе, а кипяток развозили то ли раз, то ли два в день, но «милиционеру» выдавали по первой просьбе. Ничего, кроме чая с сахаром, я больше не брал, а трёхразовое питание, на удивление вкусное и качественное, оказывается, развозимое оттуда же, откуда поставлялось в школы Москвы, я начал употреблять понемногу только на третий день ареста.

Тогда же, приходя в себя после длительного марафона самоистязания разума, начал заставлять себя и заниматься, тренируя пресс и отжимаясь до пота от пола, явно начиная оживать.

Было ещё чем бороться. Тщательно выискивая признаки и последствия апатии, уничтожал их на корню. Скажем, лёжа, вперев безучастный взгляд в потолок, человек раз за разом прогоняет в мыслях своё положение и убеждает себя в безысходности ситуации, не находя выхода сиюминутного, чем убивает желание не то, чтобы защищаться, но и жить, потихонечку скатываясь в состояние апатичной «уточки» и становясь, как говорят здесь, «чёртом». Проявляется это по-разному, но в основном в нечистоплотности, нерациональности или в потере какого-либо интереса к жизненно-важному. Такие перестают мыться, чистить зубы, стираться, подыматься с постели, читать (хотя читает в тюрьме малая часть населения, а пишет письма – ещё меньшая), не реагировать на происходящее. Такие не снимают тренировочных костюмов по месяцу, спят в них же, укрываясь одеялом без простыни через месяц начинаю, мягко говоря – попахивать.

Бывалые или душевные сидельцы, а также «первоходы» пытаются помочь – в основном, из-за воздействия упавших духом на них же самих, как морально, так и вонью, и всем соответствующим негигиеничным, выводя из такого состояния. Но победить себя может лишь сам человек.

Добивает и опасение перед неведомым, перед злом тюрьмы, резкая перемена обстановки и умаление возможностей. Система делает всё, чтобы показать и объяснить тебе, что ты теперь бесправная пыль, имеющая только обязанности, твой бог – любой, кто в погонах. Но по прохождении времени, привыкая друг к другу, и в тех случаях, когда обходится без взаимных инсинуаций, могут появиться и человеческие отношения, обычно выражающиеся в обоюдных приветствиях, более льготном отношении, а иногда даже – во взаимном уважении, но не больше. Вся остальная болтовня, вроде «как я его», принята у арестантов для бахвальства – пустое занятие, хоть порой и действует на их авторитет.

Обычно такие горлопаны были никем на свободе, да и здесь из себя ничего особенного не представляют, но могут стать той искрой, которая обожжёт, разгоревшись в пламя, каждого, даже не желающего участвовать. Через пару лет их поведенческие привычки заводят их, незаметно для них самих же, в леса начальной стадии шизофрении. Правда, они бывают полезными, если найти применение их безудержной нерациональной энергии.

Думая о своей ситуации, я понял, что бессмысленно вспоминать все огрехи и возможные ляпсусы, нужно просто постараться определить необходимые ответы, и, в случае невозможности их удовлетворительной мотивации, понять, как выходить из создавшегося положения. Ещё раз взвесив всё, я пришёл к выводу, что у меня нет больше выхода, кроме как сыграть с нашей судебной системой ва-банк. То есть надо давать показания о содеянном лично, постоянно объясняя мотивы, причины и действительную безвыходность, этого требовало и откуда-то взявшееся желание покаяния.

Закон мог пойти навстречу и постараться учесть признание и раскаяние, без которых суд все равно состоялся бы, но с необходимостью увеличивать маловесное, что мог родить «Грибков», а то и что-то фальсифицировать, чего, даже имея мои признания, обвинитель – прокурор – избежать не смог.

И, конечно, я понимал: предстоящие суды над теми, кто уже прошёл следствие, и их тяжелейшие приговоры будут толкать некоторых из них на что угодно, лишь бы облегчить свою участь, что в полной мере доказывается сегодня. Кое-что могли сказать и уже пойманные «главшпаны» – я не витал в облаках и понимал, что после первого суда и они начнут спасаться. Как они это будут делать, покажет и показало время. Об Андрее сказать ничего не могу, но Олег и ещё несколько человек забросали противоречивой информацией и грязью всё окружающее их пространство, причём иногда их показания далеко не представляли правды, что тоже учитывается следователями. Порядочность старшего Пылёва пока вызывает уважение, но впереди ещё суд, и кто знает – останется ли он «последним из могикан»?

На радость следственной группе, первый же допрос увенчался для них многообещающим рассказом и стал настоящей удачей. Для меня же – лишь подтвердил правильность принятого решения, конечно, по вторичным и третичным признакам, но в моём случае и этого было много.

Несколько раньше появился, как ангел, первый адвокат, хотя воспринял я её как симпатичную девушку с приятным голосом и обнадёживающей интонацией. Анастасия – человек мне знакомый и известный, представляла ранее в арбитражных судах интересы части бизнеса консорциума, где работал один из моих родственников, а значит – ей можно было верить. Я ухватился за нее, как за соломинку утопающий, её присутствие разряжало обстановку допросов, а своевременная улыбка давала понять, что произносимое мною, как минимум, звучит правильно. Ну и, конечно, большое успокоение приносили вести из дома, пересказываемые женщиной о женщине так, как мужчина вряд ли смог бы это сделать.

Более всех обрадовала весть, подтвердившая заключённый договор – никого из родственников и близких не арестовали, никаких статей не предъявили, а проведённые обыски не причинили никакого вреда, хотя и были очень полезны для следствия, особенно найденной частью архива у Александра («Санчес»), который тот, перепутав, не уничтожил.

Сергей, один из моих помощников (его я заметил ещё в первый день на том же этаже, в кабинетах, где допрашивали и меня), дал полные показания, причем, в большинстве случаев, о ком угодно, но не о себе – в общем-то, то, что от него просили. Это ещё раз подтверждает правильность моего выбора и заключённой сделки. Погорелов-«Санчес» – электронных дел мастер, умница-изобретатель, прошедший своё армейское поприще до звания капитана в ГРУ, сумел убежать. Он проводил сигнализацию в доме у сестры, и его в спецодежде приняли за электромонтёра, а когда спохватились – у него уже и пятки мелькать перестали.

Фотокопии из материалов уголовного дела. Обе таблицы составлены Грибковым, интересно сравнить их с таблицами иерархии в «профсоюзе» сделанные Олегом Пылевым. Первый не мог, в виду своей некомпетентности, будучи водителем-охранником, знать всей кулинарии, второй составлял схемы, пытаясь убрать себя из «главшпанов» в рядовые участники. (Составлена с помощью следователей, от сюда и печатный, а не рукописный, как у Пылева, формат) Схемы, составленные Пылевым представлены ниже

Он придёт сам через две недели, сильно навеселе, с требованием вернуть ему изъятый паспорт – очень отчаянный и честный человек. Кстати, за бороду, которую отрастил Александр, и из-за которой постоянно имел неприятности со стороны администрации, тюрьма дала ему новую «погремуху», с которой он до сих пор и идет по жизни – «Борода».

На следующий день, после задержания, появилась первая небольшая передача с необходимыми бытовыми и гигиеническими средствами и, конечно, немного пищи. Самое необходимое в тюрьме – чеснок, сало, сахар и чай, для курящего – сигареты. После появился и кипятильник.

Соседи менялись, как я сказал, каждые два дня, что редко позволяло сосредоточиться – ведь у них были не только те же переживания, правда, с гораздо более лёгкими перспективами, но и физические муки, связанные с наркотическими ломками. Они сходили с ума, делая тоже самое и со мной. Поначалу я пытался помочь, но потом, осознав тщетность усилий, старался создать вокруг себя кокон и впоследствии уже не обращал на это внимание. В виде контраста, примерно раз в неделю, ко мне подсаживали какого-нибудь тихого и спокойного человека, например, интересного по поведению и лексикону, уже в годах, мошенника. Подобным я особо настойчиво втолковывал, что не собираюсь уходить от ответственности, впрочем, ничего конкретно не рассказывая, но обязательно показывая своё стремление к жизни. Через день-два подобные товарищи исчезали, и вновь проблему составляли наркоманы, адаптационные муки которых я переживал вместе с ними, коротая часы в их стонах, рвоте и бесновании, постоянном требовании врача и таблеток, что по прошествии мучений сменялось неумолчными рассказами о наболевшем и любимом, то есть любой теме, которая касалась наркотиков.

Многие из них рассказывали, как «подсаживали» новичков, в том числе друзей и жён «на иглу». И не дай Бог, если подобных соседей оказывалось двое – даже я, не ребёнок и, в общем-то, здоровый психически человек и даже преступник куда серьёзней их, удивлялся гадости, низости и подлости жизни этих больных людей, в основном, заключавшейся в поиске и приготовлении новой «дозы». О том была и вся их болтовня. Но они ли виноваты в этом? Или те, кто своим попущением или специально сделал страну притоном, наводнив её любыми наркотическими средствами и попуская их продажу, начиная чуть ли ни с детских садов, и словно подталкивая к ним доведённых до депрессии людей, от молодых и заканчивая кем угодно?

Уверен, что это диагноз, и не могу понять тех, кто думает иначе, называя это лёгким отдыхом или редким отвлечением, возможно, уже оправдывая себя, близких и, может быть, понравившихся им людей.

Небольшое исключение составляют люди, имеющие деньги в достатке. Эти не опускаются до низости и подлости в добывании средств для следующей дозы, а если и предлагают кому-то, убивая несознательно, то уже из-за своей отстранённости, не понимая, что делают.

После тридцати шести дней общения с данной кастой «неприкасаемых», я возненавидел их братию, и пусть простят меня эти несчастные люди, но каждого из них я считаю убийцей, убийцей хотя бы самого себя!

Случайное знакомство с одним из них имело ситуацию казуса, заключавшейся в истории несколько годичной давности. Пожалуй, стоит вкратце рассказать её.

Когда-то, отъезжая от одного магазина сантехники в районе метро «Электрозаводская», я заметил двух кавказцев, крутящихся рядом с моей машиной, но времени не было, да и ехать было недалеко. Большой, мягко едущий «Mercury Grand Markus», ходовые качества не потерял, и я особо не задумался о причине их любопытства. Доехав до квартиры, где на тот период находился мой архив, я бегло осмотрел колёса и, ничего не заметив, поднялся наверх. Меня всегда больше волновала безопасность и всё, с ней связанное, но не «барсеточники» и их методы работы.

Через несколько часов, уже отъезжая, заметил, что плавность хода исчезла и послышалось какое-то песочное шуршание – одно из колёс было спущено. Меняя его около детского городка, под радостные визги малышей и окрики мамулек, я заметил, что одна из них, держа ребёнка на руках, уронила коляску на бок. Пока я помогал ей поднять коляску и водрузить обратно все из нее выпавшее, услышал сзади звук закрывающейся двери, а, обернувшись, увидел улепётывающего с моей сумкой низкорослого грузина.

Сначала, погнавшись за ним, держа в одной руке крестообразный ключ, я подумывал выхватить «Браунинг», на редкость оказавшийся со мной ввиду предстоящей встречи, но после одумался – рядом были дети. Метнул в заднее стекло удалявшейся «99 модели жигулей» железяку, раскроив рассыпавшийся «триплекс», запомнил номера и, судорожно перебирая в памяти, чего лишился, пошёл доделывать начатое – менять колесо.

Мамульки охали и ахали, совершенно не представляя, чем всё могло закончиться, ещё минут десять я выслушивал возмущенные реплики по поводу наводнивших Москву гастарбайтеров и их поведения, а после отчалил на своём автокорабле. Действительно: ладно были бы свои – славяне, но эти же даже не изобретательны и, как оказалось в последствии, работали с настоящими авторегистрационными номерами. Как бы они почувствовали себя, если бы я на их головах стал бы доказывать свою профпригодность?

Если задуматься с точки зрения националиста, а я именно крепок этим нормальным, здоровым и настоящим чувством, причём присущим каждой нормальной нации (просьба не путать с нацизмом), и не совсем понятно, чему удивляются некоторые правозащитники, обвиняя кого-то в нём, в большинстве однобоко и, как правило, только славян.

А вы, пардон, видели когда-нибудь представителя горных республик, да что там – даже Европы или Америки, и не националиста: не гордящегося своей страной, нацией, её историей, не желающего её процветания и благополучия, и не имеющих желания поставить на место зарвавшихся в своем поведении приезжих из других стран? Я не встречал. Как, впрочем, не встречал и ни одной славянской «бригады» на территории Кавказа, зато только ленивый из них не организовал что-то подобное на территории многострадальной России-матушки.

Я не против гостей и не против соседей – грузин, армян или абхазов – на одной лестничной клетке, совершенно чётко понимая, что народы эти обладают историей не менее древней, чем наша, и так же полной несчастий и войн, заставляющих менять не только место жительства, но и свою родину. Но почему не жить в общей семье народов, а лишь по привычке пользоваться открытой при СССР кормушкой? На этой территории тоже проживают люди, и им так же тяжело, как и в прилегающих бывших республиках. Им очень не нравится, когда на детских площадках режут и освежёвывают баранов, пинают их стариков, не уважают культурные традиции, навязывая свои, и при всём притом официально просят защиты от нападок русских националистов. А ведь получалось когда-то, и энциклопедии, начиная от «Брокгауза и Эфрона» и заканчивая современными, просто пестрят фамилиями разных представителей чуть ли не всех национальностей, которыми гордится Русь.

Моя семья по отцу родом из Грозного. Когда я был там последний раз, коренное население было русским на 80 процентов, причем издревле – терским казачеством. Моя бабушка в начале 90-х умерла, оттого что не смогла перенести происходящего вокруг, дядья – кто пропал без вести, кто убит; дома – либо отняты, либо куплены за копейки. Таково тогдашнее отношение к коренному населению РФ.

История имеет одну забавную привычку – бить хвостом тех, кто в своё время поступил несправедливо, может, поэтому имеет место волна в центральной России, подымающаяся от обиды за своих братьев на бывших территориях Советского Союза, не имеющих почти нигде фактического равенства в гражданских правах.

Но даже я, человек, знающий о криминале изнутри, порой удивляюсь процентному соотношению нашего брата по национальному признаку – коренное население в нем далеко не на первом месте, хотя и является пока большинством, населяющим Российскую Федерацию.

Так вот, был бы это славянин, об оружии я даже не задумывался, но, разглядев черты лица убегающего, еле удержал себя от желания раз и навсегда отвадить его от понравившегося занятия.

И вот представьте себе, только убрали из камеры двоих, отошедших от ломок и начинающих более-менее внятно говорить и думать, как дверь открылась и ввалился маленький, заросший, с чёрными юркими глазами кавказец, с чертами лица, показавшимися знакомыми. В памяти что-то блеснуло, но было не до того, мысли плющили о потерянном, казалось, навсегда, и лишь когда стоны и вопли обрели непревзойдённую навязчивость, пришлось вспомнить о соседе.

Попросив позвать врача и получив обещание «коридорного» передать эту просьбу с надеждой появления доктора через час, я посмотрел на свернувшегося в комочек бедолагу. Ещё раз что-то заставило насторожиться. Со временем память на лица стала практически идеальной, и стоило где-нибудь, когда-нибудь обратить на долю секунды на кого-то внимание, обязательно, увидев его ещё раз, пусть даже через 10 лет и изменившегося, обязательно вспомню не только где и когда, но и при каких обстоятельствах мы встречались. Вспомнился и тот день с проткнутым колесом и украденной сумкой. Я присел на корточки, повернул его искажённое муками лицо, но спрашивать у него что-либо сейчас было бесполезно, и я отложил это, как хоть какое-то развлечение, на потом.

Удивительно, но к нему не было ни злобы, ни какого-либо желания отомстить, наоборот, ещё пришлось поделиться и чаем и сахаром – тюрьма всё-таки, а здесь и враг может стать таким же лишенцем, как и ты.

Напомнить ему о себе я не успел, меня рано с утра «подняли» в следственную комнату, а по приходу соседом был уже другой, как оказалось, такой же тщедушный наркоман-«барсеточник».

* * *

С самого первого дня я отчётливо понял, что дело моего спасения – только моя личная забота, прежде всего, из-за эксклюзивности и ужасности рассматриваемого на моём процессе. Близкие могли только поддержать, накормить, оплатить адвоката, и это тоже очень многое, хотя ничтожно мало по сравнению с тем, что пришлось сделать самому. Понятно, что основная ювелирная работа предстояла на суде, но тяжелейшей была и подготовка, в виде сбора данных, анализа материалов дел, а до того – хорошо и тонко продуманных показаний с обязательно акцентированными мотивировками, ведь именно ими и только ими будут пользоваться не только мы с адвокатом, но и представители обвинения, потому что кроме них никакой конкретики более нигде не содержится, как, в принципе, и фактов. Поэтому главным своим обвинителем на суде должен стать именно я.

Любой неудачный кусок контекста, который можно вырвать, казалось бы, из хорошо составленного текста, может быть использован и обращён против тебя же. Единственная возможность парировать – это вспомнить, что было написано до и после прочитанных предложений. Мало того, нужно восстановить и интонацию, с которой они были произнесены на допросе, а это всё вместе – более 100 томов, по несколько сот листов в каждом. Поэтому, вспомнив, что написано, необходимо ещё правильно сориентироваться и апеллировать, уничтожая эту позицию оппонента, уничижая сразу и его, но не в коем случае не как человека, а либо как профессионала, либо как плохо подготовившегося и допускающего ошибки, на которые права не имеет. При всём притом, что перед каждый выступлением обвинителя звучали мои же собственные повествования о содеянном во всех подробностях и красках, а всё, после этого сказанное прокурором, могло иметь задачу умалить произнесённые мною мотивы преступлений, а не доказать само содеянное, в чём имелось моё полное признание.

Все мы люди, все устаём, и всегда благодарны поддержке и возможному юмору. Поближе узнав друг друга, и следователь, тогда ещё И. А. Рядовский, а после и В. В. Ванин, в унисон с адвокатом уверяли, что нужно раскрыть своё настоящее «я» на суде, раскрыться душой, даже если туда захотят плюнуть – возможно, моя сущность, которую они рассмотрели, не совсем чёрная, и позволит хоть чуть перетянуть на свою сторону симпатии. Звучит фантастично, как это сделать – вообще непонятно, но, по всей видимости, отстранившись от суеты и впустив всех желающих, дав им рассмотреть всё, до мельчайших подробностей. Что-то увиденное там позволило совершиться чуду, что, в конечном итоге, предоставило мне возможность писать эти строки не с «Огненной земли» или «Чёрного дельфина», а из обычной колонии строгого режима, хоть и с грандиозным сроком, до конца которого дожить ещё надо.

С первых месяцев я начал пробовать кусочки «последнего слова», разумеется, на них же – на следователях, оперативных сотрудниках и адвокатах. Их искушённость и разборчивость в характерах и душах человеческих позволяла не только избежать ошибок, но и найти места и нюансы, которые необходимо выделять. Впрочем, понимая и часто подчёркивая мои занятия на них, они не только не противились, но даже старались помочь, и не безрезультатно.

Вообще, было интересно, это общение стало полигоном для обеих сторон, и проигравших не оказалось.

Бывали «допросы», продолжавшиеся с утра до возможно допустимого вечернего времени, а после интереснейших диалогов листы бумаги или дисплеи компьютеров, где должны были быть протоколы, не отражали ровным счётом ничего.

Со временем я ощутил между участниками этих «бесед» появившееся и отдававшее обоюдным расположением друг к другу чувство, подобное «стокгольмскому синдрому», при котором заложники начинают испытывать симпатию к террористам. В нашем же случае всё это происходило в оболочке всё более увеличивающегося взаимного уважения.

Конечно, такое общение были продуктом уже, более чем, годового общения, когда все ужимки, улыбки, мимика и жесты были встречно изучены, как и ход мыслей, а их запись подогнана к взаимовыгоде, где уже по выражению глаз и позам, занятым за столом, была понятна откровенность разговора или его лукавство, второе со временем исчезло, так как с уважением к собеседнику параллельно существовать не могло. Но все понимали, что каждый преследует свою цель, при этом изо всех сил стараясь опираться на правду.

Приятно было осознавать, проверяя написанное и напечатанное с моих слов, что оно очень быстро стало соответствовать не только форме, но и сути содержания. Поначалу возникающие случайные уловки заменились уточнениями или вытекающими из услышанного вопросами. Точки зрения, даже казавшиеся поначалу абсурдом, уважались и, если и подвергались сомнению, то никак не в кабинете, но, может быть, в кулуарах прокуратуры. Предложенная атмосфера «нескучного нейтралитета», а иногда и «вкусной весёлости» возобладала, а затем укрепилась. Желаний и просьб с моей стороны было мало, но все они, даже не подвергаясь выяснению причин, по возможности исполнялись.

Удивительно будет звучать, но ни к одному человеку из участников процесса, начиная от задерживающих при аресте до всех ведущих следствие и присутствующих на суде, у меня нет ни негативного отношения, ни претензий, ни обиды, ни злости. Осталось лишь впечатление, пусть и о каждом из них разное, о выполнении любым своего профессионального долга, пусть иногда своеобразно и не всегда придерживаясь Уголовного Кодекса.

Не знаю, как было бы в случае получения другого, бесконечного срока. Возможно, со временем, мировоззрение под тяжестью «пожизненного заключения» изменилось бы, и появилась бы обида на весь мир – ведь тяжело в таких условиях содержать себя в разумности, помня, а главное, соглашаясь с тем, что во всём виноват ты сам.

Были и противоречия, но, скорее, из-за разности подходов – то, что казалось важным мне, не играло никакой роли для следствия, и наоборот, но всё аккуратно заносилось, и, проверяя записанное, я вновь убеждался в порядочности оппонентов.

Совершенно чётко знаю и понимаю по сокамерникам, которые, как патроны в пулемётной ленте, проходили мимо отрезка жизни того времени, в редкости такого подхода с противоположной стороны. Обман, подвохи, издевательства при аресте и сразу после него, фальсификация и, как последствие, через некоторое время не единичные возбуждаемые уголовные дела на самих следователей и оперативных сотрудников, это если не норма, то часто встречающиеся факты у людей, находящихся в заключении рядом со мной.

Мне повезло, на моём пути мне пришлось преодолеть многое, при этом, как-то странно не зацепив ни одного острого угла.

Вообще, Провидение почти всегда ко мне относилось благосклонно, сводя с людьми, которые помогали и помогают мне, и даже желающие напакостить, в конечном итоге, через это только делают лучше.

Человек, выбравший мой способ защиты, должен сначала выкопать яму себе своими показаниями. Разница, с тем когда её копают следователи, только в том, что они не делают при этом ступеней для возможного выхода на поверхность и уж точно не бросят верёвочные сходни на дно. Ты же сам не только сооружаешь, параллельно выкапыванию, удобную именно для тебя лестницу, но и ставишь поручни.

Одно «но»: делать это надо сразу, при первом же «ударе лопаты о землю», иначе ступени оборвутся у самого края, и всё сделанное будет тщетно, а рассчитывать на верёвку нашего правосудия, конечно, можно, но сами знаете в каких случаях, хотя я лично и подчеркну это – никаких претензий к нему не имею.

Правда, кое-что в Верховном Суде, при рассмотрении кассационной жалобы после второго суда, было странным, в частности, трактовка своего же Пленума, прошедшего за неделю до рассмотрения жалобы, где речь шла о случаях когда судья не учитывает «давности лет» по прошедшим преступлениям, в моей ситуации таковая подошла по трем, и коллегия судей должна была о своему же личному внесенному изменению учесть это обстоятельство, но… меня похвали за знания и оставили все без изменений. Может быть, всё когда-то исправится и фраза «Закон, есть закон» – будет звучать для всех одинаково, а сейчас…, значит так надо.

Откровение нового взгляда

От слов своих оправдаешься,

и от слов своих осудишься.

Евангелие от Матвея 12–37

Со временем я так привык к ожиданию смерти, что мне начало казаться, будто её нет. Попав в заключение и ожидая «пожизненного приговора», аналогии провести не удалось, хотя какая-то уверенность, поселившаяся в глубине души, давала ощущение хорошего окончания процесса, правда, как чуда, очевидцами которого мне и предстояло стать в недалёком будущем.

Конечно, я думал о том, что можно, а что нельзя говорить и, как каждый, совершивший что-то незаконное, поначалу предполагал кое-что скрыть. Но, в результате, рассказал почти всё из того, что можно было (думайте о хорошем). «Почти» – потому что, с моей точки зрения, человек, совершивший что-то незаконное, не всегда виноват в этом, мало того, не всегда это понимает. Хотя бы потому, что бывают ситуации, когда субъекта могут использовать «в тёмную», или когда в его личных действиях нет ничего криминального, несмотря на то, что общая картина, в которой он участвует есть преступление, но он знает и понимает лишь часть своей роли, остального не ведая, – соответственно, не понимая целого и не видя ничего предосудительного. Речь не обо мне, здесь я положился на волю присяжных. А вот некоторые другие либо невольно, либо по стечению обстоятельств попавшие в положение преступника как совершенно честные люди должны оставаться на свободе. Мало того, я знал тогда и убеждён сейчас, что испытанный ими страх никогда не допустит их к повторению подобных ошибок, а посему, будучи не совсем уверен в разборчивости современного правосудия, предпочёл не затрагивать чужие судьбы, просто обойдя их в своих показаниях.

Любопытный факт: почти все из осужденных по нашему делу, отбывающие наказание в лагерях, не лезут ни в какие передряги и не «блатуют», стараясь жить обособленно, насколько это возможно, и предпочитают работать, нежели «бить баклуши», ожидая конца длинного срока. И это касается большинства осужденных по статьям организованных преступных сообществ. Почему? Да потому что успели осознать и понять, что это не их мир и не их жизнь, успели разглядеть ценности и свои ошибки. И страшно не совершить их, а не исправить. Поймёт это лишь тот, кто побывал в этой «шкуре» и для кого, может быть, прежняя «свобода» была подобием тюрьмы, где оплошности не прощались, а сегодняшнее заключение – путь к настоящему, благополучному существованию, не ценимому многими, находящимися в обыденной жизни, гражданами.

Конечно, влияют уже и серьёзный возраст и большие срока, но, уверяю вас, время, проведённое в тюрьме, под следствием и в судебных процессах, от трёх с половиной до шести лет, а это вам не лагерь, не оставляет места для, якобы, романтики. Каждый из нас, уже осужденных, знает современный «блатной мир» и его нюансы, а точнее, их мутацию, не оставляющую никаких жёстких рамок и правил из уходящих «понятий», к которым мы привыкли. В нем многое поставлено с ног на голову, а важнее всего своё пузо и желание быть ближе к «телу» «общего» – то есть того, что собирается на общие нужды, а раз так, то эти закрома могут стать и становятся неплохой кормушкой, причем на халяву (здесь я говорю о том, что видел, но не о том, что где-то ещё сохраняется из последних сил придерживающимися старых традиций). А потому, видя воочию всю подноготную, и нет стремления к этому миру присоединяться, но хочется сохранять нейтралитет и спокойствие созданного для себя мирка, а также для людей, здесь никогда не бывших, – маленького и смешного и до безобразия ограниченного Исправительно-Уголовным Кодексом, хоть и использующимся в современности, но написанным чуть ли не при хрущевских временах.

Понятно, что человек с деяниями, подобными моим, должен сидеть дольше всех остальных, и это справедливо. Но представляете ли вы, что такое срок в 25 лет? Кем станет человек, освобождающийся после четверти века таких ущербных застенков? Всё святое в человеческом существе, или, точнее, то, что там осталось, изменяется вместе с характером в основном за 3–5 лет, калечится внутренний остов, меняются коренные привычки и желания, я уже не говорю о сужении мировоззрения и перемене жизненных целей, причем не в лучшую сторону. Хотите ли вы иметь такого соседа, а жить рядом с таким придётся, и виноватым в том будет уже не столько он (он за своё ответил) сколько тот, кто не внедрил реабилитацию, а до того – довёл этого человека до состояния полузверя. Ведь главное в наказании – поражение в свободе, что для нормального человека, поверьте мне, истязание неимоверное. Много ли остается нормальных (конкретизируем – нормален ли я)? Не мне судить, но, кажется, в процентном соотношении ровно столько же, сколько и во всём остальном обществе.

Можно всё, что угодно говорить о советском времени, но тогда знали точно, что пятнадцать лет – это край, а дальше – расстрел. Считаете такое наказание небольшим для содеянного, пускайте ему пулю в лоб. Правда, тогдашние пятнадцать лет лагерей тоже оставляли в человеке мало человеческого, хотя и этому умудрялись сопротивляться.

Ещё ни одно большое или страшное наказание не остановило человека, собравшегося совершить преступление, и никогда не остановит. Примерами кишит вся история человечества, а также кладбища и истории всевозможных ценностей, жизнь которых почти всегда проходила через преступления.

Только профилактика, возможность занятости и повышение благосостояния – способы, уменьшающие преступность – на сегодняшний день вещи невозможные, хотя деньги на них выделяются немалые, правда куда-то испаряющиеся или… Понятно, что нужны большие суммы, а главное – траты должны быть по назначению.

Но откуда всему этому взяться, если сегодняшние расходы на содержание власти в сравнении даже с позапрошлым веком, когда расходы на содержание царя и близлежащих власть имущих, при всём их великолепии, были в сотни раз меньше. Притом, что себя они содержали сами, граждан в России было ровно столько же, но страна в тогдашних границах – гораздо обширнее. Что уж говорить о чиновничьем аппарате (а ведь у нас изобретен свой метод борьбы с коррупцией – с помощью увеличения количества чиновников в три раза за последние десять лет) и его сегодняшнем назначении, которое почти каждый его представитель воспринимает несколько однобоко, в основном глядя в свой карман.

Удивительно приятно переключаться с личной вины на чужие, причём совершенно чётко распознавая предтечу своих бед именно в вышеперечисленных причинах. Однако на вопрос: «Как что-то исправить?» – всегда есть простой ответ: «Начать с себя», – чем и продолжу заниматься…

…Разительный контраст был между первым и вторым допросами. Прошел некоторый внутренний шок – как ни готовься, а подобные события, тем более в первый раз, производят жуткое впечатление, и неудивительно, что многие люди меняются в таких случаях до неузнаваемости внутренне и внешне. Причём не обязательно в сторону духовного упадка или апатичной амёбности, бывает и наоборот – амёбные существа приобретают стержень, обрастающий силой, волей и теми качествами, о которых ни он, ни близкие, ранее не подозревали.

Всё было ново, от лязга запоров камеры и наручников при выводе из неё, до команд, поворотов, ощупывания в поисках запрещённых предметов, и так далее. К такому, даже привыкнув, остается отвращение, хоть и приходит понимание рациональности принимаемых мер.

Я шёл, удивляясь лёгкости в ногах, которой не чувствовал до ареста, кровь, разгоняющаяся по венам и разбивающая капилляры, давала ощущать каждую мышцу – жив, здоров. Существование, пусть и жёстко ограниченное, продолжается. Заставляя себя постоянно вспоминать о тех, кому хуже, я приводил своё состояние духа в порядок. Да, признаюсь, первые несколько дней это приходилось делать, и прежде всего из-за неоправданного предположения смерти при задержании (повторяю это неоднократно, долго этого не мог принять).

Длинные волосы, чуть выше плеч, пока ещё ложились в аккуратную причёску, сформированную всего неделю назад, и напоминали о недавнем кажущемся благополучии. Как быстро всё может поменяться! Осознание того, что произошло событие, которому я оставлял лишь небольшую вероятность, давила своей очевидностью. Враз стало понятно – в жизни человека случайностей нет, всё предопределено, даже твой выбор, хотя свобода его так же очевидна, как и неизбежность. Всему есть причина, буквально в-с-е-м-у! Её нужно только правильно определить, и попытаться понять, что исходит она только от тебя самого. Не искать её в других или в их поступках, не пытаться их обвинить или перенести на них какую-то тяжесть в своей судьбе. В любом следствии – причины мы сами. Не Господь создал нас такими, мы и окружающий нас мир – следствие испорченности не исходного материала, а уже состоявшегося творения, которое само и бухнуло в виде ложки дёгтя нечто грязное в свою чистую суть, изменив себя, а теперь, постоянно изменяя и окружающий мир. Не мир такой, а мы такие!

Поразительно, но со временем я заметил (а как раз этого самого времени теперь было предостаточно), что стоит попытаться изменить себя к лучшему, и мир вокруг начинает также меняться, даже в подобных местах. И, возможно, именно здесь это более заметно, хотя и наиболее трудно. В виде примера надо выбрать какую-нибудь свою слабость и начать бороться с ней, не забывая, правда, о других: курение, матерщина, какие-то мелкие дурные привычки или слова-паразиты. Нечего и думать, что справишься с помощью лишь своей гордыни, хотя и такое бывает.

Не так много времени проходит, и сокамерники, окружающие тебя, замечают это подсознательно и тоже пытаются перестроиться, наиболее интеллектуальные даже начинают извиняться за пропущенный в своей речи мат (если речь идет о борьбе с нецензурщиной, что тоже замечается почти мгновенно).

Стараешься себя дисциплинировать, к примеру, зарядкой или трёхразовой молитвой, потом смотришь – кто-то повторяет, хоть и на свой лад. Всё это так, если нет с твоей стороны настойчивой навязчивости, но если у людей есть полная свобода выбора. Понятно, что в камерах, где содержатся люди в количестве, превышающем нормы, или люди с низким уровнем IQ, подобные эксперименты могут не иметь успеха общественного, но многое зависит от тебя самого, ради твоего же роста. А идущий дорогу осилит.

Конечно, в тюрьмах, где содержатся (а так почти везде) люди, уже прошедшие «и Крым и Рым» заключения в лагерях, не так всё гладко, но лишь потому, что доброта и порядочность могут восприниматься как слабость. И крайне тяжело в таких обстоятельствах отстоять своё крошечное пространство, когда его всё время не хватает другим и когда оно всегда кому-то нужно.

А борьба начинается с первого шага в камеру, и если в ней нет сильной и справедливой «руки» «смотрящего» – может быть и беда.

Увы, уже уходят в прошлое старые тюремные законы, когда «блатные» стояли горой за «мужиков», бал нынче правят наркотики – они основа всего в недалеком будущем. Но нужно отдать должное тем, кто пытается бороться с «зельем», проникшим в его тело и разъедающим разум, совершенно чётко понимая, что враг непобедим.

В редких разговорах, через тонны бахвальства, иногда просвечивается сожаление о первой пробе этой гадости. Нет, не с первого раза в основном становятся зависимыми, но после первого – почти всегда второй. Обманчив «дьявол» и хитёр. Его опыт в совращении – его сила и возможности безграничны по сравнению с нашими, так как являются нашими желаниями, и пользуется он нашими же силами и возможностями. Всё это отчётливо видно здесь, в тюрьме, где есть возможность изучить человеческую сущность, стоит только захотеть. И как всё очевидно, если отходя от призрачного, начинаешь воспринимать зло – как зло, а добродетель – как добродетель.

Здесь, чем больше человек уверен в контроле над своими эмоциями, тем сильнее злоба, гнев, искушение, зависть, осуждение и иже с ними, клокочущие в нём. И останавливают его лишь лагерные, самими арестантами выработанные запреты, но враг всегда голоден и прожорлив, а потому никогда не оставит в покое.

Они, я и «Санчес»

…Итак, меня вводят в кабинет для следственных действий – здесь проходят допросы, очные ставки, встречи с адвокатами и общественными защитниками. Наручники снимают по просьбе следователя, как некоторый аванс и уважение, не остающийся у многих без внимания. Пока один (остальные участники ещё не подошли), можно приблизиться к окну и осмотреть через небольшую не закрашенную часть стекла то, что видно – всегда видно небо. Здесь, как нигде, начинаешь часто заглядываться на жизнь, происходящую над твоей головой. Тюрьма и больница, ну и, конечно, поле боя – те места, где Провидение приближается максимально, ближе некуда, ты чувствуешь её прикосновения, дыхание, помощь и поддержку настолько настойчивую, что, даже отталкивая, все равно не остаёшься один…

…Звук поворачивающегося замка, первый шаг и первый взгляд глаза в глаза, который определяет, кто мы друг для друга. У меня нет злобы к этому человеку, к тому же я не прислушался к настойчивым пожеланиям его убить. Если я к нему расположен, то пусть он станет, как минимум, не врагом, даже если выполняет с азартом и умением свою работу и постарается сделать всё, чтобы я получил свой срок.

Прекрасно понимая, что такой подследственный, как я – подарок следователю, но лишь в рамках, определённых моими же моральными принципами, И. А. Рядовский не позволял себе переходить заранее оговоренные границы. Он и В. В. Ванин сделали многое, чтобы взгляд следствия в частностях совпадал с моим, поддержали некоторые мои мотивации и поверили в мои объяснения, в то же время оставаясь жёстко на стороне закона, что не давало общим картинам событий, с моей и с их точек зрений, выглядеть одинаково.

В любом случае, изложенное мною имело несколько иную трактовку по сравнению с версией следствия в «обвинительном заключении», особенно в указании причин подталкивающих на преступления (надо понимать, что «протоколы допросов» и «обвинительное заключение» вещи разные, о них я и говорю). Вместе с предъявленными статьями Уголовного Кодекса, с частью из которых я не мог согласиться в душе, но предпочел не сопротивляться фактически, сильно усугубилось моё положение, что я считаю не их виной, но скорее привычкой перестраховываться, с учетом того, что суд может что-то отклонить или смягчить. Отмечу, что звучавшее в обоих документах было более мягким, нежели произнесенное мною же в отношении себя самого на судебном следствии, и уверяю вас, жестче не смог сказать даже обвинитель.

Разговор начался с попыток понять, адекватен ли я, и если да, то на что готов, и насколько представляю нависшую надо мной кару – ведь неправильное ориентирование могло, с его точки зрения, впоследствии привести к изменению моей позиции.

Нужно сказать, что моё разгорячённое состояние на тот момент соответствовало максимальному раскаянию (прошу прощения, если этот термин жжет слух – но другие кажутся не подходящими и не смогут передать настоящего). Всё, накопившееся за столько времени, уже переживавшееся не раз, просило вырваться наружу и, найдя выход, было готово изливаться, начиная буквально с детских проказ. Чужих вин я не ощущал и потому освобождать свою душу от них не собирался, а если быть и более точным, то из-за своего замкнутого образа жизни знал них крайне мало, на что и ссылался.

Диалог, построенный как вопрос-ответ, давал возможность, не прибегая ко лжи и конфронтации, избегать напряжённых моментов. Во-первых, если то, о чём заходила речь, было, на мой взгляд, не моей тайной, или я просто полагал невозможным говорить о какой-то теме, то открыто говорил об этом, что и воспринималось нормально; во-вторых, сами по себе задаваемые вопросы не могли быть заданы на все темы, что помогало избегать некоторые острые углы.

Очень быстро высветилось, каков интерес к моим парням, уже находящимся под арестом – необходимость в них была лишь как в свидетелях, подтверждающих правильность моих показаний, что было не совсем до конца понято ими. Оно и не удивительно.

Вообще, в этом длительном процессе я заметил жуткое и жёсткое недоверие ко всем представителям закона, мало того, подобное ощущалось и внутри самой нашей «корпорации».

На очной ставке с Александром Погореловым, открытый текст предложения: «Саш, надо подтвердить мои показания, не стесняйся, обо мне можешь говорить», – вызвал расширение глаз следователя и такое удивление, сформулировать которое он явно сразу не смог.

Саня сглотнул и выпалил: «Шеф, я так не могу, не буду я тебя сдавать!». Пришлось долго объяснять причину, по которой он должен был сделать правильный выбор, единственно для меня спасительный, хоть и с мизерным процентом.

Саша – очень хороший и правильный по своим принципам и мировоззрению человек, постоянно попадающий не в то время, и не в то место. Поразительно его невезение, делившее его жизнь на участки или такие микроэпохи, которые знаменовались одними потерями. И ведь нельзя сказать, что всё испортило пристрастие к спиртному, отнюдь, – это никогда не было причиной его перипетий, а лишь следствием.

Я в его жизни сыграл, видимо, роль Мефистофеля, хотя всегда желал для него лишь хорошего. Уже после развала «бригады» мы старались идти вместе, и неплохо получалось. По крайней мере, два моих человека – он и Сергей – не голодали и были на «колёсах», правда, Сашины частенько приходили в негодность. Его жизнь прошла бы мимо всех этих передряг, если бы не продолжавшееся после 2001 года знакомство со мной, его преданность и моя озабоченность его судьбой и были теми ниточками, которыми связывали нас до февраля 2006 года.

Александр уже неплохо начал зарабатывать с моей помощью по своему профессиональному профилю. Нам обоим оставался лишь шажок, и он взял бы под свою ответственность целый офисный центр, со всей его электрификацией, монтажом и обслуживанием электрооборудования.

Я считаю, что вся его вина лежит на мне, основная часть срока, которую он получил, вылилась не столько из задач, мною ставленых, сколько из-за стечения обстоятельств, которые своевольно переводили содеянное им с лёгких статей на особо тяжкие, что назовём человеческим фактором. Он не прочь был кого-то испугать, пусть даже небольшим взрывом, будучи уверенным в его безопасности, не допуская и мысли о возможной оплошности, которая, тем не менее, имела место быть, как, скажем, случилось в одном из кафе «Измайлово», где погибла женщина – случайность в неправильно установленном времени на часовом устройстве и невероятность не обнаруживших взрывное устройство со взрывчаткой, прибывшими на место кинологами, нами же и вызванными задолго до взрыва. Он никогда не согласился бы пойти на прямое убийство или даже просто покушение. К сожалению, правосудие не учитывает подобных факторов и осуждает по факту.

Да, конечно, он человек взрослый, даже старше меня – и на Кубе послужить успел, и ещё кое-где «поработать», и привык безоглядно выполнять приказы, а в моём случае, выбрав человека и доверяя ему, исполнял все мои просьбы. Думается даже: до определённого, причем очень продолжительного времени был уверен, что работает на «контору». По сути, не всё так далеко от его предположений.

Человек чисто «ведомый», но ведомый из редких и исключительный по своей внутренней красоте и порядочности. Не задумываясь, работал, и не задумываясь, положил свою буйну голову рядом с моей: как провинился, так и отвечать надо – хорошо еще, что обе на шее остались.

Очень хочу и желаю, чтобы в его жизни поскорее появились нотки свободы, а также желаю ему и вновь образованной семейной жизни. Ну, а с заработком все будет нормально – такой специалист, конечно, будет востребован, и на сей раз легально и чисто.

* * *

Естественно, следствие вцепилось в меня всеми возможными местами, пока я не передумал. Откуда им было знать, что раз решив, я уже ничего не меняю? Хотя понятно, большой опыт ведения расследований, в основном, говорил об обратном.

К концу допроса, обе стороны выглядели совершенно вымотанными – ведь его концентрация была настолько высокой, что начиная «работу», сидя в одной позе, я в ней же и оставался до самого конца, в течении 5–6, а иногда и более часов. Когда подходила очередь читать напечатанное, и мне нужно было проверять каждую запятую и каждое окончание, буквы расплывались, как, впрочем, и смысл написанного. Но всё же привычка, сложившаяся в течении многих лет, – аккуратно вести дневники записей прослушивания телефонных переговоров, – помогала и собираться, и доводить дело до конца.

Я возвращался в камеру весь измотанный, но с ощущением полезно проведённого времени и с пониманием ещё одного пройденного шага пути на сложной дороге, конец которой не то, что был не виден, но даже не предсказуем. Никакой конкретики и никаких договорённостей о моём будущем не было и быть не могло. В отличии от Пустовалова, Марата Полянского и ещё нескольких знакомых мне товарищей, где следствие имело возможность помочь их судьбе. Я же был просто доволен обещанием не трогать мою семью и считал это гораздо более необходимым и важным.

Даже после необъяснимого для меня деления на два суда, когда всё было подготовлено на один, несмотря на то, что оно, опять таки, уменьшало мои шансы, я принял это как должное и необходимое, уже веря в Провидение. Уверенность только усилилась и, на удивление, вселяла спокойствие, хотя рассудок логически, настойчиво пробивая в ней брешь, говорил о другом и всё никак не мог остановиться до самого вердикта, прозвучавшего на втором суде, как спасение. Это внутреннее противостояние окончилось бы быстрее, но слаб человек и горд, а потому и ищет постоянного подтверждения с материальной точки зрения того идеального, во что, по идее, имея такие доказательства, должен верить.

Ведь есть что-то внутри нас, что безошибочно определяет и правильные пути, и необходимый выбор, и то, что совестит нас, и то, что разливает теплоту по всей душе, – нужно только прислушаться. И каждый же получает то, что должен, но видеть и понять этого не хочет, а поняв, уцепившись за самый «хвостик подола», казалось бы, только найденной истины, всё-таки отвлекается и в суете забывает о чём-то важном.

Так и шёл я почти три года к «пожизненному заключению», которое предполагала моя сознательная часть, но с глубокой уверенностью в закоулках бессознательного, что всё окончится хорошо не только на суде или после, но и по окончанию срока и адаптации в обычном мире человеческом.

Забираясь на излюбленную верхнюю кровать, по здешнему – «шконку», где теплее и больше света (для читающего – очень важный фактор, кроме того, на нижнюю часто присаживается кто-то, чтобы поболтать, соответственно, вклиниваясь в так заботливо создаваемый внутренний мир и прерывая излюбленное занятие, которое ценишь здесь многократно больше), я наблюдал изредка за теми, у кого срок должен был быть, во-первых, конечен, а во-вторых, в разы меньше. Конечно, тяжело, но ведь жизнь на этом не заканчивалась. И хотя я мог служить наглядным примером для их оптимизма, в основном был просто удобным сокамерником, а некоторым – потенциальным консультантом по подготовке и прохождению суда, а также общению со следователями, адвокатами, и как, со временем, старожил изолятора – с администрацией учреждения. Сюда же можно прибавить спорт, чтение, интеллектуальные споры (ну не столько споры, сколько увлечённые диспуты), которые доставляли в этих стенах огромное удовольствие, благо, основной контингент был с очень высоким интеллектуальным уровнем.

Полковник Квачков В. В. Вся жизнь – борьба!

Что особенно интересно – приобретённые знания и опыт у многих были весьма разносторонними в связи с занятиями в жизни и увлечениями в разных направлениях, а потому и тем для общения находилась масса.

Скажем, в полковнике Квачкове меня удивило спокойное отношение к своему обвинению. Мне было понятно, после освещения некоторых подробностей, якобы покушения на Анатолия Чубайса, что профессионал уровня «Василича» не специально, ни тем более нарочно, не в состоянии подойти не просто так по-дилетантски, но по-идиотски. Объяснений тому масса, от выбора места, где скорость движения высока, хотя в 150 метрах перекрёсток, где скорость транспорта снижается почти до 0 – взрывай сколько влезет, до самопальной взрывчатки.

Я вас уверяю, если специалист делает или подделывает, то конечный продукт обязательно срабатывает, результат может быть не всегда предполагаемый, но срабатывает обязательно, а как известно, второе, основное взрывное устройство, эквивалентом в несколько десятков килограмм тротила не сработало. А в утверждении, что участники покушения по глубокому снегу утащили с собой автомобильный аккумулятор вообще ни в какие ворота не лезет. Опровергающих доводов, которые он и сам прекрасно знал, были десятки, на каждый произносимый он кивал и улыбался. «Загорелся» же сразу, когда тема коснулась современности. Мы как-то говорили о параллелях в истории, разумеется, с ссылками и примерами сегодняшнего дня, не совсем сказанным я был согласен и мы негневно спорили. Дошло до того, что я высказал мысль о необходимости введения диктаторских полномочий, но такими, какими их понимали римляне до эры Христа (прошу не путать с тираном), с теми же задачами и такими же отчётностью и ответственностью. Разумеется, по поводу лица, в виде диктатора дебаты были не меньше, и здесь мы тоже не сошлись во мнениях. А вообще, не хватает стране П. А. Столыпина, ну или хотя бы Лорис-Меликова, пусть и с его мягким диктатом. Мы касались и Александра Третьего и Николая Второго Романовых – многие как и «Василич» могут со мной не согласиться, но статистика, знаете ли – величайшая из наук, и что толку верить обиженным современникам, когда просто лучше обратить внимание на цифры, а они поражают…

Боль за страну и народ кипела гораздо больше личных обид, он тушил её своими статьями в газеты и журналы, которые не только отправлялись администрацией тюрьмы и доходили до адресата, но и печатались, а уже выпущенные в печать возвращались через почту в камеру.

Иван Миронов – совсем ещё молодой человек с приличным базисом не только знаний, но и воззрения на политику, а так же жизнь в целом. С ним дискуссии были более предметны, ибо по профессии он историк, а по призванию – писатель-публицист. По излюбленной его тематике эпохи Александра Второго, он лихо «скакал на тройке», я тоже кое-что читал, и мы часами обсуждали сначала Аляску и её продажу, плавно передвигаясь в глубокую древность, возвращаясь в сегодня, потом опять куда-то, пока несколько раз не замечали о позднем времени, когда я должен был уже спать, а он писать.

Его увлечённая натура тянулась и к спорту, Иван заинтересовался системами тренировок, к которым я прибегал, и с интересом окунулся в них, для начала записывая все подробности и мелочи, а после стараясь освоить это мышцами. На вопрос, как я так сохранился, я ответил, что всегда занимался спортом и старался не перебарщивать, а на самом деле и гены замечательные.

Иван Миронов

Расставаясь, подарили друг другу по несколько строк пожеланий, сопроводив их добрыми и подбадривающими напутствиями и… Я поинтересовался: «Вань, что напишешь-то?» – «Правду» – «И как будет называться правда?» – «Хроники… ну, скажем, замурованных».

Через три года я держал книгу почти с таким названием – «Замурованные», в строке автор значился Иван Миронов, а в одной из строчек оглавления – моя фамилия.

Чудны дела Твои Господи. Люди встречаются не зря, но далеко не всегда могут понять, а часто вообще не желают даже задуматься, зачем их сводит Провидение. А ведь недаром говорят «Провидению было угодно».

Жизнь вообще категория странная, возьмём к примеру А. И. Трушкина, как говорят – опер от Бога, всю свою жизнь он боролся с подобными мне, слов нет – достойное полезное для общества и опасное дело. Мне в своё время велели его устранить, чем предполагалось обезопасить от ответственности нескольких человек. Я отказался, конечно не явно и не в глаза, но дотянул до ареста заказчиков и благополучно забыл об этом, дав тем самым ему возможность продолжать делать начатое в отношении нашей «бригады».

Парадокс – если бы я его убил, он сам не только бы не доделал, но и не стал бы полковником, не получил награды за борьбу с нами, не занял высокие должности, которые занимает сейчас а главное, не поймал бы меня! Он рисковал и получил, что заслужил – почёт и уважение. Я же рисковал вдвойне, опасаясь ослушаться и быть наказанным своими и, сохранил жизнь этому человеку, а соответственно и возможность арестовать себя. Рисковал и получил тоже по заслугам.

Парадоксально это конечно же выглядит, если брать на рассмотрение только этот кусок, касающийся только его и меня, но именно так и рассматривает закон вычленяя частности, и именно так подходят в большинстве своём в разбору своих отношений, к кому или чему либо, люди.

Т. Р. Суринов – слева, справа В. И. Колосков – президент РФС 1992–2005 гг.

Но это вопросы скорее для небесной канцелярии – этого дня и подождём.

Господин Мавроди любил пообщаться на тему взаимосвязи математики и искусства, хотя был молчалив и насторожен, что неудивительно – каждый, имеющий статью 209 или 105, раз-два в неделю подходил к нему с вопросом-предложением: «Пантелеич, давай делиться кубышкой», – на что Пантелеич обычно отвечал предложением вкусить от части его морепродуктовой диеты, котлеток или кефирчика и, уходя от разговора, начинал делать свои ежедневные 2000 повторений в упражнений на пресс, чем временно удовлетворял любого, хотя, в принципе, доступность к его диете была всегда открыта.

Была ещё масса интересных собеседников, из которых наиболее запомнились несколько человек. К примеру, Суринов Татевоз Романович с неиссякаемыми причинами для оптимизма и такими же рассказами, всегда с положительными эмоциями, хотя и страдал здесь, как говориться, безвинно, из-за заступничества за своего друга. Василий Бойко, который во многом просветил меня в области духовной, не столько беседами, сколько своим личным примером. Были и ещё многие, многие и многие представители разных кланов, уровней жизни, направлений бизнеса и так далее, среди которых встречались и люди которые, как мне казалось, либо не должны были занимать своего места, будучи на свободе, вообще, явно проиграв в выборе профессии, либо выиграли, явно не заслуживая своей позиции в иерархии гражданского общества и финансового состояния.

Василий Бойко, после освобождения под залог и дальнейшего окончания преследования, фамилия видоизменилась на Бойко-Великий.

И совсем уже меня, вроде бы бывалого тюремного сидельца, поразил ещё более бывалый представитель элиты преступного мира Игорь Глазнев, человек незаурядный и на многое открывший мне глаза не только в происходящем на свободе, но и на то, что и как должно быть в местах заключения. Интересно было его наблюдать – равное отношение к каждому и терпеливое выслушивание, а после – объяснение положений и расстановки в тюремном мире. Не ханжа и не лицемер, он имел чёткое понимание своей нелёгкой судьбы и судьбы тех, кто будет шествовать тем же курсом. И я был очевидцем, как неся собственный тяжелейший крест, он старался облегчить его другим, при всём притом имея лёгкую и осторожную поступь тяжёлого, но грациозного хищника.

Вообще, для меня было не особенно важно, с кем сидеть, хотя это и один из важных факторов, первое же место по важности занимала возможность загрузить свой интеллект. А в закрытом помещении, где все развлечения для разума начинаются чтением и им же заканчиваются, выбор невелик.

Кроссворды скучны и быстро надоедают, поэтому проще было наблюдать, лишь изредка в этом участвуя.

Иностранные языки – отдельная тема, но здесь важна прикладная часть и сам носитель его, которых не было видно на горизонте, а зная свою память – забуду через пару-тройку лет.

Другое дело – лагерь.

* * *

Библия учит нас любить ближнего, она так же учит нас любить врагов; может быть потому, что обычно это одни и те же люди.

Гилберт Кийт Честертнон

Пробыв всего несколько месяцев за решёткой, я начал понимать, о чём пишут отцы церкви, подразумевая в приходящих, как разрозненные мысли и, вроде бы, ничего не значащих, страшных врагов разума и спокойствия, если с ними не бороться в самом зачаточном состоянии. Какое-нибудь невинное воспоминание о тяге жены к коротким юбкам обязательно приведёт к калечащему подозрению в измене, и я вас уверяю, подтверждение этому тут же найдется в каких-нибудь невинных двух-трёх строчках письма или нескольких словах во время часового свидания.

Интересно, что стоит только закрасться этому предположению, и рассудительность, дай ей волю, добивает тебя и, мало того, непонятным образом, кажется, материализуется, что совсем не удивительно. Ведь проходит какое-то время, не такое большое, и в тени упавших в обществе нравов, человек начинает заботиться прежде всего о себе, что и проявляется в интонациях. Женщине приходится многие вопросы решать самой, как и делать многое из того, что ранее входило в обязанности мужа, это тоже налагает свой отпечаток некоторой независимости, и, скорее всего, выльется в смену понятий с «мы» на «я», что коробит слух, хотя, в принципе, логично.

Не хочу говорить обо всех, но своя рубашка ближе к телу, исключение составляют только родители и близкие родственники. Редкая жена способна пожертвовать собой и своей появившейся свободой. Даже полностью обеспеченные перестают ощущать благодарность и ослабляют связи, продолжая лишь поддерживать посылками и передачами, да постепенно редеющими письмами, чем нехотя помогают следствию добивать, и без того из последних сил отбивающегося, бывшего возлюбленного.

Мне довелось быть несколько месяцев с одним подследственным, обвиняемым, как и я, по особо тяжким статьям. Ему грозил тяжёлый срок, и 15 лет стали бы подарком судьбы. Он производил неплохое впечатление, хорошо держался и был удобен как сокамерник. Беседы по темам, интересным нам обоим, знакомые друг с другом опера, контролирующие дело, продукты, покупаемые жёнами в одних магазинах, и ещё многое, объединяющее нас, сделало близкими и радушными соседями. Частота допросов была почти одинаковой, и надвигающиеся суды должны были начаться в одном месте и в одно время.

Он очень гордился своей супругой, но фотографию показывал не всем, зато сам любовался часто, сияние эмоций на его лице передавало всю гамму переживаемых в разлуке чувств, письма, отправляемые ежедневно, не всегда имели ответ, но это казалось нормальным и понятным из-за разной занятости адресатов.

И надо же было появиться в камере человеку, возможно, неслучайно, хотя я даже уверен, что он сам об этом не подозревал. Глеб также, как и мы, находился под контролем МУРа, правда, обвинялся в мошенничестве, и за решёткой должен был провести не столь много времени. Безобидный, добродушный, болтливый тридцатилетний юноша иудейских кровей, в очках, угловатый, он совсем не нарушал создавшейся приятной атмосферы, скорее, наоборот – вносил в неё какую-то лёгкость и бесшабашность. Очень похожий на мальчика из мультфильма «Остров сокровищ».

Как-то, вернувшись с очередного допроса, в своей ненавязчивой, изливающейся манере, он случайно обронил фразу о разговоре при нём милиционеров о якобы завязавшемся романе у жены нашего третьего сокамерника с одним из них. С тех пор Алексей начал если не чахнуть, то понемногу терять интерес к жизни. Было заметно: всё, что он делал – от занятий спортом, книг, приготовления пищи до стирки, – даётся ему троекратно тяжелее, чем до этой злополучной фразы.

Уже через месяц на прогулке Глеб рассказал, что имел один на один объяснительный разговор с Лёхой, во время которого тот допытывался о каждой мелочи этой фразы. Чувствуя себя виновником произошедшего, парень не находил себе места, и от лёгкости атмосферы осталась только оболочка, уже начинающая рваться при небольших шероховатостях, на которые раньше и внимания не обращали.

Я не выдержал, и после возвращения с очередного допроса чуть ли не в одно время с Алексеем, пока не вернулся Глеб, завёл разговор на наболевшую тему. Он долго молчал, казалось, отстранённо думая о своём. Я же, как попугай, прокручивал одну и ту же мысль, но на разные лады, в надежде пробить брешь в замкнутости, и лишь когда сказал, что и у меня тоже, кажется, не всё в порядке, начиная приводить примеры в подозрительности, изобретая их на ходу, услышал: «И у меня так же, вроде бы ничего, а душа всё чувствует какую-то недосказанность. Надоело, завтра буду сознаваться во всём, что на меня навалят!» – попробуйте в таком состоянии переубедить человека, а помощи ему, кроме как от сокамерника, ждать не откуда.

Глеб, тем временем, пронырливо всё разузнал, и оказалось, что действительно, то ли от безысходности и горя, то ли, возможно, увидев человеческое сострадание, девушка пошла на контакт, а будучи привлекательной…

Конечно, Алексею было тяжело, но никто из нас не может знать свою дорогу заранее, никто не знает, как повёл бы он себя, окажись на её месте. Какие бы ошибки были совершены, сколько бы их случилось, как бы они могли отразиться на жизни, которая и так, на сегодняшний день, потерпела крушение. Разумеется, Алексею мы говорить ничего не стали и озвучили версию, обратную настоящей, приложив все силы, чтобы убедить его ещё раз задуматься о своём поведении на допросах.

Не знаю, что на него повлияло – то ли мой возраст, то ли грозящее ему более суровое наказание, то ли пришедший и растрогавший своим раскаянием за эту фразу Глеб. В общем, признание он отложил – тем более, как оказалось, в преступлении, которое и не совершал. По себе знаю: в подобных случаях либо ты переборешь ситуацию, либо она тебя, и, раз и навсегда, приобретя опыт, сможешь укрепить дух и уже никогда не сдашься, либо… Но стоит ли после этого говорить о себе, как о мужчине?

Когда-нибудь всё тайное станет явным, но важно не то, что мы знаем, а как отреагируем. Перетерпев, пережив в мольбах и стенаниях, взглянув в глаза виновнику тяжелых минут, часов, дней, а может и лет, простить, понимая, что забыть это невозможно, но всё же пытаясь принять эту данность с благодарностью, полагаясь на Провидение.

А Алексею передачи по-прежнему поступали, письма приходили, – может, и редко, и может, писалось в них уже не о чувствах жены к мужу, а о дочери и всякой всячине, но происшедший перелом заставил принимать и это с радостью.

Жизнь вошла в своё русло, и единственно верное правило: проводить время, отведённое здесь судьбой, с пользой, а не впустую, – делало существование осмысленным и даже интересным.

Скоро мы расстались, и всё, что я знаю о нём и его отношениях с женой – они продолжались, и он изо всех сил старался принимать их такими, какими их выстраивала эта женщина, приезжая иногда на свидания в лагерь, правда, без дочки, поддерживая с ним переписку и не отказывая в помощи, хоть и на его же когда-то заработанные деньги. Для людей с большими сроками – это хороший вариант, хотя и хочется сидельцу большего, и щемит душа, и воет гордыня, но… «что позволено Марсу, не позволено быку».

Близкие, друзья и свое «Я»

«Не думай, что когда после трехдневного расставания ты снова встретишься с друзьями, то они будут такими же, какими были прежде».

Ямамото Цунэтомо «Хакагуре»

(Сокрытое в листве)

Поступки, исходящие из желаний нашего эго, не всегда соответствуют желаниям наших родных и близких. Не всегда мы понимаем их, как они нас, и, тем более, хотим понять. Мало кому нравится жертвовать своими силами, временем и, более всего, удовольствием.

Теперь представьте себе человека, оказавшегося на необитаемом острове. Он, как и вы, меняется под воздействием факторов, влияющих на его жизнедеятельность, а более всего – от тех из них, от которых зависит его безопасность.

И если у него они совершенно отличаются от прежних, то на вас продолжают действовать те же что были ранее, к которым вам не нужно адаптироваться и которые, как вы полагаете, действуют и на него же, хотя, конечно, и это подвержено переменам, и немалым. Лишившись близкого человека, вы вынуждены теперь заботиться о нём, даже о том, чем он раньше сам себя обеспечивал, потому что теперь это беспомощный и бесправный ребёнок, отгороженный кучей барьеров и условностей от общества и цивилизации, да ещё с бампером в виде устаревших законов, отгораживающих не столько опасных для общества людей от него, что естественно, сколько общество от последнего, хотя, это самое общество, в виде родных и близких по-прежнему желает с ним общаться.

Каждый день нахождения по разные стороны решётки отдаляет нас, и если наши отношения остаются на уровне дня расставания, то у свободных людей они претерпевают изменения. Конечно, в этом виноваты больше всех мы сами, попавшие под тяжелую пяту закона, ибо именно наши действия привели к такому плачевному фиаско, и уж точно не нам осуждать других, уже не понимающих нас, но быть благодарными за их заботу.

Всё же замечу: лишённому свободы проще понять своих близких, хотя бы, потому что, он там был и имеет полное представление о том, что испытывает человек вне колючей проволоки, в то время, как самого его, находящегося здесь, никогда там не бывавший никогда и не поймёт, так как даже не представляет ни личную систему безопасности, ни субкультуру, ни изменение желаний, ни микроскопичных, по меркам свободы, но грандиозных здесь приводимых в жизнь планов. Да и, вообще, всей важности и ценности всего, о чём можно только подумать и на что можно бросить взгляд. И не только в собственности, которой здесь нет, но и общения, и испытаний, через которые приходится проходить, где любое изменение в окружающей среде наносит ущерб собственному, оберегаемому и с трудом созданному мирку.

Это невозможно представить, существуя в обычных условиях, и тем более – понять ценность всего названного.

Хотя я знаю точно, это возможно для людей, связанных духовными узами. Так, любящая мать испытывает подобное тому, что переживает её чадо. Мы же, мужчины, в большинстве своём, лишены такого чувства, как, впрочем, и чувствительности своей интуиции. Прежде всего мы заняты доказательством самим себе своей состоятельности, и меньше – заботой о ближних, ограждаясь какими-то условностями и правилами.

Я многое вспомнил и осознал по-настоящему, осознавая же, переживал и свою неправоту, и невнимательность, и даже отчуждённость. Особенно удивляла меня моя эгоистичность, которая приводила к конфликтам на пустом месте. Тогда эти причины казались весомыми, но сегодня, сожалея о потерянных времени, силах, чувствах, да даже просто хорошем настроении, я досадовал на свою несдержанность и себялюбие. Это не значит, будто я изменился в одночасье, но я понял, что это необходимо. И еще очень чётко мне представилась вся сложность преображения: чтобы сделать хотя бы шаг в этом направлении, необходимо будет приложить огромное количество сил, тем более что шагать придётся, не рассчитывая на ответное движение. Но верить надо в то, что изменяя себя, изменяешь и мир вокруг.

Раз за разом, при смене состава камеры, я наблюдал примерно одинаковую картину, только писаную разными красками. Одни и те же чувства и переживания были либо скрыты глубоко в себе, не требуя соучастия в этом окружающих, либо находились на поверхности, что привлекало не только сострадание, но и могло вызвать недовольство. Картина действительно одна, но люди разные, со своими печалями, бедами и преступлениями, правда, были и такие, которые попали просто так, не «за своё»: по ошибке, по «заказу», из-за прошлого или из-за своего бизнеса, чтобы лишиться его раз и навсегда. Одни быстро втягивались в тюремную «романтику», совсем не сопротивляясь ей, и быстро превращались в ЗКА (хотя эта аббревиатура стала больше нарицательным символом времени грандиозного строительства каналов и ГЭС, расшифровываясь как «заключенный канало-армеец»), другие прилагали все усилия, держались подследственными, становясь, как правило, осуждёнными, но не желая принимать новые нормы поведения как новую присягу – таких встречались единицы, они постоянно находились и будут находиться, не столько в борьбе с окружающим миром, сколько с самими собой, защищая или вновь образуя свой внутренний мир.

Агрессивная субкультура, являясь монополистом в лагерях, не имея никакого почти противовеса, кроме желания и упорства самих людей, пользуется благодатными условиями и быстро завоёвывает сердца и души большинства из них, независимо от статуса, положения и финансов. Чтобы не начать пользоваться той же лексикой, путать предлоги «за» и «о», говорить, используя клише фраз, что всех равняет и всяк упрощает жизнь, приходится на каждую очевидную ошибку отвечать вспоминанием правил, про себя, или замещать ошибочное выражение правильно составленным.

Представители юстиции, зачастую «заражаясь», оперируют тем же сленгом, что и арестанты, и для удобства, и для форса, так что книга в этих обстоятельствах остаётся единственной поддержкой, как и, если повезёт, такой же сопротивляющийся подобно вам сокамерник.

Поголовное курение в замкнутом помещении, которое почти не проветривается – несчастье для некурящего, как и гул постоянно включённого и орущего телевизора. Хотя обо всём можно договориться и многого достичь, но всё повторяется заново, и не только тогда, когда меняются сокамерники.

Поначалу я думал, что некоторые знакомые перестали поддерживать со мной отношения по причинам боязни моей одиозности и засвеченности в печати, а потом успокоил себя тем, что они опасаются не понять меня после такого университета, как тюрьма (шутка, конечно). Со временем я просто перестал о них думать. С долгами расплатился и улыбнулся тому, что когда-нибудь, выйдя на волю, не придётся расходовать силы на многих, но лишь на двух-трёх, действительно оказавшихся не только мужественными людьми, на присутствие которых в моей жизни после ареста, кстати, никто не обратил внимания, но и преданными помощниками семье. Не знаю, как сложатся наши судьбы дальше, но когда-нибудь и они смогут на меня рассчитывать.

Между прочем, не позволившие себе забыть наши отношения: практикующий хирург, коллекционер военной формы одежды, бизнесмен, друзья детства – футболисты, конечно, сестрёнки и бывшие супруги, не забывающие напоминать детям о всё же имеющемся у них отце – все они просто хорошие и порядочные члены общества – поначалу тоже пребывали в некотором шоке, но не так долго и, гонимые желанием помочь, кто как смог, решились на поддержку.

Не просто приятные ощущения от того, что наши пути пересеклись и не разминулись, но огромную благодарность и низкий поклон с выражением глубокого уважения хочется высказать каждому из них. И неважно, что ожидает нас впереди, – в самые трудные для меня годы все они, я считаю, были рядом, кто как смог, и, конечно, более всего та женщина, бывшая когда-то ангелом, забытым на земле. Во всём произошедшем она винит себя, в частности, в том, что не узнала раньше, не увидела, не смогла разглядеть и остановить.

Отдавая, приходится терять гораздо больше, если это касается поддержки моральной. Те силы, поддерживающие огонёк взаимного притяжения, ушли на спасение жизни и оставили у нее через несколько лет просто дружеские отношения и душевную пустоту.

Заключение – это место, где человек проявляет все свои черты, не только открытые, но и глубоко затаённые. Разглядев их, он может удивиться, например, своей терпеливости или стойкости, точно так же, как и трусости или подлости. Правда, это уже совсем крайности, хотя сталкивается с ними каждый, но не каждый перебарывает.

Друзья детства. По-прежнему вместе

Проживая в этой казённой комнате почти безвыходно, и наблюдая друг за другом, даже не желая этого, пересекаясь интересами, желаниями, мнениями, подходами к решению разных вопросов, разнясь по уровню интеллекта, знаний, состоятельности, грозящего наказания и, конечно, семейным положением, да и бывшим местом в обществе, в конце-концов, менталитетом и национальностью, с возрастом здесь люди умудряются находить компромиссы, о которых не только не предполагали на свободе, но и не желали, не видя в некоторых из них смысла.

* * *

Представьте себе, скажем, мужа и жену, насильно, в виде эксперимента, разлучённых на несколько месяцев с попыткой уверить каждого, что это надолго, с предоставленной каждому достаточной свободой – крахом закончится не у всех, но многие взаимосвязи придётся восстанавливать. На этом фоне легче представить ситуацию обратную – ту, в которую попадают арестанты: тех же жену и мужа закрывают вместе в маленьком помещении безвыходно, с попыткой убедить их в долгой продолжительности эксперимента, пусть даже ради гуманности разрешая им спать в одной постели. Всё остальное, вплоть до одинакового питания, режима дня и режима содержания, оставить такими же, какие приняты в тюрьме. Полагаю, что в большинстве случаев могут не помочь ни длительный отпуск, отдельно для каждого, ни даже какая-нибудь другая заинтересованность. Что уж говорить об обычных людях, без подбора попавших на несколько лет в запертую конуру, без возможности общения с внешним миром и всем остальным нормальным, к чему они привыкли.

В экипажи космонавтов, помнится, подбирают тщательно и продуманно, пытаясь по характеру, психологии и остальным поведенческим признакам исключить в общении долго находящихся в ограниченном обществе друг друга людей эксцессы и противостояния. Чем камера тюрьмы в этом отношении не орбитальный комплекс, со всеми поставками пищи, информации, и всего соответствующего? Вот только по характерам сюда не подбирают…

Независимо от субъективных характеристик людей, попадающих за решётку, подавляющее большинство из них сдаются на милость жизни пузо-генитальной и существуют как «уточки»: поел – поспал – сходил в туалет – посмотрел телевизор – поел – поспал… Цикл прерывается лишь поездками в суд или вызовом к следователю, адвокату или на свидание. Как правило, «уточки» пытаются, по возможности, отлынивать даже от прогулки, стараясь минимизировать всё в процессах, которые и так в основном крутятся вокруг кровати и стола. В результате чего путь, преодолеваемый ими за день, составляет не более ста метров. Правда, некоторые сидельцы снуют и день и ночь поперёк комнаты в 4–5 метров длиной, как «летающие белки», то ли нагружая сердце и тело, то ли успокаиваясь.

Странно, но сидящие в тюрьме делают всё, чтобы взвинтить свои нервы, уверенные как раз в том, что всё ими предпринимаемое успокаивает: создают суету, отражающуюся от находящихся рядом такой же суетой, криками, выяснением отношений и ответной реакцией на каждую интригу. Чифирь убивает и внутренние органы, в особенности – печень и сердце, крошит зубы, но по-прежнему остаётся частью уходящих традиций, правда, становясь более разбавленным и не имея уже прикладного значения. Курят много, преимущественно, не вставая с постели, и вообще, где попало, хотя, есть возможность, как я уже говорил, и некоторых договорённостей. Сигаретный дым увеличивает вероятность заболеваний, которые, в свою очередь, ни здоровья, ни спокойствия не придают. Любимое занятие – противоборство с администрацией, а точнее – видимость его, которое в основном начинается с нарушений достигнутых с ней ранее договорённостей, которые устраивали обе стороны.

Разумеется, есть причины, которые переваливают за любые границы уголовно-исполнительного кодекса, и поражённые в гражданских правах арестанты лишаются и последнего, оставленного УИКом. Случаются и вопиющие беззакония, и ненужное, бесполезное и неоправданное не только с юридической или оперативной, но и с чисто человеческой точки зрения. Чем это заканчивается, мы знаем.

В большинстве случаев, мы во многом виноваты сами, нарушая «правила игры». Чего стоит только нарушение запрещённого «воровскими» же «запретами» проноса чего либо запрещенного через продуктовые передачи, от чего страдают все остальные, получая переданное в тюрьму от родных, отстоявших бешенные очереди, а порой отдавшие и последние деньги, в смешанном, в прямом смысле, поломанном, а иногда и непригодном к употреблению виде.

Думаете, что страдания других многих волнуют? Получив по шапке за нарушенный «запрет», этот человек обязательно вернётся к прежнему, и посылки опять будут кромсать. Их не пугает ни водворение в изолятор, ни наказание от своих, от которых, в принципе, можно откупиться частью той же доли, которая перепадёт всё же от каким-то образом пронесенного.

Годы летят, и на своих крыльях несут не только старость, но и расширенное мировоззрение, вместе с изменением отношений между людьми, попавшими в лагеря – дома казённые на многие годы.

Нюансы нового опыта

Хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения – опытность, от опытности – надежда.

Послание Римлянам. Гл. 5–3

Время, отведённое мне в изоляторе на Петровке, подходило к концу. За пять недель мне позволили получить одну вещевую и пару микроскопических пищевых передач, хотя кормёжка была на редкость неплохой для подобных заведений. Через неделю после задержания организм потерял десять килограммов, нервы истощились, на ногах проявились синие сетки капиллярных сосудов, а под глазами – чёрные, в тон волосам, круги. Больше всего ломило кисти – то ломило, пронизывая иголками, то поражало онемением. Тело болело, правда, боль чуть утихла после выдачи неплохого и даже почти нового матраса, что случилось в результате жалобы одного из заключённых при проверке прокурора, проходящей раз в месяц.

Адреналиновые взрывы и ещё кое-что высосали все витамины и минералы, щемило зубы, повело ногти, трескалась кожа, держались только волосы, упорно не желающие ни редеть, ни седеть, вплоть до сегодняшнего дня. Всё это, а более всего мозг, который работал на максимуме 24 часа, требовало питания или восстановления.

Предварительные допросы, фиксирующие коротко записанные признания, подходили к концу. Но странно, груз снимался только частично, то ли не из-за полного раскаяния, то ли по причине фильтрации каждого слова. Тогда я ещё предполагал, что на судебном следствии каждая запятая будет предметом дебатов, это, конечно, сыграло свою роль, но не настолько значимую, как казалось.

Книг пока было немного, но они были, мне даже пропустили небольшого размера «Ведение оперативно-следственных мероприятий при проведении следственных действий», дав понять своё отношение ко мне, что я и оценил. Самым большим развлечением было общение со следователями и оперативными сотрудниками из следственной группы, присутствующими на допросах и выездах. Большинство из них оказались начитанными, интеллектуально развитыми людьми, хоть и имеющими налёт профессионального софизма, правда, он исчезал сразу после подписания результатов очередного совместно проведённого дня, и всё находило свои чёткие и недвусмысленные объяснения. Поначалу казалось, что всё же доверие с их стороны – часть уловки, но нет. Их хлеб добывался не без пота, и уже читая на ознакомлении материалы дела, в части обвинения я находил чётко сбитые фразы их мнений, то есть следствия, не расходившиеся с обсуждаемыми ранее. Правда, мотивы звучали только обвинительные, почти не допускавшие и доли оправдания, но именно в этой доле и была их вера в рассказанное мною, да и потом, не зря же «обвинение» не называется «оправданием».

Но не нужно забывать о мнении следствия, передающемся из уст в уста – не совсем официальное действо, имеющее своей целью донести до суда мнение, не ложащееся на бумагу, но дополняющее общую картину…

…Темы разговоров были различными, от обоюдно-профессиональных, до бытовых и социальных. Ни одна из сторон не упускала возможности, зацепившись за какое-нибудь слово, узнать о чём-то большем, пусть даже третьестепенном, но как-то касающемся её интересов.

Интересно было узнать об узкой направленности профессиональных познаний оппонентов. Великолепное знание части УК, которое касалось только того, что связывалось с расследованием особо тяжких преступлений, более того, касалось ОПГ и ОПС, мир лёгких и средних статей был непочатым полем, таким же, как и УИК, зато все процессуальные мероприятия были известны назубок и на практике отшлифованы до блеска. Глядя на это, я понял: человек, совершающий преступления, подобные моим, должен знать и уметь многократно больше не только каждого представителя криминологии, юриспруденции, оперативной работы, но всех их вместе взятых, что редко возможно. А потому, если каждый из них, включая аналитиков, будет делать свою работу хотя бы на 50 %, шансов не попасться почти не будет, ведь, в отличие от преступника, их ошибки или недочёты компенсируются перекрытием задач друг друга и, соответственно, некоторым дублированием. Нам же достаточно совершить одну, среднего уровня, ошибку, я уже не говорю о крупной.

В конце концов, представители закона, от совершения преступления до поимки преступника и дальнейшей передачи в суд, совершают среди прочих и следующие действия: сбор информации, вещдоков, их обработку, анализ и выработку формул в виде фактов, с дальнейшим их преподнесением обвинителю в порядке, соответствующем закону, или более удобном, с их точки зрения, для доказательств совершённого. Преступник же может только организовать дезинформацию, которая ляжет на весы, где с обратной стороны, скорее всего, появится что-то, что будет с ней соперничать и, а значит и противоречить.

Единственное, что может нарушить этот процесс и исключить правильность взвешивания собранной информации – это работа в гордом одиночестве, причём, и это очень важно, с самого начала, что не оставит возможности собрать даже начального базового материала. Но невозможно быть талантливым от и до: готовить документы, добывать кучу сведений, вести наблюдение, разрабатывать, страховать, исполнять, покупать и обеспечивать, заниматься оформлением транспорта и помещений; общаться с нужными людьми разных кругов и профессий, покупать и применять спецтехнику, ремонтировать её, настраивать, а главное – всегда успевать в ногу со временем, с растущими технологиями и информативностью, и при всём этом не светиться!

В теории, в отличии от практики, всё это можно, но с достаточным количеством знаний, денег и ограниченности поступающих требований, а главное – при отсутствии личной жизни и проблем, обычно возникающих в начале или середине «карьеры». Попробуйте успеть за всем уследить и не отставать. Те механизмы, которыми пользовались десять лет назад, сейчас нерациональны и неприменимы. Те возможности доставания оружия, которыми можно было пользоваться в начале 90-х иссякли, то же касается и документов, и их источников, и их перечня. По-другому работают органы, по-иному устроена жизнь. Переработана вся система безопасности, от вхождения в любой подъезд до вообще передвижения по городу под «зрачками» объективов видеокамер. Если раньше телефонная связь была источником информации только о других, то теперь она представляет опасность и для тебя, и так – чего ни коснись, что отбирает кучу времени, создаёт массу проблем и заставляет повышать уровень знаний и умений, делая подобное для одного человека невозможным! А несколько, пусть даже сплочённых, уверенных в себе и жёстко придерживающихся определённой дисциплины, всё равно когда-нибудь дадут оплошность. Денег же много не бывает, да и вообще всё это непросто, а немного призадумавшись – и никому не нужно.

Конечно, есть возможность всё упростить, что разумеется умаляет шансы на «выживание» и, безусловно, является моветоном для решившего сделать своей профессией чужую смерть.

Личная жизнь – отдельная тема, здесь важно не столько появление её и даже не продолжительность, а её сохранение и поддержание. От неё можно отбиваться, перебиваясь походами в музеи, театры, посещением «ночных бабочек», встречами с теми людьми, на которых никогда не выйдут, – скажем, друзьями детства или бывшими сослуживцами – но пустотелость души это не заполнит ни на йоту. Рано или поздно, кроме фактора понимания того, что твои действия, мягко говоря, не очень вяжутся со статусом обычного человека, появляются и другие, отнюдь не успокаивающие и не положительные. Это глупое наигранное мнение мужчины – «одинокого волка», презирающего всё, кроме борьбы и свободы, – скорее, амплуа психопата или недоразвитого самца с фобией общества, или же, в крайнем случае, несущего в себе обиду на весь мир, из-за его неприятия или непонимания самой сущности окружающего. Одиночки в глубине, у самого сердца, всегда лелеют место для той единственной – чем и несчастны. Их множество, и почти все оправдывают своё положение всем, чем могут, и только редкие говорят правду, не боясь показать всему миру свою несостоятельность в этом отношении.

Я всегда любил женщин, но пытался всегда придерживаться некоторых правил, скажем, не быть третьим, не знакомиться с замужними, не обещать лишнего, ну и так далее, что раскрывать полностью не имеет смысла.

Личное появляется само собой, будто нехотя, один взгляд в, казалось бы, бронированном сердце пробивает брешь, и именно там, где мечтается изредка о запретном. Может, этот взгляд, эти движения, тембр голоса и не обратят на себя внимание, но вызывающие улыбку девичьи косички, так не принятые сегодня, или какой-нибудь комбинезон, который, как отметишь про себя, необыкновенно выдержанно и выгодно подчёркивает именно то, что скрывает.

Уже через день-два случайно вспомнишь и подумаешь, что не коротенькая маечка и невысокая, больше похожая на пояс юбка понравились тебе на даме рядом, а именно та, в комбинезончике или приталенном коротком пиджачке и широких брюках, где завуалировано прочитывается всё, чем не обладают рядом находящиеся, но пытающиеся именно это и выделить. Об этом потом забываешь, и остаются косички и высокий, чистый и сильный голос, обладательница которых явно достойна лучшего, чем ты, мужчина.

Если случайно состоится неожиданная встреча – скорее всего, спокойствие и безмятежность надолго покинут твоё сердце. Она, может, и не разглядела тебя тогда, зато ты поражён, хотя пока ещё и не понял этого, для начала знакомясь с надеждой когда-нибудь провести с ней вечер, если она будет свободна. Душа же, вспыхнув, захлопывает створку, чтобы даже случайный порыв ветра не затушил разгорающегося чувства, оставленная щелка для доступа кислорода – общения, взглядов, осязаний и ощущений – потихоньку раздуют огонь, охватывающий все. И это первая ступень к личной жизни.

Я то сопротивлялся, то поддавался, то трепетал и сдавался совсем, потом, наконец понимая пагубность происходящего для нас обоих и смертельную опасность, обрывал, мучая обоих, и снова возвращался, скорее воруя принадлежащее себе, чем возвращал принадлежащее и желаемое ей.

Очень долго обманывая себя, я не хотел принимать нашу совместную жизнь как семейную, но зато чётко понимал, что никогда не смогу отказаться от этой женщины, ставшей для меня и роковой и спасительницей одновременно. Именно она не давала мне забыться и заставляла постоянно помнить, что я человек, а не «собиратель душ». Именно о ней я видел сон наяву, как пришедшее откровение: «пока она со мной – буду жить, но с одним условием: не совершать ничего ужасного». И я понял, что это не столько о теле, сколько о душе.

Вспоминая это и глядя на её стройную фигуру, мне мерещился ангел, но больше укоряющий, словно видящий меня насквозь, чем поддерживающий и этим спасающий.

Меня тянуло к ней непреодолимо, что было обоюдно, но зависимость пугала, порождая конфликты и недомолвки. И настал день, когда осознание необходимости настоящей личной жизни и полноценной семьи, пусть даже на несколько месяцев или лет, должны были быть приняты разумом, а через некоторое время уже семья обосновалась в первый раз, за более чем десять лет, в своём пристанище, а ещё чуть погодя, увеличилась на одного, пока маленького, но быстро ставшего главным человека.

Я был счастлив тем больше, чем дальше в прошлое удалялся день последнего убийства и развала нашей «бригады», а также встреча с человеком, от которого я тоже был зависим – с «покупателем». Впереди могла быть долгожданная благополучная дорога, которой я, возможно, не заслужил. Или то, что случилось, может быть, и есть моё чистилище?

Благодаря вердикту общества – произошло не самое страшное, но очень тяжёлое именно наказание памятью о бывшем полуторагодовалом счастье и сегодняшней его потерей.

Такие мысли посещают меня сейчас, они же навевались и после допросов, ложась мягким покрывалом на выжатую душу, мучимую мыслями и поступками, гордыней и страхами, подозрениями и переживаниями. Мягкой подушкой и чистым бельём ей были твёрдые решения и такая же уверенность, уже независимо ни от чего, облегчить её эфирное существо настоящим внутренним покаянием, но уже на суде и перед родственниками, потерявшими близких.

После каждого расставания со следователями и адвокатами, я чувствовал свежий, лёгкий, прохладный ветер, очищающий память и рассудок, и тёплый приятный запах чистого, но неизведанного, ожидаемого где-то, возможно, далеко, но уже здесь укрепляющего надежду, дающую силу и разумение. Все эти ощущения не оставляли места злобе и гневу и вселяли спокойствие до самого сна, почти всегда глубокого и восстанавливающего, но одновременно чуткого на всякого рода неестественные звуки.

Я мог не проснуться от шума, гама, звука упавшего предмета, но всегда пробуждался от пристального взгляда, разговоров шёпотом обо мне или тихого шороха чего-то или кого-то приближающегося или шедшего в мою сторону. Наверное, эта привычка крепкого, но чуткого сна выработалась за пару десятилетий, начиная с армии, она укреплялась с каждым днём и будет укрепляться дальше.

По моему глубокому убеждению, интуиция – это нечто, существующее помимо нас, но призванное служить нам беззаветно. Будучи совершенно нейтральной и неэмоциональной, она нуждается только в одном – чтобы человек, обладающий ею, научился к ней прислушиваться и распознавать её сигналы. Сама её сущность обладает всеми пятью чувствами, которыми обладает человек, а может быть – они и есть её продолжение, уходящее в глубь бесконечности, связываясь с другими и являясь при этом шестым и самым развитым. Кажется, что в далёкой древности это был аппарат не только общения, но и обучения и, более того, сама связь со Знанием и Истиной, утерянная принятием вместо неё желания, следования своему эго и своей гордыне.

Первый из нас, наверняка, владел интуицией в совершенстве, но именно он и начал задумываться о том, будто и сам может справиться. Но не такой была первая женщина, сделавшая всё, чтобы сегодняшние матери пользовались этим инструментом если не в совершенстве, то хотя бы в какой-то степени при защите своего потомства и выборе защитника.

Сколько раз я, прислушиваясь к своей интуиции, избегал не только неприятностей, но и больше того. Бывало и наоборот, когда, не опасаясь, окунался с головой, казалось бы, в безвыходные ситуации. Понимая не только пользу и выгоду, но жизненно важную необходимость интуиции, я всё пытался поймать эмоциональное состояние, когда волна наития наиболее сильна и откровенна, но это не в воле нашей. Точно одно – в момент смертельной опасности интуиция становится разумом, мощно включая чисто химические процессы, а потому и организм истощается быстро.

Ещё я уловил две похожие, но далеко не равные силы, которые различаю только по их последствиям. Справившись с тем, что вызвало впрыск адреналина в кровь, и измотав тело максимальным напряжением, я понял: выход из этого состояния сопровождается либо радостью и благодарностью за своё спасение Кому-то, либо безадресным гневом и гордостью за свои таланты, позволившие избежать страшного. Судите сами, вспоминая свои ощущения, и хорошо бы, чтобы у вас они не так часто повторялись, как у меня.

* * *

С первых же допросов я снял для себя вопрос доверия к следствию (а зачем, если все решил), в отличие от самих представителей следственной группы, которые поначалу проверяли, скрупулёзно сравнивая каждый шаг новой информации. Делать это было несложно, так как некоторые показания обо мне уже имелись, но в них не было ни фактов, ни конкретики. Оказалось, что о себе говорить довольно просто, гораздо сложнее проводить чёткую черту и не переходить её, когда дело касается других. Но дача показаний, как ледокол, прорубает лёд в массе неизвестного, прокладывая широкую дорогу к сроку, делает также, кроме всего прочего, небольшие трещины по сторонам, иногда цепляя чужие судьбы, даже когда этого не желаешь. Мне повезло больше, чем предыдущим, уже арестованным «соратникам», жизни этих людей в то или иное время, уже остановились, а благодаря моей конспирации и конфиденциальности многие не только не знали меня, но и я был знаком с минимумом из них, а освещать жизненный путь людей, показания которых на меня, данные ещё за несколько лет до моего ареста, лежали большой стопкой (за редким исключением не имеющих ничего общего с правдой, но лишь с попыткой сбросить всю вину на того, кого ещё не поймали), не представляло для меня никаких моральных проблем.

Да и врядле мои показания кому-то навредили, ведь к этому времени все получили уже свои годы наказаний и лишений, последним из них старший Пылев, но и тому был вынесен приговор через три месяца после моего ареста. Младший же брат и все мало-мальски имеющие отношение к принятию каких-решений и их исполнители уже готовились отбывать на этап, имея в багаже увесистые срока.

До сих пор считаю, что решение рассказать о себе с 99-процентной уверенностью получения пожизненного заключения, может быть, один из немногих достойных поступков за многие годы жизни, за которые я имею полное право уважать себя. Кстати, с принятием этого решения, началась новая настоящая борьба с самим собой.

* * *

Всё же бывало, что хорошее настроение развеивалось, и накатывали грустные воспоминания первого дня ареста. Эти четыре телефона: два беспрерывно звонящие, и два вибрирующие, каждый из которых был предназначен для определённой группы людей, пятой я звонил с уличных таксофонов, и никогда не путался. Они помогали исключать утечку всей информации и делали безопасным существование моё и других, но после ареста это уже не имело никакого значения.

Своим мощным зумом через титановый корпус полуовальный чёрный бутуз высвечивал своим цветным дисплеем, номер телефона выстреливаемый прямиком в грудь, что отдавалось тяжёлым стуком прилива крови к голове. Жить не хотелось, и даже ноющие кисти рук, казалось, наполнялись болью душевной. Да, и такие монстры империи зла, как я, тоже имеют человеческие чувства и слабости, они глубоко и надёжно спрятаны, но если вырвутся наружу, то затмят всё видимое и предполагаемое.

«Пытка телефонами» – кто бы мог подумать?! Наверняка, и опера не подразумевали, насколько это тягостно. Я предпочёл бы всё, что угодно, взамен этому воздействию на ощетинившееся тончайшими иголками возбуждённых нервов внутреннее естество, и так истрёпанное годами игры в «прятки-выживалки». Чувство досады от того, что не остался один, а тяну за собой всю семью, только усиливало злость на свою слабость в безсилии, ведь было понятно, что ни на какую личную жизнь права я не имею. Каждый звонок постепенно становился осуждением и претензией: «Как я мог! Как… я… мог!».

К позднему вечеру звонили уже не столько из-за моей пропажи, сколько из-за появившихся проблем у самих: свет и телефоны в домах и квартирах с родственниками были отключены, выйти им никуда не позволялось, да и страшно – ни позвонить, ни понять, что происходит, дом сестры окружён с теми же условиями. Слава Богу, что дальнейшее было, по заключённой договорённости между мной и следствием, не жёстким и не вызывающим, но тогда я этого не знал, как и не знаю сейчас, куда и как приведёт нас стезя времени. Но последнее не столь уж важно, ибо железная уверенность в лучшее не покидает, и вряд ли когда покинет.

* * *

До попадания в эти, «столь отдалённые», хотя и находящиеся почти в центре столице места, и знал, и слышал и, естественно, понимал о разных мерах воздействия для получения нужных показаний. В основном я слышал рассказы об издевательствах и пытках, в лучшем случае, шантаже, и всё это из первых уст. Почему информация была такая узкая и неполная, даже не задумывался. Из прочтённого ранее знал кое-какие подробности работы подобных ведомств в «царёвы» времена, даже удавалось читать некоторые инструкции. Удивляло, что настолько необходимо знание психологии. Нисколько не заблуждаясь о том, что в МУРе работают люди с огромным опытом, предполагал для себя прежде всего меры физические, хотя сам понимал небольшое их на меня воздействие. Оказалось, что зашоренность методов является таковой лишь для обывателя. Мои оппоненты прекрасно поняли чуть ли не с самого начала, на что нужно акцентировать свои усилия, и умело этим оперировали.

Конечно, способы воздействия на интеллект, где слабых мест гораздо меньше, чем в анатомии строения человека, намного сложнее и продолжительнее, и проявляются не так быстро, как синяки на теле, но весьма действенны. Мало того, последствия воздействия начинаешь отфильтровывать, когда большая их часть уже захватила твой разум, и всё, что можно предпринять, увы, несколько запаздывает. Тем и интереснее.

Все эти методы замешаны на страстях и страхах, необходимо лишь понять, чтобы в отношении их разум уяснил, чему он сможет сопротивляться, а чему будет потакать. Человек, не контролирующий сам себя, попадается довольно быстро, будучи даже физически крепким и терпеливым. А привыкший себя контролировать, разбалансируется, если слабым местом окажется воздействие частой смены обстановки. Детский пример этого – частая смена сокамерников, камер, разрешение или, наоборот, запрещение того, что можно или нельзя другим. Самое же упрощённое в этом арсенале средств, как и всеми поминаемое – добрый и злой следователь. Но и в этом случае успешное окончание зависит от высоты пилотажа.

Человек, решивший играть «свою пьесу», должен понимать, что у каждой из них имеется свой конец, а зритель, тем более такой внимательный, как оперативный сотрудник, следователь или судья, видевший таких театральных представлений сотни, не только разборчив, но и проницателен и даже прозорлив. А потому необходимо знать, что шансов переиграть больше у них, нежели у «театра одного актёра». Хотя нужно помнить, что основой всех этих «игр» является правильное предположение количества имеющейся информации, и что цель «игры» – её добывание и подтверждение.

Когда-то над инструкциями и положениями работы с подследственными работало много людей, не только с научными степенями, но и опытом, не только со стороны полиции-милиции, но и обратной, противостоящей, а потому учтено практически всё. Хотя, по признанию самих представителей следственной группы, уже после окончания всех судов, а соответственно, и снятия всей тяжести нагрузки ожидания неизвестности, в работе с нами (представителями «профсоюза») было чему поучиться.

Как видите, и выстраиваемая перед ними новая оборона – для них не столько преодоление её, сколько приобретение нового опыта, увеличивающего осадные возможности механизмов правосудия.

Бывало всякое, и уже находясь на «девятке» (СИЗО 99/1), читал некоторые выдержки из материалов дел, где говорилось о возбуждении таких же дел на сотрудников именно за истязания, шантаж и фальсификацию, правда, страное дело, – обвиняя сотрудников в превышении полномочий и выбивании показаний, из-за которых сидел человек, самого сидельца не освобождали.

Приходилось видеть и вопиющее беззаконие, граничащее с сарказмом: уголовные дела возбуждались ещё до совершения преступления. Случалось, кто-то был осуждён, имея в основе обвинения при возбуждении дела не заявление потерпевшего, а его ксерокопию, тем более – заявление, написанное не его рукой и настолько неразборчивым почерком, что вообще непонятна суть излагаемого – то ли объяснительная в школу из-за пропущенных ребёнком уроков, то ли рецепт врача. Подобные дела суд нередко возвращал на доследование, менялись следователи, но, в конечном итоге, люди получали срока, которые пытались использовать для борьбы с тем, что в их случае заменяло правосудие.

В нашем случае всё было по-другому, хотя тоже не без подобных моментов, и с вынесением приговоров, вызывающих некоторые вопросы, правда, не на уровне судебной ошибки, но рационализма.

Несомненно, преступления, которые рассматривались на одном из процессов, где обвинитель запрашивал О. Михайлову, С. Махалину и О. Пылёву от 18 и не больше 24 лет соответственно, но судья предпочёл высшую меру для каждого из них, более чем достойны пожизненного наказания, впрочем, как и Ваш покорный слуга, пишущий эти строки. Однако между этими тремя обвиняемыми была некоторая разница. Этого бы суда не состоялось, если бы не кровожадность Олега Пылёва и не признательные показания Олега Михайлова, на которые опирался суд. Именно поэтому запрашиваемые срока имели различие, несмотря на то, что последний убил десятерых, а первый лишь приказывал. Очевидно и то, что Михайлов не только сознался, но и раскаялся, а это закреплено в УК как статьи закона.

Я не хочу сказать, что убийца должен отвечать меньше, чем грабитель, но Уголовный кодекс – это чёткие статьи, опираясь на которые, грамотный и специально подготовленный, несущий неподъёмную ответственность за принятые решения человек, может ясно оценить, кто и каким образом виноват перед обществом: убивший свою жену в бытовой ссоре и, испугавшись спрятав труп, но теперь убивающийся о потере самого близкого человека; ограбивший пятерых женщин и детей, сделавший их инвалидами; фармацевт, заведомо изменивший формулу лекарства экономии ради, что повлекло смерть многих; производитель нелегальной водки, выпив которую отправились в мир иной пусть и не самые лучшие граждане общества, но живые люди; укравший собранные средства на счёт какого-нибудь фонда пожертвования для операций детям, страдающим тяжелейшими, но излечимыми заболеваниями, чем украл последние шансы на их выживание; продавец героина, от проданных доз которого сотни станут наркоманами, половина из которых погибнет от передоза, а половина разнесёт эту заразу по тысячам, ещё здоровых и живых; насильник, убивший двух или трёх девочек, прежде истязая их.

Понятно, что по факту злодеяния нет различия между всеми ними, вне зависимости от психологического состояния – нормальный человек его совершил или маниакально-агрессивный, женоненавистник или гомофоб. Последствием их разных действий является смерть, но разница между ними все же есть, и она огромна как пропасть! И тому свидетельство, как минимум, вердикты суда присяжных.

Ни за какие блага в этой жизни я не согласился бы стать вершителем судеб людских. Наказав ребёнка за шалость или непослушание, коришь его, но и жалеешь, стараясь загладить инцидент. А глядя в его полные слёз глаза и поджатые губы, начинаешь винить уже и себя, впрочем, не ошибаясь.

Конечно, преступник – не ребёнок, а преступление – не шалость, хотя, в большинстве своём, границы призрачны, и происходящее, а после – и подверженное осуждению, именно в этом и имеет своё начало, во взрослом варианте, конечно. Вот только карается жестоко и бесповоротно, уже не шлёпаньем, не ремнём и не постановкой в угол, но настоящим лишением свободы.

По-моему, чтобы выбрать стезю судьи, нужно быть сверхчеловеком, с кристально чистой совестью, железной самодисциплиной, безупречной честностью, отсутствием меркантильности, а главное – с пониманием своей ответственности, и хорошо бы – человеком верующим. Другими словами, имеющего право судить, основываясь прежде всего на содеянном им самим – ведь крадущий не может осуждать подобного себе…

Не позавидуешь им, то есть тем из них, кто обладает необходимыми достоинствами из перечисленных, – ведь каждый из них в своё время встаёт перед выбором, в том числе остаться ли на позиции совести и закона или подчиниться праву телефонного звонка или, скажем мягче, государственной или политической необходимости. Нет, не завидую я им, а по-человечески жалею.

* * *

Будучи уверен, что не переживу арест, я никогда особенно не задумывался о тюрьме, теперь же, увидев и ощутив всё изнутри, удивился и поначалу опечалился. Мне казалось, что всё сделано таким образом, чтобы унизить человека как можно больше, словно лишение самого дорогого – свободы – не есть наказание. Удивительно, но для многих осуждённых это действительно не наказание. Уровень жизни вне этих стен у большого количества из них, до их ареста, был гораздо ниже, как и их, прошу заметить, социальная защищённость, и прежде всего – от чиновников и представителей закона. А здесь всё есть: трёхразовое питание, не особо важное, но есть; спальное место с чистым бельём; одежда, обувь, зимой – тепло, у многих – появившаяся возможность повысить не только свой жизненный, но и общественный статус. И главное – судьбой их теперь занимаются почти те же ведомства, что создавали неудобства до осуждения.

Скажем, забулдыга, с образованием шести классов, а на деле – трёх, может легко стать если не «министром», то его «секретарём» в лагере, имея всё, о чём он даже не мог мечтать, сшибая десятку у палатки на очередную чекушку. А отобравший телефон у школьницы, может вполне, «встав на путь исправления», гнобить сотню себе подобных, будучи назначенным на какую-то должность и собирая «подношения» не за страх и совесть, а из-за появившейся у него возможности воздействия.

Взглянув даже мельком, видишь срез нашего общества и его структуру, только неприкрытые. Одна прелесть – бесценный приобретаемый опыт, дающий возможность распознавать людей на расстоянии, как говорят сами арестанты, «по первому шагу в камеру»: взгляд, поведение, выражение лица, мимика, умение держать себя и контролировать.

Лакмусовая бумажка не нужна, глоток чая и кусок колбасы или конфета – вот первые проверки, которые никогда не иссякают, но всегда на виду.

Главное, что ты можешь, а не как думаешь или чем обладаешь. Постоянных величин почти нет, одна лишь неизменна – стержень в душе человеческой, становой хребет, или всё выдерживающий, или раз прогнувшийся и приобретающий эту привычку навсегда.

Облезлые стены, пошарпанная «ванная генуи», то есть «параша» (или на современный манер «дальняк»), посреди маленькой камеры совершенно неприкрытая, то есть только газетой, когда присаживаешься, со всеми звуками и прелестями перистальтики внутренних органов (так выглядят камеры в Петровском ИВС).

Существуют многочисленные описания и первых часов, и первых впечатлений. Мои же не касаются ни камер, ни сокамерников, а лишь переживаний о том, что может грозить тем, кто остался там, куда я, как тогда думал, уже никогда не вернусь.

Лишь после, когда мысли об этом успокоились и опасность прошла, я стал замечать и осмысливать окружающее и окружающих. Ещё раз подтвердилась аксиома о человеке – твари Божией, умеющей адаптироваться практически к любым условиям, лишь бы была пища, а для некоторых – и возможность найти работу для интеллекта. Привычка к коврам и венецианской штукатурке прошла быстро, масляная краска и кривые углы перестали быть заметными, и стали лишь барьерами для фокусировки взгляда, хотя бы на средних расстояниях. Свой мир сузился до ячейки в металлическом шкафу и капсуле-ауре вокруг тела и того, на чём оно, это тело, находилось – то есть то, что при любом переезде перемещалось вместе с сознанием.

Через пару недель любое перемещение вне камеры уже вызывало ностальгический интерес, а вниманию ставшего уже пристальным взгляда открывались мелочи, которые раньше были незаметны.

В ограниченном количестве звуков каждый новый вызывал любопытство с пытливой попыткой определения природы его происхождения. Скоро появились раздражающие, предсказывающие и желательные, последних крайне мало: ветер, женский смех (женщин-конвоиров в коридоре), капель воды в раковине. Шуршание колеса тележки с пищей, открывание-закрывание крышек, хлопки закрывающихся дверей и «кормушек» в них, грохот поворачивающихся ключей, шаги, окрики, гимн по подъёму и так далее давали понять о приближающихся процедурах, связанных либо с режимом дня, либо вызовами или переездами, что за довольно короткий промежуток дня стало определяющим моментом жизни изолятора и некоторым замещением часов, иметь которые не разрешалось.

Со временем перестало интересовать открывающееся пространство через щёлку в окне.

Я писал много, в основном письма. Чувства, переполнявшие всё мыслимое пространство, лились рекой и явно не могли вместиться в сознание адресата, зато порождали боль переживаний в ответах, действующих как лекарство, а заодно, при написании, позволяли выплеснуть накопившуюся сконцентрированную энергию и успокаивали душу.

Строчки текли, выражая раскаяние в прежних нанесённых обидах, раскрывая их малопричинность с высоты сегодняшней беды. Становилось жаль потраченных и упущенных часов на выяснение отношений.

Первые две недели не было мыслей ни о какой эротике и никаких реакций, и я уже начал подумывать о кардинальных изменениях в здоровье, но первая присланная фотография опровергла трусливые предположения. Правда, эти мысли, за третьестепенностью и невозможностью воплощения, ушли далеко на задний план, не получая никакого развития. Люди, не разу не испытывающие отказа в половой физической потребности, могут заблуждаться в том, что, не имея раздражителя рядом, пропадает и желание – ничуть. Мало того стало очевидным, что разум во сне не только поражает чудовищ – он восполняет, воссоздаёт и изыскивает многое, из недостающего в воображении бодрствующего.

Сколько раз я брался за планы домов и участков, и пока увлечённо занимался черчением и рисованием, создавал иллюзию приложения этого в настоящем ландшафте. Все избытки сексуального желания уходили в творчество, так же, как и в стихи, и в письма, написание которых поглощало всплески эмоций, время и очень редко появляющееся уныние. Позже я нашёл ещё одно средство – молитву, средство, универсальное для всего, если она исходит из самой глубины, буквально вырывая оттуда мучащие переживания. Будьте покойны, она обязательно услышится, и помощь придёт, но не в желаемое вами время, а точно в наиболее подходящее и необходимое, в чём я не раз удостоверялся.

* * *

Проведя в тюрьме почти четыре года (под тюрьмой подразумевается следственный изолятор), большую часть из них – в ожидании страшной, хоть и заслуженной участи, я испытывал нервозное состояние, которое постоянно держало меня на какой-то грани открытого эмоционального надлома. Это пульсирующая чувственными мыслями пропасть, над которой я завис, аккумулировала неимоверное количество информации, впитывая которую приходил к невероятным умозаключениям, иногда даже настораживаясь от грандиозности наконец-то понятого простого постулата, – казалось, я его всю жизнь интуитивно знал, о нём помнил и часто им руководствовался, но так и не познал до этого момента.

Постепенно учась управлять своей психикой в непривычных условиях, пользуясь новым опытом, устраивая ловушки и отводы негативным мыслям, и наоборот, развивая и гипертрофируя положительное и приятное, всё чаще и чаще я замечал разницу между теорией и практикой науки, которая пытается изучить душу. Странно звучит, но пришлось констатировать факт, что я не встретил и не читал ни об одном из её представителей, который, в случае необходимости, помог бы самому себе в широком понимании – от личных проблем до жизни в семье.

Многие знают, как помочь, что предпринять, но поступают, странным образом, наоборот. Как мне кажется, происходит это из-за рассматривания человека отдельно от природы, не учитывая духовную связь с внешним миром, но больше полагаясь на себя самого и свою внутреннюю сущность. А ведь хорошему в душе сопротивляться легко, но попробуйте сопротивляться плохому. Добрый порыв помощи или сострадания часто переносится на потом или откладывается из-за нехватки времени или экономии энергии, зато гнев, злоба, подозрительность, ревность – всегда в избытке, как только наше существование касается их. И удержать их крайне сложно.

Оставаясь мысленно наедине с самим собой, удаляясь в прошлое, вспоминая моменты слабости и, наоборот, невероятных усилий, на ум приходило одно и тоже – какая-то двойственность чувств. Они как-то жили сами по себе, борясь друг с другом, а ты при этом делал, что полагал необходимым, стараясь не менять принятое решение, а сделав, совершенно вроде бы не думал об этом, тем не менее, где-то в самой глубине сознания, а скорее, подсознания нуждаясь в оправдании. И борьба, такая незаметная и тихая, происходила до тех пор, пока не появлялось нечто понравившееся в виде объяснения своего поступка.

Совесть говорила, правда, слабо и ненастойчиво о надуманности и вычурности оправдания, но оно нравилось, а главное, успокаивало.

Каждый рождается на свет с набором характеристик, присущих только ему, и всю последующую жизнь, по пути к своей кончине, мы шлифуем из них наиболее полюбившиеся, забывая об остальных. Если бы, каждый был способен сделать это в равной мере со всем дарованным ему, то, пожалуй, могло бы получиться сообщество почти идеальных людей, хоть и совершенно разных.

А между тем, находясь, скажем, на чердаке, с уверенностью неизбежности выстрела, к этой самой неизбежности приходилось идти через преодоление страхов и нежеланий, исходящих из сознания. Даже когда чья-то смерть была необходима, и доказательств этому не требовалось из-за очевидности сложившейся ситуации, появлялась масса останавливающих факторов, главнейший из которых – кто я, чтобы обрывать человеческую жизнь?

И сейчас, параллельно чтению, я опять наблюдал за двойственностью: одна часть мыслящего сознания говорила: «Всё, ты навсегда останешься в этой скорлупе, ты никогда не увидишь, не испытаешь, не почувствуешь, и так далее». Перечень бывает нескончаем и приводил к обвинению себя самого же. Перебивающая мысль оптимистично находила выходы, цепляясь за всё, но в основном, за то, во что поверить было почти невозможно, но что всё же произошло!

Каждое утро, даже с ласковым тоненьким лучиком солнца, прокравшимся через узкую щель почти не открывающегося окна, это «никогда» набегало в очередной раз: «Никогда не увидишь сына, дочь, не почувствуешь радости общения, не почувствуешь ни теплоту и содрогание тела любимой женщины, ни любящего или сопереживающего взгляда, никакого «хочу», только должен и обязан, беспросветно, бесконечно и безнадёжно!».

Все силы, которые возможно собрать и сконцентрировать, будут расходоваться только на одно – сопротивление деградации и унынию безысходности, причём в этом буду заинтересован только я! Система оставит не так много возможностей для того, чтобы смочь остаться человеком, а не стать особью.

Экран телевизора, постоянно работающего и несущего в основном негатив, сжирал последние крохи интеллекта, зато взбадривал фрейдовский анально-генитальный комплекс, поддерживаемый, вместе с тем, поглощаемыми продуктами и некоторыми отвлекающими играми. У большинства, после просмотра клипов MTV, опорожнение кишечника сопровождалось рукоблудием, сон дневной или ночной в той же одежде, в которой проводился весь день. Лень заставляла делать поход на расстояние пяти метров в туалет рациональным, то есть кушать и пить чай, когда придётся идти в уборную, чтобы лишний раз не спускаться со спального места. Хотя готовящий или сладко жующий был очень раздражающим фактором, что тоже поднимало с постели, и в основном, судя по взглядам, по причине: «А вдруг после не достанется».

После пары глотков и сотни быстрых переживаний – всё равно уборная, чтобы лишний раз не вставать.

Шаговая доступность делала из когда-то «мартовских котов» спящих тюремных «котиков», и только голодающие наркоманы или не могущие без движения, нервозные и привычные сидельцы сновали, ища общения, совсем не замечая ярко выраженных неврозов и психозов, всё ближе и ближе подбираясь к шизофрении.

Всё это толкало и заставляло держать себя в руках, страшно переживать из-за чего-то несделанного из запланированного на день. Понимая, что далеко так не протянуть, да и для того чтобы дать отдых зрению, уделял два часа в день спорту: час на прогулке, час в камере, подлавливая момент, когда большинство засыпало или расходилось по следственным кабинетам. Если не получалось, и уходил сам, то, по возращению, искал компромисс, к которому многие привыкали и, видя занимающегося сокамерника, терпели и не закуривали сами. Нужно отметить, что пример часто становился заразительным, и даже никогда в своей жизни не делающие зарядку, присоединялись – так было легче переносить и нервозность, и бороться с гнетущими мыслями. Некоторые из них выходили таким образом из «спячки», даже начинали читать, на глазах оживая и обретая новый смысл в жизни. Вместе было всегда легче, но перевод в другую камеру для них, зачастую, ставил точку в подобных начинаниях. И неудивительно – адаптация к новому помещению и новым сокамерникам требовала многих сил и эмоций, хотя, казалось, что нужно только время, а всё остальное делается само собой.

Для меня же любой пропущенный день тренировок и не прочитанное предполагаемое количество страниц, было причиной колебания самоуважения и неудовлетворённости. Все эти усилия я считал изначально не только спасением, но и подготовкой к судебным процессам. Целый год я штудировал учебник русского языка, с увлечением ненормального делая одни и те же упражнения из него десятки раз.

Снова взялся за развитие связей правого и левого полушарий своего мозга, занимая всем, чем попало левую руку, что дало свои результаты, хотя бы даже в новом толчке развития творческого начала, а значит – и риторики. Писание левой рукой, в том числе, координировало и устоявшуюся, за время владения правой, осанку. Чтение совершенствовало и лексику, и построение речи, и, конечно, увеличивало словарный запас, улучшая память. Всё это шлифовалось стихослагательством, «перевшим» из меня, изголодавшимся и соскучившимся, по подобным занятиям, умом.

Поначалу я увлёкся чтением трудов из ряда выступлений знаменитостей на судах присяжных времён защиты народовольцев и эсеров, но, быстро поняв их неприменимость в сегодняшних процессах, начал искать что-нибудь другое. Поразительно, но нашёл, и не без участия своего адвоката, Керима Тутовича Бижева, как-то сказавшего то, что меня удивило: «Алексей, я постараюсь тебе помочь, но твоя защита – на 90 процентов в тебе самом, и от тебя же исходить должна». Позже я понял, что суть сказанного в следующем: для присяжных заседателей с нашим менталитетом важен сам человек, а не то, каким его пытаются представить перетягивающие на себя одеяло то защитник, то обвинитель, используя то материалы дела, то свидетелей, которых, кстати, со стороны защиты, в моих судах не было ни одного. Со стороны же оппонентов, в каждом из процессов – более двухсот.

Присяжные могут понять, исходя из увиденного и услышанного, когда вещает лишь адвокат, что он блестящий профессионал, оратор, юрист, великолепно владеющий не только речью, но и нюансами юриспруденции, но подсудимый молчалив, и реакции его неправдивы. Поэтому единственный выход для меня – быть самим собой, не сдерживая своё раскаяние, говорить о себе хуже, чем это может сказать кто-либо другой. Лишь в самоуничижении и общественном покаянии есть спасение, но лишь тогда, когда это будет правдой, из самого сердца и без грамма артистизма.

И я начал учиться скидывать с себя пелену надуманности. Начал учиться говорить о себе правду, самую неприглядную, переступая через себя и свою гордыню, первым из чего стало признание своей неправоты с последующими извинениями. Очень важно в своих повествованиях, указывая на мотивы и объясняя причины, не сваливаться в оправдание, что может плавно переходить в обвинение кого угодно и чего угодно, с переваливанием своих вин на чужие плечи, пусть даже государственные.

У меня был один поведенческий плюс – я знал и был уверен в том, что чем хуже обстановка, чем сложнее обстоятельства, чем опаснее складывающаяся ситуация, тем быстрее, сообразительнее и концентрированнее я становлюсь, и тем резче выражается моя реакция. Поэтому никогда не отказывался от присутствия журналистов, свидетелей и родственников пострадавших в зале. Перед лицом последних, от своего стыда, я «раздевался» до самой глубины души.

И ещё один шаг, давшийся мне с трудом, по настоянию адвоката – повествовать о содеянном самому, причём перед выступлением обвинителя, не прибегая к материалам дела, где всё было изображено холодно и казённо, и не давая пользоваться ими другим в пику тому, что и как мог сказать я сам.

И не было ничего тяжелее в моей жизни, чем этот труд и переживания, и ничего выше этих признаний. Никто не поймёт (да и не надо) тогдашнего моего состояния, поразившего моих родственников и друзей, присутствовавших на судах, говорю о них, потому что мнения других не знаю: «Мы не знали, что ты такой, что ты так можешь!»

Напряжение порой доходило до потери слуха на короткие промежутки времени, и в такие моменты приходилось наитием угадывать общую атмосферу или редкие вопросы. Начиная рассказывать, я продолжал уже не столько для защиты, о которой забывал почти сразу, с первых слов, сколько для самого себя. Слова, которые выходили не из уст, может, и не всегда лились, и давалось это с трудом, но облегчало душу и укрепляло надежду. Но… окружающий меня мир: люди, бывшие сокамерниками, следователи, адвокаты, родственники, служащие тюрьмы – никто не видел происходящего внутри.

В следственных кабинетах или «адвокатских», как их ещё называют, шла обычная работа привыкших друг к другу людей, возможно, не раз задающих себе вопрос: «А если бы не так, а по-другому произошло знакомство между нами, то чем бы оно обернулось?». Антипатии не было – нормальная рабочая обстановка, со стороны не производящая впечатления общения обречённого и тех, кто, в силу своих рабочих обязанностей, ведёт его к неизбежному.

Мало того, мой разум чах без сложных задач и противостояния, пусть и скрытого и почти неосязаемого, поэтому внутренне я радовался каждому приходу противоположной стороны. Я наслаждался этими минутами, понимая, что скоро всё это закончится и, скорее всего, через год-два я буду изолирован за бескрайним болотом мест заключений для совсем изгоев, где нет ни-че-го!

Да, эти люди делали всё, чтобы замуровать меня навсегда, правда, не прибегая к чрезмерному и подлому. С одной стороны, я воспринимал их как подготавливающих меня к заслуженной плахе, с другой стороны, относился как, в общем-то, к действительно неплохим людям. Когда-то, ещё на свободе, я поразился, прочитав о быстро появляющихся отношениях между палачом и казнимым: на маленький промежуток времени они становятся близкими и чуть ли не родными – и те и другие отвержены этим миром. Он оба участвуют в жертвоприношении, с той лишь разницей, что один остаётся жить, а другой, его стараниями, уходит в мир иной подношением на жертвеннике правосудия.

* * *

Здесь личного совсем мало, а то, что греет сердце, умещается в маленькую папочку, у кого-то чуть больше, но всё это бесценно. Любой осмотр личных вещей – это угроза, если в вашем, на первый чужой взгляд, хламе есть что-то дорогое душе, но не разрешённое УИКом (Уголовно Исполнительный Кодекс). Кто знает, какая вещица имеет на себе отпечаток давно бывшего события в жизни – может, камушек, может, пёрышко из крыла ворона, может, автоматическая ручка или мяч для большого тенниса. В мизерном мирке человека, порой, это самое большое богатство, об истории которого делятся с «близкими», и лишь изредка оно остаётся тайной.

У меня был и есть маленький календарик 1997 года, с надписью «Никогда не сдавайся», подаренный Ириной в очень подходящий для этого момент. На нём изображена уже почти проглоченная лягушка сопротивляющаяся этому, находясь уже в клюве у аиста, лапами пережимая птице горло – патовая ситуация, но напоминающая, что выход искать следует всегда (Календарик 1997 года, что и вызывало вопросы).

Я привык везде искать и находить бесчисленные их количества, и, понимая, что ничто в мире не происходит случайно, выводил длинные цепочки с кучей мелких и средних, по величине, событий – звеньев, удивительным образом укладывающихся в вечные истины полюбившейся здесь Библии. Многое происходило и объяснялось до восторга просто, как и всё гениальное. Первый раз я прочитал её как историческую эпопею многих эпох и народов, с иногда захватывающими сюжетами, пусть и лаконичным языком описанные. Прочитал, чтобы знать, но некоторые места застряли необъяснимыми вопросами, а наличие хорошей библиотеки в новой тюрьме, куда меня перевезли, давало повод занять себя чем-то полезным.

Чем дальше, тем больше я видел ненадуманных параллелей во тьме веков. Пересекалось и складывалось из прочитанного в разных книгах в общую картину жизни наций, стран и отдельных людей, которые в основе своей ничем не отличались от нас. Те же проблемы, те же страсти, молитвы о том же и, что поразительно, применимость тех же, с позволения сказать, «инструкций», которые так же работают. Одно осталось непонятным – «работают» они непостижимым для человека образом, и вот этому объяснения я не нашёл ни у одного из знатоков наших душ, труды которых пытался изучить и проштудировать.

Как мне показалось, причина в том, что современный человек в основе своей материалист, совершенно позабывший, что идея, как и мысль, более весома и долговечна в своём пути от одного человека к другому, нежели всё в этом мире, созданное человеческими руками. Странен и язык, которым повествуют Евангелие и Ветхий завет – он столь же прост, сколь непонятен и, прежде всего, из-за нашей привычки всё усложнять и выискивать то, чего не может быть, а, меж тем, эти вечные книги написаны для людей не совсем грамотных и, уж точно, не думающих о философствовании, но просто о жизни, веря, что она вечная.

Следующей бесценной вещью стал маленький триптих, наклеенный на прямоугольную деревяшку, вложенный в плотный целлофан, вместе с жёлудем и корой Маврийского дуба – свидетеля встречи библейского Авраама со Святой Троицей. Тогда основная ценность была в том, что это изображение Иисуса Христа, Богородицы и Николая угодника держали в своих руках мама и дочка, составляющие для меня весь тогдашний потусторонний мир, относительно моей «клетки». Со временем другая настоящая ценность заняла главенствующее место. Кстати, жёлудь и кору передал вышедший позже под залог в пятьдесят миллионов рублей и не забывший об обещании Василий Бойко, хозяин «Русской Швейцарии», что тоже меня удивило, – редкий человек, покидая эти места, держит своё слово. В этом отношении могу похвалить лишь Ивана Миронова.

Интересная особенность Библии в неповторимости её смыслов – я имею в виду, что каждое новое прочтение одного и того же места проявляет новую суть, и сколько бы вы ни читали, всегда познаете новое.

Горделиво посчитав, что прочтя её дважды, имею право сравнить прочитанное с Кораном, перед этим пытаясь сопоставить «Пятикнижие» из Ветхого Завета с Евангелием, я потерпел неудачу. Мои тщеславные планы удались лишь частично, поскольку книги эти есть всё же основа вер, а потом знаний, что, в конечном итоге, наверное, одно и тоже.

Общаться по этому поводу было почти не с кем, и логичный выход нашёлся в прочтении книг учёных, богословов и светочей веры, причём, для начала, трёх основных.

Разумеется, богословом я не стану, так как большую часть прочитанного, но не объяснённого никем, не понял, а то, в чём разобрался, скорее всего, осознал не как должно. И сейчас вернулся к тому, что бесполезно искать суть рабочих механизмов, да простят меня за такое сравнение Святые отцы, нужно просто им следовать, ибо найденный ответ на один вопрос вытягивает несколько следующих. В общем, «в многия мудрости многия печали».

Во всех этих занятиях я совсем забывал, кто я и какова причина моего здесь нахождения, но следователи и адвокаты возвращали меня к действительности. В общении с ними имелась и доля приятности – единственная в нашей компании женщина адвокатесса Анастасия была, кроме всех достоинств в профессиональном плане, привлекательной дамой, имевшей уже двух малюток, а к концу процесса вместе с отцом, другом моего шурина, стала мамой и ещё двух малышей на радость папе.

Несовместимость содеянного и прочитанного в этих главных книгах, как ни странно, не порождала столкновений, но объяснялась дорогой, для каждого своей, и своим крестом, которые более или менее станут понятны к концу жизни. Это не облегчало, скорее, наоборот, требовало какого-то выплеска, но чего, куда и как – я не понимал. По всей видимости, оттого что находился как верующий ещё в младенческом состоянии и нуждался в духовном отце. Возможно, облегчением должна была стать исповедь. Так и оказалось. Конечно, я почувствовал облегчение на суде, но по-настоящему облегчил душу только на исповеди у священника протоирея Александра в храме колонии, куда попал через некоторое время.

И всё же требовалось ещё что-то, особенно касающееся той части судьбы, когда расплата без предупреждения ворвалась в уже, казалось бы, налаживаемую жизнь. Каждая строчка, написанная здесь – есть продолжение того, что требует изнутри та часть меня, которая позволяет мне называться человеком.

* * *

Допросы и следственные действия напоминали своим алгоритмом одни и те же сцены из плохого спектакля, с той лишь разницей, что это была жизнь, и происходящее вокруг неё принадлежало одному человеку. Толчея суеты, смена декораций, лиц, гибнущие герои, сегодня мстящие за свою смерть.

Посещая под конвоем все эти места, «места боевой славы», как принято было говорить в узком кругу (прошу прощения за сравнение – пишу, как есть), я заставлял себя переживать всё заново. Никогда не чувствовал необходимости забыть что-то, происходящее само по себе уходило в небытие, а желания вспоминать никогда не было, возможно, из-за сопровождения событиями, не самыми приятными. А покрытое пеленой времени приходилось доставать для объяснения следствию. Подробности были своеобразны, их особенность состояла в том, что их временные рамки не отметились в памяти. И чтобы объяснить, когда и что происходило, приходилось вспоминать мелкие нюансы в мизансценах происходящего: время года, погоду, сопутствующие события, общественные, политические, личные и, собирая всё воедино, определялся и год, и месяц, и часто день.

Шаг за шагом я проходил вновь некоторые из вех прожитого, и скоро перестал понимать (как, впрочем, и окружающие меня люди), как всё это смогло поместиться не просто в мою жизнь, а в тот отрезок моего существования, который характеризовался рамками уголовного дела. Сухие строки, фотографии, ограничивающиеся числами и подписями, вычленяли лишь малую часть из прожитого за это время. Как окрасить всё это, как описать всё то, что было живым организмом, хлещущим переживаниями, восторгами и насыщенным бытием?! Все эти тома серым и, по прочтении их, неприятным отблеском ложатся не только на жизнь нескольких десятков человек, чьи повествования они содержат, но и на время, в которое они жили, и в котором проходила их деятельность. Они совершенно неразлучны, взаимозависимы, и что из них первично, непонятно, если руководствоваться только стопками этих бумаг. Ради того, чтобы понять эту зависимость, и пишется данная книга. Беда лишь в том, что она носит субъективный характер, лишь с редкими вкраплениями рассказов и мнений других участников тех событий. И я рад был бы включить точку зрения противоположной стороны, но, думаю, это маловероятно, хотя бы ввиду того, что имевшие место разговоры и воспоминания настоящих и бывших работников оперативных служб являлись всё же личными, и вряд ли подлежат выплескиванию на эти листы.

В отличие от оперов, которые спокойно могут называть сами себя «ментами» (что лично мне режет слух), по всей видимости, облекая это слово в какую-то сущность, я не могу назвать себя «бандитом», так как не совсем понимаю, что вкладывают в данное понятие другие.

Всего рассказать невозможно, на многое просто не может пролиться свет, но в моей судьбе было немало ситуаций, подобных участию «батьки Махно» в боях против армии генерала Деникина, особенно в тылах, что было одной из важных причин позволивших «советам» остаться у власти, за что Нестор Иванович и получил «Орден Боевого Красного Знамени» за номером четыре от советской власти, пока временно был на её стороне (причем не единственный раз). Впоследствии же во всей историографии упоминался как руководитель анархистско-преступных банформирований, хотя бывал и «комдивом» и главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армии одного из районов Малороссии, и конечно, «батькой», как принято у казаков, а теперь покоится на небезызвестном кладбище Пер-Лашез… Понимаю, что параллели неуместны, а сравнения некорректны, и тем не менее…

Чем больше времени проходит, тем меньше я воспринимаю своё прошлое и тем меньше хочу объяснять его для себя. Остаются голые факты в одну строчку, в наброшенных на их обнажённые плечи статьях УК, заголовки в интернете, материалы дела, напоминания людей, всевозможные продукты масс-медиа и собственный небольшой архивчик, собранный, в основном, для написания книги.

С каждым выездом на следственные эксперименты между участниками оставалось всё меньше и меньше натянутости, и это отражалось и на офицерах конвоя из ОМСНона, встречавших меня, поначалу с каменными лицами, но расстававшихся с улыбкой и прощающимися рукопожатиями. Они никогда не угощались предложенным шоколадом, привезённым адвокатами, наверняка, из-за жёсткой инструкции и высокого профессионализма, но всегда, покупая обед в какой-нибудь забегаловке, брали и на мою долю, замечая много общего в наших судьбах, несмотря на нахождения по разные стороны границы, определённой законом, кажется, поняв, что всему виной ветер противоречий, дующий в определённых кругах не всегда в одну сторону, а главное – отсутствие единого начала этих ветрил и, что более опасно и обидно, зачастую их противоборство.

Иногда завязывались разговоры, а общих тем была масса, и взгляды на основное совпадали. О многом мы говорили на одном языке, пользуясь одинаковыми лексикой и сленгом. Об образе мыслей, мотивациях, направленности действий этих ребят я знал не понаслышке, и потому спокойно вклинивался в их «святая святых» – разговоры о службе.

И всё же наш профессиональный опыт разнился, их любопытство всегда брало верх и всегда имело удовлетворение. Одно дело – предположения и теория, другое – пропущенное через свою кожу и пережитое. Правда, их опыт вряд ли чем можно измерить и вряд ли с чем можно сравнить, разве что только дополнить. Служащие тюрьмы с удивлением смотрели на искренние рукопожатия и взаимные пожелания удачи, сил и милости Божией. Это взбадривало на сон грядущий после эмоционально тяжёлого дня.

* * *

В очередную встречу со следователями и защитником, которая была последней в ИВС на Петровке, до меня довели информацию о переводе в следственный изолятор (СИЗО) 99/1, ныне – СИЗО-1, и этим всё сказано. Подобных СИЗО в Российской Федерации всего пять, и находятся они под патронажем не ФСИН РФ, а, мягко говоря, Министерства юстиции. Интересное заведение, именуемое в народе «Малым Лефортово» или «Кремлёвской тюрьмой», или «девяткой», арестанты, бывшие там, очень часто называют «лабораторией», а людей, находящихся в заключении, по словам Ивана Миронова, – «замурованными», что по общепризнанным и общепринятым понятиям отображает действительную сущность положения лиц, находящихся там.

В изоляторе есть свои минусы и свои плюсы, и при полнейшем отсутствии связи, по сравнению с другими СИЗО, имеется, как я уже говорил, великолепнейшая библиотека, а все непонятности и странности компенсируются полнейшей тишиной, ввиду отсутствия суеты, межкамерных «дорог» и вообще связей. Единственное, что могло помешать тихому течению мысли – громко включенный звук телевизора, о чём имело смысл вести дискуссию с сокамерниками, или «соратниками», как обращался к живущим в камере господин Ходорковский, обращаясь к каждому по имени-отчеству, и сигаретный дым, который некурящему был сродни пытке, но и о месте курения у вытяжки или у окна можно было договориться.

Всё остальное, касающееся быта, было не так важно, и погибало внутри человека, имея лишь изредка выход наружу. «Спустившись» однажды в очередную камеру, в которой провёл всего пару дней, и которая была уже то ли седьмой, то ли восьмой по счёту, подумалось об уже появившейся привычке заключённого быстро обживаться и о нежелании покидать обжитое.

Редкими подсчётами и нехитрыми арифметическими действиями, я пытался подсчитать возраст всех родных и близких, в случае получения мною снисхождения в вердикте присяжных, что исключало не только пожизненное заключение, но и срок не более 2/3 от максимального. Занятие глупое, но иногда успокаивающее, неутешительным был лишь возраст мой и детей, причём не сегодняшний, а к моменту предполагаемого окончания заключения.

Чем дальше шло дело (в прямом смысле – уголовное), тем больше, исходя из задаваемых вопросов, я убеждался: на меня вообще ничего нет, кроме показаний о моём участии в ОПГ и неопределённых слухов о моей профессионально направленности. Ни одного отпечатка пальцев, биологических остатков (волос, жира, крови, и так далее), ни свидетелей, которые видели бы, что именно я стрелял, ни видео, ни аудионосителей – ничего. И в очень редком депрессивном состоянии приходили мысли об изменении пути защиты, но даже с меркантильной точки зрения и с разумным подходом была понятна бредовость этого изменения.

Совершенно очевидно, что давно включены те механизмы, которые не позволят мне выйти из зала суда на свободу, и любые изменения однозначно приведут к ещё одному, непоправимому сроку. Если серьёзно, то судьи не особенно рассматривают виновность участников преступных групп, скорее, больше пытаясь понять, было или нет, и в основном через органы, контролирующие процесс.

* * *

Я уже объяснял, чем обусловлено такое отсутствие улик. Но повторюсь.

Я всегда пользовался перчатками, предпочитая, в основном «вторую кожу», которой пользуются американские лётчики, внутренняя поверхность ладони обтянута тонкой кожей, а внешняя – материей, что обеспечивает «дыхание» эпидермиса и плотное обтягивание, а значит, лучшую чувствительность. Зимой поверх одевались более тёплые трёхпалые рукавицы, но перед выстрелом оставались всё те же, тонкие. Так я поступал, беря в руки любое оружие, даже на охоте, и делал иногда исключение лишь для метательных ножей.

Не было исключений и для смазки, причём это процесс довольно сложный для конспирации, но зато успокаивающий. Именно во время него можно оставить какие-нибудь следы: упавший волос, специфический кусочек материи, да чего угодно – металлический остаток «ежика», который хранится у тебя дома, или ветоши. Причём достаточно их мизерной части, которая потом сможет быть, возможно, единственным доказательством твоей причастности.

После очередной сделанной «работы», я менял всё – от подкладки, на которой чистил оставленное после выстрела оружие, набора для чистки и заканчивая маслом, щёлочью и тканью. Причём эти же остатки стирались тщательно и с другого оружия, если оно было почищено подобной же ветошью или подобным маслом. Но обычно для предполагавшегося к использованию ствола был свой комплект.

Чтобы ничего не перепутать и уничтожить необходимое, составлялся список используемого, а сама чистка обычно происходила в головном уборе, в специальной одежде и, конечно, так, чтобы никто не видел. При желании, разумеется, можно оставить и чужой волос, нитку, да хоть табак, и всё, что угодно, скажем, в углублении приклада для хранения пенала с какими-нибудь биоостатками, случайно застрявшими там.

Интереса ради скажу, что в начале и середине 90-х многое из найденного экспертами собиралось, но сама экспертиза почти не проводилась. Единственное, к чему подходили серьёзно, – собирание гильзотеки, но первоисточники зачастую терялись или пропадали. Констатирую это из примеров своих судов. В этом смысле невыгодны для лабораторных исследований полуоболочистые, с тонкой оболочкой, экспансивные, и конечно, полностью свинцовые пули. Их частичная или полная деформация при соприкосновении с чем-то даже полутвёрдым сводит почти всю работу экспертов к нулю, а обработка перед выстрелом той же свинцовой пули каким-нибудь активным реагентом, сгоревшим не полностью, тоже может усложнить их работу. Эта тема бесконечна, и, в любом случае, патроны, оставшиеся подобно используемым, должны либо доотстреливаться, либо уничтожаться вместе с коробкой, которые никогда и никто не должен был видеть, иначе появляются мысли о свидетелях, а они могут далеко завести. И снова, кроме вашей вины, здесь ничьей не будет.

Действительно, огромное количество нюансов, которые до́лжно учитывать, сведёт с ума кого угодно. А ведь есть ещё связь, и чем с большим количеством людей ты общаешься, тем сложнее соблюдать конфиденциальность и осторожность.

Для примера, меняя сим-карту, необходимо менять не только сам аппарат телефона, но и заставлять менять номера телефонов подобным же образом тех, кому ты звонишь. Меняя машину, надо менять и человека, на которого она была оформлена, нотариальную контору, выписывающую доверенность, сервис и страховую фирму, а заодно и свои права. И, конечно, очень стараться не попадать ни на штрафы, ни, тем более, в аварию.

Необходимо всегда помнить о камерах, которых меньше не становится, о компьютерных программах и системах, объединяющих их в бесконечное множество информации – ведь если вы можете найти любого человека, значит и вас тоже можно найти.

Хотя, я ещё раз повторюсь: всё возможно, и зависит это от выделенных средств, самодисциплины и соответствующей подготовки, как, впрочем, возможно и повторение моей судьбы. Человеку, желающему или уже занимающемуся подобным профессионально, неплохо было бы прочитать ещё раз эти строчки в виде предупреждения: «Предупреждён – значит вооружён». А скорее стоит задуматься и понять, что очень возможно – конец будет идентичен, а потому может и стоит заняться другим. И еще. Если в подобных описываемых мероприятиях вы не предпринимали такие же предосторожности, то будьте уверены – что-то на вас уже имеется!

Ну а если вы ленивы, непоследовательны, невнимательны, то не стоит и вовсе начинать. Если же чувствуете в себе недюжинные силы – идите в армию, даю гарантию, вы найдете там многое, из того что искали и прежде всего коллектив, который точно не позволит закопать вас в ближайшем от даче лесочке…

Переезд и первые соседи

Не особенно важно, как происходит этапирование из одной тюрьмы в другую, помню только имеющуюся возможность – небольшое отверстие в двери «ЗАКа» (специально оборудованная машина для перевозки заключенных), а также через стекло другой двери, «Газели», на которой меня перевозили, рассматривать ещё заснеженную, ночную Москву. Невозможно передать те чувства (хоть и избитая фраза), которые я испытывал, с жадностью впитывая каждую картинку увиденного. Там, где я не смогу быть ещё долго, всё было по-прежнему и не собиралось меняться. Люди занимались своими делами, припаркованные машины, расцвеченные витрины и уставшие от ежедневного однообразия и беспросветности конвоиры рядом. Всё говорило о статичности и определённости жизни.

Почти пустые мелькающие улицы сменились серыми стенами, сильный выдох из моей груди продолжился скрипом автоматики закрывающихся ворот, обозначив очередную ступень, к чему – пока оставалось вопросом.

К осмотрам личным и личных вещей я не привык и по сей день, чего не скажешь по намётанному взгляду, рациональным и точным движениям принимающих конвоиров. Ничего обидного, даже в приседание голышом, я не увидел – правила есть правила. Гораздо больше меня разочаровала слабость ног и съежившаяся дыхалка. Если месяц назад в свои 40 лет пробежка 10-километровой дистанции была плёвым делом, как и 25 подтягиваний на турнике, а вес в 90 килограмм в жиме с груди был разминочным (140 кг я выжимал на раз – не весть какой, конечно, результат), то сейчас мне казалось тяжёлым справиться с 30-килограммовым «баулом». Полное отсутствие движения, страшная прокуренность помещений, сжигающий «невроз» и предположение безысходности «спалили» уже 12 килограммов, и при своём росте 185 см я стал весить 78 кг. Правда, через год я более или менее восстановился, пробегая по прогулочному дворику 4–5 километров от стенки до стенки – длина пробежки 5 метров, поворот, затем опять поворот, и так до бесконечности. Поначалу кружилась голова, но бег по малюсенькому кругу мешал остальным, да и травмы голеностопа начинали поднывать.

Не думайте, что режим дня в тюрьме – норма (как говорится – «тюрьма живет ночью», а днем все мероприятия срывают сон на клочки), скорее, личное желание каждого, с приложением больших сил в следовании ему. В этой тюрьме следовать режиму было несколько проще, нежели в остальных. Ночью не мешали крики «дорожников», налаживающих и ведущих межкамерную связь, небольшое число сокамерников, отключаемое на ночь освещение с оставлением дежурного, неплохое питание, – конечно, из того, что передавалось из дома и продавалось в местном магазине. Но всё равно, фраза: «Тюрьма сохраняет», – глубоко ошибочна для нормального, ведущего здоровый образ жизни и попавшего в заключение, человека. Сохранить она может лишь того, кого могли убить, или наркомана, которого такое учреждение заставляет сделать паузу в употреблении «отравы», или алкоголика, лишившегося возможности употреблять пойло, и вдруг почувствовать себя здоровым человеком…

…После осмотра и часового нахождения в маленьком, метр на метр, боксе трое офицеров сопроводили меня с воем сирены по лестничному маршу и далее, по ковровой дорожке на этаже, к камерам. Металлическая дверь открылась после волшебных и долгих упражнений со всевозможными запорами, задвижками и замками и постоянным созвоном с какими-то дежурными, а время было – почти 24.00…

* * *

…«Старый стервятник уже много времени кружил над свитой спиралью змеёй – это была хорошая добыча для голодного хищника. Треугольная голова с маленькими бусинками-глазами не двигалась, спокойно наблюдая за, то приближающейся, то удаляющейся птицей. Огромный мощный клюв и такие же опасные когти были готовы впиться в длинное, переливающееся чешуёй тело. Безногое, тоже не травоядное и далеко не безопасное существо несколько напряглось и приподняло голову при очень близком появлении воздушного охотника, став похожим на пружину.

Много раз парящий по воздушной глади стервятник складывал крылья, добывая себе пропитание одним точным нападением, как выстрелом, убивая или обездвиживая будущую пищу. Со ста метров был хорошо виден изредка поблёскивающий и резко, как жало, появляющийся раздвоенный язычок – это казалось ненужной предсмертной суетой. Когти вопьются на глубину в половину тела, а мощный удар разобьёт голову в мелкие кусочки. Забравшись ещё выше, заходя со стороны, ослепляющего жертву, солнца, рассчитав воздействие ветра, со сложенными в стрелу конечностями, стервятник камнем кинулся вниз, изобразив пикирующий герб Рюрика.

Кольца неспешно расслабились и также приняли более точную, округлую форму, бесконечная шея-туловище поднялась немного над землёй и принялась раскачиваться, выписывая венчающей головой окружность, сбивая точку прицеливания быстро увеличивающегося в небе тела. Плавные медленные круговые движения, ледяной взгляд, мягкое спокойствие хладнокровного пресмыкающегося…

И вдруг резко изменился выпад раскручивающейся спирали. Как выпущенный из пращи камень навстречу лезвию меча, она мгновенно обхватила тело пернатого у шеи и, поддавшись инерции, упала вместе с крылатым, которого, до касания с землёй, успела обвить, переломав кости и выжав дух. Всё произошло в одно мгновение.

Ждать, беречь силы, не покидать уже занятого места, наблюдать, не принимать скоропалительных решений – плавность, выдержанность и расчётливость. Хочешь всё испортить – поторопись.»

Эта древняя история, рассказанная человеком, которого я помнил как «покупателя» и к которому обращался только на «Вы», ни разу не произнеся имени-отчества (в принципе, как и он ко мне), подходит на все случаи жизни. И, попав в тюрьму, я понял, что она применима и здесь, где не только возможно прибегать к выносливости и терпению, но необходимо, как и на любом другом поле выживать и бороться.

И ещё: изо всех сил нужно стараться не просто побеждать свои недостатки и промахи, но превращать их в достоинства…

…Я стоял перед железной дверью в ожидании еще одного конвоира – правила есть правила, и ни в одиночку, ни вдвоём «тормоза», открывать в этой тюрьме не имеют право.

Тщетно прислушиваясь к происходящему за ней, раздумывая над тем, сколько эта калитка в очередной новый мир, скрывает людей, и как будут развиваться события в одном обществе с ними, почувствовал прилив энергии и уверенности, что со всем справлюсь, не спеша, аккуратно и постепенно. И с этого момента встал на очередную по высоте ступень самодисциплины.

Дверь открылась на одну треть, ограждённую стопором безопасности, свет внутри, по сравнению с ярким коридорным, показался совсем приглушённым и не таким прозрачным, хотя, как оказалось позже, курящих здесь не было. На пригласительный жест руки офицера, я ответил учтиво-шутливым реверансом и, собрав всё сознание в точку, нырнул в полутьму. Что-то подсказало, что нужно вести себя не как принято среди бывалых, а оставаться самим собой, чего, в принципе, я и придерживался всегда, за исключением вынужденных моментов экстремальной направленности.

«Добрый вечер, господа», – произнес я при входе, хотя из последних здесь, наверное, никого не было. Всё напряжение снялось видом человека, водрузившегося посередине камеры, под самим зарешёченным окном, во главе столика. Камера небольшая, примерно 2,8 метра на 4,5, четыре кровати в два яруса, разделённые между собой узким столиком, приваренным к полу таким образом, что он почти не оставлял прохода между собой и местами для сна. Справа, по входу, возвышался невысокий «слоник» – полустенок, отгораживающий уборную от остального помещения, здесь было позволено, вместо остальной части стенки, повесить целлофановые шторки.

Сидевшего было видно от низа грудной клетки и выше, в полумраке белело его восковое лицо, обрамлённое редкими, тонкими, сбившимися в мелкие светлые кудряшки волосами неопределённой длины, но закрывавшими уши и часть шеи. На крючковатом носу сидели огромные роговые очки, в центре линз которых, за толстыми стёклами, бегло-колючий вопросительный взгляд, явно дававший понять недовольство прерванным занятием. Низ лица расплывался в несоответствующей верху полуулыбке полных губ. Всё это освещалось миниатюрной лампочкой, работающей от сети и прикреплённой к стоявшему на столе пластмассовому ведру, поставленному таким образом, что визуально именно из него начиналась шея, держащая голову. Казалось, что человек этот попал сюда из-за несдержанности какой-то страсти. Он привстал, как и два остальных, не в меру крепких парня, лежавших под одеялами и уже отходивших ко сну.

Представляясь и протягивая для рукопожатия руки, они слегка оголили торсы, говорящие о постоянных тренировках. Особенно впечатляюще выглядел обитатель нижней кроватки – кряжистый, с мощными надбровными дугами, глубоко посаженными чёрными глазами, вид у него был предупреждающий, но взгляд не обманчиво спокойный и располагающий. Верхний был просто здоровенный детина с гипертрофированными мышцами, но уже, ввиду возраста, потерявшими свои выдающиеся формы.

«Посмотрим, кто из нас кого больше удивит», – думал я, разглядывая новых сокамерников, они казались гораздо интереснее всех прежних. Понимая, что и сам не подарок, несущий своим внешним видом больше вопросов, чем ответов, особенно длинными густыми волосами и непривычным в нашей среде сленгом.

Произнесённый список статей, предъявленных мне следствием, удивил, видимо, несоответствием внешности имиджу и повадкам. Но Сергей – сидящий за столом, продолжал писать, Александр – крепыш снизу, наиболее любопытствовал, Гена – бодибилдер, лениво участвовал в разговоре. Статьи Уголовного Кодекса по номерам и их частям я ещё не совсем воспринимал как объяснение содеянного, и потому, уже засыпая, определил компанию, на первый взгляд состоящую из страстно увлечённого своим внутренним миром человека, желающего выплеснуть его на бумагу, и нас, троих статейных «бандюков», как подходящую, к которой привыкнуть будет несложно.

Заснув быстро и спокойно, хотя и с мыслью, не дававшей покоя – лицо Сергея, хоть и изменённое освещением, временем и, по всей видимости, изнуряющими тренировками, было знакомым. Мне не нравятся безответные вопросы, может, именно поэтому проснулся я, уже зная, кто это. Человек в роговых очках был никто иной, как господин Мавроди. Правда с утра, на проверке, он выглядел несколько иначе, изменённый видом только что проснувшегося человека.

Милиционерам нравилось над ним подшучивать, местом для отдыха он выбрал себе верхнюю кровать на втором ярусе, правильность чего оценил я уже через месяц. Отходил ко сну он за пару часов до утренних проверок, ложась спать, просовывая ноги в рукава куртки, основной её частью укрывая среднюю треть тела, таким образом ноги его оказывались будто стреножены. Очередная дежурная смена подкрадывалась тихо, резко открывая дверь, и если мы не успевали его заблаговременно будить, то он иногда вскакивал, не успев выскочить из куртки. Может быть, со стороны это и было потешно, но пару раз он серьёзно поскальзывался, что с его подагрой могло иметь последствия печальные.

Прошло некоторое время, и он удивил меня упражнениями на пресс, которые делал в течение полутора часов практически без остановок, закидывая ноги в лежачем положении за голову, пока не насчитывал двух-двух с половиной тысяч повторений. Но привычки втягивать развитые мышцы живота не было, скорее наоборот, и маленький «пузырик», впрочем, разрифлённый кубиками, потешно торчал. Выглядел он, не в пример всем его фотографиям, довольно крепко, день для него был ночью, а ночь – рабочим временем.

Мучавшая его подагра заставляла придерживаться жёсткой диеты, что давало и нам возможность приобщаться то к рыбным котлеткам, то к морепродуктам, которые в этой тюрьме пропускали лишь избранным.

Его дело было чрезмерно пухлым – более шестисот томов, состоящих, в основном, из фамилий и адресов потерпевших, в этот раз их насчитывалось десять тысяч, хотя говорилось о миллионах, кроме того его дело содержало всевозможные перепечатки уставных документов, бухгалтерских бумаг и разной другой дребедени, которой в нынешней юриспруденции принято раздувать количество томов для запугивания присяжных. Шутки ради, Гена приставал к нему периодически с вопросами о где-то зарытой «кубышке», иногда называя коллегой, опираясь на слова самого же «Пантелеича», который любил повторять с печальным видом, что его ожидает не одно, а целых два «пожизненных заключения», якобы ввиду пятидесяти двух случаев доведения до самоубийства не совладавших со своими эмоциями прогоревших вкладчиков. Нечего сказать, знатный «упырюга», но фактически отсидевший не более пяти лет, и давайте будем опираться не на что угодно, а на закон, в пику тому, что у нас принято называть человека, как кому заблагорассудится, обвиняя его во «всех тяжких» ещё до вынесения приговора.

Мавроди С. П. – «Пантелеич»

Правда, Сергей любил частенько рассказывать и представлять свою деятельность как, в конечном итоге, направленную на обрушение экономики Соединённых Штатов Америки. Не буду высказываться на этот счёт, имея своё мнение, не совсем совпадающее с объяснениями.

Саша с Геной безошибочно шли по моей стезе в громких делах, но безнадёжно отставали по количеству подельников в коллективе. В общем-то, вчетвером мы жили дружно, без эксцессов, и каждый, как говорят, был настроен на свою волну. Книги, тихие разговоры, салаты, скромные застолья на сухую, с бесхитростными блюдами, которые можно приготовить в местных условиях, подготовки к судам, спорт, прогулки, особенный вкус которым придавали медленные спарринги с Александром Лазинским, бывшим на свободе ещё и преподавателем рукопашного боя. Общение с ним вообще оставило приятные воспоминания. Эти полгода, проведённые одним составом, что на самом деле редкость для этой тюрьмы, дали понимание камерной терпимости или, как сейчас модно говорить, толерантности – редкостный опыт, тем более применимый и на свободе.

Вечер обычно был насыщен повествованиями «Пантелеича» о прошедшем заседании суда и очередных выступлениях потерпевших сторон, всегда имевших разную окраску, но постоянно желающих вернуть пропавшие деньги и, разумеется, не во вложенных количествах, а в сотни, зачастую, и в тысячи раз больших суммах. Настрадавшиеся от чрезмерного доверия и своей жадности люди не понимали, что чем реальней будет иск, тем больше будет шансов его возмещения, и раздували свои запросы до миллионов долларов по совету неизвестно откуда появившегося общественного лидера, для начала выведшего какой-то коэффициент, а после просто в открытую начавшего наживаться на несчастье и так уже пострадавших, в основном, пенсионеров, собирая с них какие-то взносы, которые те разумеется в большинстве своем, сдавали.

Частично надо отдать должное Мавроди, он не полностью признал свою вину и, на мой взгляд, имел на это право – ведь его задержали в момент, когда открытые им сотни касс продолжали выдавать без промедления не только нажитые обещанные проценты, но и полностью все вложенные суммы. То есть «пирамида», насколько я понимаю, ещё не вошла в фазу, где мошенничество можно было доказать, мало того, если б ему удалось охватить прилегающие страны, что, якобы, по его словам, входило в его планы и уже начинало осуществляться, то многие из граждан Российской Федерации имели бы возможность наживаться достаточно большой промежуток времени.

В виде компенсации, он предлагал найти те полтора десятка вывезенных из его офиса «Камазов» с деньгами и активы одной из нефтяных компаний, на момент суда составлявшие миллиард долларов и, как представляется, канувшие, по привычке государственной необходимости, в очередные (чьи-то) закрома. Разумеется, не всё так просто, но факт доброй воли с его стороны лично для меня был очевиден, а все несчастья, которые повлёк его арест, для граждан, вложивших свои средства в предложенное им, прежде всего нужно делить пополам между ними и им – ведь и ребёнку понятно, что такие вложения с такими огромными дивидендами несут такие же огромные риски. И современным гражданам, вкладывающим свои средства в новое предприятие «Пантелеича», необходимо это понимать. А не вновь, случись что, обвинять зачинщика – просто вовремя заберите свои средства…

…Эти строки интересны ещё тем, что пишутся во время второго пребывания в той же тюрьме – не самое плохое и Богом забытое место, к тому времени уже довольно подробно описанное бывшими сидельцами. Поэтому повторяться вряд ли стоит, хотя не со всем написанным я могу согласиться, что-то осталось недосказанным, что-то несколько надуманно, а что-то и совсем изменилось за два года моего отсутствия.

25 июня 2011 года меня опять, как и в первый раз, доставили в камеру к 24.00, привезя из лагеря этапом. Ожидаемый холодный приём был на удивление скрашен полускрытыми улыбками представителей дежурной смены и ненавязчивым напоминанием: «Как вы к нам, так и мы к вам». Спортзала больше не было, зато в каждой камере обязательно присутствовал телевизор, холодильник и электрочайник железобетонного советского образца. Ни за какую аренду из вышеперечисленного платить теперь было не нужно.

Как и прежде, заниматься своим здоровьем никто не мешал, хотя своеобразность некоторого налёта, далеко не всегда понимания появлявшихся заболеваний всё же имели место быть, хотя в других централах в этом отношении всё было гораздо запущеннее.

Здесь встречались и вообще чудеса, вплоть до восстановления человеческой плоти. Так, например, у господина Кумарина-Барсукова «вдруг», после обследования на аппарате УЗИ, появилась вторая почка, мало того – «без особых изменений и нормально функционирующая», в то время как фактически за полгода до того была изъята операбельным путём, что он не преминул зафиксировать на одном из судебных заседаний. Но отнесём этот казус к вине медиков не СИЗО № 1, а представителей санчасти той тюрьмы, где он обследовался.

«Девятка», конечно, никогда не была местом для отдыха, и никогда не будет. Требования к соблюдению режима здесь жёстче, чем во всех остальных тюрьмах, причём не только к арестантам, но и к сотрудникам – они приближаются зачастую к фанатизму, а потому являются тяжелым бременем и плохо «перевариваются», особенно привыкшими себе ни в чём не отказывать господами, никогда не задумывающимися о деньгах и считающими себя хозяевами жизни. В этом смысле интересна их меняющаяся точка зрения в отношении господина Ходорковского – его ареста и осуждения.

Пока их самих это не касалось, многие из них даже злорадствовали, но, попав сами, начинали ссылаться на нарушения и неправильность применения законов. То есть, когда подобное допускалось в случае с другим человеком, они считали подобное правомерным, но стоило чьей-то руке повернуть это «дышло» в их сторону, как они вставали на защиту и себя, и ранее попавшего под тот же каток человека. Возможно, был бы смысл и толк, вырази они своё мнение раньше и все вместе. Но что делать, это проблема всех, кто заботится только о своей «рубашке», которая всегда ближе к телу, а не мыслит категориями общими и общественно полезными.

Как и любое заведение подобного плана, в своих стенах «девятка» видела и вскрывавших себе вены, и голодовки с насильственным кормлением через непредназначенные для этого места, и предвзятое, даже двойственное отношение к выборочным подследственным, и «пресс хаты», то есть камеры для всевозможного воздействия, в основном, психологического, с помощью самих же заключённых. Один пример такого – с Олегом Пылёвым – знала вся тюрьма, имеются в виду арестанты. Зачем-то он, возможно, в силу своего характера, продолжал делать это, даже уже имея «пожизненный срок». Тысячи жалоб, пишущиеся арестантами, вызывающие тысячи проверок и заканчивающиеся в 99,9 % ничем, потому что на всё имеются свои основания и законно оформленные бумаги.

В «девятке» нет ни подкупа, ни взяток, ни подарков, ни даже переговоров с несущим службу персоналом. Связи тоже нет – полная изоляция и внутреннее «соковарение». Что, на мой взгляд, – великолепная почва для пересмотра или, как минимум, поправки, своих жизненных позиций. Сильный человек ищет возможности, слабый ищет оправдания – вот объяснение многих поведенческих признаков в подобных местах.

Многое происшедшее здесь с моим характером, с моим интеллектом, способностями и знаниями, не говоря уже об опыте, имеет знак «плюс» (и в том смысле я остался благодарен и самому этому маленькому «централу» и персоналу, разумеется начиная с его шефа – незабвенного Ивана Павловича Прокопенко), даже уменьшившееся количество знакомых я расцениваю как положительный фактор. Ну, а кто был истинным другом, мы поймём, лишь умирая, и дай Бог, чтобы им остался хотя бы один человек.

Мало того, чем дальше, тем больше мне кажется, что и «друг», по самому большому счету, – это понятие субъективное и лишь по отношению к кому-то, то есть не нужно ни от кого ничего ждать и ничего определять или считать. Можно только быть им самому и, раз решив это, изо всех сил поддерживать такое решение, опять-таки, безвозмездно, то есть даром, не ожидая такого же ответа.

Что касается супругов, то прежде всего – это друзья, причём их дружба эксклюзивна только для двоих, что поддерживается чувством родства, жертвенности и, опять-таки, безусловного понимания и видения номера первого в муже или жене, даже если это гражданский брак.

Понятие и осознание предательства, причём как с одной, так и с другой стороны, должно чётко восприниматься и пониматься, а главное – помниться виновной стороной в случае прощения. Разумеется, всё это не касается затянувшегося «перетраха» (пардон) или обоюдовыгодного сожительства. Хотя о чём это я – ведь веяние моды последних пятнадцати лет у нас, в России, и уже не знаю скольких за рубежом считает нравственность прежних поколений сборищем предрассудков, я же – несколько устарел.

Заключение под стражу на длительный срок, конечно, даёт право на принятие решения любой оставшейся на свободе стороне. Никому не хочется быть женой «декабриста», хотя в данном случае ссылка неуместна, и удивление на тот период вызывал лишь факт следования жёнами дворян за дворянами. В воспоминаниях же князя Кропоткина, который в молодые годы занимался реорганизацией тюрем и острогов, можно прочитать об удивительном свойстве русских женщин, следовавших почти поголовно за своими мужьями (между прочем пешком, следуя за таким же пешим этапом арестантов), вместе с детьми и всем скарбом, в Сибирь!!! Вот это женщины… И удивительно – почему до сих пор нет памятника их подвигу!

Так что жёны участников декабрьского путча 1825 года далеко не были исключением среди жён российских заключённых. И насколько подобные действия являются исключением сегодня?

Невероятное и возможное

Смена места заключения ненадолго выбивала из колеи и так не успевающую восстанавливаться, на протяжении уже более 20 лет, нервную систему. Однако через неделю всё опять шло, как по маслу. К раздражительности от бессилия и безызвестности я уже привык, то есть, скорее, убедил себя в необходимости этого, как нормы и весь сосредоточился на подготовке к самой борьбе за своё будущее.

На третий день пребывания Мавроди предложил погадать на главах Библии – Церковью такое не приветствуется, а мне, не знающему этого, было и неохота, но для разрядки и смягчения климата в камере, обычно к вечеру сгущённого после следственных действий и судов, я согласился.

Поразительно, насколько человек понимает всё правильно в напряжённой ситуации, чувствуя это интуитивно, но, вслед старательно проведённого анализа и всегда после него вкрадывающегося сомнения, перевирает очевидный вывод или мнение, зачастую оступаясь из-за последнего.

Я назвал номер страницы и номер строки по счёту сверху наобум. От прочитанного «Пантелеич» съёжился и почернел, Саня чуть не подавился чаем, а Геннадий с интересом раскрыл слипающиеся веки после, как всегда для него, бессонной ночи: «… никто из нас не откажет тебе в погребальном месте…». Потом послышались извинения и объяснения в нежелании подобных последствий, но меня чужое мнение совершенно не волновало. Ещё не дослушав до конца фразу, меня охватила переполняющая естество радостная уверенность, как будто бы скрывающаяся в этом неоконченном предложении. Она полностью завладела моим разумом, и осталась там навсегда!

До сих пор я убеждён (и встречаю подтверждения тому ежедневно), что смысл фразы заключается в следующем: «Никто не откажет тебе в помощи», – ибо таков настоящий смысл написанного в Библии. И действительно – даже люди, желающие и старательно делающие мне недоброе, в конце-концов своими действиями лишь оказывают мне услугу. Часто это непредсказуемо, но убеждённость приводит именно к таким результатам, даже через года.

Кажется, такое отношение к чужим поступкам у меня было всегда, но очевидное понимание пришло только сейчас. Словно я открыл теми словами, как ключом, потайной вход к этой короткой, но всеобъемлющей истине, которая существенно облегчила жизнь, всё ближе подвигая мой разум к идеалистическим началам. Может, именно поэтому я никогда никому не мстил и никогда не мог долго держать неудовольствие, разочарование и, тем более, зло на какого-нибудь человека?

Чудо это или нет? Если считать какое-то событие, облегчающее жизнь, улучшающее здоровье или помогающее в трудную минуту чем-то невероятным для нас, тем, что мы, по узости своего мышления и по малости знания своего, не понимаем и объяснить не можем, но независимо от этого с удовольствием принимаем как бесценный дар, то, несомненно, это чудо. Повторяя этот набор слов в непонятной или трудной обстановке, я мгновенно успокаиваюсь и сразу нахожу, пусть даже иногда интуитивно, полагаясь на Провидение, нужный выход, нисколько не задумываясь, верен он или нет. Очень часто в моей жизни промедление именно с выбором грозило неприятностями гораздо большими, чем последствия любого из решений. Слово или мысль материализуются именно таким образом, который воспринять, кроме как помощь, более нельзя.

Инцидент был исчерпан, чем, возможно, разочаровал некоторых присутствующих, а кому-то позволил выдохнуть с облегчением. Сергей подобных экспериментов больше не ставил, впрочем, найдя себе за период нахождения в застенках множество других развлечений, в частности, то, о котором я уже упоминал – повествование в красках о происходящем на суде. Действительно, не совсем было понятно, почему люди, вложившие тысячу или три долларов, пытаются вернуть сотни тысяч. Суд же адекватно реагировал на реальные цифры и принимал к исполнению только их.

В любом случае, нажился точно один человек, армянин по национальности, да простят меня его соотечественники – суетливое собирание взносов в свою пользу и все его действия, а так же уговоры высчитывать иски по его необоснованным коэффициентам приводили людей лишь к очередным разочарованиям, но его – к заработку. Таковы были рассказы уставшего и проголодавшегося бывшего депутата Государственной думы, кстати, единственного, с которого на тот период сняли неприкосновенность для возможности его ареста, что тоже вызывает некоторые вопросы.

После подобных монологов Сергей Пантелеевич принимал страдальческий вид и печально и медленно выговаривал почти всегда одинаковую фразу: «У меня точно будет два „ПЖ“». Далее следовали странные объяснения, на которые мы, преступники, действительно имеющие все шансы получить такой приговор, смотрели снисходительно и с улыбкой, совершенно чётко понимая, что больше шести лет дать ему не могут, пусть даже эпизодов мошенничества, которых могли предъявить, имелось за миллион. Но держался он молодцом, никогда ни на что не обижался и почти ни на что не жаловался.

Новички, подобные мне, в самом начале заключения стараются получить хоть какие-нибудь консультации по поводу того, как вести себя с адвокатом, представителями тюрьмы, следствия, а чуть позже – с участниками суда. Кое-что из услышанного бывает не только полезно, но и применимо, хотя многое субъективно, и внедрять подобное огульно бывает вредно.

По поводу защитников многие сходятся во мнении, что подавляющее их большинство – мошенники, много обещающие, но после, при провале, лишь разводящие руками. Парадокс заключается в том, что другие, имеющие о них представление от своих сокамерников, всё равно обращаются к тем же и с той же надеждой.

Итак, имея в соседях в разное время далеко за сто человек, в основном людей не глупых, не бедных и разумных, могу констатировать, что довольными были не более десяти из них, включая и меня. Мораль той басни: не нужно спешить – при серьёзных обвинениях нет простого, а тем более быстрого решения, тем более если человек находится уже под арестом. Многое можно понять самому, причем очень важно убедить себя не увлечься 51 статьёй Конституции, отказываясь вообще от дачи показаний. Ей можно и, скорее всего, нужно руководствоваться в случае нежелания говорить о своих родственниках, но надо обязательно высказывать свою позицию в отношении выдвинутых в твою сторону обвинений, доказывая свою невиновность вкратце, именно вкратце, хотя бы заявив просто: «Я невиновен, тому есть доказательства, алиби, на месте преступления не был и так далее, а остальные, более развёрнутые, показания буду давать позже в присутствии адвоката». Необязательно что-то раскрывать, но подобными фразами необходимо, в случае своей невиновности, не давать шанс обвинению выдвинуть только его версию, а попробовать предъявить суду свою. Адвокаты же зачастую советуют обратное, заведомо расставляя минное поле на своей стороне.

Юриспруденция вообще не любит пустоты, поэтому занимать нужно все свободные клеточки, чтобы потом самим ставить туда крестики или нолики, по своей необходимости. Но нельзя увлекаться, распространяясь словесным поносом, поддаваясь страхам, гневу или шантажу, не усложняйте любому защитнику: плохому или хорошему, порядочному или наоборот, его задачу. Чем проще будет сказанное вами в начале защиты, тем меньше вы будете изворачиваться и даже врать, а будучи невиновным, тем меньше придётся объяснять то, что вы хотели сказать на самом первом вашем допросе. И как приятно иметь дело с лаконичными, короткими, чёткими фразами, не оставляющими других вариантов объяснений происходящих когда-то событий. И, прежде всего: не пустой протокол первого допроса будет говорить о том, что ты не отказываешься искать со следствием истину, на что так любят ссылаться обвинители.

Следственные эксперименты, как и само следствие, у меня проходили гладко, без накладок и эксцессов, глупых мыслей не возникало, хотя пытливое сознание не давало покоя, пробиваясь через принятый заранее алгоритм, каким-то самопроизвольным способом выдавая «на гора» уже готовое решение.

На одном из таких выездов, а именно к Краснопресненским баням, меня явно одолевало предчувствие какой-то возможности, использовав которую, я поставлю крест на всём, что мне дорого. В два раза я был внимательнее обычного и трижды продумывал любой шаг. Предчувствие не обмануло: к концу расследования и фиксирования на месте всех нюансов, периодичности объяснений совершённого, находясь на чердаке со «слуховым окном», через которое были сделаны выстрелы, в воображении сложилась явная картина предполагаемых действий. Последуй я им, и всё в моей жизни, на что ещё была хоть какая-то надежда, скорее всего, рухнуло бы, хотя и выглядело первично стопроцентным успехом, но… Выбиралось место покушения, то есть сама точка для выстрелов в Отари Квантришвили в 1995 году, не сразу, но всё же «удачно». Времени тогда хватило в обрез, но, в том числе, и на подробное обследование удачного и безопасного отхода и, что важно для дня проведения следственного эксперимента, путей отхода не одного, а нескольких.

Каждый подъезд, арки и близлежащие дома, в радиусе квартала, всё было осмотрено ещё тогда, может, и недостаточно внимательно, но максимально старательно для имеющейся возможности.

Как только моя нога ступила на эту территорию, в памяти всплыли не только события, частично захлёстывающие эмоциями, но и схемы, планы строений и разные подробности и, конечно, предположение, как их можно было использовать тогда, что не очень разнилось с этим днём.

Напряжение было колоссальным, в такие моменты мозг заставляет обращать внимание на многое, особенно, если чем-то подстёгивается, скажем, каким-то чувством, сопряжённым с живущими где-то глубоко в подсознании страхом или боязнью, которые, хоть и забиты в дальний угол неконтролируемого и непознанного, но иногда дают о себе знать, мало того, выбирают самые сложные для контроля нервной системы моменты, постепенно неожиданными появлениями старательно расшатывая её.

Как я ни был готов к несению ответственности, и что бы ни предпринимал по этому поводу, редкие рассуждения при появлении просчётов в охране и бросающиеся в глаза слабые места давали повод разным глупостям, их приходилось обрывать в самом начале и не поддаваться унынию.

Так и здесь. Кроме нескольких сотрудников следственного комитета Москвы, оперативных сотрудников МУРа, были офицеры ОМСОНа, не считая свидетелей и адвокатов, которые, кстати, только мешали бы в случае неординарной ситуации конвою.

Образ жизни человека, привыкшего всё замечать и автоматически взвешивать ради своей безопасности, по всей видимости, сформировал во мне некий дублирующий механизм. И если основная часть мозга, пусть даже перегруженная, выполняла связывание процесс дачи показаний воедино, то второстепенная на всякий случай оценивала обстановку, цепляясь за всё, от мимики и жестов, в том числе и не участвующих в процессе лиц, посторонних шумов, находящихся в спокойном и передвигающемся состоянии предметов, до нюансов, которыми обладал каждый человек, с последующим анализом случайных слов, записей и замеченных сигналов. Всё это складывалось до тех пор, пока не выбралась какая-то комбинация, на которую стоило обратить внимание. Подобное происходит у каждого, но мало кто её развивает, а то и вовсе не обращает на это внимания. Весь смысл не только в своевременности появления предложения, но в принятии его во внимание.

Поднимаясь на чердак здания, один из оперов рассказал, как непросто было найти ключ от двери чердака, ведущей к нужному слуховому окну. Это отложилось в виде вывода, что остальные двери закрыты. Пока открывали вход, находящийся слева, в памяти отметилась лежащая справа на приступочке доска пятисантиметровой толщины, достаточная по длине, чтобы подпереть дверь со стороны лестничной клетки.

Во время перехода от тюрьмы до машин меня сопровождали несколько конвоиров не из ОМСОНа, один из них – полноватенький и в очках, с очень плохим зрением – наводил шутливо ствол, с предупреждением о имеющихся у него хороших навыках в стрельбе. Всё может быть, я знавал одного, довольно известного в определённых кругах работника НИИ Спецтехники МВД, примерно такого же вида, уже лысеющего ветерана «Альфы», чуть ли не первого набора, сильно удивившего всех вышедших по малой нужде в лес, по пути на охоту, тем, что попал в пролетавшую над нами утку на высоте метров в 20, из … ПСМ, причём продолжая делать то, зачем все вышли. Поэтому никто не удивился, когда «на номер» на волка он встал с ПМ и легко «взял матёрого» с одного выстрела. Да… были люди! Разумеется, и сейчас есть.

Этого конвоира оставили около входа в подъезд, до кучи вооружив его и рацией.

По закону, опирающемуся на УПК РФ, на следственной экспертизе обвиняемого «пускают» немного вперёд, чтобы он сам показывал и сам вёл, никем не направляемый, без посторонних указаний, повествовал о содеянном… или, якобы, содеянным. Кисти рук без наручников – созревшему плану не было противопоказаний, но что-то внутри сопротивлялось. Шансы, что всё получится, были велики без сомнения, все стечения обстоятельств, будто специально подстроенные, подпитывались эйфорией следственной группы от раскрытого и теперь задокументированного моими словами и действиями громкого преступления.

Совершенно чётко понятно, что с оставленным внизу милиционером, а именно он один мог остаться препятствием, если суметь выйти первым (а так и происходило) с чердака и припереть захлопнутую дверь доской, не будет проблем по двум причинам: если он внутри подъезда, я смету его по инерции, летя с лестничного марша, – ведь стрелять сразу он не будет, а ожидать станет явно со ступенек, а не с этажа выше, через проём, да и команда, скорее всего не успеет поступить по рации.

Если он на улице, где минусовая температура, то, при получении указаний, разобрать их сразу из-за нервозности вышедшей из-под контроля ситуации так же не сможет, а забежав внутрь, где тепло, потеряет визуальное соприкосновение с обстановкой из-за моментально запотевших стёкол в очках, что снизит до минимума выполнение любой задачи.

Если он предпочтёт остаться на улице и займёт позицию за припаркованными машинами, то уменьшит сектор обстрела, в который попадёт лишь дверь подъезда, расстояние до которой не более пяти метров, то есть два прыжка.

Где он находится, я смог бы понять сразу и быстро, посмотрев, сбегая, из окна лестничного пролёта второго этажа, совсем не тратя на это время. В крайнем случае, оттуда же и спрыгнув, минуя его сектор видимости и в любом из трёх случаев воспользовавшись фактором внезапности.

Чтобы преодолеть один лестничный марш, мне, как хорошо подготовленному, достаточно одного касания ногой и одного рукой, то есть секунды, а учитывая спрятанную в карман радиостанцию, расслабленное состояние конвоира, неудобно висящее оружие, начинающий резать плечо ремень, к тому же – автомат на предохранителе, и патрона в патроннике нет. Сколько понадобится ему времени, чтобы ответить по рации, расслышать неразборчивые крики, подумать, принять решение, положить опять рацию в карман, привести оружие в боевое положение, и дальше ориентироваться по обстановке?

Машины, на которых мы приехали, стояли у самых бань, то есть приблизительно в 150 метрах, где и находились остальные, спасаясь от мороза. Выход же через арку, в сторону магазина «Олимп», был свободен, а улица многолюдна, перенасыщена движущимся транспортом – находка для убегающего: стоит пройти один кордон, и на фоне человеческой массы ни стрельбы вдогонку, ни погони на автомобиле быть не может. И вообще: смена состояния эйфории на состояние шока многими воспринимается неоднозначно, и в этой неразберихе чётко действующий и знающий, что делать, был бы только один человек – я.

Но те, из-за кого я решил не бороться с правосудием, пострадали бы, подвергнувшись уже серьёзным испытаниям, малейшими из которых стали бы жёсткие обыски и новые допросы. Скорее всего, искусственно созданными методами так или иначе меня заставили бы вернуться, совершенно чётко понимая, что ни семье, ни родственникам мучиться я не позволю, а поэтому и нечего было думать о предполагаемом. Предки, терские казачки, никогда не бегали от заслуженного наказания, и мне негоже.

Но что-то тянуло и тянуло, ломая весь контроль над своими действиями. Уже и на вопросы начал отвечать с задержкой, создавая впечатление усталости и вялости, сам находясь во власти того, куда толкала неведомая сила. Почти все отстали, в бурном обсуждении происходящего, делясь мнениями и суетясь в окончании мероприятия.

Я придвигался всё ближе к заветному проёму, и уже видел доски, стоявшие в трёх метрах от выхода с чердака, спецназовец что-то отвечал подходящему, кроме того, нас с ним разделяла балка на уровне голени. И вот рука, толкаемая бегущими по всему телу мурашками, с чувством разлетающегося по всем артериям и венам адреналина, с пониманием очень удачной постановки ступней, сосредоточием центра тяжести тела на согнутых, как пружинах, ногах в подготовке, может быть, самого главного в моей жизни броска… остановилась. Трусость, толкавшая на попытку избежать ожидаемого, и неверие в хороший исход пресеклись откуда-то появившейся твёрдой мыслью, что всё будет хорошо. Единственный путь – пройти через всё это, доверившись Его воле.

Резко остановившись, выпрямившись, круто развернувшись, я вперился взглядом в лица сзади идущих участников следственных действий и увидел их непонимание (я думаю, многие из них помнят этот момент), так и не осознав смысл происходящего далее, они что-то почувствовали. Если мне не изменяет память, Рядовский спросил: «Алексей Львович, что случилось?». Не помню, как точно я ответил, но скрытый смысл заключался в желании уйти от заветной двери, и я повёл всю группу показывать путь настоящего «отхода» через другой подъезд, хотя смысла никакого это уже не имело.

Туда все и двинулись, следуя за мной. Пока ждали ключа от другого выхода с чердака, я заметил, как буквально горит внутренняя поверхность кисти, охватывавшая ручку двери, которая могла встать вдруг выросшей стенкой между мною убегающим и всеми остальными.

Выход скоро открыли, и мы вышли через другой подъезд. Если господа, присутствующие тогда, попытаются вспомнить, то всплывёт примерно эта картина, а, может быть – тому есть оставшееся записанное видеосвидетельство. В любом случае, думаю, прочитав эти строки, они увидят происшедшее уже в другом ракурсе, быть может, ощутив пробежавшие по спинам после понимания, чуть было не случившегося, холодные колючки.

За день, то есть за один выезд, старались оформить видеоматериалом минимум два эпизода. Следующим был случай, произошедший около «Доллс». Всё, что я запомнил, это полемика по поводу применявшегося тогда оружия. Револьвер канул в неизвестном направлении, а в его применение с такой дистанции никак не верилось до тех пор, пока не подтвердилось двумя очевидцами, впрочем, самого выстрела так и не видевшими. Оставшаяся пуля и мои показания всё же легли в основу обвинения против меня же, правда, кусочек свинца куда-то чудным образом тоже исчез, так и не дойдя до суда.

Уже на процессе я узнал, что в «живых» из всех вещественных доказательств осталась лишь мелкокалиберная винтовка «Аншутц», применённая у Краснопресненских бань, и то, по всей видимости, из-за значимости человека, который был из неё убит.

Еще одна заметка о том времени

Уменьшилось население с тех самых 90-х, но увеличилось количество машин на долю этого самого населения. Сузились, но расслабились границы, уменьшилась территория, на которую хлынул весь поток ранее сосредоточенного по всему Союзу криминалитета со всех республик. Придаточная сырьевая основа затоптала сельскохозяйственную и производственную базу, не говоря уже о ракетно-космическом и военно-промышленном комплексах.

Жадность не уменьшается, но поддерживается лицемерием, а безразличие к судьбам своих граждан – и цинизмом. Реклама намного увеличила продолжительность фильмов, экраны ТВ заполнили сериалы об удачливых бандитах и честных милиционерах, передачи о преступниках и преступлениях, ими совершаемых, причём некоторым из них так понравилось быть «героями», что они попадают под те же камеры дважды (уже после освобождения), а наиболее талантливые – даже трижды. Награды и почести раздаются не за создание, а за разрушение, загубившие государственное дело не садятся в тюрьму, а идут на повышение. В полах женском и мужском произошла революция с частичной сменой их назначения.

Проститутки становятся писательницами, называясь «светскими львицами», охотницы за богатыми мужиками – меценатками, родственницы – чиновницами, а то и депутатами, киллеры – мемуаристами, разведчики и обеспечивающие безопасность страны плавно перетекают в управленцев ею, с положительной для своих зарубежных счетов составляющей.

Первые лица России хают Америку, на деле спасая её экономику, а наиболее отличившиеся получают от неё ещё и бонусы в виде первых мест среди монстров – министров, притом, что это первое место обусловлено лишь провалом национальной экономики, финансовой системы, да и практически любой другой. Приветствуется глупость, возносится ложь, а правда и нравственность становятся пережитками и предрассудками как всего общества в целом, так и человека в отдельности.

Мир перевернулся, и не стал ни лучше, ни хуже, просто приблизился к преисподней, хотя почти все делают вид, что ничего не замечают, лишь изредка поднимая знамя протеста, но, кажется, лишь для того, чтобы стряхнуть присосавшуюся к нему «моль». Правда, иногда бывает достаточно и одного вздоха спящего «Великана».

Понимая всё это, глядя одним глазом на экран тюремного телевизора, флюиды которого жадно впитывают мои сокамерники, я принимаю решение не смотреть его или хотя бы в его сторону. Однако он навязывается соседями через обсуждение тем и волнующих вопросов. Когда появляется тишина, становится заметно спокойнее, ругать больше некого, как и не на кого злиться, и тихий говорок не спящих льётся как очищающая влага, впитывая эмоции, накопленные за день.

Разговоры о близких редки, но именно они очищают. Нам повезло. Как я уже говорил, в этой тюрьме не было ни «дорог», ни «дорожников», налаживающих общение между камерами. На деле оно на 90 процентов пустопорожнее, нужное в основном для поисков колбасы или наркотиков. Остальные 10 процентов – архиважные для жизни темы в информационной сфере любой тюрьмы, от того, кто появился из новеньких, до выяснения отношений между подельниками и определением в выборе дальнейшей линии защиты. Последнее, впрочем, опасно, так как, скорее всего, будет прочитано местными операми, со всеми выходящими последствиями.

Хотя большинство проходящей информации не нужно, но создаёт отвлекающую от переживаний суету, которая тоже сподвигает к деградации. Большинство из нас, к сожалению, всегда ищут пути полегче, в результате совсем забывая, что, находясь здесь, являются обузой и, ради своих интересов и мифического авторитета, вытягивают порою так нужные близким средства.

Я не хочу говорить об играх, о плате за спокойствие, пусть даже закамуфлированной под благие намерения, и ещё много о чём, не потому что об этом надо умалчивать, но кричать, и явно не мне.

Находясь здесь долгое время, остаться самим собой так же тяжело, как пройти через поле в дождливую, ветреную погоду, и остаться сухим и не замёрзшим. Телевизор в этом не помощник, он даже не заставляет разум работать, выплёвывая не просто мусор, но мусор даже не в профессиональной упаковке. Я говорю про эти, Богом не забытые места, где, как острым ножом, сделан срез общества с его чрезмерно явными нарывами и болезнями и отнюдь не одними отщепенцами. Более всего пугает разрастающаяся здесь наркомания, впрочем, рост которой немногим больше, чем на свободе, ещё немного, и вся жизнедеятельность этих учреждений будет надёжно от неё зависима, так же, как и те места, откуда все мы прибыли и, кажется, это не стечение обстоятельств и далеко не случайность.

Несколько ушёл от темы. Так вот, о телевизоре – тут он и отвлекает, и поглощает, но, едва поддавшись этому успокоению, вы таете в глазах своего разума, превращая усладу в животную страсть. А чем ещё заняться? Читать себя нужно заставить, борясь с напирающими мыслями; писать часто некому – адресатам некогда отвечать, да письмо и занимает всего час; на спорт может уйти ещё один час, общение с обычным человеком скоро зацикливается, и через не такой уж большой промежуток времени начинают повторяться не только темы или фразы, но и истории, которых в жизни рассказчика, оказывается, совсем мало. Разговаривающие перестают замечать это, и жизнь принимает форму фильма «День сурка», с той лишь разницей, что такого разнообразия в выборе нет. Кстати, именно в день, когда у американцев проходит этот праздник, шутки ради, меня и задержали.

Ещё проходит день, месяц, год, и каждый из них ничем не отличается от предыдущего, если нет стремления провести здесь время с пользой, а не убить его, хотя, в любом случае, это жизнь под зеркальную кальку.

Хотя есть еще нечто, чем можно занять свободные часы – игры. В камерах всегда присутствуют, положенные по закону: шахматы, нарды и домино, карт вы здесь не найдете, ибо считается что только в них можно играть на интерес. Ну, здесь, что называется, спорить бесполезно да и излишне.

Интерес, который ставился на кон в моем присутствии, был либо пуст, либо на сигареты, либо на физические упражнения – отжимание от пола, приседания или упражнения для пресса. На «просто так» не играют, поскольку это вариант означает» пятую точку, на которой мы сидим, то есть на… – ну понятно и без объяснений. В процессе игры количество выкуриваемых сигарет увеличивалось, но зато для играющих время переставало существовать, чего нельзя сказать о не курящих или не увлекающихся.

Что делать – это необходимость и хоть какая-то разрядка, а раз так, значит действо нужное и положительное…

…Дни, идущие один за другим и почти сливающиеся в одну бесцветную, еле заметную линию, невидимо подводят к очередной «сломанной стреле» или «оборванной струне», что часто случается при неверных предположениях или обманчивой, казалось бы, твёрдой почве. Найдя или лишь почувствовав хоть какую-то уверенность в положении, начинаешь верить в продолжительность его. Нарушение же подобного виртуального спокойствия – очередной стресс, о котором не только осведомлены оперативные сотрудники, делающие всё для его организации, в чём почти всегда преуспевают, но и сами сидельцы, вот только борется с ним каждый по-своему. Кто-то вырабатывает антидот, кто-то находит в том свою прелесть и воспринимает это как удовольствие – от впрыска адреналина, что, впрочем, тоже учитывается и используется.

К примеру, переводят человека из суетливой, неспокойной, нервозной камеры в другую, где вместе с ним еще один тихий, молчаливый, ничего не говорящий и почти не подымающийся с кровати человек. Ведёт он себя странно, будто после прохождения курса психотерапии спецсредств, даже движения заторможены, как у саламандры. Так проходит день, два, неделя, тебя никуда не вызывают, вы постоянно вдвоём и постоянно в молчании – красота, мозг впитывает любую информацию, представляемую ему в виде пищи. Прочитанные книжки, доставляющие огромное удовольствие, лишь ублажаются уравновешенным состоянием и установленным режимом, кажется, что попал в какой-то отпуск. Но вот наступает день, когда твой сосед начинает двигаться чуть быстрее, говорит на пару фраз больше, словно познав неведомое, и явно хочет об этом рассказать. Почему нет, раз в две недели можно и поболтать, тем более – о чём-то высоком. После отбоя он подсаживается к тебе на кровать, вытягивает тонкую шею, которую никогда не поворачивает, но лишь весь корпус, случайно показывая тоненький шов, и ты понимаешь, что это след от верёвки… Сразу напрягаешься и вслушиваешься не только в каждое сказанное шёпотом слово, но пытаешься рассмотреть в полумраке дежурного освещения выражение его глаз и интонацию его души.

Он говорит тихо, вкрадчиво, желая донести до тебя каждое своё слово, притом ничего не объясняя – просто бессвязные фразы, явно много значащие в его прошлом. Возможно, это повествование о его положении, бывшем когда-то высоким, о семье и о том месте, что грезится ему уже несколько месяцев последнего периода его заключения. Понятно, что место не земное, а то, где собраны его минимальные желания на сегодняшний день, место, которое обещает одиночество и спокойствие.

Какие чувства испытывает человек в подобной ситуации расскажу из своего опыта.

Незаметно мурашки начинают пробегать по спине, и ты чувствуешь какую-то свинцовую тяжесть, изливающуюся из него и пытающуюся завладеть твоим спокойствием, которым ты наслаждался целых две недели, совершенно не обращая внимания на этого старика. Он не мылся, но от него не пахло, он сидел за столом, что-то жевал, но, оказывается, почти не ел и почти не пил, и сейчас, глядя на его восковые, почти прозрачные пальцы, вспоминаю, что я не помню, чтобы он ходил в уборную. Подымаясь на прогулку, он согбенно садился на скамейку прогулочного дворика, закрывал глаза и застывал, всё его движение, которое выдавало в нём жизнь, было где-то между верхним срезом губ и кончиком носа, которые шевелились в изредка произносящихся про себя фразах. Это было удобно, потому что дворики были маленькие и заниматься никто не мешал.

Через 2–3 дня после нашего знакомства я перестал задавать ему вопросы или пытаться помочь. На всё он отвечал одинаковым движением руки, говорящим: «Оставьте меня, пожалуйста». Ложась спать, он не раздевался, а вставая, не пытался потянуться, мимика его была нулевой, а глаза с мертвенно-прозрачными серыми зрачками совершенно не шевелились, производя впечатление просто стекла – стекла, на котором не оставался даже пар от собственного дыхания, и дыхания тоже не было слышно.

Он казался много старше меня и, сидя рядом, тяжестью своего иссохшего тела даже не примял матрац. Я пытался собрать воедино всё им сказанное, но любая мысль разбивалась о постоянно повторяющуюся фразу: «Какое счастье, что мы оказались в одной камере, мы всё устроим очень быстро». Ещё полчаса, и моё терпение начало заканчиваться, я готов был поддержать его, мог постараться успокоить, в конце концов, просто оборвать, но он был невменяем и видел точную цель, средством достижения которой определил именно меня: «Вы же тот самый, тот самый „Солдат“, вам же ничего не стоит, а мне будет легче». Кажется, смысл его желания становился понятным, но вся тяжесть моего положения только начала до меня доходить. Алексей (оказывается, мы были тёзками, и разница в годах была не более пяти лет, хотя он выглядел стариком) продолжил: «Вы же профессионал… Помогите мне уйти из жизни!». При этих словах, которых я в жизни никогда не слышал и которых никогда не предполагал услышать, скорее, мог подумать о ситуации обратной, я наконец понял, что попал в положение, грозящее стать не просто нонсенсом, а печальной бедой, и не только для него.

О нём я уже слышал, он бывший директор огромного завода, выпускающего запасные части то ли для Камаза, то ли для МАЗа, причём производство было монопольным. Его обвиняли в организации убийства мэра города, но был ли он на такое способен? По крайней мере, в том состоянии, до которого он то ли дошёл сам, то ли был доведён, явно нет.

В любом случае, спать мне больше было нельзя – Алексей, поняв, что помощи не дождётся, мог предпринять что-то сам, и сюда меня посадили тоже явно не случайно, то есть пока помощи ждать не от кого. Ясно одно, покончить с собой я ему не дам, и не только оттого, что это повесят на меня (с моими-то статьями!), а просто потому, что обязан помочь. Возможно, пройдя такое жуткое испытание, человек все же сможет восстановиться до нормального состояния, хотя, судя по применяемым в наших учреждениях мерам, прежним он никогда не станет.

Наутро я предупредил врача через ДПНСИ смены о состоянии Алексея, но должного внимания в виде ожидаемой реакции не увидел и продолжал спать урывками, чуть ли не стоя, вспоминая свою военную молодость и не менее насыщенную последующую жизнь.

Так продолжалось ещё три дня, после чего я покинул эту камеру, вспоминая с жутью последние четверо суток, сопровождавшиеся не только вышеописанным, но и постоянными взглядами с мольбой о помощи, оказать которую я был не в состоянии. Не знаю, какой стала его дальнейшая судьба, но, как мне кажется, разум этого человека сам поставит жирную точку если не в физическом существовании, то в душевном точно.

Это лишь единичный пример воздействия на психику. Кроме того, учитываются и изучаемые характеры, и психологические портреты, и предъявляемые статьи, и поведение, и предпочтения, а также то, что создаёт дискомфорт и неприязнь. Умело компонуя состав в камере и инициируя возможность столкновения, делается попытка создания необходимой атмосферы. Конечно, многое предсказать невозможно, арестанты тоже многое понимают и, основываясь на пресловутой солидарности и приобретённом опыте, пытаются если не сопротивляться, то, по возможности, терпеть или не обращать внимания.

Атмосфера, разная по своей заряженности, живёт в каждом из сокамерников и создаёт переживания, накладывающие свой разъедающий отпечаток на тщательно выстраиваемую защиту человека, главной задачей которого является всё же суд и подготовка своей позиции на нём перед обвинением.

Даже если предположить, что состав в камере подобрался удачно и устраивает всех участников (а такое не просто бывает, но может устраиваться специально, дабы не выработалась привычка по прохождению разного для каждого из них промежутка времени), из-за накала страстей, внутренних и внешних, толерантность даёт трещину. Высвеченные недостатки, мелкие, не мешающие жизни, начинают нервировать и заслоняют всё положительное. Далее всё зависит от совпадений и умения адаптироваться, в принципе, к статичной, но бурлящей из-за цепляющихся друг за друга нервами разных людей обстановке.

Вот один из примеров размягчения и резкого укола в ослабленную броню сознания, когда во время очередного выезда на следственный эксперимент, после двухчасовой работы над протоколами прежних, зафиксированных на видео показаний, мне сообщили, что, возможно, получится получасовое общение с супругой и ребёнком, разумеется, в присутствии сотрудников. Такой подарок судьбы фейерверком отражается на серой и тяжёлой полосе жизни в заключения. Реакция на сообщение была бурная, хотя и скрытая, выражалась мурашками и приливом крови к голове, наверняка, с покраснением щёк и не слезающей с уст улыбкой.

Появление «смысла жизни» не замедлило себя ждать, полчаса пролетели одним вздохом, и до вечера обещались быть приятным выдохом с послевкусием надежды. Но лишь помещение приняло прежнее предназначение, как мне было предложено ознакомиться с неким документом. Наивная простота, в виде вашего покорного слуги, с блеском перенесённой радости в глазах, и не ожидала того, что предстояло прочесть.

Суть содержания бумаги заключалась в выводе проведённой экспертизы, где сравнение с нарезками на пуле от прохождения ею канала ствола найденного у меня, с имеющимися в гильзотеке, показало, что это оружие принимало участие в одном из покушений на Костю «Могилу» – питерского «авторитета», при котором он погиб. Пули, выпущенные из него, не были решающими, я же не имел понятия ни о той ситуации, ни о попадании в мои руки этого оружия.

Бешенным темпом перестраивая своё сознание, в поисках ответа (а ответ требовался незамедлительно) судорожно пробиваясь сконцентрированным сгустком спонтанно снующих мыслей между только что обретёнными и бережно лелеемыми положительными эмоциями, отбиваясь от сыплющихся и отвлекающе-расшатывающих вопросов одновременно со стороны нескольких человек из следственной бригады, дабы сбить и не дать собраться с мыслями, я всё же дошёл до этого ответа, отталкиваясь от островков промежуточных выводов в анализе сложившейся обстановки.

Было совершенно очевидно отсутствие моего участия в этом покушении, причём и для следователей тоже. Таких стволов я не приобретал, не находил и не использовал. Ограниченность временных рамок 2003-м годом, когда я уже давно закончил свою «карьеру», в которой использовал подобные средства, вообще ввели меня в состояние ступора, но постепенно ответ приходил проявляющимися очертаниями сквозь туман. Но вот беда – двойственность ответа заставляла делать выбор. Хотя моральную позицию облегчало чёткое понимание недоделанной «подставы». Тогда мне были переданы два автомата и одна СВД, с просьбой отстрелять и поправить, если необходимо, прицелы. Почему-то в тот момент я не обратил внимания на то, что в принципе, это не столь сложная задача, чтобы её не смог выполнить другой.

Сделав полагающееся и вернув обратно винтовку и один АК, второй мне позволили оставить до времени у себя. Я сделал это с радостью, так как подобного оружия мне, на тот период, не хватало. Нет-нет, я не собирался продолжать законченный путь, но своя безопасность требовала большего выбора в разнообразии оружия. С моими перипетиями в жизни удара можно было ждать откуда угодно, и я ждал, внимательно и постоянно просвечивая окружающую обстановку.

Через месяц после того последовали аресты в Испании, и я забыл об оставленной у меня смертельной игрушке. Пока же сидел в кабинете следователя, вся цепочка в голове сложилась воедино и выглядела обычной «подставой», смысл которой остался для меня, как и для всех остальных, неведомым.

Скорее всего, ствол должны были обнаружить в помещении, где нашлось бы и моё хладное тело. До сих пор не понимаю точно, откуда «дул ветер», но и не очень хочу это знать – надоело!

Инцидент исчерпал себя сам обоюдным пониманием сторон моей непричастности, что лишний раз порадовало меня.

Всё это было очевидно, ведь я «отдал» и более серьёзные свои «работы». Правда, осталась неприятная оскомина от выбранного метода воздействия – люди, его применившие, изучив меня, должны были понимать бесполезность подобного.

На обратном пути в тюрьму я пытался утопить в небытии пережитое оскорбление, понимая, что и те, кто осуществил этот план, просто хотели проверить причастность, не имея ничего личного ко мне. Я не пытался сравнивать несравнимые вещи, хотя всё, что делал когда-то, тоже не имело ничего личного, кроме киевского «сюжета». С другой стороны, знаю, что существуют и другие методы воздействия, о которых рассказывали мои сокамерники. Скажем, очень серьёзный джентльмен, стоящий на самой высокой ступеньки криминальной иерархии, был вынужден подписать себе статью, взяв на себя подстроенную прямо в ОВД ситуацию с его супругой, якобы пытавшейся пронести ему наркотики, хотя в жизни своей ни она, ни он к этому вообще отношения не имели никогда. Но это уже неприятные нюансы специфики взятых когда-то на себя обязательств. Услышанное просто говорило о том, что когда-то достигнутая и точно соблюдаемая договорённость между милиционерами и криминалитетом о взаимной неприкосновенности семей и родственников, в настоящем, как это ни прискорбно, нарушается и, в первую очередь, самими же силовиками. Очень хочется надеяться, что такие случаи единичны – нельзя загонять хищника в угол.

Постепенно, подъезжая к временным «пенатам», я окунался в переживания встречи с родными, совершенно отстраняясь от суеты этого дня, и уже стоя, почти обнажённый, перед проводящими осмотр конвоирами пресловутой «девятки», поймал себя на мысли отстранённости от происходящего.

И всё же это был хороший день, один из немногих, не оставшихся пустым пятном в воспоминаниях – удачный, с приятными редкими нотками, как ценный экспонат в личном музее судьбы последних лет моей жизни, где зал каждого последующего года становится всё более пустым.

* * *

Утро каждого дня, в установленном для себя режиме начиналось с зарядки, чуть позже – с молитвы. Глаза открывались с мыслью о том, что всё происходящее – навсегда. Но с каждым днём она всё слабела и слабела, пока не заместилась более нужными и полезными.

Внешняя крепость и кажущееся здоровье, вместе с приходящим в порядок рассудком и успокаивающимися, хотя вряд ли это возможно, нервами. Все происходящие изменения были недоступны, лишь предположения (дело неблагодарное!) могли обрисовать какую-то картину. Но ясной она станет только при ознакомлении с материалами дела, где будут точки зрения и следствия, и других людей, давших показания задолго до меня.

Через полтора года после задержания появилась возможность ознакомиться со всем, что ложилось в основу предъявленного мне обвинения.

Шесть десятков томов уголовного дела, подготовленных, как оказалось, для первого суда, хотя должен был быть один, и освещавших меня и мою жизнь в порядке, необходимом следствию. Они рассказывали об общей картине происходящего, начиная с начала 90-х годов. Многого я не знал, кое-что даже предположить не мог, ведь белые листы, несущие на своих страницах страшные строки не только моей судьбы, повествовали и о судьбах других людей, закончивших, заканчивающих и ещё продолжающих своё существование.

Убийство сменялось убийством, мелькали фамилии, имена, сначала здоровых и энергичных молодых людей, с разными стезями, но в основном – с одним концом. Множество фотографий, расположенных в одинаковом порядке: улыбающиеся люди с уверенным взглядом и верой в такую же перспективу, оканчивали обуглившимися тлеющими трупами, и хорошо ещё, если в целом, а не расчленённом состоянии и безвестном месте.

Любимая фраза, наверное, чем-то озлобленного обывателя: «Они сами выбрали свою судьбу», – говорила и говорит скорее о неудовлетворённости своим положением в жизни, чем о настоящей причинно-следственной связи, приведшей каждого из нас к сегодняшнему дню. Но, как бы то ни было, у нас есть чему поучиться – хотя бы тому, что мы, кроме себя, никого больше не виним.

Ясно было немногое – ведь суд и подготовка к нему случились впервые в моей жизни. Всё прочитанное и узнанное у сокамерников отражало лишь оттенки, но не сами краски, пока не было понятно, что делать, а главное – как.

Все предложенные варианты защиты, ссылки, «трамплины отталкивания» к пониманию своих мотиваций – вообще не имели ничего общего с предполагаемыми столкновениями на суде. О чём-то писавшие судьи, адвокаты, психологи и даже следователи в литературе, останавливались на моральных факторах, на витиеватости закона, политической обстановке, состоянии обвиняемого, каких-то параллелях между преступником и присяжными, и почти все говорили, какие они молодцы и почему. Может быть, тогда так и было, но меня интересовали роль, поведение, оценка – да всё, без исключения, но только самого подсудимого, которому главную роль никто не передавал, он всегда был второстепенен, с чем я смириться никак не мог. Ненавижу доверять свою судьбу кому-то, к тому же когда чувствую, что что-то зависит от меня.

Здесь свою роль сыграли адвокаты и даже представители следственной группы. Может быть, это и поразительно, но и Рядовский и Ванин в один голос говорили, и я повторюсь, что нужно просто быть самим собой, причем защитник настаивал на моей главенствующей роли в собственной защите, чем ввёл меня в задумчивое состояние, из которого я вышел уже другим человеком, понимая, от чего отталкиваться и в каком направлении двигаться. Начал с того, что попробовал разобраться, а какой же я. Зачем? – Чтобы понять, какое воздействие моя персона, привыкшая скрывать свои эмоции от окружающих, оказывает на других.

Это оказалось сложным. Наиболее неординарных людей я просил при расставании (скажем, перед переводом в другую камеру) писать свои пожелания, в которых, хотели они того или нет, оставляли свои мнения.

Были и другие варианты, к примеру, предоставление материалов уголовного дела для прочтения сокамерникам, что всегда вызывало интерес, и в конце или даже во время прочтения давало результаты и отзывы со стороны читающего. Необходимо было понять реакцию на происходящее российской печати – ведь именно она формировала предварительные мнения обо мне у присяжных, хотя и считалось, и даже утверждалось, что периодических изданий они не касались. Кстати, были журналисты, пытающиеся пробиться ко мне с желанием написать что-нибудь серьёзное. Я считал это необходимым, мало того, искал всяческие возможности для такого общения, обращаясь, в том числе, и к родственникам, и к адвокату, но реакция была вялой из-за вполне понятных опасений.

В результате, к суду я подошёл с мнением, сформированным только газетами, и надо заметить, не таким уж плохим, особенно учитывая род моих занятий в последние пятнадцать лет!

Такое уже устоявшееся мнение необходимо было менять, причём, начиная с самого начала, учитывая, что мешать этому будут все: обвинитель, свидетели обвинения, пострадавшие и, конечно, представители масс-медиа, освещающие пусть и не самый громкий, но всё же процесс – нечего сказать, равноценное противостояние. Уже столкнувшись с этим, я понял правоту адвоката, уверявшего, что, кроме меня самого, защищать меня будет некому. Любые слова защитника – ничто, по сравнению с эмоциями, выходящими из самого сердца родственника убитого человека. Мало того, разумеется, их эмоции удручающе влияли и на меня.

Получив на руки список свидетелей, мы обратили внимание, что состоит он только из свидетелей обвинения, включить туда хотя бы несколько человек со стороны защиты не представлялось возможным. Так что счёт в представленном списке был – 100:0! Оставалось пытаться пользоваться ими, стараясь задавать вопросы, ответы на которые могли бы сыграть для меня положительную роль.

По списку я видел: некоторых из них знаю, и, в сущности, почти все они – люди честные, а с учётом того, что в суде непривычному человеку лгать сложно, то можно было рассчитывать на почти правду. Оставалось одно опасение – ответы могли быть не теми, которые ожидались, или могли быть замолчаны, что также могло стать минусом, лишь ухудшавшем положение. Риска нужно было избежать, но всё сводилось к импровизации. Разумеется, исключалась возможность любого договора со свидетелями – и адвокат, и я считали это лишним.

А вот если, попытаться понять, что знает человек, желающий выступить на суде, что он посчитает нужным сказать и, главное – как, то, возможно, получится составить хоть какую-то картину из отрывочных показаний разных людей.

Но что они могут показать сегодня, если последний раз я их видел десять лет назад, а то и больше? Каково их сегодняшнее отношение ко мне, насколько они поменялись? Насколько боятся говорить правду? Насколько зависимы от стороны обвинения?

Словом, слишком многое не давало никакой надёжной картины, пусть даже я и привык к подобному за последние полтора десятка лет.

Так же было понятно, что не я должен был подтверждать сказанное стороной обвинения, но они, причём не дополняя (дополнять, после моих повествований должно быть нечего), а молча подтверждать уже сказанное мною. Но ведь я не актёр, к тому же человек, не привыкший выставлять напоказ свои переживания, поэтому это была новая форма проявления моего «Я».

Всплыл ещё один нюанс: как только появлялось ощущение виновности, уважение к себе пропадало, как и желание что-либо для себя делать. Всё, что я мог выдавать, а точнее, выдавливать – правильно выставленные по последствиям события, с мельчайшими подробностями и подтверждением фактов. К концу повествования, когда необходимо было объяснять мотивацию, духовных сил не оставалось. Каким-то образом это нужно было преодолеть.

Анастасия Бусаева – тот первый лучик надежды

И ещё настоящая опасность, о которой меня никто не предупреждал, – это вопросы от адвокатов, чьи подопечные сидели рядом со мной, вопросы, задаваемые для того, чтобы поднять их как субъектов, чтобы повысить их имидж в сравнении с моим, так же, как и их личностные характеристики – всё за мой счёт. Но… Так же, как и всё происходящее несёт ожидаемое или неожидаемое, на вопросы на суде в данных случаях мне удавалось, быстро собравшись с мыслями, отреагировать таким образом, что ответ наносил ущерб не мне и даже не «подельникам», а их адвокатам – это отбивало у них охоту предпринимать подобные демарши.

Что хочется особенно заметить: в действительности, не нужно стопроцентно полагаться на защитника – он не поедет с вами в лагерь, он, в первую очередь, защищает свои интересы. Мало того, любую победу он повесит щитом на свои ворота, а все неудачи скинет в общую уборную с вашей судьбой вместе и с одной для вас неприятной особенностью – за ваш же счёт.

Я говорю не обо всех, но, к сожалению, такая порядочность, как у К. Т. Бижева и А. М. Бусаевой, встречается крайне редко. Мало того, у них эта характеристика совмещается с правильной самооценкой собственных сил. Мне было приятно с ними работать, а главное – продуктивно…

…Читая материалы дела, было удивительно заново понимать действия своего скрытого образа жизни. В конечном итоге, применение накладной растительности на лице, париков и смены имиджа всё же приносило свои результаты – я не встретил ни одного точного или хотя бы близко похожего своего описания.

Также выяснились интересные частности, например, «чистосердечного признания Олега Пылёва» (которое, правда, мало совпадало с правдой по своей сути, но зато с подробностями раскрывало чужую вину, для того чтобы переложить ответственность на других), отмеченного 2003 годом, за два с половиной года до моего ареста, – о просьбе выпустить его под «подписку о невыезде» с целью нахождения моего места проживания, поимки и доставки в руки правосудия. В другом подобном же заявлении, также было указано о двух совершённых мною преступлениях, в том числе покушениях на Квантришвили и Глоцера, где имелась информация и о других участниках «профсоюза», где он разумеется, по его словам, играл самую невинную роль. Фамилию, думаю, он не знал, как и местонахождение, но подобное рвение просто удивляет – хорош же «главшпан»! И этот человек решал, кому из нас жить, а кому быть жестоко наказанным.

Чистосердечное признание.

(Расшифровка фотокопии)

Пылёв Олег А. 21 апреля 1964 г.р. С 1991 г. являюсь активным членом преступной группировки, возглавляемой Гусятинским Григорием Евгеньевичем («Гришей Медведковским»), Ананьевским Сергеем («Культик»).

Будучи в это время рядовым членом группировки, информации по её деятельности не имею. С 1995 г. после гибели Гусятинского Г. Е. и Ананьевского С. стал одним из руководителей группы. В мои обязанности входил сбор информации о возможных конкурентах, наблюдение и прослушивание. В моём подчинении находились: Тутылёв Юра, Рома, Тарас, личным моим водителем был Сергей Елизаров, отвечающий за мою машину, личной моей охраной занимался Махалин Сергей.

В группировку входило несколько групп разного назначения. Группу основного устранения возглавлял Шарапов Александр. В его подчинении находились Яковлев, Саша, Лёша.

В 1995 году я выехал на постоянное проживание в Испанию, где меня навещали Шарапов, Махалин и Кондратьев. Кондратьев подчинялся только Гусятинскому Г. Е., как я понял, был личным его ликвидатором. Лёша «Солдат» осуществил наиболее рискованные операции по устранению конкурентов или выполнял заказы.

Это была одна из причин моего отъезда заграницу. Так как мест было много, а кто из них «Солдат», не знал никто, который к тому времени, после гибели Ананьевского и Гусятинского, стал подчиняться Буторину С. и получать от него деньги на исполнение ликвидаций неугодных Буторину людей.

Мною написано лично 31.01.03.

Пылёв Олег А. /подпись/

Разумеется, грамматика и пунктуация, насколько возможно, исправлены.

Иным оказался его старший брат Андрей, вообще отказавшийся давать показания, но всё же определивший свою точку зрения по предъявленному обвинению. Хотя, удивительное было и здесь: оказывается, в самом начале 90-х обоих братьев задерживали по заявлению одного коммерсанта, с которого они пытались получить долг. Интересная бумага, подписанная обоими, гласила о том, что виноваты отнюдь не они, а другие, причем указывались имена, фамилии и адреса…

К подобным же «свидетельствам» относятся и плаксивые письма Гусятинского из заключения, взятые из моего архива, которые, все вместе, создают общую картину «верхнего эшелона власти» нашего «профсоюза».

Показания же когда-то рядовых в иерархии парней, на сегодняшний день – уже сорокалетних мужчин, раскрывали и раскаяние в содеянном, и сожаление, и признание вины за когда-то принятые решения, но ни один не распустил слюни.

Любопытно было узнать об истории ареста Александра Федина. Их вдвоём с Андреем Филиповым, участником убийства «Солоника», ещё молодыми людьми, сразу после армии, приняли в «доблестные ряды» «Медведковских» и называли «хулиганами».

Грибков уже был арестован и давал активно показания, фигурантом был их друг детства Игорь Островский – «Чикаго» – как участник одного из убийств. Об этом через адвокатов узнал Олег Пылёв и моментально принял решение об устранении человека, «засветившегося» по его же, Пылёва, вине. Выманивая Игоря под предлогом необходимости слежки за кем-то и следуя уже привычному плану, Махалин и Михайлов пригласили его встретиться, чтобы обсудить планы предстоящего. Федин и Филиппов, понимая, к чему вся эта возня, уговаривали друга не поддаваться уговорам, но тому нужны были деньги, и, надеясь на «лучшее», он уехал, успокаивая и друзей, и свою подругу и, разумеется, пропав навсегда.

Несчастью жены не было предела, как и воспылавшей злобе друзей. Нечего и говорить, что все отношения между ними и «главшпанами» прекратились, конечно, со всеми выходящими для них опасными последствиями. На каждом были убийства, и вряд ли нужно говорить, что такие носители информации Пылёву были не нужны, и это лишь вопрос очерёдности, то есть времени, поэтому здесь арест, пусть и с дальнейшими большими сроками, которые, кстати, вот-вот заканчиваются, и которые, слава Богу, не разрушили их семьи, спас обоих.

Через три дня после пропажи и Андрея, которая не на шутку обеспокоила последнего оставшегося, Филиппов вдруг проявился звонком на Сашин мобильный телефон с сообщением, что он задержан, и озвучил странное предложение – поговорить о его судьбе с представителем следственной группы.

Что он терял от этого общения? Ничего – скорее приобретал. Речь шла пока только о встрече, якобы без последствий. Федин согласился, причём лишь со второго раза появившись физически – первый раз он только наблюдал с крыши дома.

На тот период заместитель начальника убойного отдела А. И. Трушкин дал слово не арестовывать и его сдержал. Двухчасовой разговор в его машине, которую я видел, выслеживая его на «Петровке», и после, у своего дома, окончился полным рассказом о содеянном и ещё кое о чём. Рассказ подогревался ненавистью, появившейся из-за убийства друга, хотя, скорее, по его словам, это была последняя капля. Расставаясь, тезки договорились встретиться уже в прокуратуре, естественно, с вещами, причём несколько раз оперативник, по просьбам собиравшегося прийти с повинной, переносил числа встречи, чтобы дать Федину устроить свои дела перед заключением. Кстати, ещё одним условием явки с повинной было обещание отпустить Андрея Филипова под подписку о невыезде – так и произошло.

Хороший парень, честный человек, достойный муж, которого дождалась замечательная жена. Тяжёлая дорога в судьбе, и пятно на жизни – он один из многих тысяч, большинству из которых повезло гораздо меньше.

Эта маленькая история рисует портреты двух людей, кажется, не вписывающихся своим поведением в современные рамки, но лично меня она заставляет относиться к ним с большим уважением.

Я читал показания всех участников ОПГ, не считавших возможным молчать. Как-то негласно появилась, совершенно независимо друг от друга, какая-то круговая порука, выражавшаяся во взаимозащите. Она заключалась как будто бы в разрешении друг другу говорить о себе, с одним условием – говорить лишь правду. Не было ни обид, ни осуждения. И не было в этом ни трусости, ни подлости – скорее, мужество в подведении себя к ответственности, с готовностью держать любой ответ. А держать удар смогли почти все – жизнь научила. Хотя имелись, конечно, и исключения.

Ещё кое-что объединяло почти всех – это ненависть к одному человеку, Олегу Пылёву. Причин было более чем достаточно, хотя, наверно, не нам осуждать его поступки, к тому же объяснить их никому из нас не представляется возможным. И потом – всё смягчает его срок, заставляющий губы смыкаться, а сердце сочувствовать.

Арестован он был вместе с Сергеем Махалиным в Одессе (оба не под своими именами) на празднике города, где Олег представлял мэру города своих жеребцов для скачек. Причём, если Олег не сопротивлялся, то Махалин, его «правая рука», чётко понимавший перспективы своей жизни, предпринял дерзкий побег, протаранив на своём автомобиле несколько других, создав много опасных ситуаций и, в результате, всё же врезавшись в дерево.

«Спецы», устроившие погоню за ним, расстреляли его, выбравшегося из машины, и успокоились, лишь посчитав Сергея мертвым, но пуля прошла через обе мощные грудные мышцы сбоку, в сущности, только коснувшись рёбер, последствия чего и образовали огромную лужу крови.

Олег уговорил его молчать и не давать показаний, что тот и сделал, хотя мог ими спасти себя, но на последнем слове, первого процесса, Пылёв попросил права говорить последним, и вместо того, чтобы поддержать самим же инициированную линию защиты, говоря после своего подчинённого, вдруг начал наигранно признаваться, сваливая свою вину на товарища и раскаиваться. Могу лишь представить чувства, испытываемые Сергеем, его еле удержали от разборок на месте, при которых бывший босс легко бы превратился в кучу мяса.

Крах всего, во что Махалин верил и на что надеялся, окончившийся, разумеется, хоть и поздно, дачей исчерпывающих показаний и, увы, «пожизненным заключением», которое стало местью кое-кого за убийства Зайчикова (где были осуждены на пожизненный срок также и Пылёв Олег и Олег Михайлов – организаторы и исполнитель убийства измайловского «авторитета», причём никому из них обвинитель максимального срока не запрашивал).

Жёсткий мир и убийственные правила существования в нём, о которых обычный обыватель не знает и даже представить себе не может, что подобное существует. Другое дело, что не все имеют на это право, но они и ответят на Страшном суде, стоя на целый шаг впереди нас, обычных смертных.

Почти во всех показаниях прослеживалось одно и то же начало, повествовавшее о том, что молодые люди плохо понимали, куда «устраивались работать». Всеми без исключения мелкие нарушения закона в начале не были восприняты как совершение преступлений: сбор «дани» на рынках, поездки на «стрелки», общие сборы, спортивные мероприятия – многое не было серьёзным и виделось даже романтичным. Казалось, что каждый из них близок к тем, кто творит жизнь, но не лишает её. И лишь тогда приходило понимание настоящего положения, когда на очередном праздновании какой-нибудь даты, или дня рождения, или просто на пикнике после выпитого спиртного, разгорячившего молодые организмы, один из них не оказывался на дыбе, чтобы быть забитым, скажем, господином «Булочником» (Грибковым) до смерти.

Были и другие варианты, зависящие от воображения Олега Пылёва, но обычно всегда все присутствующие обязаны были приложить свою руку. В результате, почти каждый из шестидесяти человек оказался соучастником убийств, что, вкупе с 209-й статьёй, даёт все шансы получить в среднем по 15 лет строгого режима.

Так выглядят эти страшные моменты через показания их непосредственных участников А. Филиппова и А. Кондратьева из материалов уголовных дел об убийствах Пирогова, Значковского и С. Кондратьева, тоже участников «профсоюза»:

Фотокопия допроса Грибкова В. В. от 18 мая 2001 года. Обратите, конечно, после того, как успокоитесь, внимание на год. Автор был задержан в 2006…

* * *

Примерно осенью 1997 года у Пылева О. А. возникло недовольство деятельностью «Климовской» бригады, входившей в состав нашей группировки. Пылев был недоволен тем, что эта «бригада» пыталась выйти из под его контроля, и ее члены высказывались против его единоличной власти. В частности, еще в 1996 г. Об этом высказался лидер «Климовских» Игорь «Шульц». Пылев стал искать повод для того, чтобы продемонстрировать перед «Климовскими» свою силу и власть, и поставить их на место. Он узнал, что некоторые из членов группировки употребляю наркотики, в том числе и Пирогов, который был приближен к «Шульцу». В октябре 1997 г. Пылев рассказал мне, что Пирогов участвовал в какой-то автомобильной аварии и сбил 2-х девочек. Позднее я понял, что Пылев просто выбрал Пирогова в качестве жертвы для публичной демонстрации своей силы и власти.

В начале марта (примерно 2–3 числа) 1998 г. на стадионе «Слава» по указанию Пылева состоялась встреча членов группировки, на которой присутствовал Махалин, Шарапов, Федин Александр, Туркин, Тополин, Сергей «Пельмень», Ленский, Бабей, Толстиков, Кондратьев Алексей, Крылов Алексей, и были еще ребята, но кто – именно – я помню плохо. На этой встрече Пылев отчитал за неблагодарность Мишу, который в 1997 г. застрелили свою жену, а Пылев нанял ему своего адвоката и заплатил за прекращение дела 20’000 долларов США. Затем Пылев отчитал Толстикова за то, что тот ему полностью не подчиняется, отметив при этом, что это он (Пылев) «засадил» Толстикова в тюрьму, а потом освободил. После этого Пылев поинтересовался, где Пирогов, а затем объявил всем, что он собирает поминки по Григорию Гусятинскому (Злодыреву) на даче, где в то время жил брат Григория – Виктор. Одновременно с этим Пылев пояснил, что хочет проверить боеготовность членов группировки, и поэтому все должны приехать с оружием. В принципе, уже тогда стало понятно, что поминки Гусятинского – это лишь предлог для сбора на даче, а целью сбора является убийство Пирогова, так как ранее Пылев говорил, что Пирогов наркоман и в случае задержания милицией может рассказать о деятельности группировки. После этой встречи я, Пылев, Махалин, Шарапов, Кондратьев и еще кто-то поехали в баню, а затем в ресторан в Центр международной торговли, где было решено разыграть комбинацию по убийству Пирогова. Мне Пылев поручил взять с собой веревку для использования ее в качестве удавки при совершении убийства Пирогова. Так же Пылев в ресторане обсудил вопрос о том, что на дачу Махалин должен привезти банкира Ческиса (его банк располагался на ул. Красина).

На следующий день после ресторана, т. е. 4 или 5 марта 1998 г. утром мы все – Пылев, Крылов, Кондратьев и «Паша» поехали на дачу Гусятинского во Владимирскую область. По приезду я и Кондратьев переоделись в другую одежду, а также изготовили 2 удавки в виде веревок с деревянными палочками на концах. Я и Кондратьев Алексей по указанию Пылева встречали всех приезжающих на дачу членов группировки, обыскивали их и их автомашины с целью подслушивающих устройств и оружия, оружие забирали. Объяснялось это тем, что Пылеву нужно было показать перед другими, кто руководитель. Оружие оставалось только у Пылева, Кондратьева Алексея, и у людей из «бригады» Шарапова. Через некоторое время, до 12 часов, на дачу приехали Толстиков и Пирогов. Пылев долгое время о чем-то беседовал с Толстиковым и «Пирогом» наедине на кухне. Как впоследствии мне стало известно от самого Пылева, при этой бесед он расспрашивал их об употреблении наркотиков и поил спиртным. Одновременно с этим по указанию Пылева Крылов и кто-то из «бригады» Шарапова уехали копать яму для захоронения трупа Пирогова, с собой они взяли лопаты, радиостанции для связи. Все остальные члены группировки ждали Пылева в гараже, расположенном в доме. Когда после беседы Пылев, Толстиков и Пирогов пришли в гараж, то Пылев поставил Пирогова у стены напротив всех собравшихся, и предложил ему рассказать всю правду об употреблении наркотиков. Пирогов стал все отрицать, после чего Пылев 1 раз ударил его кулаком в лицо, а потом ударил коленом в область груди. Пирогов продолжал все отрицать. Затем Пылев сказал Толстикову, чтобы тот, как друг, поговорил с Пироговым. Толстиков 1 раз ударил Пирогова левой рукой в челюсть. Пирогов продолжал говорить, что наркотики он не употребляет. Потом Пылев приказал мне: «Вован, ломай его…», я понял, что Пирогова надо избить, после этого я 2 раза ударил Пирогова по лицу, в этот момент вмешался Кондратьев, который так же 2 раза ударил Пирогова. Пылев остановил Кондратьева, сказав: «Этим будет заниматься он», при этом указал рукой на меня. Затем я стал наносить Пирогову множественные удары руками и ногами в голову, туловище, левое бедро, Пирогов никакого сопротивления не оказывал. В процессе избиения Пирогов стал приседать, после чего я еще нанес ему несколько ударов, и Пирогов начал падать на землю, встав на четвереньки. Затем Пылев оттащил меня от Пирогова, а Кондратьев накинул ему на шею петлю и стал душить. Пылев приказал Толстикову взяться за другой конец удавки, после чего Кондратьев и Толстиков стали затягивать веревку и душить Пирогова. При этом по поведению Толстикова было видно, что он не хочет убивать своего друга, но вынужден подчиняться приказам Пылева из-за страха за свою жизнь. В процессе удушения у «Пирога» начались судороги, и Пылев приказал мне «растянуть» Пирогова на полу гаража, что я сделал. Когда Пирогова уже задушили, кто-то приготовил целлофан. Пылев приказал положить тело «Пирога» на полиэтилен, снять с него одежду. Я вместе с кем-то положил Пирогова на целлофан, потом Пылев увел меня в комнату. Кто снимал одежду и увозил труп – я не знаю. Кровь Пирогова на полу в гараже вытирали Тополин и насколько помню, Толстиков. После убийства все прошли в комнату на поминки. На этих поминках Пылев сказал, что из состава группировки просто так никто не выйдет, имея ввиду совершенное убийство Пирогова, демонстрирующее его значимость и силу.

* * *

В то время Пылев Олег большую часть времени проживал заграницей, а в Россию приезжал время от времени, по мере необходимости. В отсутствие Пылева его обязанности по руководству группировкой в России исполнял Махалин. Во время приездов Пылева я вместе с Грибковым сопровождали его в качестве охранников на разные встречи. В один из таких приездов, примерно в марте 1998 года Пылев сказал мне и Грибкову, что он запланировал убийство Пирогова в связи с тем, что пирогов якобы употребляет наркотики. Пылев сказал, что «надо поработать и придушить наркомана». Подготовку к убийству Пирогова Пылев поручил мне и Грибкову. Пылев сказал, что он соберет участников нашей группировки на даче Гусятинского во Владимирской области, что убийство Пирогова надо совершить показательно, что сначала его надо избить, а потом задушить с целью устрашения остальных участников группировки. Мне и Грибкову Пылев приказал взять с собой сменную одежду и подобрать веревку, так как способом совершения убийства Пирогова Пылев избрал удушение. Примерно через день после этого разговора большая часть группировки по приказу Пылева собралась на даче Гусятинского. Чтобы никто из участников группировки не подозревал, для чего все собираются, Пылев использовал предлог – поминки Гусятинского. На дачу мы (Пылев, Грибков и я) приехали заранее, еще утром. Нас привез участник группировки, насколько я помню, Алексей Крылов на автомашине ВАЗ-2107 белого цвета. До начал сбора Грибков и я переоделись в одежду типа «спецовки». По приказу Пылева я и Грибков встречали прибывавших участников группировки во дворе возле дома, обыскивали и забирали оружие. На даче собрали все «бригады» – Шарапова, Махалина, Пономарева, «Климовские» ребята. Собралось много народа, всех я уже не помню. Были Пылев, Шарапов, Махалин, Пономарев, Туркин, Симонов, Амелин из «Климовских» были «Клим», Толстиков, Бабей, Ленский, «Черепашка». Пирогов приехал на дачу на машине вместе со своим другом Толстиковым Олегом. Сначала все собрались на кухне, выпили спиртного. Потом Пылев сказал всем выйти в гараж и собрал всех участников группировки в гараже. Сначала Пылев спросил у Пирогова, употребляет ли он наркотики, сказал примерно следующее: «Когда ты закончишь употреблять наркотики?» Пирогов стал отрицать употребление, а его друг Толстиков это подтвердил. После этого Пылев ударил Пирогова кулаком в лицо. Затем Пирогова ударил я, но Пылев меня отстранил, и дал команду Грибкову: «Ломай его». Грибков долго и сильно бил Пирогова, так что последний еле подавал признаки жизни, никакого сопротивления не оказывал, был весь в крови. В какой-то момент Пылев остановил Грибкова, а я, согласно ранее полученных от Пылева указаний, накинул заранее приготовленную для этих целей веревку с деревянными ручками на концах на шею Пирогова, лежавшего на полу гаража на животе, и стал его душить, затягивая вокруг его шеи удавку. В какой-то момент Сергей Симонов сказал Толстикову: «Что стоишь? Иди помогай…», после чего Толстиков взял у меня один конец веревки и уже вдвоем мы задушили Пирогова. Потом, насколько, я помню, я и Грибков сняли с Пирогова одежду, а труп завернули в целлофан. Одновременно с этим другие участники группировки, среди которых были, насколько мне известно, Филлипов Андрей, Федин Александр и Крылов Алексей, в лесу недалеко от деревни, где находится дача Гусятинского, выкопали яму для захоронения трупа. После убийства Пирогова кто-то из «бригадиров» вызвал их по рации, чтобы они приехали на дачу. Они приехали к даче на автомашине «Нива» светлого цвета. Машину загнали в гараж. Кто-то из участников группировки погрузил труп Пирогова в багажник «Нивы» и увезли. Место захоронения трупа Пирогова мне неизвестно, но это где-то в лесе недалеко от дачи Гусятинского. После убийства Пылев пригласил всех за стол, где все помянули Гусятинского. Несколько позже на дачу привезли какого-то коммерсанта, с которым очень жестко поговорили по вопросам, связанным с деньгами.

После этого коммерсанту стало плохо с сердцем, и ему чуть ли не пришлось оказывать медицинскую помощь. Потом я вместе с Пылевым и Грибковым уехали.

Примерно в феврале 2000 года, на той же даче я участвовал в убийстве участника группировки Значковского. Пылев запланировал это убийство якобы из-за того, что Значковский употреблял наркотики. Пылев сказал мне, что надо провести работу со Значковским. Из сказанного мне Пылевым следовало, что я не должен проявлять особую активность и непосредственно исполнять это убийство, что это будут делать другие люди, но мне необходимо присутствовать при этом в качестве представителя Пылева, и делать то, что скажет Махалин, который в отсутствие Пылева был как бы его заместителем. Махалин встретил меня на Ленинградском вокзале и отвез на дачу Гусятинского. В убийстве Значковского участвовали я, Махалин, Пономарев, Сергей «Пельмень» Симонов, Дима «Ушастый» (из постановления мне стало известно что его фамилия Туркин), и участник группировки из «бригады» Махалина по имени «Олег». Возможно, еще кто-то был, но сейчас я уже не помню. Еще несколько участников группировки, среди которых был Крылов Алексей, где-то в лесу, недалеко от деревни, заранее выкопали яму для захоронения трупа. Собравшись на даче, до приезда Значковского, я вместе с Махалиным, Пономаревым и Симоновым оговорили, каким способом будет совершено убийство, подготовили веревки, для того чтобы связать и задушить потерпевшего. Кто и что из нас должен делать – распределял Махалин. Непосредственным исполнителем убийства должен был быть Симонов. Вечером Туркин привез ничего не подозревавшего Значковского на дачу. В коридоре Махалин схватил его за ноги и повалил на пол, после чего я, Симонов и «Олег» накинулись на Значковского, связали ему руки и ноги. Затем Значковского отнесли в гараж, положили на пол. К нему подошел Махалин и обвинил его в употреблении наркотиков. Значковский начал отказываться, на что Махалин сказал ему, что он может говорить что угодно, а Пылеву врать нельзя. После короткого разговора с ним Махалин махнул рукой Симонову, который накинул Значковскому на шею веревку и стал его душить. Уточняю, что это была не просто веревка, а специально сделанная для этих целей удавка в виде веревки с деревянными ручками. Так как у Симонорва не получалось задушить Значковского, я стал ему помогать, взял один конец веревки и мы вдвоем с Симоновым стали душить Значковского. Потом Симонова сменил Туркин, с которым мы в конце концов задушили Значковского. Когда мы стали душить Значковского, Махалин и Пономарев вышли на улицу и стояли возле ворот гаража. Махалин периодически заглядывал в гараж, наблюдая за происходившим. Когда все было кончено, в гараж заехала зеленая «Нива», за рулем которой был Крылов. Я и еще кто-то положили труп в багажник автомашины. Предварительно, я, Симонов и Туркин сняли с трупа одежду. После этого Крылов увез труп куда-то для захоронения. Позднее в этот же день там же, на даче, Махалин и Пономарев избили Симонова тоже якобы за употребление наркотиков.

* * *

Так летом-осенью 1995 года (это вполне могло происходить в конце августа, как указано в постановлении о привлечении меня в качестве обвиняемого) на одной встреч, где именно она состоялась я не помню, кто-то из «старших» членов группировки приказал мне и Банину ехать на дачу в район г. Одинцово. Поскольку задавать вопросы в организации было не принято мы молча сели в машину и нас отвезли в указанное место. Кто именно нас привез на дачу, я не помню, но к нашему приезду, а дело было к вечеру, там уже находился «Мясной», Симонов, Казюконис, а также Кондратьев Сергей и его друг, имени которого не помню. При предыдущих допросах я говорил, что кроме того на даче мог быть Юра «Усатый», однако я в этом ошибался, поскольку он был убит ранее. Однако всех присутствующих на даче я назвать не могу, так как не помню. К тому же многих у тому времени я еще не знал даже в лицо, поэтому они могли не отложиться у меня в памяти. В ночь на даче остались я, Банин, Казюконис, Кондратьев Сергей и его друг. Перед отъездом «Мясной» предупредил нас с Казюконисым и Баниным, чтобы мы контролировали ситуацию, охраняя Кондратьева, не давая ему сбежать. Зачем его надо было охранять и почему он мог сбежать, нам было не понятно, тем более со стороны казалось, что они с другом находятся на даче добровольно. Во всяком случае никто из нас какого-либо принуждения по отношению к ним не применял. Вероятно на дачу их привезли обманным путем. На следующий вечер вернулся «Мясной» в сопровождении других участников банды, кто именно приехал с ним, я не помню. Он приказал мне и Казюконису взять имевшуюся на даче штыковую лопату и ехать в лес копать яму. Для Кондратьева он пояснил, что яма необходима для захоронения трупа Симонова, которого должны были привезти. Но мы понимали, что это было сказано для успокоения потерпевшего, чтобы он не наделал глупостей. Судя по последним событиям, нам было ясно, что жертвой должен был стать не Симонов, а сам Кондратьев Сергей. Также по указанию «Мясного» Банин на чьей-то машине повез друга Кондратьева в Москву, перед отъездом «Мясной» сказал ему, что Кондратьев уезжает, поскольку его ищет милиция, а как только он устроится на новом месте, то сам ему перезвонит. В лесу недалеко от дачи, повинуясь приказу «Мясного», мы с Казюконисом выкопали яму, глубиной не более 1 метра, так как земля была очень твердая. После этого мы остались ждать «Мясного», связываясь с ним по переданной им нам рации. К этому времени уже стемнело. Примерно через час-полтора по рации «Мясной» сообщил нам, что «они едут» и их необходимо встречать. Также по рации мы объяснили им, где мы находимся, а я вышел на грунтовую дорогу, рядом с которой была выкопана яма. Вскоре к этому месту на машине приехали «Мясной», Симонов, «Шарпей» и Кондратьев, а с ними еще и другие члены группировки, всех не запомнил. Они остановились метрах в 70 от ямы. По-моему до этого не место приехали еще несколько машин с членами нашей «бригады», но точно сказать не могу, не помню. Руководил всеми «Мясной». Он приказал мне вернуться к яме, поэтому я не видел, что происходило около машины. Но к тому времени я, конечно же, понимал, что Кондратьева собираются убивать, за что, мне неизвестно. Через несколько минут к яме притащили труп Кондратьева, по-моему уже без одежды. Тащили труп Симонов и еще кто-то из членов банды. Подошли и другие участвовавшие в убийстве. Когда я помещал труп в яму, то обратил внимание, что у него отсутствуют кисти рук. Надо сказать, что перед этим «Мясной» и Казюконис нанесли несколько ударов штыком лопаты по трупу, в частности кто-то из них – по голове (вполне возможно, что это сделал «Мясной» – Тутылев, как это указано в постановлении). Затем все участники убийства разъехались. Как видно из допроса, многие подробности произошедшего я запамятовал, не помню некоторые подробности. Это объясняется моим эмоциональным состоянием в те дни. Я просто находился в шоке, учитывая, в каких событиях мне пришлось принимать участие. Ведь до этого я никогда не видел, как убивают людей, тем более, никогда не захоранивал их. Кроме того, как я указывал в предыдущих допросах, описываемые мной события по преимуществу имели место быть в вечернее время и ночью. Примерно через два дня Шарапов приказал мне и Банину съездить на место захоронения трупа и посмотреть, что там происходит, а также присыпать землю над трупом перцем, вероятно, чтобы не учуяли собаки. Поехал один Банин, хотя мы Шарапову об этом не сказали. Банин выполнил приказ и посыпал землю перцем, о чем позже он сам рассказал мне.

* * *

Кондратьев и «Миша» ехали с нами добровольно, будучи введенными в заблуждение относительно истинной цели поездки. Поскольку во всеуслышание Михаил произнес: «Езжайте на дачу, на встречу», я понял, что он сказал им, что на даче они должны были присутствовать на встрече с какими-то людьми. Я отвез Кондратьева и «Мишу» на дачу, где с ними остался Казюконис, а сам вернулся в Москву. На следующий день, следуя указаниям Махалиным, я приехав в бар, расположенный в подвале офиса на ул. Мосфильмовской. Сам офис находился в здании какого-то института на 1 этаже, окна – во двор. Там меня уже ждал Махалин. Он сказал мне: «Сегодня «Кондрата» надо убирать. Тебе делать ничего не надо, все сделает «Пельмень». Надо лишь посидеть в машине». После этого, вечером того же дня, еще засветло, я на свое автомашине ВАЗ-2108 (была куплена на чужое имя, цвет «доллар» в гос. гомере присутствуют цифры «408» либо «804» и зарегистрирована в 20 отделе ГАИ Бабушкинского района), а Махалин на своей (насколько я помню в то время он ездил на «Мерседесе» цвета зеленый металлик, других данных автомашины я не помню) приехали на ул. Селезневскую, где снимал квартиру Пылев О. А. (возможно аренда квартиры и не была на него оформлена, но «базировался» там именно он. Мне это известно, так как ранее я бывал у него в этой квартире раза два). Точный адрес этой квартиры я не знаю, но полагаю, что смогу показать ее визуально. Квартира 3-х комнатная, расположенная на 3 этаже слева по ходу лестничного марша в 3–4 этажном кирпичном доме. В квартиру поднялся Махалин, а я остался в машине. Немногим позже из квартиры вышли Шарапов, «Пельмень», Тутылев «Мясной» и еще один человек, данных которого я не знаю. На моей машине я, «Мясной» и «Пельмень» приехали на дачу. «Пельмень» находился в подавленном состоянии, он должен был совершить убийство. Хотя Пылева в этот день я и не видел, но уверен, что в квартире подготавливал «Пельменя» к совершению убийства именно он: во-первых, эта квартира принадлежала Пылеву, а во-вторых, такие решения в основном принимал только он, да и со слов Махалина мне было известно, что решение о дальнейшей судьбе «Кондрата» и «Пельменя» должен принимать Пылев О. А. На дачу также приехал и Шарапов со своими людьми. Шарапов долго беседовал с Кондратьевым, о чем именно, я не знаю. За это время, следуя указаниям Махалина, я приехал на Аминьевское шоссе в г. Москве, где в то время в квартире своей жены Евгении проживал Махалин С. А., где последний передал мне пистолет ТТ с глушителем, пояснив, что «ствол» я должен передать Тутылеву, что я и сделал, вернувшись на дачу, Тутылев привел пистолет в боевое положение и засунул его за пояс. Ко мне в машину сел «Пельмень», Тутылев спросил у него, подготовил ли он веревку. Получив отрицательный ответ, «Мясной» передал ему отрез веревки, по-моему, обычной, бельевой. Затем из дачного дома Тутылев и Казюконис вывели Кондратьева. Последний находился в подавленном состоянии. Не знаю о чем с ним говорил Шарапов, но «Кондрат» просто дрожал от страха и речи не было, чтобы он мог оказать сопротивление. В машине расселись следующим образом: я – за рулем, на пассажирских сидениях – «Шарпей», Тутылев, Кондратьев, Симонов, Слава Пономарев «Моряк» и (они сидели чуть ли не на коленях друг у друга, «Кондрат» был просто зажат со всех сторон). Причем на переднем пассажирском находился либо «Шарпей», либо Пономарев. Пока разговаривали с Кондратьевым на даче, несколько «шараповских» (двое или трое), среди них Казюконис, в лесу неподалеку выкопали яму. Я не помню, кто показывал дорогу, мы проехали по проселочной дороге около 6 км, то есть сначала по дачному поселку по основной асфальтированной дороге, затем, проехав овражек, ехали по проселочной через поле, далее дорога пошла через лес, как мне показалось, по просеке. Остановились слева по ходу движения около стоявшей там «иномарки», на которой ранее туда приехали «шараповские». Это место я показал в ходе следственного эксперимента, в процесе которого был обнаружен труп Кондратьева. Самих членов бригады Шарапова около машины не было, они находились около ямы в лесу. Кроме меня все вышли из машины и встали перед капотом. В автомобиле в это время были включены лишь габаритные огни: другого освещения в этом месте не было. За происходящим сначала я наблюдал через лобовое стекло машины: сначала Тутылев продемонстрировал Кондратьеву пистолет и пригрозил: «Рыпнешься, убью», затем Симонов неожиданно прыгнул на Кондратьева коленом вперед, сбил его на землю лицом вниз и, сразу же накинув ему на шею веревку, стал душить. Я вышел из машины, когда у Кондратьева уже начались спазмы. Когда тот перестал подавать признаки жизни, Тутылев удостоверился в наступлении смерти, приложив руку к заднему проходу потерпевшего, пояснив, что при удушении мышцы человека расслабляются и как следствие происходит уже посмертное испражнение. После этого Симонов и Яковлев потащили труп в лес за концы веревки, затянутой на шее в виде петли. Яма находилась на расстоянии около 20 метров от кромки леса. Все остальные шли следом. Сама яма оказалась неглубокой. Как позже пояснили «шараповские», тяжелый грунт с трудом поддавался лопате. Я обратил внимание, что при выкапывании ямы аккуратно был снят дерн, чтобы после захоронения замаскировать это место. Самого захоронения я не видел, так как почти сразу вернулся к машине. Потом со слов соучастников (Казюкониса и Тутылева) я узнал, что с трупа сняли одежду: после этого Тутылев, по-моему лопатой, отсек у трупа кисти рук, а лицо изуродовал, чтобы затруднить опознание в случае обнаружения трупа. Я не знаю, были ли на трупе часы. Насколько мне известно со слов Тутылева, он снял с трупа какие-то золотые украшения, которые позже в Москве выбросил в один из водоемов. Документы, находившиеся у Кондратьева и изъятые Тутылевым (какие именно не знаю), последний также выбросил, где именно, не знаю. Отсеченные кисти рук Тутылев во что-то завернул, может в целлофановый пакет. На обратном пути в поле (недалеко от леса), выйдя из машины, Тутылев выбросил этот сверток около свалки промышленных отходов, еще произнес при этом: «Лисички съедят». После этого сразу поехали в Москву, не заезжая на дачу. Хочу уточнить, что после убийства Кондратьева мы с Казюконисом по указанию Махалина еще 3 раза ездили на место захоронения (осенью и зимой 1995 года, в январе 1996 года). Проверяя место, мы посыпали его солью и перцем, чтобы собаки не могли обнаружить труп. Осенью я обратил внимание на бугорок, возвышающийся на этом месте. Казюконис пояснил, что это колено трупа, хотя я в этом не был уверен.

Перед церковью, после отпевания С. Ананьевского. Фотография скрытно сделанная автором. 1997. Слева направо: «Шарпей», Царьков Игорь, мужчина на заднем плане Пирогов – «Пирог», Слава «Моряк», на переднем плане и крайний справа – рядовые члены бригады.

Как правило в этих драмах обязательно были задействованы и друзья, и близкие товарищи, и разумеется все из участников хорошо знали друг друга. Думаю, прочитанное не нуждается в комментариях, но лишь в минуте молчания и осмысления обстановки в которой жили эти люди, в том числе и пишущий эти строки…

Слева Валера «Чебурашка», справа «Шульц», убитый в Греции, оба «климовские».

…Перелопачивая чужие показания, пока не касающиеся меня, вспоминаю встречу с Григорием Гусятинским у офиса Александра Фишера на Мосфильмовской, куда я приехал по привычке несколько раньше. Подождав и осмотревшись, подошёл к праздношатающимся, тогда еще «Шараповским» «хулиганам» – это были как раз Саша Федин и Андрей Филипов. Разговор зашёл о возможном аресте. Было любопытно услышать их мнение. Никакой боязни за свои не только судьбы, но и жизни, в основном – лишь бравада. Их даже не насторожил мой вопрос о сумме, получая которую за сутки, они согласились бы сидеть в тюрьме: 50–100–200–300 долларов? Кажется, остановились на пятистах в день, что в месяц составляло 15 тысяч долларов, то есть почти в десять раз больше их получаемого денежного содержания. Того, что они получали сейчас, еле хватало на обслуживание машин, питания семьи и оплаты снимаемой квартиры, так как своей почти ни у кого не было. Их родители были ещё не стариками, а потому жить с ними оказывалось не всегда удобно.

При попадании в тюрьму сумма оплаты не увеличивалась и, по желанию арестованного, либо копилась, либо передавалась семье, но, в любом случае, для данных ребят в день выходила сумма около 50 долларов. Желаемое от действительного отличалось сильно, причём не только в деньгах. Мало того, при освобождении для человека ничего особо не менялось, тем более, не считалось заслугой, и некоторое время всё вообще оставалось в подвешенном состоянии.

Фотография, сделанная автором скрытно после отпевания в церкви погибшего С. Ананьевского. 1997 год. На переднем плане Тутылев Юра – «Мясной, на заднем – Значковский. «Жертвы» и «палачи» среди своих…

Основные приближённые к Пылёвым, скажем, Махалин и Шарапов, в хорошие времена получали по десять тысяч долларов, менее значительные фигуры, но более близкие к быту боссов, так сказать, охрана – по 5 тысяч, о себе я уже писал (но эти цифры от 50 000 до 100 000 долларов в месяц были обусловлены и сделанным для братьев и тем сумасшедшим риском, который когда-то да должен был оборвать мою жизнь). Такое положение продолжалось несколько лет, вплоть до 1998 года, с которого получаемые суммы начали стремиться к более низким показателям. Разумеется, разговоров о равенстве не было…

…Читаемые мной строки в томах на ознакомлении, написанные членами ОПГ, дышали страхом и сожалением. По мнению Олега, где-то и с преувеличением. Как он заявил на втором суде, после длинного повествования обвинителя об убийстве своих подчинённых: «Но они же тоже были не детьми из песочницы!» – давая понять, что за время пребывания в бригаде те стали отъявленными головорезами – пусть так, но чьими усилиями?!

Страницы дела пестрели беспричинностью и, порой (пардон), глупой несвоевременностью увечий и смертей. Всё это перемежалось с описаниями огромного количества изъятого оружия, иногда эксклюзивного и вряд ли применимого, как, например, НРС – «нож разведчика стреляющий».

МОСГОРСУД, 2007 год. Процесс на котором обвиняемыми проходили десять членов «профсоюза». Пожизненный срок был вынесен троим: Олегу Пылеву, Сергею Махалину, Олегу Михайлову. Избежал реального срока только Виктор Гусятинский, брат Григория. На фото слева направо: Андрей Филипов, Владимир Грибков, на заднем плане – Александр Федин, спереди Олег Михайлов, позади него Дмитрий Туркин. Из предыдущих трех фотографий, к этому времени, не было в живых: Тутылева Юрия – «Мясного»; Федулова – «Шарпея», Значковского, Пирогова, Царькова Игоря.

Практически не было заметно борьбы за выживание, кроме показаний Олега, спихивающего всевозможные вины на своих подчинённых. Скажем, звучали уверения, будто молодые люди, приходя к нему в гости, так сказать, чаю попить, после общения, узнавая о проблемах в его «бизнесе» (интересно узнать, в каком?), решались помочь, причём самочинно, не вводя его в курс дела. Любопытно, что помощь обычно выражалась в устранении людей, мешающих или угрожающих ему. По его словам, денег они за это не получали, напротив, он корил их и убеждал более такого не делать, а иногда помогал им, авторитетно вмешиваясь в их проблемы, которые сами они решить не могли. И конечно, он не мог ни в коей мере влиять ни на принятые ими решения, ни, тем более, на содеянное ими. Причём со временем, Олег, находясь в заключении, начал сам в это верить.

Надо отдать должное этим, якобы, приходящим «чаю попить» людям – их реакция дальше улыбки не заходила, а злоба из-за смерти друзей и внушённого и переживаемого ужаса когда-то, постепенно затухала, перейдя в жалость.

Отношение ко мне, как к выдвигаемому «пугалу», самоустранилось вместе с ушедшей опасностью. До сих пор редкие встречи на судах или следовании к ним несли не просто положительные обоюдные эмоции, но даже радушные, вместе с предложениями помощи после их освобождения – некоторые уже дома, а многие готовятся к возвращению.

Пирогов в центре

Ещё одна особенность нашего коллектива, которой я раньше не придавал значения: ни один человек из нас, за исключением двоих-троих, не был ранее судим! ОПГ будущих «первоходов».

Из «лианозовских», которые при покойном Григории входили в состав «бригады», почти все были ранее судимы, отличаясь кардинально, соответственно, и смотрели на нас, по их мнению, жизни не знающих, свысока. На этой почве возникали периодические конфликты, и именно из-за отношений, рождаемых этой разницей. Из-за неё-то, при разделе власти и восхождении к «рулю» Пылёвых после смерти Гусятинского, у сторонников «братьев» и была некоторая злость, поддержанная ещё и тем, что их возмущала в бывших «сидельцах» безобразная тяга к первенству и деньгам. Все знали, что делёжка была честная и равная, и «лианозовской» верхушке перепало более, чем они ожидали. Это, возможно, и сподвигло их «завидущие» взгляды на всё остальное, исходя из того, что раз дали больше предполагаемого, значит, можно забрать всё.

«Дракон» (С. Володин) с товарищем на похоронах Ананьевского. Через неделю он займет его место, а через несколько месяцев ляжет рядом.

На деле же основной причиной стало владение долей в «Русском золоте», которую Пылёвы оставили за собой. Именно из-за подобных своих и Ананьевский, и «Ося», и «Дракон» встали на нашу сторону, что и закончилось трагедией в бане…

…Что же сподвигло молодых людей, никогда не имевших отношения к криминалу, стать соучастниками преступлений, чтение о которых поднимает волосы дыбом? Судя по показаниям и упоминаниям друг о друге, где говорилось о не очень хорошем выполнении своих обязанностей, где-то и разгильдяйстве, поначалу это самое участие, как я уже говорил, серьёзно не воспринималось. Были разухабистость и «понты» в поведении, навязанные ошибочным пониманием своего места в гражданском обществе, которое выстраивалось то ли само собой, то ли под чьим-то жутким планированием. И, возможно, отрезвило лишь принятие курса репрессивной дисциплины, после применения которого и появилось понимание для каждого, где он находится, спустив с небес на грешную землю.

Просматривалась и другая сторона. Откуда должна была взяться преданность, за исключением совсем приближённых, когда денежное содержание, по мнению уже задержанных, не соответствовало содеянному, а после вообще исчезло, как и всякая помощь и поддержка после начавшихся арестов, что уж совсем непонятно. Боссы не помогли даже кровному брату по одному из родителей – Елизарову Сергею. Наоборот, как только он был арестован, вся мебель из его квартиры была вынесена по указанию одного из братьев. Состояние дел подходило к объявлению меня и ещё нескольких, проходящих со мной по делу, «обвиняемыми», и соответственно, – к ознакомлению с материалами дела.

Новые, для меня так и оставшиеся необъяснимыми, вводные со стороны следственного комитета, заключались в разделении судопроизводства на два, хотя следствие уже было закончено, и суд должен был быть один! Возможно, для улучшения отчётности – ведь так получалось два суда по делам организованной преступности, правда, такое наблюдалось и ранее.

Что оставалось делать, пришлось принять это как данность, к тому же представители следствия объяснили, что второй раз статьи 209 и 210 не будут предъявлены. Это, собственно, не удивительно – ведь дважды за одну и ту же провинность, по Конституции РФ, судить нельзя. Правда, позже всё случилось с точностью до наоборот, мало того что статьи эти были предъявлены ещё раз, так и срок, полученный по ним при сложении наказаний, получился гораздо больше возможного, определённого законом, хотя я был совсем не исключением, а, скорее всего, правилом, как и все остальные из нас, у кого было такое же разделение на два суда. Впрочем, у Олега Пылёва эта цифра несравнимо больше – 90 лет, при возможных, кажется, 27. Кстати, срок у него, не в пример другим, получился небывалым – «пожизненное заключение» + 18 лет, не описанный ни УК, ни одним Пленумом Верховного суда.

Говорить о себе нечего, как бы мой срок ни складывался, любым из них я доволен и благодарен, ибо он конечен!

За изучение этой кипы бумаг я засел со всей серьёзностью, совершенно на время работы забывая о том, где я, кто я, и что мне грозит. Воображение позволяло воспроизводить прочитанное в другом формате, а ручка отмечала в тетради все слабые, неправдоподобные, а то и лживые факты. Многочисленные ошибки, оговоры и несовпадения, как мне казалось, дадут возможность быть услышанным. Многое из замеченного могло позволить «опрокинуть» многих свидетелей и в особенности тех из них, которые дали показания на других, забыв о своей вине, – «перевербовав» их в свидетелей защиты прямо в зале суда.

Марат Полянский после экстрадиции вместе с «шефом» Буториным Сергеем – «Осей». МОСГОРСУД 2011 год. Конечный срок – 23 года…

Толстые «Еженедельники» заполнялись точными выдержками со ссылками на том, страницу и даже точку с упоминанием сути, дня допросов, следственного эксперимента или свидетельских показаний с указанием числа, фамилии, имени и отчества. Там же были отмечены экспертизы, отказы в них, нарушения и преувеличения – всё могло стать последней каплей в достижении цели: «снисхождения» в вердикте присяжных. Шансы были мизерные, тем более что после вынесения судьей Откиным трёх «пожизненных приговоров» следствие вместе с оперативными сотрудниками потеряли всякую взаимосвязь с судом, что создало им некоторые проблемы в продолжении раскрытий преступлений и общения с совершившими их.

Ещё недавно существовало негласное соглашение, подобное нынешнему, почти оформленному официально, договору с судом: после получения Пылёвым, Махалиным и Михайловым высшей меры появился пробел в год-полтора, когда суды выносили приговоры, не учитывая поведения подсудимого на досудебном следствии и, если бы не милость присяжных, ехать бы мне на «Огненный остров», попавшему как раз в этот промежуток.

Сейчас Марат Полянский, не прибегая к суду присяжных, воспользовался договорённостью с судом и получил минимум.

Сюрпризов была масса, но все они были объяснимы. Многим я воспользовался бы в случае выбора другой линии защиты. Но чем больше я живу, тем чаще убеждаюсь: мы можем выбирать многое, не зная при этом, что выбираем свою судьбу. Поэтому, сделав ставку на признательные показания, оставалось акцентировать внимание лишь на тех фактах, которые доказывали мою некровожадность и безысходность.

Что касается второго – всё предельно ясно, первое же выражалось в подтверждении того, что при возможности, помноженной на полученные инструкции, я всегда пытался уменьшить количество погибших. Много ли это или мало – не мне решать, но я считал, что вынести это на суд и мнения присяжных – не только моя обязанность, но и единственная возможность.

Материалы дела, показания свидетелей, следственные эксперименты – всё подтверждало мою правоту, порой поражая некоторых участников процесса. Но крайне тяжело поставить себе в заслугу сохранение жизни одному или нескольким людям, если при этом ты убиваешь одного из них, тем более – делая это продуманно и планомерно.

Не очень-то производит впечатление (положительное) и понимание того, что, скажем, при наличии десяти жертв их могло быть тридцать, так как считается, наверное, что в сохранённых двадцати твоей заслуги нет, дело лишь в сложившихся факторах. В гибели же десяти виноват, конечно, ты, за что и нужно отвечать, что в принципе справедливо.

Но всё же что-то получилось.

Возможно, присяжные заседатели разглядели во мне что-то человеческое, а всё остальное, что я пытался донести, удачно дополнило до настоящей картины. Возможно, сыграла привычка быть настоящим среди своих близких, а глядя на этих двенадцать человек, решающих мою судьбу, я и воспринимал их как родственников, стараясь быть с ними таким же откровенным.

Опыт со взглядом из «клетки»

Ознакомление с материалами дела шло порядком, выбранным не мною, а представителем следствия, тома были вперемешку, в этом наверняка был какой-то смысл, к которому еще прибавлялась несвоевременная подготовка следующих томов дела, а зачастую – и желание переработать их наиболее удачно для обвинения. В моей ситуации это было не особенно важно.

Для удобства поиска ссылок пришлось составить таблицу с указанием всего выписанного, что давало возможность моментального поиска необходимого и позволяло быть на шаг-два впереди обвинения, при этом не имея на руках самих томов материалов дела, отсутствие которых было тоже проблемой, как и владение ими. Не зная заранее линию обвинения, пришлось бы либо перевозить все, либо заказывать их в зал суда.

При ознакомлении с делом я анализировал те факты и факторы, на которые скорее всего будет обращать внимание обвинение. Какие именно – становится понятным, стоит лишь начать обвинять самого себя.

Здесь нужно понимать некоторые особенности, вернее – методы, причём не всегда законные и благородные, к которым зачастую прибегает прокурор. И это первейшее, что нужно было изучить.

Излюбленным из таких методов является вырывание фраз из контекста таким образом, чтобы зачитанные строчки изменяли общий смысл текста, не изучив который подробно и внимательно, вы не поймёте этого капкана даже в своих показаниях, не говоря уже о чужих и об экспертизах.

К таким методам также можно отнести ущемление в правах, когда не принимаются ваши ходатайства на суде с просьбой повторных экспертиз; когда дают отказ на привлечение свидетелей защиты, а также отказ в привлечении новых фактов или объявлении их ничтожными; когда происходит просто перевирание ваших показаний, зачитываемых на судебном следствии – ведь, скорее всего, вы либо не станете, либо не сможете их перепроверить, так как (элементарно!) такого же тома дела у вас и у вашего адвоката с собой не будет. Можно, конечно, попросить у прокурора, но он точно также может отказать. Я уже не говорю о всяких инсинуациях типа: «Посмотрите, обвиняемые и в „клетке“ переговариваются, что подтверждает их сплочённость как банды!». Или: «Обратите внимание, даже на суде господин Шерстобитов даёт указания своим „подельникам“, как себя вести (это был момент, когда я по просьбе самой же женщины-обвинителя обрывал нападки Александра Погорелова, заслуженно разразившегося гневной тирадой в ответ на явную ложь в его сторону)».

Часто применяется такой способ как выведение подсудимых, и так находящихся во взведённом состоянии, из равновесия, переходя на личности и семейные подробности, порой оскорбляющие ни в чём не повинных людей, что, как правило, обрывается судьёй только лишь после прозвучавшей фразы. Иногда пользуются какими-то бумажками, написанными оперативными сотрудниками учреждения, где подсудимый находится в заключении, часто – предположениями оперов ещё до задержания, которые не подтверждаются впоследствии следователями, но включены почему-то в материалы дела и преподносятся как факты.

Неприятна также и несвоевременная выдача протоколов судебного заседания, что положено делать по принятому ходатайству осуждённых или их адвокатов буквально после каждого заседания, и ссылки на отсутствие технической возможности просто некорректны при сегодняшнем техническом прогрессе. Другое дело, что подобное ведение защиты, когда можно ссылаться на отмеченное в этих протоколах, иногда может опровергнуть сказанное ранее свидетелями или же самим обвинителем. В случае же отсутствия таковых этот же обвинитель, как правило, ссылается на то, что никогда подобных фраз не звучало. Соответственно, ведение протоколов оставляет желать лучшего. Так, я, получив свои, уже после окончания написания кассационной жалобы, заметил грубые несоответствия, и не просто описки, а изменение целых речей.

Сами же обвинители имеют возможность получать распечатки протоколов прошедших судебных заседаний и очень даже своевременно на них ссылаются в своих речах.

Всё вышеперечисленное лишний раз доказывает правильность выбранной линии защиты.

При ознакомлении с материалами дела, задача присутствовавшего представителя следственного комитета заключалась только в доставлении на место, то есть в СИЗО, томов дела и в подписании протоколов ознакомления. Люди эти менялись, а суть нет. Мы оба читали, адвокат был уже не нужен и приходил реже.

Возникавшие гораздо реже, чем ранее, разговоры почти не касались предстоящего суда и были «выдохом» после окончания крупной и серьёзной работы, а потому, соответственно, допускались расслабления и даже некоторые откровения. Не совсем, конечно, безопасные для чиновников, но время не сталинское, а потому «гуляй – не хочу». Для них это была очередная передышка, для меня – испытание с пополнением опыта судом с участием коллегии присяжных заседателей. Некоторая генеральная репетиция перед неожиданно появившимся в перспективе вторым судом. Ни здоровья, ни крепости нервов и мне, и семье это не прибавило, но создало ту базу, от которой я смог оттолкнуться через год.

Первый «старт»

Подошедший долгожданный момент окончания прочтения шести десятков томов закончился, и наступило неведомое.

В принципе, многие из судимых ранее людей, имеющие несколько приговоров, как и «отсидок», ничего страшного в этом не видели. В моей ситуации, когда за содеянное было несколько судов сразу, один за другим, процессы давались многократно тяжелее, тем более – с участием двенадцати, как я надеялся, ни от кого не зависящих людей.

Первое заседание определило, по желанию обвиняемых, суд с участием коллегии представителей общества, не разбирающихся профессионально в юриспруденции. Через некоторое время их предстояло выбрать. Следующее заседание было посвящено именно этому, и группа людей в 23 человека (что составляло даже меньше минимума из положенного), похоже, впервые попавших в здание суда, с любопытством рассматривала нас, как экзотических зверей в зоопарке.

Выбранным из них не только предстояло присутствовать, слушать, вникать, хорошо получать за это (по 25–30 долларов за день в рублёвом эквиваленте), но и, в конечном итоге, решать наши судьбы. Мы тоже не отрывали от них глаз, периодически переводя взгляды с одного на другого, иногда поглядывая на таблицу с их фамилиями, местом работы и ещё кое-какими постановочными данными, пытаясь сообразить, кто есть кто и на ком остановить свой выбор. Надежды наши на избранников оказались тщетны, впрочем, наверное, так и должно было быть. На первом суде некоторые из них засыпали, и за три месяца судебных следствий (а заседания проходили 5 дней в неделю), никто из них не только не задал ни единого вопроса, но и ни строчки не записал.

Обвинения против нас троих были ужасны, и ещё более страшным являлось то, что почти со всеми из них мы были согласны. Наши объяснения с доказательствами и схемами, приведением в качестве примеров ссылок на тактико-технические характеристики мощности патронов или взрывчатки с разлётом осколков, в попытке объяснить либо мотивации, либо их отсутствие, разбивались о спящий разум и непонимающее сознание. Можно было говорить и рассказывать, ссылаясь на показания тех же самых свидетелей обвинения, говорящих о действительно бывших звонках с предупреждением о взрыве, а также о приезде милиционеров – кинологов с собаками, которые ничего не обнаружили, тем самым доказывая отсутствие злого умысла и стечение обстоятельств, но всё это не производило ровно никаких впечатлений. Остающиеся после своего выступления пострадавшие, кажется, проникались больше и уходили совсем с другими лицами, хотя лично в моей душе это ничего не меняло, и их проявленная милость или прощение только еще более бередили совесть.

Но вот что действительно было значимо, так это люди верующие, даже обещавшие молиться за нас! Может быть, и они тоже подтолкнули меня на шаг ближе к Церкви. В любом случае, от их нескольких слов внутри меня что-то изменилось, и это что-то, надеюсь, позволит мне когда-нибудь стать, хотя, может быть, и ненадолго, хорошим отцом, дедом, просто человеком.

Впрочем, всех этих объяснений и, как нам казалось, явных доказательств не слышали и представители обвинения, хотя здесь явно прослеживался долг службы, и слова разума всё же доходили, если не до чиновника, то до человека точно.

Обвинением приводились фотороботы, сделанные через десять лет после совершения преступлений. Правда, на этих двух людей вряд ли кто-то стал бы обращать внимание, так как один из них был обычным посетителем из десятков подобных, а второго вообще никогда в том кафе не было. Изображения были не просто похожими, а фотографически совпадали с лицами моих ребят, причём не тогдашнего времени, а сегодняшнего, наверное, с учётом всех внешних изменений за прошедшее время.

Это было единственное предъявленное нам преступление, в котором я не принимал участия, полагая, что осечки быть не должно, и подобного тому, что на самом деле случилось, просто не может быть никогда. Но вину свою ощущаю полностью и перед пострадавшей и перед погибшей тогда девушкой. Мои парни, а значит и моя вина, даже не смотря на то, что и мыслей на подобное не было!

Вся просьба, обращённая к присяжным заседателям и судье, заключалась в том, чтобы высокий суд принял во внимание отсутствие мотивации, что после сделал суд кассационной инстанции, правда, чего, в свою очередь, не учёл он же на второй «кассации» после второго суда, как бы не зная о ранее состоявшемся первом приговоре! И, соответственно, не сбросив те три месяца, которые сняли на первом кассационном заседании.

Скорее всего, законодатель счёл это невозможным, но и здесь я не в претензии – память всегда напоминает, какой срок мог быть в действительности.

* * *

Поездка на суд занимает весь день, причем большую часть времени составляет езда в «ЗАКе» и ожидание вызова в зал суда в маленькой камере подвала Мосгорсуда (метр на полтора). Туда же спускают и после окончания заседания, до приезда автомобиля, который возвращает подсудимых снова в тюрьму.

В ожиданиях проходит несколько часов, от пяти до десяти, когда занять себя совершенно нечем, кроме как чтением и писанием чего-нибудь. Прилечь невозможно, ходить тоже, но мне все равно нравилось находиться в этом помещении в гордом одиночестве, где хотя бы никто не курит и не пристает с глупыми расспросами, которые надоели своим постоянным повторением ещё в первые месяцы заключения. К тому же лёгкой жизни никто не обещал, тем более если к ней не стремишься сам. Но, подымаясь уже непосредственно к проведению самого судебного следствия, ловил себя на мысли, что не так много сил остаётся на проведение этого действия.

Свидетели меняли свидетелей, пострадавшие возвращали на землю, а точнее – в болото, напоминая о том, что человек должен жить скорее своей совестью, чем своими поступками. Выжимая из себя попытку извинения, оказывалось, что это совсем не просто, и получается лишь тогда, когда действительно хочешь извиниться. Во время произнесения этих нескольких слов откуда-то из глубины вываливался шершавый комок, прямо на голосовые связки, изменяя голос и тембр. Слова терялись, и вырывалось просто детское, но настоящее: «Простите, пожалуйста», – сил смотреть в глаза этим людям не было, но чувство необходимости заставляло поднимать затуманенный взгляд. Увиденное казалось невыносимым и вызывало желание провалиться в «тартарары», навсегда и безоглядно.

В такие моменты, несмотря на то, что остаёшься в сконцентрированном круге внимания, совершенно не замечаешь этого – все взгляды смотрят на тебя, но чувствуешь их лишь после того, как видишь уходящего человека, у которого ты только что пытался просить прощения, сам же оставаясь наедине со своим стыдом и позором и с оставшимся в памяти, передавшимся тебе несчастьем человека, в котором виноват ты. Тогда да и сейчас эти моменты кажутся мне самым большим наказанием. После них ничего не хотелось предпринимать для своей защиты, но я знал, пройдёт время, и силы появятся – жизнь никто не отменял, как и грядущий срок.

И снова – камера, которая постоянно менялась, смешивая и постояльцев и их эмоциональное состояние с их мыслями и надеждами.

Вечера, впрочем, как и дни, приходили однотипно, приезжающие из судов, за редким исключением, рассказывали о прошедшем с подробностями, дававшими пищу для многочасовых разговоров. Зимой утро начиналось прохладой. Летом, особенно в начале и середине, если позволяло расположение окон, радовали лучики солнца, прокрадывающиеся через узкую щелку, щекоча и согревая полоску тела, которую удавалось подставить. Эта же щёлка была единственным визуальным сообщением с внешним миром, правда, совсем ничего не открывающее взору. Весь объём, открывавшийся взгляду, ограничивался стенками камеры и экраном, зачастую бесившего и надоевшего телевизора. Диву даёшься, какой бред привлекает внимание людей. Огромных сил стоило отвести от него глаза, правда, больше отвлекал и нервировал звук, исходящий от него. Вообще, нахождение здесь я воспринял как школу преодоления невозможного.

Сегодня обсуждаемые тогда темы не то, чтобы удивляют, но просто кажутся странными, с точки зрения меня же, но находящегося на свободе.

В этой тюрьме содержалось много состоятельных людей, и всё, что было сказано о материальных благах, хотя не без бахвальства и выпячивания, но не выдумано или услышано ими, как зачастую бывает в лагерях. Нет, они действительно многое имели. Излюбленные темы их разговоров: машины, часы, места отдыха (понятно, что за границами Российской Федерации), знакомство с высокого полёта «птицами», отношения с известными женщинами, многие из которых, поражали непредсказуемостью, развязностью и развратностью. Разумеется, основная тема – кажущаяся, а скорее – действительная несправедливость правосудия, причём со своеобразным подходом, но, наверное, разумным.

Главной мыслью было, что, безусловно, вина есть, и без преступлений у нас больших денег не наживешь, но сидеть бы хотелось, если уж сидеть, то за своё и, конечно, доказанное, а не придуман-но сфабрикованное! По мне, большой разницы нет, более того, мы всё время со смехом обсуждали продолжение этой темы – за своё дали бы больше!

Мне было проще, я знал совершенно точно, зачем, а главное, почему я здесь. Это сильно упрощало отношение к происходящему.

Однажды на одном из допросов разговор случайно зашёл о преступниках, которым дана возможность попробовать жить заново, дошло до рассуждений не только об этом шансе, но и об отношении к ним общества, как к заново родившимся, а не навсегда потерянным. Сошлись на том, что переубеждать себя вряд ли кто будет, и всегда проще относиться к людям, не задумываясь об их судьбах, зачастую ориентируясь по отношению к ним, исходя из услышанного, увиденного, из сделанных кем-то выводов.

Чужая жизнь, не касающаяся твоей, вряд ли заинтересует, если в ней не будет любопытного, но и эта причина, скорее всего, не поможет.

Диалог увлёк обе стороны, и этот день стал нерабочим, но уступившим требованиям духовным. Через несколько часов, мы поймали себя на мысли о чрезмерной откровенности. Не стану вдаваться в подробности, но один из следователей констатировал: «С такими принципами и подходом к жизни, Алексей Львович, если есть Бог, то Он обязательно даст вам второй шанс». Потом, подумав, добавил: «А последние произнесённые предложения – просто великолепная речь для «последнего слова»».

Но самое удивительное ждало меня в камере. Находясь под впечатлением разговора, я встал у окна, пытаясь что-нибудь рассмотреть сквозь щель и заглянуть вдаль, и перед расплывчатым взором начало появляться нечто необычное, что не сразу было мною проявлено в сознании – перед глазами, словно готовя душу к чему-то необычному. Ясно проявлялась дуга, а точнее – радуга, да не простая, а двойная. Недавно прошёл несильный дождь, это было как будто бы последствием и, как будто бы, очень своевременным для меня знаком, каким я его и воспринял. Всё произошедшее в тот день говорило о закономерности происходящего. Ведь буквально неделю назад я прочитал в Ветхом Завете, что радуга – символ заключённого между Богом и Ноем завета не уничтожать человечество потопом. Для меня же это стало просто подкреплённой надеждой на «вторую жизнь», пусть и начинающуюся с сегодняшнего дня.

Мы не можем понять природу чудес, потому что не знаем законов её в полной мере, и пытаемся понять, исходя из известного и предполагаемого, помноженного на гордыню своей мнимой правоты и безошибочности…, а значит остается просто верить, как это делают дети…

…Выбор присяжных поначалу кажется именно тем событием, которое, в конце концов, будет решать всю твою судьбу. Неверное предположение, попытка чтения по физиогномике характеров, все потуги интуиции, все предполагаемые подсказки лопаются перед списком, воплощённом в живых лицах. Глаза разбегаются даже перед всего двадцатью тремя людьми, из которых чуть меньше половины нужно отсеять.

Наши планы рушились, хоть и казались глубоко продуманными. Предположив, что моя внешность и поведение могут повлиять на женщин, Керим Тутович, предложил оставлять молодых и только, представительниц прекрасного пола, также по другим причинам включая в него мужское вкрапление из бывших офицеров и людей немолодых, помнящих хорошо то время, когда развивались события, но не совсем пожилых. И те и другие представители сильного пола, в любом случае, переживали, если не подобное моему состояние, то все же кризис 90-х… что могло возродить в их умах некоторые аналогии.

В основе предположения верные, но не воплотимые в жизнь. В розданных списках был отмечен только нынешний род занятий, а юные леди – две симпатичные особы, которые могли, в том числе, и скрасить заседание, – по всей видимости, испугавшись его серьёзности, самоустранились, да и вряд ли их мнение могло что-либо изменить, если бы и было в мою пользу, скорее, переубедили бы их, указав на влияние симпатий. Несколько человек были устранены из-за их бывших мест работ, по закону не допустимых к участию в заседании присяжных. Всё, что мы смогли – это отказать в участии двум претендентам, и не более. Так что не так уж и много от нас и зависело, а точнее – вообще ничего. Поэтому любое заседание, следующее за выбором состава коллегии присяжных заседателей, было не менее важным, быть может, даже по-своему решающим, укладываясь по кирпичику в формирующиеся мнения.

Первый суд представлял лишь часть обвинений, выдвинутых против меня и моих ребят. Три офицера в отставке, представляющие когда-то слаженную ячейку, со своими обязанностями и задачами. Но так было до 2000 года, а теперь на дворе стоял 2007-й, и пять лет до задержания при уже разрушившейся, в сущности, группировке, мы просто пытались остаться на плаву. Я не мог их бросить, и все заработанные средства делил, на мой взгляд, по справедливости, часто зарабатывая их сам, без их участия.

Приходилось на заседаниях сталкиваться и с казусами, вызывающими улыбку, несмотря на их неправдоподобность. Скажем, обвинитель, стараясь доказать статью «участие в организованной преступной группе» на момент моего задержания, что подразумевает подчинение главенствующему лицу, пытался доказать наши встречи с Пылёвым Андреем, даже несмотря на нахождение последнего в тюрьме Испании. Когда я привёл это алиби, то в ответ услышал гневную тираду, не оставляющую шанса на оправдание, суть которой сводилась к тому, что даже после экстрадиции Андрея в Москву мы общались, я ежедневно получал указания по телефону, что было уже выше всякой иронии, так как он содержался в самом закрытом изоляторе 99/1, где не только телефон, но и любое общение между камерами исключено. Понимающий это судья еле сдержал усмешку и попросил проводить заседание в более спокойной обстановке.

Но всё это просто мелочи, а при моей линии защиты и вообще не нужные, но дающие понятие методов, используемых в случае, когда обвиняемые не признают своей вины. На это принято не обращать внимания и даже считать достойным воздействием на виновных в особо тяжких преступлениях, в случае, если доказать их вину невозможно, но она очевидна.

Автор и «Санчес» (ныне «Борода») перед оглашением вердикта

Спорить не буду, но уверяю вас, что как только человек с подобным мнением попадает под такой каток, оно меняется на 180 градусов, а те граждане, по кому каток уже проехал, становятся для него примерами, на которые он ссылается, притягивая их к своему случаю, как на вопиющее нарушение закона. С этим я очень часто сталкивался, находясь в заключении.

Вердикт присяжных оказался неутешительным, но справедливым, подтверждающим виновность и не дающим снисхождения. Возможно, повлияло привезённое уже после прений оружие, чего, в принципе, не должно было быть по закону. Им завалили, именно завалили, все столы и даже часть пола судебного зала. К 99 процентам этого «железа» мы отношения никакого не имели, но, поскольку согласились со своим участием в преступной группе, высокий суд счёл это нормальным, правда, не разъяснив разницу присяжным.

Самым запоминающимся из всего было выступление женщины, пострадавшей от взрыва в кафе. Она как мужественный человек, сдерживая переполняющие её эмоции, ответила на все вопросы, и на наши извинения с достоинством коротко произнесла: «Бог простит». Эта фраза с прозвучавшей интонацией навсегда осталась звенящим укором тому, что там произошло. Я часто вспоминаю о ней, когда мысленно вижу немые взгляды своих детей и женщин, которые сыграли важную роль в моей жизни. Мне нечего им ответить, я не смогу выдавить из себя ни одного слова оправдания.

Как просто сделать зло, причинив боль, принеся несчастье, и как сложно исправить хоть что-то.

Обвинитель запросил четырнадцать лет для меня и меньшие срока для Александра и Сергея. Через несколько дней я уже имел в своём багаже первый срок – 13 лет, что, по-моему, очень гуманно по отношению ко мне со стороны не только судьи, но и обвинения.

Измотав меня физически, а главное, духовно и нервно, суд всё же оставил чувство удовлетворения, и прежде всего – из-за какого-то, в конце концов, не злого ко мне отношения участников процесса, что было, в свою очередь, удивительно и необъяснимо. Через несколько месяцев, в ответ на кассационную жалобу и на указанную в ней просьбу не снизить срок, а подтвердить отсутствие злого умысла и нежелания причинять людям ущерб и ранения при взрыве в кафе, как и вообще желания его производить, суд учёл все факты и, согласившись с ними, сбавил с 13 до 12 лет и 9 месяцев строгого режима, признав тем самым моё мнение справедливым!

* * *

К тому времени, я находился в тюрьме почти 2,5 года и считался старожилом. Разбираясь во всех мелочах и нюансах, какой-то уверенностью и внешним спокойствием, я, по словам сокамерников, излучал только положительные эмоции. Причина проста – мною овладела уверенность в том, что внешнее состояние крепко связано с внутренним, они взаимозависимы друг от друга. Если не получалось уравновесить психологическое состояние обычными путями, то вполне возможно на него подействовать, внешне изменяясь. Что постепенно меняет и преддепрессивное состояние – если оно овладевает вами, улыбнитесь в зеркало.

В этой «замечательной» тюрьме, в больших камерах, где сидело по восемь человек при её полном заполнении, почти при любом составе коллектива образуется система взаимоподдержки, разумеется, по силам своим. Люди пытаются не давать друг другу падать духом и замыкаться в себе. Часто приходилось становиться даже не очевидцем, а участником нервных выхлопов в виде истерического смеха, охватывающего всю камеру минут на 20, после прекращения которого никто особо и вспомнить не мог, с чего всё началось. Эти всплески жизненно необходимы, поэтому поводы для них ищутся постоянно, причём интуитивно и самопроизвольно.

Также в подобном месте учишься чувствовать всё более оголёнными нервами и взрывоопасную ауру. Она постоянно меняется, дышит, то обжигая, то переохлаждая, передавая внутреннее напряжение физическому естеству, и какое же блаженство, если благодаря одному – двум людям атмосфера наполняется лёгкостью и безмятежностью. Не захочешь, а поверишь, причем это может происходить без слов, движений и всякого общения. Как, впрочем, и обратная реакция. Терпение, терпимость к любому должны вести к попытке удержаться от осуждения, к старанию тушить в самом зачатке любую отрицательную эмоцию, любую мысль, имеющую хотя бы налёт негативного. Но всё вышесказанное касается только этого «централа», смею предположить, что в других обстановка несколько иная, хотя бы из-за гораздо большего количества содержащихся в камере и возможности распространённого общения с внешним миром а, соответственно, и разобщённости самих арестантов…

…Итак, ещё одна ступень в моём «Анабасисе» была преодолена, позже я узнал со слов человека, которому доверяю, что и обвинитель прониклась ко мне добрым чувством, и весь её наносной гнев был не более чем приобретённой привычкой и профессиональной оскоминой, от которой тяжело освободиться, даже видя и раскаявшегося человека. А потом и боязнь общественного мнения, предсказать которое не в состоянии никто и которое сейчас больше эфирно, чем материально, но всё же пугающе. В меру дозволенных возможностей, эта женщина тоже приняла участие в моей судьбе, пусть и несколькими словами, но и они материализуются. И как здесь не вспомнить: «Никто из нас не откажет тебе в погребальном месте».

Последняя надежда

Прошло совсем немного времени, и началось ознакомление с материалами дела, подготовленными для второго суда.

Начало казаться, что это бесконечный процесс, в котором все силы объединились против меня. Но такую жалость к самому себе я гнал, как надоедливую муху, потому что она – самое худшее из чувств, поддавшись которому лишаешься любых сил. Со временем я научился быть благодарным за все подобные испытания, повторяя сам себе, что это самая малая милость.

С новыми силами я ухватился за мерцающие возможности, хотя и понимал всю их воздушность и облачность, оставляющие вместо ожидаемого лишь испарину на ладонях. Но, привыкнув не сдаваться и искать решение во внутренних ресурсах и своих силах, я делал шаг за шагом, преодолевая это, казалось бы, поначалу, невозможное «восхождение». С каждым преодолённым отрезком я всё больше и больше чувствовал то ли рядом, то ли в глубине себя, в самом сердце, поддержку чего-то неведомого ранее, хотя ещё не принятого, и уже не терял надежды, понимая – человек один не бывает.

Поддержка семьи тоже придавала силы и более всего помогала поверить в себя, как в человека, не совсем потерянного для общества.

Разумеется, я понимал о необычности, мягко говоря, ситуации. Чем встретит меня завтрашний день – не известно никому. Маловероятно, что желание быть кем-то и с кем-то совпадёт с настоящим положением, будет ли у меня шанс хоть на что-то? Или нужно забыть о нём раз и на всегда? Всё это станет известным лишь после второго суда, и то с одной оговоркой – как возможность.

Всё, что пришлось испытать и преодолеть до того, казалось мелким и неважным. Это напряжение было не только жутким по давлению и мощи, но и по кажущейся бесконечности, без возможности не только отдыха, но и малейшего расслабления.

В изучаемых томах не было ничего неожиданного, кроме, может быть, количества свидетелей и их состава. Исходя из опыта прошедшего суда, свидетелей защиты мы даже не стали привлекать, но более серьёзно подошли к их изучению и пониманию возможности воспользоваться ими в своих целях.

Прорабатывая каждого из тех, с кем я был знаком или хотя бы о ком наслышан, пытаясь понять, какой информацией они обладают, способны ли отвечать откровенно и честно, скрывать, теряться, как реагируют на раздражители, а, может быть и лесть, мы пытались составить алгоритм и манеру опроса каждого из них. Выбрали 5–6 человек из более чем сотни, и нужно отметить, что ошибок почти не было.

Необходимо понять, что каждый вопрос, каждое слово могут нести в себе почву не только для ожидаемого и нужного ответа, но и нечто совершенно противоположное, что только усугубит положение. Поэтому защитник вбивал чёткое понимание: «Если не уверен в положительном необходимом ответе, лучше молчать». Поэтому уже на судебном заседании концентрация достигла бешеного уровня. И почти всегда основой служила импровизация, отталкивающаяся от состояния, настроения и возможностей людей, выступающих свидетелями. Не всё предполагаемое оправдывалось, но если человек, которого я хорошо знал, в обычных ситуациях мог и обмануть, и съязвить или, не сдерживая эмоций, говорил правду, то, попадая в атмосферу судебного заседания и под взгляды обвиняемых, судьи, присяжных заседателей, обвинителей и адвокатов, глаза которых буравили каждую его клеточку, а уши ловили каждый вылетающий из уст звук, он мог просто замкнуться в себе. Последствия могли выражаться в чём угодно, вплоть до истерик.

Кстати, откровенность, наигранность, ложь или надуманность в такой обстановке видны как на ладони.

К примеру, один из признанных потерпевших (правда, только морально) до дачи показаний, поставил выбор перед адвокатом: либо «хорошие» показания (правда, я не понял, в каком смысле хорошие в моей ситуации) за миллион рублей, либо показания, которые меня утопят (куда уж глубже). Разумеется, отказавшись от подобного предложения и прежде выдав о содеянном исчерпывающее повествование, я приготовился к обещанному. То, о чём говорил я и о чём сейчас рассказывал он, был эпизод с покушением с помощью взрыва в лифте, повлекшего за собой ранения ног его брата, слава Богу, восстановившегося полностью. Наигранность в даче показаний, растянутость и чрезмерное, буквально, смакование некоторых подробностей сыграли роль, обратную предполагаемой и не произвели желаемого впечатления на присяжных. Я был не против того, что он говорил и как он говорил, к тому же сам описал во всех подробностях всё произошедшее, предварив его рассказ, но здесь говорю об откровенности и о влиянии судебной ауры на людей.

Большое значение имеют и принимаемые позы, и мимика, и открытость, всё это описывает психология и стараться это учитывать обязательно нужно, хотя не всегда возможно. Так, скажем, скрытое лицо и взгляд исподлобья или прикрывание лица газетой, скрещенные на груди руки, заброшенная на ногу нога, злые ухмылки на обвинительные и обличающие речи и так далее – всё это даёт свои эффекты, формируя либо приязнь к твоим реакциям, либо, наоборот, действует отталкивающе. В любом случае – нужно быть самим собой.

Может показаться, что раскаяние вкупе с чистосердечным признанием никак не могут быть в одной связке с расчётом и подготовкой. Это сложный вопрос. Мало того, поначалу мне действительно было совершенно безразлично, чем всё закончится. Оставшись живым при задержании и получив в подарок добавочное время, я решил открыть правду о своей жизни, что продолжаю делать и сейчас.

Поступая так, постепенно начал понимать, что это время может затянуться и далее приговора. С каждым днём мысль о неслучайности происходящего, пульсирующая всё с большей силой, становилась чуть ли не основной, приводящей к пониманию необходимости сделать что-то, что могло бы возместить потерянное хотя бы родственникам. Может быть, эта книга сможет стать и предупреждением кому-то или хотя бы на что-то раскрыть глаза тем, кто взял её в руки. Существует ещё много причин, которые заставляли меня стремиться изменить мою судьбу и добиться всё-таки конечного срока. Всего не перечислишь, да и не нужно, каждый из читающих по себе может понять, что хотел бы успеть сделать в своей жизни и какой след оставить после себя…

* * *

На двух судах я проходил как свидетель: над Пылёвым Андреем и сразу над несколькими моими бывшими знакомыми, где, в том числе, рассматривалось убийство «Солоника» – дело нашумевшее, а персона раздутая. Это происходило ещё до предъявления мне обвинения.

Мои показания не могли повлиять на ход процессов. На втором суде рассматривалось десять убийств о которых я не имел, ровным счетом, никакой информации, и что-то повествовал лишь о репрессивной дисциплине, что могло облегчить судьбу некоторых из обвиняемых, а также рассказывал кое-что о происходившем в Греции. По всей видимости, важнейшим моим знанием была общая картина этого общества, иерархия отношений между людьми, в принципе четкое понимание чего у всех уже было из показаний самих же подсудимых.

Заходя в зал, где должно жить правосудие, я разглядывал знакомые лица людей, которых давно не видел. Большинство из них смотрели с надеждой, улыбались и даже махали руками. Надеюсь, я оправдал возлагаемое на меня со стороны этих парней, но главная их ошибка в том, что все они без исключения отказались от суда присяжных. Все, кроме одного, давали почти исчерпывающие показания, основные направляющие векторы смотрели в сторону Олега Пылёва. Он, кстати, как я уже писал, поражал своей позицией, сваливая свои вины на всех подряд, при этом почему-то ожидая, что никто не предпримет ответного демарша. Судьи прекрасно понимали всю абсурдность подобного и имели лишнюю возможность оперировать этим бредом, опрокидывая его линию защиты. Зная из прочитанных материалов, но более из жизни настоящее состояние дел, я пытался упорядочить информацию и создать правильную картину дела у судьи, чем полагал облегчить участь большинства, находящихся в клетке, разумеется, кроме Олега.

Правда, подсудимые и их адвокаты воспользовались этим далеко не полностью, возможно, поверив в гуманность суда. Но в основном у большинства были защитники, нанятые государством. Это не значит, что они плохо выполняли обязанности, просто в таком случае суд был для них второстепенным делом, помимо обязательной и, что немаловажно, оплачиваемой работы в их конторах. И потому им элементарно не хватало времени и сил охватить весь массив информации. Возможность содержать адвоката могли позволить себе только главные персоны, которые не помогали финансово своим бывшим подчинённым (в чем была и была одна из главных их ошибок), хотя по всем принятым в подобных организациях нормам это их и прямая обязанность, а главное – заинтересованность.

Нищета и брошенность – в таком состоянии оказались арестованные рядовые участники. И что уж удивляться – в подобном положении раскаяние приходило само собой, за ним сразу следовала дача показаний, причём начиная со своих преступлений.

Я понимал, как они себя чувствуют, и всю боль пропускал через себя уже при их выступлениях на своих судах. Все они проходили длинными вереницами по два – три человека в день, давая показания таким образом, что они скорее освещали мои светлые стороны, нежели темные, и тем более были мягче моих же о себе признаний. Каждый из этих когда-то молодых людей старался смягчить и оправдать мою деятельность, не в пример сидящему рядом Олегу Пылёву, имеющему уже «пожизненный срок» (второй мой суд прошёл вместе с ним, на одной скамье) и, может быть, Сергею Махалину и Олегу Михайлову, процессом раньше. В какой-то миг мне показалось это какой-то договорённостью. Но в том-то и дело, что ничего не было, только правда, прошедшая фильтрацию страха и переживаний.

Эти бывшие «бандюшки» никогда не переставали быть людьми, и большинство из них – хорошими, настоящими мужиками, и очень жаль, что зачастую печать равняет всех без разбора с обезбашенными кровожадными исключениями.

На суде у Андрея Пылёва атмосфера была не столько натянутой, сколько больше насыщенной непониманием происходящего, причём, как мне показалось, почти у всех, за исключением судьи Елены Гученковой. Три дня подряд привозили меня на это заседание и трижды задавали одни и те же вопросы, на которые я отвечал совершенно одинаково, но разными словами, пытаясь доказать, что мой бывший шеф не был организатором убийства «Солоника», хотя и принимал в нём небольшое участие. Многое было сказано, но адвокаты, к сожалению, почти ничем не воспользовались, хотя очевидность была на виду. В пику им, «Её честь» владела информацией гораздо лучше, и задаваемые ею вопросы, завуалированные разной формой предложений, потихоньку пробивали брешь в неудачно выбранной линии защиты, из-за которой Андрей был совершенно лишён возможности как-либо отстаивать свои позиции, что меня и удивило. Он, в общем-то прагматичный человек, почему-то пошёл на поводу у старых знакомых из адвокатского бюро «Согласие», хотя доподлинно знал специфику прохождения наших процессов и, в любом случае, знал о показаниях Грибкова, да к тому времени уже и о показаниях своего младшего брата.

Странно было и то, что он совершенно не принимал никакого участия в жизнедеятельности суда. Переложив все на плечи защитников, он даже не считал важным озвучивать самостоятельно пришедшие мысли, а обращался с этим к ним. Так оставшись после очередного своего приезда на его суд в зале, где проходило заседание, я остался по разрешению судьи наблюдать за происходящим, чтобы хоть чуть набраться опыта. Очередной свидетель на вопрос: «Какая кличка была у господина Пылева Андрея Александровича?» – не задумываясь ответил: «Карлик». Но вот что странно – так его окрестили журналисты, его же если и называли, то «Малой», в крайнем случае «Руки-ноги», но почти всегда просто Андрей или с прибавлением отчества (это уже позже).

При таком ответе мои брови поднялись и я покачал головой в знак возмущения на явную ложь, пусть и мелкую, но все же. Андрей заметил и бросился к адвокату Миндлину, который отмахнулся, посчитав это не важным. А ведь нет на судах ничего не важного, каждая капелька дорога и задай бывший шеф своему бывшему подчиненному вопрос, ответ на который он уже знал из моей реакции…

Мне кажется, что измени он даже на заседании базу своей позиции, судья обязательно дала бы ему шанс отделаться не таким огромным сроком, который он получил. Кстати, как показалось, весьма добрая женщина, принимающая суровые решения, переступая через себя, но ведь каждый из нас сам выбирает направление пути своей жизни.

Я не могу оправдывать этих парней из ОПГ, как и себя, но глаза обществу раскрыть хотелось бы. Кем мы стали? И кем станем? Как жить с этим? Как справиться с потоком негатива, идущим изнутри нас, как бы старательно мы ни пытались забыть всё прошлое? Как справиться с негативом, исходящим от обычного мира людей, пусть, может быть, и заслуженного? Правда, я более чем уверен, что подавляющее большинство хоть и относится с осуждением, но старается понять нас, и всё же примет как людей, хоть и с поломанным судьбами.

Мы все, проходящие по этому делу – несколько десятков мужчин, – уже не юноши, начинающие освобождаться, сегодня находимся в возрасте 40 и более лет. Большая часть жизни прожита, оборачиваясь и глядя на то, каким образом прожита, понимаешь, что ещё и не жил.

Обращаясь назад, стоя у микрофона трибуны свидетеля, отвечая на вопросы и всматриваясь в лица обвиняемых, я пришёл к мысли, что если кому-то мы и были врагами, то прежде всего – самим себе! Мы убивали, защищаясь или предотвращая опасность, но, как оказалось, убивали просто так! И эти пули не оставались в других телах, а возвращались в наши же сердца. С точки зрения происходящего тогда в стране, мы сами почти полностью «вырезали» весь генофонд своего поколения, в большинстве своём – служа «пушечным мясом», а теперь – информационным поводом. Беда в том, что процесс этот бесконечен, а подхлёстываемый наркозависимостью и социальной несправедливостью – вряд ли пойдёт на спад и будет становиться всё более бесчеловечным и, не дай Бог, захватит тех, кто поставлен на стражу закона.

Мы стреляли в друг друга —

«Валили» как лес,

Мы не знали испуга

Торопясь с поднебес.

Мы молили иконы,

Подавая на храм

И живя вне закона,

Плевали на срам!

Признавая лишь силу

И ее же губя,

Вырывали могилу

Для себя, для себя!

Мы богами хотели

На земле обрестись,

Но о Боге забыли

И проклятья сбылись!

Мы погостами ветхими,

Гнилью в лесах

Позабылись – застыли

Распылившись как прах.

За решеткой по тюрьмам

Иль в бегах вдалеке,

Мы в России погибли

Захлебнувшись во зле!

Мы не знали пощады,

О спасеньи моля

И прожили в пустую,

Только горе неся.

Помолитесь о нас,

О грехах, о страстях

И душой трепещите

Разглядев Божий страх!

Признавая лишь силу

И ее же губя,

Поколеньем пропали!

Спасайте себя!

Ольга

Всякие мысли, приходящие в голову во время чтения дела, скрупулёзно собранного следователями в многочисленных томах, выступают между строчками и судьбами родственников. Никто не знал и не узнает о них, кроме тех, кого это касается. Но и им бесполезно рассказывать – каждый из нас по-разному воспринимает прошлое и по-разному переживает. Кто-то предпочитает о мне тогдашнем совсем забыть, но помнить обо мне сегодняшнем.

Конец 80-х и начало 90-х связаны с человеком, который остался до сих пор мне дорог. Хотя бы потому, что это первая моя супруга, не только подарившая мне первенца – сына Илью, но и мужественно переносившая отсутствие мужа, нелепости и невзгоды, до конца оставаясь мне преданной, по крайней мере, до моего исчезновения и признания меня пропавшим без вести, прождав и после этого еще два года.

Наша совместная с Ольгой жизнь состояла почти из одних расставаний. Сдержанность и рассудительность, лежащие в основе её характера, сглаживали многие углы и шероховатости, создаваемые и мной, и жизнью.

Познакомились мы ещё в мою бытность курсантом высшего военного училища. Она сразу понравилась родителям и задолго до свадьбы была принята в семейный круг. Именно при ней происходили все изменения моей судьбы, она была очевидцем всех попыток и потуг наладить жизнь после моей демобилизации. На её глазах (конечно, не явно и не открыто) прошла смена рода занятий от курсанта – офицера, до телохранителя – шефа безопасности и, в конечном итоге, – участника группировки.

Не знаю, насколько она понимала происходящее и как его воспринимала, но в редкие наши встречи эта женщина делала всё, чтобы домашний очаг был как можно теплее и надёжнее. Лишь иногда я слышал от неё редкие вопросы, не прямые, но всегда понятные, без претензий и вызовов. Вряд ли какая другая смогла бы терпеть ради семьи и испытываемых чувств, что-то подозревая, а то и впрямую понимая. Всё, что выпадало на нашу совместную долю, она тихо перемалывала и несла на женских плечах, не оставляя никаких отпечатков на общей атмосфере семьи.

Даже, несмотря на мое частое отсутствие, наверняка неудовлетворенность и, возможно, подозрения, она никогда не позволяла себе никаких вольностей.

После расставания с армией и окунания в новую, непривычную жизнь, у меня не было ни времени, ни сил на них с сыном, хотя очень этого хотелось – на сон оставалось не больше пяти часов, в тренажёрный зал я попадал после полуночи, приходя домой уже ночью. Всё, что я мог сделать для молодой мамы и нашего сына – постирать и прополоскать пелёнки. Тем не менее, рано утром меня всегда ждал тёплый завтрак и тёплый поцелуй на удачу.

Может быть, всё испортило моё стремление во что бы то ни стало обеспечить достойное, на мой взгляд, их существование? Желаемого я добивался, но какой ценой? Разваливая наши отношения, лишая нас, тех бесценных часов, сегодня уже не восстановимых, ради которых люди и сходятся, и заключают браки.

Мы все вынуждены платить за исполнение желаний, конечно, больше страданий перепадает, как нам кажется, менее занятым, и тем, от кого зависит меньшее.

Не могу сказать, когда и где я перешагнул ту черту. Явно одно – сделав выбор в сторону чаши весов, на которой была безопасность личная и семьи, правда, сам доведя ситуацию до этой опасности, я поставил наши отношения в область виртуального. Стало важным просто их наличие и место в сердце, но одновременно увеличивалось расстояние между нами.

Может, потому что стало очевидно – чем дальше я, тем безопасней для меня и для них. После того, как эта пресловутая безопасность, при всём моём желании, так и не смогла соединиться с благополучием, моё существование вылилось в одиночество, образовав пустоту и неудовлетворённость. Ведь когда понимаешь, при достижении долгожданной цели, что событие это, увы, уже несвоевременно и имеет не ту необходимость и ценность, что прежде, появляются неожиданные неутолённость и самоуничижение в собственных глазах.

День свадьбы с Ольгой

Стоит задуматься, и понимаешь, что на сегодняшний день всё, что ты делал – не совсем, а может, и совсем не то направление, которое приведёт к тому, что желают оба супруга и, конечно, чадо. Но уже погружённый в зависимости и обязанности, окружённый опасностями, понимаешь, что другого пути нет.

Образовавшиеся пустоты требовали заполнения, принятые и самостоятельно определённые правила ставили табу на совместном проживании, мало того, всеми усилиями я пытался показать окружению Григория и ему самому неважность для меня, и уже оторванность от моей семьи, чтобы уменьшить возможность шантажа. Но это мало зависело от нас, больше от причинно-следственных связей, часто принимаемых нами как случайности. А потом Гусятинский хорошо изучил мои принципы и умело пользовался ими, наверняка в глубине души радуясь такой старомодности.

Отношения наши с Ольгой долгое время находились в состояний взболтанной взвеси, при котором нет ни осадка, ни прозрачности, ни стабильности, но вот-вот может либо что-то произойти, либо, наконец-то проясниться и стать как прежде.

Несмотря на жёсткую самодисциплину, к которой я вынужден был прибегнуть после года «зависания» и проживания в банях и непонятных квартирах, из-за неприятностей с розыском, оставшиеся на все последующие годы как зависшая над оголенной шеей гильотина, вплоть до задержания, и конечно перегруженностью с «работой», отношения с женщинами удавались «редко, но метко», пока я не познакомился с юной дамой в офисе своего друга. Правда, пока наши отношения перешли в серьёзную фазу и поставили перед выбором, прошло ещё несколько лет.

Я не могу сказать, что был не удовлетворен нашими редкими встречами с супругой – напротив, они скорее были сдерживающим фактором, где-то между страхом за них с сыном и надеждой на нас, когда-нибудь воссоединившихся, но они не могли заполнить душевных пустот, куда постоянно проваливалась моя сущность в каких-то поисках, создавая дисбаланс. А потому попадая в ситуацию, где в поле зрение появлялась превлекательная женщина, я не всегда мог устоять и падал в омут.

Разумеется подобное бывало, когда периодичность наших с Ольгой встречь стала до ненормальности редкой, и была такой уже не первый год.

Эта мерцающая между строками уголовного дела личная жизнь, обвившаяся генетической спиралью вокруг нескольких судеб других людей, обвиняюще говорила о разрушении двух семей. Конечно, многие нюансы, доходящие до утопичности в отношениях и принятых решениях, где выбор был не всегда в моих руках, но всегда с переступанием через свою гордость – прощал я так же, как и прощали меня. Но разве может длиться вечно ненормальность такого положения?!

Наступило время, и я пропал… пропал для всех. Ольге передавали деньги якобы от «профсоюза», как бы полегче сказать – мотивируя потерей кормильца. По настойчивому совету, она подала в суд на признание меня пропавшим без вести, и на этом основании – на развод. Иронией судьбы мне предстояло пройти через это еще и второй раз, но это уже во времена моей несвободы и как бы это не звучало странно – не под своим именем…

То был период, когда я прибегнул к одной японской мудрости и просто ждал, пока проходящее время либо решит за меня, либо сподвигнет кого-то к решению правильному и позволяющему пройти все подводные камни, выставленные моим же образом жизни.

Я ждал, хотя должен был покинуть всех и просто не заводить новых связей. Но я испытывал бесконечно сильные чувства и был не в состоянии специально делать больно, в результате причиняя безумные мучения всем, и себе в первую очередь.

Уже гораздо позже, когда всё разрешилось, прежде чем появиться перед Ольгой после нескольких лет отсутствия, я вынужден был убедиться в безопасности этого для нас всех, потому пришлось входить в курс дела привычными для меня методами – прослушиванием и наблюдением.

Оказалось, что идёт полным ходом подготовка к свадьбе. Я воспринял это как должное, ведь и сам был уже не один. Самым подходящим местом для моего «воскрешения» и разговора я определил место выступления её будущего мужа в ЦДХ – толпа народу, пришедшего не только на представление, но и просто посещающего выставочные залы.

После того, как прошёл испуг неожиданности и она успокоилась, в её взгляде появились отголоски сожаления, но какие-то новые. Я вообще давно её не видел и понял: мы уже не так близки, что естественно, но что всегда требует доказательств. Конечно, мы были заняты уже не друг другом, а всё, что нас объединяло, – прошлое и сын. А потому мы договорились, что наши дальнейшие отношения станут просто отношениями между двумя родителями.

Но если я поступал так из-за возникших чувств к другой женщине, которые не смог перебороть, то Ольга образовала новую семью, изначально отталкиваясь от необходимости, хотя – кто знает… Оставив всё, что у нас было, я окунулся в надежду и новые переживания, захватившие меня полностью. Но слишком многое мешало и слишком многое было против, оставалось бороться и, прежде всего, – с собой.

Что ещё бросилось в глаза из прочитанных допросов, так это отношение до ареста к кому-либо из нас других людей – разных профессий, занимаемых должностей, возрастов – от друзей до когда-то бывших начальников и вообще знакомых.

Позволю себе заметить, что подобный нонсенс – не исключение и не редкость. Даже зная род занятий (не до конца, конечно) и понимая, что человек архикриминален, уважение, признательность и желание общаться, имея его в своём кругу, – норма.

Никаким препятствием почти никогда не было понимание кого-то о роде деятельности в развитии деловых, партнёрских и дружеских отношений. Если люди знали (и не важно, какое при этом место они занимали в иерархии общества), что вы имеете отношение к «браткам» или более интеллектуальным нарушителям закона, это не было основанием исключить вас из круга своего общения, скорее наоборот, это льстило и даже нравилось.

И как странно было читать показания (я говорю не о себе, а о прочитанном в отношении других), в которых мнение тех же самых чиновников, бизнесменов, банкиров, милиционеров меняется до диаметрально противоположного.

На аллее несбывшихся надежд – могила Тимофеева Сергея Ивановича (Сильвестр)

Но что же удивляться? Возьмите простой пример – дачу небольшой суммы денег ГИБДДшнику, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, дабы избежать ответственности, а часто просто так, потому что предъявленного вам нарушения и не было. Как запросто мы это делаем, и как рады, когда за небольшую мзду можем избежать наказания (впрочем, и за большие деньги – ещё большего наказания и избежания настоящего суда, если речь идёт о нарушении Уголовного Кодекса). Мало того, часто благодарны за предоставленную возможность не иметь проблем.

А как радуемся и считаем справедливым, когда кого-то из них хватают на подобном же действии и судят – мол, так и надо, в том числе и за нанесённые нам обиды. И как злимся, когда офицеры отказываются «стать богаче» на предлагаемую монету, и начинают заполнять протокол, спрашивая на «полную катушку» за наши вины. И уж совсем досадуем, когда кого-то из нас, дающих взятку, на ней ловят.

Согласен, сравнение не совсем корректно, но здесь я пытаюсь осветить сам принцип. Между прочим, я помню многих людей, знакомых и со мной, и даже с «Валерьянычем» («Солоником») в Греции, в те моменты, когда в нашем обществе появлялись другие и даже высокопоставленные на тот период соискатели греческого гражданства. С его слов, которые подтверждались после, среди его знакомых были даже два депутата, ныне неплохо себя чувствующие. Причем они были знакомцами в тот период, когда он был в розыске и они об этом прекрасно знали!

Вспоминается заискивание ищущих помощи и даже гордость от знакомства с такими людьми, как Ананьевский, «Ося», «Аксён», «Сильвестр» и так далее, причём при знакомстве с другими, некоторых из них представляли просто как очень влиятельных людей, после объясняя, кто они на самом деле, что, впрочем, не умаляло их достоинств и уважения к ним. Хотя и здесь, по всей видимости, находились люди честные. Но, как правило, подобные никому не нужны, да и мало кому нравятся, потому как находятся почти в постоянном диссонансе с тем, что хочется слышать и каким хочется слыть в обществе. Режут, понимаешь, правду-матку, а это мало кому приятно. Да и честный бизнес большие прибыли не приносит, а раз так…

Второй рывок

…Получив 13 лет на первом суде и видя, что может получиться и, скорее всего, получится после второго, я начал сомневаться в том, что делаю – подготовка начинала казаться мне бесполезной. К тому же, читая очередные шесть десятков томов, никак не мог поверить, что всё это обо мне…

Наконец последний том обработан, подписаны все бумаги, печать предприняла предварительный штурм. Поддержка семьи и сокамерников, и даже некоторых из представителей следственной группы придаёт надежду.

Снова выбор присяжных заседателей, и опять свои нюансы. Среди тридцати с лишним человек был один представительского вида, наверное, достаточно добившийся в своей жизни – высокий лоб, интеллигентность, самоуважение, помноженное на безошибочную самооценку, выражались в правильных чертах лица, несущих признаки грузинского народа. Должно было рассматриваться и покушение на Отари Квантришвили. В связи с этим, мой защитник жёстко стал на позицию исключения этого человека из числа присяжных, но моё мнение перебороло опытность адвоката одной фразой: «Бог не в силе, а в правде». Не знаю, кто сыграл какую роль в моей судьбе, но что-то подсказывает, что тот человек был принципиален и честен.

Отари Квантришвили

На втором суде меня сделали свидетелем по тем преступлениям, за которые я уже был осужден и которые на сей раз, в числе других, предъявлялись уже не мне, а Пылёву, то есть присяжные, слыша подробности предыдущего суда, при вынесении вердикта исходили, хотели они этого или нет, из всего услышанного, что сильно уменьшало мои и так микроскопические шансы. Как по этому поводу высказался Бижев: «Последнюю целую ножку от табурета выбили». Что значит в переводе: «Выбросили на необитаемый остров, а выживать или нет – дело твоё».

На аллее несбывшихся надежд – братья Квантришвили

Вообще, это вопиющее нарушение УК РФ, мало того, Конституции. Закон доподлинно говорит о том, что при рассмотрении дела судом присяжных могут рассматриваться лишь те преступления, в которых обвиняется подсудимый на этом суде. Заметьте, ничего о предыдущих или последующих не сказано, так как присяжные не имеют права выслушивать от свидетелей показания даже о чертах характера, я уже не говорю о ранее содеянном, более того – статьи Конституции явно гласят, что за одно и то же преступление дважды ответственность человек нести не может.

В принципе, я никаких поблажек или льгот и не ждал, хотя и был уверен в желании помочь мне. Перед самым судом два старших следователя следственного комитета с неподдельным сожалением сообщили мне: чистосердечное признание и некоторые статьи Уголовного кодекса, позволяющие надеяться, в случае их употребления, на всё-таки конечный срок, вряд ли будут учтены судом, так как прежние достигнутые устные соглашения, отразившиеся положительно, скажем, на суде Пустовалова, признаны ничтожными, и что теперь я имею полное моральное право отказаться от своих показаний, это не повлечёт с их стороны никакого, обычного в таких случаях, противодействия.

Фото из видео следственного эксперимента по убийству Отари Квантришвили у Краснопресненских бань.

Но я и здесь посчитал невозможным отступаться от своих правил, ибо где же они проверяются и для чего существуют, как не для таких ситуаций. Кстати, низкий поклон господам Рядовскому Игорю Анатольевич, Ванину Виталию Викторовичу и Воробьеву Николаю Ивановичу, взявшим на себя труд расследовать не только наказуемое, но и случаи отказа от исполнения убийств, и оформивших это как «Отказ в возбуждении уголовного дела», что, как мне кажется, помогло осветить мою замысловатую личность и с положительной стороны. И это не единственный пример, нет, не помощи, но отношения к закону, как к закону, во всех мелочах и подробностях, хотя такова обязанность каждого, взвалившего на себя ответственность слуги правосудия, правда, соблюдаемая, к сожалению, на сегодняшний день крайне редко. А Николай Воробьев, хочу заметить, вообще своим отношением ко мне, просто как к человеку, смог перевернуть имеющееся у меня мнения о нашей милиции, разумеется в положительную сторону…

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

об отказе в возбуждении уголовного дела

г. Москва 25 июня 2007 г.

Следователь по особо важным делам управления по расследованию бандитизма и убийств прокуратуры г. Москвы Ванин В. В., рассмотрев материалы проверки сообщения о преступлениях, предусмотренных ст. 102 УК РСФСР, ч. 2 ст. 105 УК РФ, полученные в ходе расследования уголовного дела № 232689 по обвинению Шерстобитова А. Л. и др. по ст. ст. 210 ч. 2, 209 ч. 2, 105 ч. 2 и др. УК РФ,

УСТАНОВИЛ:

Собранные по делу доказательства полностью подтверждают участие Шерстобитова А. А. в «медведковской» банде, входившей в состав преступного сообщества, и совершение в ее составе совместно с соучастниками следующих преступлений:

– 11 декабря 1997 г. по адресу: г. Москва, Щелковское шоссе, д. ЗЗ путем взрыва убийства Белоус В. И. и покушения на убийство Шестак Ю. Д. и Никитиной Г. Н. из корыстных побуждений, обще-опасным способом, организованной группой, сопряженных с бандитизмом;

– 26 декабря 1997 г. по адресу: г. Москва, ул. Амурская, д. 24 умышленного уничтожения и повреждения чужого имущества путем взрыва;

– 22 июня 1999 г. по адресу: г. Москва, 1-й Щипковский пер., д. 1 с применением огнестрельного оружия покушения на убийство Таранцева А. П. из корыстных побуждений, общеопасным способом, организованной группой, сопряженных с бандитизмом, и неосторожного причинения смерти Петрищеву С. В.;

– а также совершение им незаконного изготовления взрывных устройств организованной группой; незаконного производства специальных средств, предназначенных для негласного получения информации и нарушения с их использованием тайны телефонных переговоров; подделку официального документа в целях его использования с целью облегчить совершение другого преступления.

Вышеперечисленные преступные действия Шерстобитова А. А. подпадают под признаки преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 210; ч. 2 ст. 209 УК РФ; п. п. «е», «ж», «з» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 30, п. п. «а», «е», «ж», «з» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 30, п. п. «е», «ж», «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ ч. 3 ст. 223; ч. 2 ст. 167; ч. 1 ст. 109, ч. 3 ст. 138; ч. 2 ст. 138; ч. 2 ст. 327 УК РФ.

Вместе с тем Шерстобитов А. Л., давая признательные показания об обстоятельствах совершения указанных выше преступлений, так же сообщил о своем участии в подготовке ряда других преступлений, ранее неизвестных следствию, от совершения которых он впоследствии отказался.

Так, из показаний Шерстобитова А. А. следует, что в 1996–1997 г. г. он по указанию руководителей ОПС Буторина С. Ю. и Пылева А. А. готовил убийства активных членов т. н. «измайловской» ОПГ «Павлика» («Павлухи») и «Тимохи». Получив указания о необходимости совершения убийств указанных лиц, он (Шерстобитов А. Л.), будучи вынужденным подчинится, вместе с тем принял решение о формальном их исполнении, т. е. о производстве выстрелов без причинения какого-либо вреда потерпевшим.

В один из дней зимой 1996–1997 г. г. он (Шерстобитов А. А.), вооруженный мелкокалиберным револьвером с оптическим прицелом, на микроавтобусе «Форд-Эконолайн» приехал к кафе по адресу: г. Москва, Щелковское ш., д. 33, где находился «Павлик», и припарковал автомашину на расстоянии примерно 40 м от указанного кафе. После того, как «Павлик» вышел из кафе и зашел за автобусную остановку, он (Шерстобитов А. А.), будучи уверенным, что пуля не пробьет двухслойное стекло остановки, выстрелил из револьвера в направлении автобусной остановки. «Павлик», даже не поняв, что в него стреляли, вернулся обратно в кафе, после чего он (Шерстобитов А. А.) уехал места преступления, впоследствии доложив об исполнении указаний Пылеву А. А.

В тот же период времени, в один из дней, в вечернее время, он (Шерстобитов А. Л.), вооруженный мелкокалиберным револьвером с оптическим прицелом, на микроавтобусе «Форд-Эконолайн» приехал к киноконцертному залу «Пушкинский» в г. Москве, где была припаркована автомашина «Вольво», которой пользовался «Тимоха». В ожидании прихода последнего, он (Шерстибитов А. А.) остановился на ул. М. Дмитровка, примерно в 100 м от автомашины «Тимохи». Когда «Тимоха» сел в свою автомашину, он (Шерстобитов А. А.) выстрелил из револьвера в лобовое стекло, достоверно зная, что при выстреле с большого расстояния пуля его не пробьет. После производства выстрела он уехал с места преступления, а впоследствии доложил об исполнении указаний Пылеву А. А.

Так же из показаний Шерстобитова А. А. следует, что в 1998 г. руководитель ОПС Пылев А. А. поручил ему исполнить убийство совладельца развлекательного комплекса «Арлекино» Черкасова А. М. В один из дней летом 1998 г. он (Шерстобитов А. Л.), вооруженный мелкокалиберной винтовкой с оптическим прицелом, на микроавтобусе «Форд-Эконолайн» приехал к месту работы Черкасова А. М., расположенному в здании клуба «Люксор» на Театральном проезде. После того, как Черкасов А. М. вышел из офиса и сел в свою автомашину, он (Шерстобитов А. Л.), имея реальную возможность для совершения убийства Черкасова А. М., добровольно отказался от производства выстрела, а Пылеву А. А. доложил о технических неполадках, помешавших исполнению преступления. Через некоторое время он (Шерстобитов А. А.) узнал, что в Черкасова стреляли члены ОПС из числа подчиненных Буторину С. Ю., но покушение было неудачным и он выжил.

Кроме того, Шерстобитов А. А.показал, что в 1999 г. он получил указание от одного из руководителей преступной организации Пылева А. А. об убийстве женщины – руководителя фирмы «Карго-перевозки», являвшейся конкурентом фирмы «Русское золото», руководимой Таранцевым А. П., деятельность которой находилась под контролем преступной организации. Во исполнение данных указаний Шерстобитов А. А. в течении длительного времени производил слежку за объектом нападения, установил график и маршруты передвижения, используемый автотранспорт и место проживания. Не желая исполнять указанное убийство, он (Шерстобитов А. А.) умышленно откладывал его исполнение, объясняя это Пылеву А. М. надуманными причинами, затянув таким образом сроки исполнения убийства вплоть до отмены Пылевым А. А. своих указаний о необходимости совершения данного преступления.

Проведенными оперативными мероприятиями по проверке информации, изложенной в показаниях Шерстобитова А. Л., было установлено:

– «Павлуха» (Полунин А. В.) и «Тимоха» (Трифонов Т. В.) являются активными членами т. н. «измайловской» ОПГ. При проверке по учетам ЗИЦ ГУВД по г. Москве фактов совершения в 1996–1997 г. г. в отношении указанных лиц преступлений с применением огнестрельного оружия не зарегистрировано. Принятыми мерами установить местонахождение Полунина А. В. и Трифонова Т. В., и допросить в качестве свидетелей по обстоятельствам дела не представилось возможным в связи с длительным отсутствием их в местах регистрации;

– указанной Шерстобитовым А. А. женщиной-руководителем фирмы «Карго-перевозки» является Сотникова Г. И., однако произвести допрос последней не представилось возможным в связи с неустановлением места ее фактического проживания и местанахождения.

Показания Шерстобитова А. А. в части подготовки убийства Черкасова А. М. по инициативе Буторина С. Ю. и Пылева А. А. подтверждаются имеющимися в деле материалами об обстоятельствах совершения 22 сентября 1998 г. в г. Москве членами ОПС Белкиным, Полянским М. А., Полянским Р. А. Усалевым и Васильченко покушения на убийство Черкасова, Никитина и Смирнова, и убийства Мелешкина, в том числе и приговором Московского городского суда от 19 мая 2004 г., согласно которому Усалев, Полянский Р. А. и Васильченко осуждены за совершение данного преступления.

Показания Шерстобитова А. А. о его добровольном отказе от совершения в период 1996–1999 г. г. убийств Полунина А. В., Трифонова Т. В., Черкасова А. М. и Сотниковой Г. И., т. е. преступлений, предусмотренных п. п. «а», «н» ст. 102 УК РСФСР и п. п. «ж», «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ, следствием не опровергнуты, а все возможности их дальнейшей проверки в этой части исчерпаны.

Таким образом, объективно установлено, что Шерстобитов А. А. прекратил какие-либо действия, направленные на совершение указанных преступлений, при этом полностью осознавая возможность доведения преступления до конца, но добровольно и окончательно от этого отказавшись.

В соответствии ч. 2 ст. 31 УК РФ, лицо не подлежит уголовной ответственности за преступление, если оно добровольно и окончательно отказалось от доведения этого преступления до конца.

Таким образом, в действиях Шерстобитова А. А. по вышеперечисленным эпизодам отсутствуют составы преступлений, предусмотренных п. п. «а», «н» ст. 102 УК РСФСР и п. п.»ж», «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

Учитывая вышеизложенное и принимая во внимание установленный факт добровольного отказа Шерстобитова А. А. от совершения убийства Полунина А. В., убийства Трифонова Т. В., убийства Черкасова А. М. и убийства Сотниковой Г. И., уголовное дело в отношении Шерстобитова А. А. не может быть возбуждено по основанию, предусмотренному ч. 2 ст. 31 УК РФ и п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ.

На основании изложенного ируководствуясь п. 2 ч. 1 ст. 24, ст. ст.144, 145 и 148 УПК РФ и ч. 2 ст. 31 УК РФ,

ПОСТАНОВИЛ:

Отказать в возбуждении уголовного дела по сообщению о совершении преступлений, предусмотренных п. п. «а», «н» ст. 102 УК РСФСР и п. п. «ж», «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ, поступившему в ходе расследования уголовного дела № 232689, в отношении Шерстобитова А. А. по п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ – в связи с отсутствием в его деянии составов преступлений, и по ч. 2 ст. 31 УК РФ в связи с добровольным отказом от совершения преступления.

Копию настоящего постановления

направить прокурору г. Москвы.

Небольшой, но важный совет тем, кому предстоит прохождение суда – ни в коем случае нельзя оставлять подачу ходатайств на период судебных заседаний, всё нужно делать до окончания ознакомления с материалами дела. Пока ходатайства не будут приняты, подпись свою можно не ставить. В противном случае у судьи уже бразды правления относительно вашей просьбы могут повернуть в обратную сторону, на что, кстати, он имеет полное право, с чем мы и столкнулись, хотя для меня это вряд ли было существенным.

В Российской Федерации почерпнуть опыт судов с участием присяжных заседателей почти неоткуда, а в случаях, подобных моему, и вообще невозможно. Керим Тутович держал себя в тени, чтобы выделить мои выступления, поэтому было решено, что выступать снова мне первому, как и на первом суде, даже перед обвинителем. Судья П. Е. Штундер был не против.

Главным условием было одно – говорить злее, чем мог сказать кто-либо, злее и подробнее, и не переходя на самооправдание. Так и случилось, я опять стал главным своим обвинителем, и представитель прокуратуры Марина Семененко, делая мне авансы в виде ссылок на мои же выступления, некоторым образом помогала – надеюсь, умышленно, понимая, насколько я упростил ей работу. Она не стала превосходить меня в риторике, по всей видимости, понимая ненужность этого, поскольку вся задача состояла в подтверждении уже произнесённого самим обвиняемым, хотя, как у женщины, выступления её всё же были эмоциональны и иногда с акцентами, правда, замечу, что только в те моменты, когда повествования касались не меня, а остальных обвиняемых, особенно Пылёва Олега и Павла – того самого.

У меня было хорошее предчувствие, но никогда невозможно подготовиться к рассказу об убийстве человека перед его родственниками, даже если это такой же «бандюшок», каким был Гусятинский, и он также отдавал такие же приказания, как и мне Григорий.

Во время процесса очень быстро становится очевидна правильность или ошибочность выбранных линий защиты каждого из твоих подельников.

Странны, правда, две вещи: для них это должно было стать понятным ещё на ознакомлении с материалами дела, что обычно доверяют адвокатам, в то время, как свою судьбу нельзя отдавать на откуп никому. И второе: очевидность даже уже на судебных следствиях проявляется для всех, кроме самих обвиняемых и их адвокатов! На своём опыте (вернее, на опыте своих «подельников») могу констатировать, что эта очевидность активно закрашивается самими адвокатами обещаниями желаемого исхода и объяснениями путей достижения этого. По всей видимости, ещё играет значение желание человека поверить в то, во что хочется верить, не соизмеряя очевидное с условиями и возможностями. Считается, что во время процесса менять что-то неразумно, а новый появившийся факт всегда можно исправить. На самом деле исправить можно не всегда, и прежде всего это должен понимать сам подсудимый…

…Вдруг один из адвокатов решает выгодно выделить своего подзащитного на моём фоне, а именно адвокат Павла (четвёртый по ходу следственных действий), вместо того, чтобы убедить его подтвердить мои показания в отношении меня же, что просило следствие, и спокойно после этого топать домой, поскольку ни крови, ни желания её за ним не было, и я делал всё, чтобы создать у следствия, а после и у суда такое мнение. Подтверди он его, и приходил бы в суд со свободы, так и оставшись свободным. Я считал, со слов А. Пылёва, его покойным и потому рассказал о некотором его присутствии в делах пятнадцатилетней давности, что, в принципе, он мог легко преодолеть, имея гарантию самого прокурора Москвы господина Сёмина. Увы, он ей не поверил.

Так вот, решив выделить самое «грязное из моего белья» и таким образом дать сравнить присяжным меня и своего подзащитного, правда, тем самым, показывая и нашу общую принадлежность к ОПГ, с чем я был согласен, а вот Павел и, соответственно, его адвокат, категорически отказывались, хотя показания десятков человек подтверждали именно его наличие среди нас (мало того, я давал показания, что он не в состоянии убить и по складу характера, и в связи с плохим зрением, а все его участие состояло в слежке за мной, в то время как многие называли его киллером, работающим под Григорием, даже приводя факты, сам же он отрицал все, бывшее на столько очевидным, что его действие вызывали улыбку и не только у судьи и обвинителя, но и у присяжных заседателей, которые даже не вынесли в своем вердикте «снисхождения», но признали виновным, а мог бы быть свободным). Подтверди он это, и ничего страшного не случилось бы, так как всё предъявленное ему обнулялось за давностью лет, к тому же это самое участие в организованной группе ему предъявляться не могло, так как происходящее лежало во временных рамках до 1996 года. Глупо было не воспользоваться всем этим.

Вопросы адвоката были остры и обвиняющи. Далее я привожу весь конспект протокола, говорящий лишь о том, что прежде чем что-то предпринять, нужно всё продумать до мелочей, быть уверенным в том, что задуманное будет проходить именно так, как планировалось, и станет полезным, как спасательный круг, а не утопит, как гиря, привязанная к ногам. В результате получилось второе, причём для обоих, для адвоката и его подопечного, а их неудавшийся план обернулся положительным отношением присяжных к моей персоне.

ПРОТОКОЛЫ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ

ВТОРОГО СУДА

От 16 сентября 2008 года.

Адвокат Афанасьев в защиту подсудимого Макарова к подсудимому Шерстобитову:

Адвокат Афанасьев:

– Что Вам помешало явиться в органы милиции и сообщить, что Вас принуждают заниматься противоправными действиями?

Подсудимый Шерстобитов:

– До того, как я попал сюда, я раскаялся перед собой. Потому что я боялся, я понимал, что сделал. Понимал, что за это будет кара.

Адвокат Афанасьев:

– Сколько тех жизней, в отношении которых вами были совершены противоправные деяния? Сколько их было?

Адвокат Шерстобитова Бижев:

– Протестую!

Подсудимый Шерстобитов:

– Я отвечу. Я боюсь считать.

Адвокат Афанасьев:

– Вы понимали, что у них тоже есть семьи?

Адвокат Шерстобитова Бижев:

– Протестую!

Подсудимый Шерстобитов:

– Я отвечу. Да. Они были такие же, как я, и сами выбрали свою жизнь. Но свою жизнь и жизнь своей семьи я ставил выше, может быть, это не правильно, но я не мог рисковать жизнью своих близких!

Адвокат Афанасьев:

– Вы знали, используя оружие, что от применения данного оружия могут пострадать третьи лица?

Подсудимый Шерстобитов:

– Вы адвокат или обвинитель? Вы хоть представляете, что «топите» своего подзащитного этими вопросами, а не меня!

Что касается Вашего вопроса: первый эпизод с Филиным. Вы слышали про револьвер, я отказался от револьвера, винтовка была со стертыми нарезами в канале ствола, из нее можно было поразить кого угодно, в том числе и рядом стоящего, гранатомет – это то, что мне предоставили. Взрыв в Крылатском – это самая страшная страница в моей жизни, но Гусятинского переубедить было невозможно, а контроль был жесточайший, я и так за свою предупредительность получил от Гриши! Может, у меня и были шансы всего этого не делать, но я посчитал, что у меня их нет, и не отмалчиваюсь, но прямо говорю об этом.

Я всегда предпочитал ходить без оружия. Любое оружие несет в себе смерть. Я попытался сделать наименьший вред, и я хотя бы пытался!

Мой честный экспромт оказался удачным и неожиданным, в том числе и для меня. А адвокату не стоило забывать, что именно в том, в чем он пытается выделить меня, обвиняется и подсудимый, находящийся под его защитой, и задавая эти вопросы мне, он задаёт их и ему же, с той лишь разницей, что я нашёл в себе силы ответить правдой о себе, а атакующая сторона избегает очевидности, ясной всем, кроме них.

Перед началом одного из заседаний мой защитник через стекло просил подумать о предложении одного из пострадавших – брата убитого мною человека. Оно заключалось в следующем: обещание в некоторой официальной поддержке перед присяжными в обмен на интервью. Наверное, я согласился бы и без всяких обещаний, чувствуя себя должным. Этот человек перед уходом «двенадцати» для подготовки к вынесению своего вердикта зачитал своё обращение к ним (в чем и выражалась поддержка), где отметил, что хоть простить меня и не может, но просит их оказать «снисхождение». Кажется, обращение имело большое влияние.

Как результат, впоследствии появилось и интервью, отснятое в СИЗО 99/1, правда, без всякого предупреждения и подготовки, довольно известное и, как ни странно, имеющее максимальный рейтинг среди всех выпусков передачи «Человек и закон». И, как следствие, часовой документальный фильм, а за ним и сериал «Банды».

То самое нашумевшее интервью

Правда, моё предложение проследить параллельно две судьбы, «опера» (Трушкина Александра Ивановича, кстати, все задержанные из нашего «профсоюза» при разговоре называли его «Иванычем», то ли по привычке, по аналогией с «Сильвестром», то ли просто из уважения) и мою, лишь при некоторых пересечениях, что именно и имело место в жизни, выразилось в одном – в любви к одной женщине… Но на то воля режиссёра и Господа!

По поводу отснятой ленты слышал историю из уст не самого последнего человека, имеющего к ней отношение, смысл которой в нескольких звонках «сверху», с замечанием, что главный герой получается очень положительным, и было бы неплохо представить его в более негативном свете, но «герой» оказался «заколдованным», и далеко не все попытки удавались.

Замечу, что многие эпизоды удачно схвачены, хотя далеко не всё соответствует материалам дела, но сразу было понятно, что цель не в этом. Очень многие из персонажей похожи не только характерно, но даже внешне, а главное – удалось ухватить суть того времени, и именно в судьбах людей. Ну, а то, что «о бандитах и головорезах говорить хорошо не стоит», вполне согласен. Вот только обычно к главному герою, что бы он ни делал, зритель, в основном, предрасположен положительно.

В любом случае, каждый из нас выполнил данное обещание.

Ещё одно странное обстоятельство меня удивило, хотя я должен был понять, что подобное повторится, даже если на это не будет причины, а именно – в день проведения прений, ни с того, ни с сего была привезена куча оружия. Оно должно было произвести такое же удручающее впечатление на присяжных заседателей, как и в первый раз, но, как ни странно, по всей видимости, после услышанного и увиденного и уже перегоревшего, это стало просто развлечением.

Никогда не видя ничего подобного, присяжные, как дети, спрашивая разрешения и получая его от судьи, прикасались или даже подержали в руках «железо», перебирали его, рассматривали, передёргивали затворы, интересовались, как это работает, каков калибр и что при попадании из этой «штуки» может произойти (дословно). Все их вопросы обвинитель передавал мне, и я оправдывал их надежды, отвечая на любые, почти не имеющие ко мне никакого отношения. Они, наверняка, почувствовали притяжение этих красивых и опасных вещей, и были заворожены, скорее всего, не на один день – редкостные впечатления. И, как мне показалось, всё это действо скорее произвело положительное впечатление, чем предполагаемое отрицательное.

Оперативные сотрудники и следователи, собиравшие и уносившие десятки единиц стрелкового оружия, почему-то избегали смотреть мне в глаза и здоровались с каким-то совестливым сочувствием. После я понял из их объяснений: дело было в уверенности получения мною «пожизненного срока», чего они явно не желали, и предпринятое в тот день, по всей видимости, в приказном порядке, не могло не наложиться на хорошее ко мне, несмотря на все, и взаимное уважение, образовавшееся за три года, так сказать, знакомства, что вызывало у них некоторые моральные неудобства и скованность и, видимо, казалось им не совсем правильным.

Здесь тоже не обошлось без ухищрений, выступления в прениях могли получиться сильными, и это оружие, по чьему-то мнению, понадобилось как раз для того, чтобы уравновесить возможные выступления обвинения с нашими.

Приведу здесь выступление моего адвоката, господина Бижева.

«Слово» в судебных прениях

адвоката К. Т. Бижева на втором суде

«Уважаемые присяжные заседатели! Ваша Честь! Суд и следствие закончены. В начале процесса я говорил о предъявленном обвинении и о том, что Шерстобитов признаёт весь объём обвинения. Я просил вас обратить внимание на те обстоятельства, которые предшествовали их совершению, на обстоятельства, при которых они были совершены. Для чего? Для того, чтобы раскрыть внутреннюю логику тех событий, в которых участвовал Шерстобитов. Именно при выявлении внутренней логики, цепочки тех событий, которые произошли в тот период, видна нравственная позиция, человека, которая имеет большое значение для восприятия всего произошедшего и для восприятия самого человека. Это были 90-е года, когда в нашей стране происходили серьёзные события. Этот период характеризовался кризисом не только в экономической и политической системах, но и кризисом морали человеческой. Менялась экономическая ситуация, как грибы разрастались коммерческие палатки, слово «спекуляция» приобрело другое значение. Люди не понимали сути происходящего, не знали, как относиться. Вокруг коммерсантов создавались ЧОПы. Непонятно было: охраняли они их или имели денежное вознаграждение с бизнеса этих людей.

Я записывал года рождения свидетелей, все они начинали со слов: „Я пришел из армии, пошел тренироваться, и вот…“. Это были 20-летние люди, в голове ничего не было, и можно было их использовать. На мой взгляд, фигура Гусятинского, она была легендарной, они характеризовали его как умного и жесткого человека, который не прощал ничего. Это был человек, который имел неограниченные организаторские возможности, знал психологию. Этих 20-летних молодых людей можно было привлечь к участию, для людей постарше предполагались другие методы: способ шантажа, вербовки. Такой способ был придуман и для Шерстобитова. Он на тот момент был офицером, который хотел посвятить свою жизнь военной службе. Эта черта характера не изменилась в нем. Он пронес все это через года. Государственный обвинитель Семененко сказала, что при исполнении преступлений, он был профессионалом. Он был как военный профессионал, а никак человек, который собирается совершать преступления. Он вынужден был их совершать. Представьте, протягивают пистолет, и говорят: „Или ты вернешь оружие, или отправляй жену на панель“. Безвыходная ситуация. Мы живём для того, чтобы наши дети выросли счастливыми. Чтобы наши близкие были рядом, наши родители. Вычеркните кого-нибудь из этого круга, и наша жизнь станет бессмысленной. Шерстобитов выбирает самое дорогое, самое близкое. Но он не профессионал, с ним для контроля находится человек. Гусятинский поставил его на конвейер. Эти преступления совершаются почти каждый день. И отказаться нет возможности, так как Гусятинский контролирует его семью. Не исполнить его указания нельзя. Шерстобитов вынужден совершать преступления. Каким образом они совершаются? По эпизоду выезда, во время организации убийства „Стас“, он говорит: „С ним выехала женщина, я не стал стрелять, потому что мог её задеть“. В эпизоде с Исаевым он отгонял этих девочек от места взрыва. По эпизоду с „Удавом“ он говорит: „Я сделал 1–2 выстрела, попытавшись отсечь, чтобы не было других пострадавших“. При покушении на „Отарика“ он идет в разрез с приказом – валить всех, а пораженный мужеством одного из его друзей, и вовсе ни в кого более не стреляет. Это всё, что он может сделать в этой ситуации. Он понимает, что нет Гусятинского – и нет преступлений. Выход – ликвидация Гусятинского. Он сам говорит, что это единственное преступление, совершённое по его инициативе. Совершив это преступление, о котором никто не должен был знать, возникнет ситуация, когда начнут делить власть, и он сможет исчезнуть. В это время, по причине того, что Гусятинский за решеткой, он вынужден переждать. Бразды правления попадают в руки Андрея Пылева. Выйдя, Гусятинский понимает, что его позиция пошатнулась. Как восстановить? Ответ таков: убрать братьев Пылевых. Сначала Шерстобитов едет в Киев, пытаясь самостоятельно убрать Гусятинского, потом узнает, что в этом заинтересованы и Пылевы.

Трудно просчитать ситуацию, не успевают похоронить Гусятинского, как появляется Бачурин и предлагает ему по 200.000$ за убийство каждого из Пылевых. Однако он выбирает другой путь, надеясь, что все изменится. И он выбирает Пылевых, людей, за которыми он не знает такого прошлого, как за Гусятинским и Бачуриным. Эту ситуацию контролируют и Ананьевский, и Буторин, и всё возвращается на „круги своя“. Шерстобитов не остается равнодушен. Бутко говорил: „Шерстобитов встретился и предупредил нас, чтобы мы не требовали денег от братвы, чтобы не подставлять жизнь под опасность“. Здесь Шерстобитов сам, как и ранее, подвергает свою жизнь опасности.

Активность группировки в 1999 году снижается. Грибков говорит, что убежал. И остальные говорят, что по полгода бегали, пытаясь скрываться, чтобы их не нашли. Происходит период взросления этих людей, они воспринимают все это по-другому. Эти люди могут найти в себе силы, чтобы сопротивляться происходящему. Это же происходит с Шерстобитовым, он отказывается совершать взрыв на Введенском кладбище, где собралась „Измайловская“ группировка, понимая, что там находится 30 человек. Отказ совершить убийство Деменкова, который болен и не представляет опасности. Отказывается от убийства Гульназ Сотниковой, женщины-предпринимателя. Это говорит о многом, и в том числе о том, что человек решил покончить с прошлым. И после он говорит, что он отошел от всего происходящего и уже не совершал преступлений.

Он был готов к тому, что с ним произошло. Когда его задержали, он в тот же день начинает давать показания. Нет необходимости приводить доказательства. Он нашел в себе мужество рассказать обо всем.

Я предлагаю оценить его жизнь за этот промежуток жизни и дать оценку. Благодаря его позиции его близкие остались живы. Он признает свою вину. Недавно умер Приставкин – это человек, который ездил по тюрьмам и занимался помилованием заключенных. Юристы спросили его: „Почему Вы этим занимаетесь?“ И он ответил: „Милосердие – понятие не юридическое“. Я хочу добавить от себя, что это понятие человеческое. Прошу признать моего подзащитного достойным снисхождения».

Так выглядели мои и моего защитника выступления – не такие длинные, но произведшие впечатление на присяжных. Оставалось последнее слово.

«Последнее слово подсудимого Шерстобитова А. Л. перед вынесением присяжными заседателями вердикта от 22 сентября 2008 года.

– Уважаемые присяжные заседатели! Уважаемый суд! В моей семье я единственный офицер, который не получился. Отец учил меня: ‘Д‘елай, что должен, и будь, что будет“. Наступил 2006 год, уже шесть лет живя обычной жизнью, у меня была дилемма: либо скрыться, либо остаться с семьёй. Я сделал выбор в пользу, разумеется, последнего, понимая, что когда-нибудь, возможно, живя в одном месте, меня найдут – это просто. Я сделал выбор, понимая, что если это случится, то единственным правильным будет для меня признать свою вину во всех своих деяниях.

Я буду вам благодарен, если вы решите, что я „достоин снисхождения“. Это будет для меня значить, что когда-то будет возможность вернуться к тем людям, которых я люблю и которые любят меня.

И я буду благодарен, если Вы не посчитаете меня „достойным снисхождения“ – это будет справедливо».

Финальным аккордом стало напутствие судьи присяжным заседателям, перед удалением их в специальную совещательную комнату, где должны были проходить прения по вынесению вердикта. Оно должно было выглядеть нейтрально, к чести «Его чести», оно и было таковым, но всё же несколько заглаживало и без того забытые, двухнедельной давности, высказанные позиции защиты, и обвиняемых.

Интересно заметить, что в своей речи господин П. Е. Штундер произнёс фразу в наставление этим двенадцати, акцентируя внимание на том, что если в вердикте окажется «достоин снисхождения», то он, как представитель закона, не будет иметь права назначить мне наказание более 2/3 от максимального срока, то есть менее 17 лет. Но…

Понятно, что сказанное было для разъяснения Уголовного Кодекса, но между строк явно читалось: если будет снисхождение, то окажется ли достаточным наказание, которым наказывают обычного убийцу, для этого человека?!

Вердикт – новый отсчёт

«Я не обещаю вам

Лёгкой победы и радости.

Я обещаю вам

Кровь, пот и слёзы…»

Уинстон Черчилль

Двенадцать человек вынесли вердикт, давший мне надежду на новую жизнь. В любом отрезке есть конец, а 18 или 23 – это уже частности, я же верю в лучший исход.

Итак, по всем 72 вопросам, я и ещё один человек из нас четверых – Сергей Елизаров, кровный брат обоих Пылёвых, но, похоже, вобравший в себя всё самое лучшее от родителей, оставив наихудшее Олегу, а лавры Андрею, – получили «СНИСХОЖДЕНИЕ». Но это было не сразу, а ещё через две недели, равные, как показалось, двум жизням. В ожидании физиологически я чувствовал себя отлично. Спортивные нагрузки «тюремного фитнесса», увеличенные на этот период в два раза, забирали большую долю отрицательных эмоций, правда, разум производил их в масштабах просто громадных, и поглотить их в состоянии было только чудо. Если говорят о муках адовых, то, скорее всего, имеют в виду именно истязания души, а не тела, которое может превозмочь боль и привыкнуть к ней. То же, что происходит внутри нас, – сводит с ума, отнимая силы.

В этот период при переводах из камеры в камеру я во второй раз пересёкся с Василием Бойко. Не было свободной минуты, чтобы этот человек не читал молитвы, в том числе и о нас грешных, которые порой, не сдерживаясь, позволяли себе иронизировать по этому поводу. Кстати, его дневные и ночные бдения были услышаны, что является крайней редкостью для этой тюрьмы, и его выпустили под залог в 50 миллионов рублей. Правда, выйдя во внутренний дворик, он отправился не домой, что следовало из постановления Верховного суда, а в тот самый Петровский изолятор, откуда он через несколько дней попал на новый суд – ему предъявляли новое обвинение. Но судья, изучив «свежие материалы дела», пришёл в негодование, удивившись непрофессионализму и лености представителей прокуратуры, которые даже не удосужились и строчки текста поменять в прежних томах. Такого неуважения к суду, правосудию и к себе, «Его честь» потерпеть не смог, и из зала суда Василий под аплодисменты отправился домой. Далее Бойко вытащил из тюрьмы несколько человек, обвиняемых по тому же делу, вложив в виде залогов ту же сумму за каждого.

По всей видимости, моё напряженное состояние не прошло для него незамеченным, но успокаивать и убеждать, понятное дело, было бесполезно, к тому же внешне я был спокоен и отчуждён. Наверное, то, что он сделал, было наилучшим – он подарил мне книгу о св. Преподобном Силуане Афонском, буквально «набитую» откровениями и истинами.

Оголённые и реагирующие на всё нервы помогали воспринимать прочитанное очень близко, чем успокаивали возбуждённое естество. Это чтение действительно увлекло и помогло, открыв многое в отношении к жизни и сложившейся ситуации, в частности.

То ли странное совпадение, то ли воля Создателя, но день памяти святого – 24 сентября – именно тот день, когда я окончил настоящую книгу, и тот день, на который было назначено вынесение вердикта, и это та дата, которую я теперь признаю своим вторым рождением. С этого момента я ощущаю покровительство второго, после св. Святителя московского Алексея, – св. преподобного Силуана Афонского. Более того, случилось так, что колония, где мне определено отбывать наказание, находится на его родине.

А о Василии Бойко я всегда вспоминаю с теплым чувством и храню его пожелания о милости Божией и о спасении души…

Утро было спокойным и без особых переживаний протекло до полудня. Подымаясь в зал суда, переговорили с Олегом о А. П. Таранцеве. У Пылёва уже был пожизненный срок, и по Уголовному кодексу большего не предполагалось – ведь «высшей мерой социальной защиты» являлась смертная казнь, но на неё был установлен временный мораторий, следовательно, и прибавлять ещё что-то не имело смысла.

Автор за неделю до вердикта присяжных, даровавших вторую жизнь

Олег был уверен, что его показания понадобятся на суде над хозяином «Русского золота», и считал это своим шансом в дальнейшем уйти на менее тяжёлый срок. Но факт остаётся фактом – того, что было достаточно для нас, людей не медийных и не имеющих веса в обществе, маловато для публичных персон. Над ними если и проводится суд, то обязательно учитывается презумпция невиновности, где именно прокуратура должна доказывать вину обвиняемого, а не обвиняемый свою невиновность. Конечно, в случае, если не проводится «показательная порка».

Находясь в нижних камерах Мосгорсуда 24.09.2009 года, в предвкушении, возможно, самого важного момента моей жизни, о чём я думал? Сейчас те часы для меня покрыты тайной, ибо много последующих перекрыла неописуемая радость от произнесённого старшиной коллегии присяжных заседателей и повторенного судьёй, даже с некоторой дрожью в голосе, по всей видимости, от небывалого и неожиданного приговора в отношении меня. Всё, что осталось от этих тяжелейших минут, впрочем, облегчённых после маленькой молитовки, – несколько строк, написанных от руки, будто сошедших свыше как откровение предстоящего.

60 секунд

А уходя на эшафот, слова толпы:

«Так вам и надо!» —

Услышав, друг мой, не грусти,

Хоть и печальна серенада.

Твой страх и ужас позади,

Конец известен и бесславен,

Не бойся, просто посмотри

В глаза, кем будешь обезглавлен.

Смотри, своих не отводя,

Пусть души каменея стынут

У тех, кто руки занося,

Топор обрушит нам на выю!

Пока же солнышку дивясь,

В его лучах последних каясь,

Всех тех, кого припомнишь, злясь,

Прости, молитве отдаваясь.

Сам грешен. Может, Бог простит?!

Как хорошо, семья не видит:

Отрезан ворот, ножниц скрип

Мурашкой к кадыку подходит!

Щекой на плахе, воздух – рёв,

Чего тянуть, визжи железо!..

Вдруг барабаны резко – стоп!

А я смотрю на всё тверезо:

Вступая чинно на помост,

Глашатай возвращает к жизни —

Вдыхая жадно, в полный рост,

По-детски радуясь новизне.

Помилован – какой вираж!

Рожденный заново – как мило!

Пусть бывшее сейчас – мираж,

Как лопнувший пузырь от мыла!

Всё заново: врагов простил,

Друзья же сократились сами

И для меня лишь ты – весь мир,

Пусть и с сгоревшими краями.

Всего-то шестьдесят секунд,

Перевернув мировозренье,

Освободив от стольких пут,

Открыли к Истине стремленье!

Написано 24 сентября 2008 года за час до вынесения и оглашения вердикта.

…Но вот и зал. Людей больше, чем всегда, тёплые, обнадёживающие улыбки родственников, трёх друзей, один из которых даже с супругой и моей крестницей, адвокаты… И напряжённые лица присяжных заседателей. Сегодня их день…

Несколько часов ожидания, и присяжные заседатели в своём полном составе, в большинстве почему-то улыбаясь мне, занимают свои места, старшина коллегии присяжных заседателей подходит с листочками к судье и передаёт написанное. Внимательно прочитанные, листы возвращаются обратно с твёрдой просьбой кое-каких исправлений. Присяжные удаляются, оставляя недоумённые взгляды, передающиеся нам в души. Так происходит два раза, и то ли ошибки, то ли действительно необходимость, задержавшая на какое-то время то, что ожидалось почти три года, наконец-то разрывается словами одного и повторяется голосом другого, откликаясь и отражаясь от всех стен, наконец-то проникая в подкорку головного мозга и впитываясь с наслаждением разумом – СНИСХОЖДЕНИЕ!

Произошедшее гарантировало срок не более 16 лет и семи месяцев, с чем поздравляли все, кто это понимал, даже пришедшие поздравить в тюрьму следователи и опера МУРа (думаю они были в изоляторе по своим служебным делам, но все же посчитали необходимым поздравить меня с моей спасенной жизнью), сами не ожидавшие такого исхода.

Но обвинитель запросил 24 года, хотя в кулуарах было известно, что собирался просить только 18. Что-то поменялось с утра, но не настолько плохо, чтобы жизнь не смогла этого впоследствии поправить.

Я знаю имя человека, влиявшего на изменение цифры в бумагах прокурора, наверное, он имел на это моральное право, я не в обиде и не в претензии. К тому же, произнеся это число, судья выносил приговор на основе вердикта присяжных, определив строгий режим, не лишив ни офицерского звания, ни наград, что на самом деле для меня очень важно. С позиции сегодняшнего дня, я прекрасно понимаю, что 23 года – для меня самый минимальный срок, который мог быть тогда, и я бесконечно этому рад.

Один процент быть задержанным обернулся именно арестом, также, как и один процент избежать пожизненного заключения стал явью. Столько же я бы положил на предположение, будучи офицером, что стану «чистильщиком», а став последним, проживу до сегодняшних дней. Итого – 2:2. Что дальше?

Эпилог

Примерно в 1996 году один из Пылёвых настоятельно советовал мне найти или воспитать себе замену, чтобы перестать самому рисковать «на переднем крае». Неважно, зачем это было нужно ему, важно другое – за всё это время я не встретил ни одного человека, которому смог бы хотя бы предложить подобное.

* * *

Думал, что всё из того, что стерпит бумага, выложено в этих тетрадях, но вернувшись в начало и мельком прочитав отрывки, понял – невозможно описать пережитое так, как оно этого заслуживает. Какие-то кусочки, отдельные всплески, мысли, повергающие в уныние, ужас, обволакивающий сначала сознание, затем парализующий нервную систему, обостряя совесть и унижая перед самим собой.

Зачем, для чего, почему провёл меня Господь самыми узкими проходами? И узкими ли? У каждого своя оригинальная и неповторимая дорога. К чему? Станет понятно перед самой смертью. Эти пути неисповедимы.

Не особенно важно, что будет завтра и когда это всё закончится, важно другое – каким я дойду к своему концу.

Всему есть своя причина, и у каждого своё предназначение. Какое моё – кто знает, сегодня оно кажется одним, и я делаю всё, чтобы оправдать надежды. То, каким оно мнится, мало исполнимо, но мне, «человеку одного процента», пришедшего к осознанию силы Слова, материальности мысли и охватившей меня веры, даже просто в желаемое, очевидно: «Просите и дастся, стучите и откроется, ищите и обрящете».

Может сложиться такое впечатление, что всё написанное здесь – вымысел, но верно одно: на сегодня это всё, что у меня есть – перенасыщенное и далеко не самое подходящее прошлое, но этого достаточно, чтобы переосмыслить многое, ещё больше понять и сделать.

Одно кажется невыполнимым, но более всего желанным – быть прощённым.

* * *

Следующий день был днём посещения адвоката, который рассказал, что Ирина, услышав о сроке, который оказался выше предполагаемого, потеряла дар речи, в прямом смысле, на сутки. Действительно, ей тоже многое пришлось перенести. Уладив неясности, мы расстались, с моей просьбой передать благодарность всем, кто нашёл силы поддержать меня в этот непростой для меня период жизни.

Эти первые сутки после озвучивания вердикта, по моему глубокому убеждению, не внесли ничего нового. Настало время чтения в моём, уже устоявшемся, достаточно жёстком режиме и, устроившись на самой удобной кровати второго яруса – наиболее выгодном месте для чтения, подперев для удобства спину подушкой, положенной на дужку, я, наконец взял книгу.

«Мария Стюарт» Станислава Цвейга. Цвейг – поразительный писатель, просто глыба, творчество которого я по-настоящему отрыл только здесь, в заключении. Его «Нетерпение сердца», ранее прочитанной, даже выбило меня из привычной колеи на некоторое время и заставило забыть о моей подготовке к суду.

Быстро пролистав полкниги, выпуская страницы веером из-под большого пальца, остановился на первой попавшейся, уткнувшись взглядом в среднюю из строчек, смысл которой подтверждал, что случайностей нет. Всё закономерно, и является следствием, вытекающим из моря причин: «…В прожитой жизни идут в счёт лишь напряжённые, волнующие мгновения, вот почему единственно в них и через них поддаётся она верному описанию…». Это не только о ней, королеве Шотландской, ждущей быстротечного суда, после которого последует казнь, опозорившая Елизавету, не только обо мне, прошедшем два суда присяжных и избежавшем высшей меры наказания, но и о всех живших, живущих и тех, кому предстоит жить…

…Прочитанного хватило, чтобы задуматься. Положив книгу на бёдра и закинув руки за голову, приятно прогнувшись до щелчков в среднем отделе позвоночника, постарался уменьшить восприятие в сознании звука, исходящего из телевизора…

Мне представилось, что я иду по улице, залитой ещё не создающим жару в атмосфере, но греющим в прохладе ветерка солнцем. Некоторые прохожие почему-то узнавали меня, за спиной полушёпотом произнося фамилию, которую я когда-то оставил на четырнадцать лет и которая сейчас значилась в моём паспорте, где год рождения определял уже давно наступившую старость, хотя тело и ощущения были по-прежнему молоды и до сих пор знали приличные физические нагрузки. Одиночество не ощущалось, да я и не могу существовать один. Настроение под стать погоде, и лишь изредка появляющаяся душевная боль напоминала о том, что я устал жить, может, из-за перенасыщенности событиями и их тяжестью в жизни или из-за их восприятия, груза их неподъёмности, и, кажется, так и неискупленной вины – «Нетерпение сердца».

Я шёл куда-то, после окончания литургии исповедавшись и причастившись Святых Христовых Тайн, потому что должен был идти и знал, что всё будет, как будет – всё будет хорошо, ведь «…Никто из нас не откажет тебе в погребальном месте…», – фраза, пульсирующая всегда, когда появлялись сомнения, редкие, но порой даже необходимые.

Я не опоздал – об этом говорил бой башенных часов и стрелки на моем золотом хронометре имевшем надпись на циферблате» От президента России», а на обратной стороне загадочные цифры 05/99 – пятый из девяносто девяти…

Уже подходя, услышал, а скорее подумал, что послышалось, как кто-то позвал меня когда-то бывшей приставкой к имени: «Солдат».

Я обернулся и увидел вылетающее пламя из ствола незнакомой мне модели пистолета (давно перестал интересоваться оружием – внуки, знаете ли). Вместе с теплотой, разливающейся от головы по всему телу, появилась и последняя мысль: «Наконец-то!». Всё заполнило чистое голубое небо и полное спокойствие. Куда теперь?

Нет, страха не было, лишь переживания за стоящего рядом и почему-то не убегающего человека. По его лицу текли слёзы…

22.07.2011 год. г. Москва

СИЗО-99/1

Гостья

Врасплох концом своим застигла

Событий жизненная нить,

Невесть откуда заструила,

Тьмой покрывающая смерть!

Хладна, стройна, невозмутима,

Спокойствием своим внушив,

Что неизбежна – в этом сила,

Но сердце бьётся – ещё жив.

В её глазах большим экраном,

Вся жизнь мгновением прошла

И с холодцом свинцом по венам

Влилась. И замерла душа.

Хладеют пальцы и немеют,

В объятьях стыну недвижим,

Иссякли силы, взгляд мутнеет,

Но рядом Тот, Кому я мил…

Сжимает нежно, забирая

Остаток жизни, а затем

С последним вздохом вынимает

Мой голос – я остался нем.

Последний штрих – он самый главный.

И мастер, руку приложив,

Меняет облик мой недавний,

Безжизнья маску наложив.

Душа взлетела искрой с глаза,

Той, что сверкала столько лет,

Сверкала и сгорела разом —

Меня, наверно, больше нет!

12.11.06

Приложение

Показания об Алексее Шерстобитове

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ОФИЦИАЛЬНЫХ ДОКУМЕНТОВ ДВУХ СУДОВ, В КОТОРЫХ ОН ПРОХОДИЛ ОБВИНЯЕМЫМ

Первый суд.

Протоколы судебного заседания

Допрос свидетеля Гусятинского Виктора

(брат Григория «Северного») 21.01.2008 г.

Обвинитель: Шерстобитов часто менял свой облик?

Свидетель: Я видел его в разных обликах. Один раз я встретил Шерстобитова возле стадиона «Слава», он был вместе с моим братом. У Шерстобитова были длинные волосы, борода и усы. По волосам Шерстобитова можно было понять, что это парик. В начале я не узнал Шерстобитова.

Второй раз я видел Шерстобитова в Боткинской больнице. Я лежал в этой больнице. Я вышел на улицу погулять и увидел Шерстобитова. Я узнал Шерстобитова только по походке. У Шерстобитова были крашенные волосы. Шерстобитов сказал, что у него умерла мама и что ему нужно оформить документы. Ещё раз я видел Шерстобитова, когда он был одет в кожаную куртку, он выглядел как «байкер».

Как-то брат охарактеризовал его, как человека, за которым всё время гоняется милиция, а он успешно всегда избегает встречи с ней.

Второй допрос потерпевшего

Гусятинского Виктора Евгеньевича

на втором суде от 18.08.2008 г.

Гос. обвинитель Семененко к свидетелю:

– Шерстобитов какую роль играл в группировке?

Потерпевший:

– Впервые я его увидел в офисе на 5-й Кожуховской ул., их было трое, Шерстобитов, Карасёв и Шарапов. Брат был не доволен их дружбой, они пьянствовали, бегали по баням, в итоге он разбил эту группу, Карасёв Тимофей занимался бизнесом, Алексей куда-то пропал, я его не видел, а Шарапова я часто видел с Андреем Пылёвым. Брат восхищался Шерстобитовым. Конкретно, он не рассказывал, что и как.

Государственный обвинитель Семененко:

– Чем Ваш брат так восхищался в Шерстобитове?

Потерпевший Гусятинский:

– Его деятельностью. Он на тот момент уже был в розыске, снимал квартиру. Брат рассказывал, что в гостинице группа захвата пыталась взять Алексея, и ему удалось уйти. Говорил, что такое только в кино бывает.

Протокол судебного следствия первого суда

Допрос свидетеля Погорелова А. И. от 4.02.2008 г.

Обвинитель Ковалихина:

– Как Вы познакомились с Шерстобитовым?

Свидетель Погорелов:

– Я работал с Чаплыгиным, видел несколько раз издалека. Чаплыгин запрещал мне выходить на контакт с Шерстобитовым. Впервые я увидел Шерстобитова в середине 1997 года. Нас друг другу представил Чаплыгин, и тогда у нас с Шерстобитовым впервые состоялся разговор. Изначально я знал о Шерстобитове по рассказам Чаплыгина. Я представлял Шерстобитова, как надёжного человека. Я стал работать с ним.

Обвинитель Ковалихина:

– Вы считали Шерстобитова агентом из Ген. штаба?

Свидетель Погорелов:

– Да, считал.

Протоколы судебного заседания второго суда

Допрос свидетеля Погорелова А. И. от 28.08.2008 г.

Гос. обвинитель Семененко:

– Какими на тот период были ваши отношения с Шерстобитовым?

Свидетель Погорелов:

– Шерстобитова я знал на тот период не долго, плохого о нём я ничего сказать не могу. Он мне несколько раз помогал серьёзно. У нас были некоторые финансовые отношения, он помог мне купить квартиру. Это были дружеские отношения.

Протоколы судебного заседания второго суда

Допрос свидетеля Грибкова Владимира от 12.11.2007 г.

Обвинитель Ковалихина:

– Какое место занимал Шерстобитов в структуре группировки?

Свидетель Грибков:

– У Алексея Шерстобитова была своя специфика, и он не хотел засвечивать своих людей. Он брался за заказы не ниже 100.000$. Шерстобитов осуществлял слежку, прослушивание, розыск. Шерстобитов ликвидировал тех, кого не могли убить другие. Он находил и убивал.

На вопросы защитника Шерстобитова А. Л., Бижева:

– Скажите, пожалуйста, в каких либо убийствах Шерстобитов принимал участие?

Свидетель Грибков:

– Я не могу сказать, принимал ли он участие или не принимал.

На вопросы обвиняемого Шерстобитова свидетель Грибков:

– От кого Вы узнали, что я принимал заказы на убийства за 100.000$?

Свидетель Грибков:

– Я не знаю от кого я узнал, но мне известно, что Вы получали такие заказы, а именно за 100.000$.

Протоколы судебного заседания второго суда

Допрос свидетеля Грибкова Владимира от 20.08.2008 г.

Гос. обвинитель Семененко:

– А Шерстобитов кто?

Свидетель Грибков:

– Киллер, у него свои люди были, у него профессиональная специфика. По более значимым людям.

Протокол судебного заседания первого суда

Допрос свидетеля Федина Александра от 15.01.2008 г.

Обвинитель Ковалихина:

– Чем занимался и кем был Шерстобитов?

Свидетель Федин:

– Я могу только догадываться.

Обвинитель Ковалихина:

– У Шерстобитова была своя законспирированная бригада?

Свидетель Федин:

– Возможно была.

Обвинитель Ковалихина:

– Какое положение занимал Шерстобитов?

Свидетель Федин:

– Я знал, что у Шерстобитова своя бригада, но чем они конкретно занимались, не знал.

Тогда же, там же

Допрос свидетеля Туркина Дмитрия от 15.01.2008 г.

Обвинитель Ковалихина:

– Какую роль занимал Шерстобитов?

Свидетель Туркин:

– В 90-е годы мы познакомились, мы общались на общих встречах, спортивных мероприятиях, потом прекратили общение, он пропал. Про Шерстобитова больше ничего сказать не могу.

Обвинитель Ковалихина:

– Кто-то в бригаде обсуждал Шерстобитова, говорил об его планах?

Свидетель Туркин:

– При мне нет.

Там же, тогда же

Допрос свидетеля Махалина Сергея от 15.01.2008 г.

Обвинитель Ковалихина:

– Чем занимался Шерстобитов?

Свидетель Махалин:

– В 1993 году Шерстобитов был самостоятельным членом группировки. Кто был в подчинении у Шерстобитова я не знаю.

Обвинитель Ковалихина:

– Шерстобитов был руководитель среднего звена?

Свидетель Махалин:

– Нет. Шерстобитов был руководитель группы, которая занималась слежкой. Шерстобитов, по согласованию с Пылёвыми, некоторые указания давал нам.

Обвинитель Ковалихина:

– Какие преступления совершал Шерстобитов?

Свидетель Махалин:

– Убийство директора «Доллс» и другие несколько покушений, о которых я здесь узнал.

Обвинитель Ковалихина:

– В каких отношениях Вы были с Шерстобитовым?

Свидетель Махалин:

– С Шерстобитовым мы были в нормальных отношениях.

Обвинитель Ковалихина:

– Расскажите о методах, которыми бригада Шерстобитова занималась вычислением людей.

Свидетель Махалин:

– Они осуществляли наблюдение за людьми, чтобы определить место жительства, а затем ставили прослушивающие устройства.

Обвинитель Ковалихина:

– Вы знали кто входил в бригаду Шерстобитова?

Свидетель Махалин:

– Нет.

Протоколы судебного заседания второго суда

Допрос свидетеля Бутко Андрея от 28.08.2008 г.

Государственный обвинитель Семененко:

– В связи с чем Вам знаком Шерстобитов?

Свидетель Бутко:

– Мы познакомились в Греции, я помню когда это произошло, мы заехали с другом в ресторан, там находился как раз Алексей, «Ося», Солоник с Наташей, которая прилетела из Стамбула, ужинали. Они быстро уехали, остались я, Алексей, Александр, «Ося» и его жена.

Государственный обвинитель Семененко:

– Вы знали, чем он занимался?

Свидетель Бутко:

– Нет, не знал. Общее понимание было. Солоник (Валерьяныч) и Шерстобитов произвели самые приятные впечатления. Из общения мы поняли, что это «хулиганы». Раньше каждый второй имел отношение к криминалу. Было понятно, что они не бизнесмены.

Государственный обвинитель Семененко:

– Темы для разговоров у Вас какие были, дружеские?

Свидетель Бутко:

– Да, дружеские.

Государственный обвинитель Семененко:

– А при Вас у Шерстобитова и Ивахно какие темы были?

Свидетель Бутко:

– Вот мы встретились. Это была вторая встреча. Алексей предупреждал ещё на первой встрече, он говорил: «Я думаю, что с Юрой всё может закончится печально». Он меня попросил ограничить контакты с Юрой, отказать ему в квартире и я последовал его совету. Я не был инициатором общения с Ивахно. И предупредил меня, чтобы я не лез в его отношения с потенциальными клиентами. На самом деле Алексей позвонил и хотел выяснить. Я звонил в Грецию, узнавал, какие там разговоры по поводу убийства Солоника. Как раз разговор с Юрой состоялся.

Подсудимый Шерстобитов к свидетелю:

– Хочу конкретизировать показания. По Вашим словам я предупреждал, что Юре грозит опасность?

Свидетель Бутко:

– Нет. Вы сказали, что может закончится чем угодно.

Подсудимый Шерстобитов:

– Я хотел предупредить?

Свидетель Будко:

– Да, однозначно! Алексей четко сказал, что Юра, это не предмет для разговора, чем ты будешь заниматься? Алексей не дал мне попасть в эту ситуацию.

* * *

На очередном допросе подозреваемого Пылёва Олега Александровича в марте 2006 года представитель прокуратуры сообщил об аресте Шерстобитова. Допрашиваемый приподнялся и недоверчиво сказал: «Не может быть!». Через несколько минут, успокоившись: «Ну, теперь и к окну подойти безопасно». (Выписка из докладной записки…).

Приложение

История «профсоюза»

1989 год – развал первичной бригады «медведковских» с основными участниками: «Удав», Костя «Чеснок», «Стас», Леня «Пантелей», Леня «Ус» (не путать с «Усатым» – Бачуриным Юрием), Гриша «Северный», братья Пылевы (Андрей «Малой», Олег «Саныч»), с образованием своих структур и разделом второстепенных членов из прежней.

1990 год – Выдвижение Пылевыми Григория Гусятинского на первые позиции, чтобы «загребать жар» его руками, где они не учли его дружбу с Ананьевским Сергеем, который познакомил его с «Сильвестром», у которого стал правой рукой. Точка базирования – спортивный зал в бомбоубежище, рядом с метро «Медведковская».

1991 год – Знакомство Гусятинского Григория, через «Культика» (Сергея Ананьевского), с «Сильвестром».

1991 год – Передача «Сильвестром» под крышу «медведковских» «Русского золота» и непосредственно Таранцева А. П. (основного актива на все времена существования «медведковских»).

1991 год – приращение и увеличение надежными кадрами за счет других группировок: «лианозовских», «климовских», «подольских», «Отрадное» («Африканцы»).

Дружественные связи с «Афганцами», Сашей «Злым», «одинцовскими», «ореховскими», «мазуткинскими», «коптевскими», «курганскими» и т. д.

1992 год – набор мощи и увеличение подвластных коммерческих структур и бизнесменов. Начало организации «империи» «профсоюза» прирастанием банка «Капитал-Экспресс», адвокатского бюро «Согласие», ЧОП «Согласие», «Великая держава», вещевого рынка «Зеленые горы», через два года еще четырьмя, кроме банка, все под эгидой «Русского золота».

1992 год – объединение разрозненной группировки в четкую организацию с оформившейся структурой. Выделение из общей массы наиболее способных людей, которым доверяется руководство несколькими участниками «профсоюза» и даются на «кормление» коммерческие точки. Подчинение централизованное – Григорию Гусятинскому.

Общее число членов – около ста человек, при вооружении, примерно один ствол на десять участников. Оружие, в основном требующее починки, старое, под редкие боеприпасы.

1992 год – крупные финансовые вливания позволяют улучшить состоятельность верхушки: в виде доли пятеро получают по квартире, разной площади, в районе «Капотня».

Аппетиты растут и они удовлетворяются. Также, существуют около десяти человек подчиняющиеся только Пылевым, и, лишь потом, «Грине».

Среди них: Юра «Мясной» (погиб, пропал без вести как отработанный материал – телохранитель Олега, по совместительству киллер), Рома «Москва» (аналогичная судьба и аналогичная профессия), Леша «Кондрат» (жив, отбыв срок, освободился, киллер), Эдик «Афганец» (телохранитель Андрея, на свободе), Дима «Харя» (телохранитель Андрея, на свободе), Вова «Булочник» (киллер – мясник, по совместительству телохранитель Олега. Освободился). В противовес им, Гусятинский пытается создать свой «спецназ» для чего привлекает «Солдата». Со временем он, создав свою законспирированную группу, начинает стоить всех вместе вышеперечисленных. «Лианозовские» держатся особнячком – единственная часть «бригады», где есть ранее осужденные, они больше тяготеют к Гусятинскому, и буквально лебезят перед ним. Необходимо отметить, что при таком положении дел, когда основные действенные силы были подчинены, в основном, Пылевым, главное общение с главными коммерческими структурами, основным из которых являлось «Русское золото», было за Гусятинским, как и связь с «Сильвестром» и его близкими. Здесь уточним, что голос Гриши перед «Сильвестром» перевешивал голоса Пылевых в разы, поскольку Тимофеев о братьях лишь слышал, но напрямую не общался. Такое положение позволяло находиться во взаимозависимости, поддерживая некоторый паритет. Почувствовав свою силу, Гусятинский осознал, что Пылевы в прямой зависимости от него, что обострилось после его освобождения.

1993 год – увеличение количества рынков «Русского золота», первые убийства, первые аресты.

1993 год – Григорий становится близким «Сильвестра», и приобретает независимость от братьев, что пугает Пылевых. «Солдат» «приводит» в «профсоюз» «Марвол», где свои интересы, в том числе, имеют и Сильвестр, и Ананьевский, и Буторин, образуется контора Александра Фишера» Союзметал», увеличивающая обороты продажи цветмета за рубеж в геометрической прогрессии.

1993 год – Григорий мстит – погибают «Удав» и «Стас», чудом уходит Костя «Чеснок»… Появляется доля в клубе «Арлекино».

1994 год – противоборство с Березовским, Квантришвили, последний гибнет, как и прежний товарищ Гусятинского – Леня «Пантелей» (работы «Солдата»).

1994 год – арест Григория, гибель на 3-ей Тверской-Ямской «Сильвестра», побег Солоника, начало войн между диадохами «Сильвестра», ранение «Аксена».

Освобождение Григория за выкуп в миллион долларов и его убытие в Киев, где происходит окончательный расход его с Пылевыми. Покупка домов на Канарских островах Пылевыми. Гусятинский забрав часть «общака», некоторую сумму вкладывает в непонятный нефтяной бизнес на Украине, почему-то не приносящий доходов, на остальную строит виллу, в которой будет жить жена и только родившаяся дочь, но не он. Тогда же и там же приобретается дом и для «Солдата», но известно это ему становится лишь после смерти Григория, по всей видимости лом покупался для других целей, но смерть последнего и заслуги перед братьями первого, поменяли ситуацию.

1995 год – «Солдат», пользуясь размолвкой Пылевых с Григорием, решает освободиться от оков последнего и закончить свою «карьеру». Он тайно выезжает в Киев, но банальная нехватка времени не позволяет сбыться задуманному. По приезду, на встрече с братьями выясняется, что планы с Пылевыми частично совпадают, усилия объединяются. 30 января констатируется смерть Гусятинского, моментально вызывающая гражданскую войну внутри «профсоюза».

1995 год – «Солдат», понимая, что уйти не получится, предупреждает Пылевых о грозящем покушении и подстраивает устранение их «лианозовских» конкурентов, за что становится «третьим братом» для Пылевых, со всеми выходящими отсюда льготами.

1995 год – смена власти влечет перестройку структуры на более организованную, при которой общение между звеньями сходит на нет, появляется понятие ответственности за проступки, пока наказываемые мягко. Происходит перевооружение с образующимся большим запасом, у боевиков в наличии не только пистолеты, но и автоматическое оружие, но в основном находящееся под замком у «звеньевых» (звеньевой – понятие несуществующее при «жизни профсоюза», появилось во время следственных действий), исключением были приближенные к братьям, «звеньевые», и люди специализирующиеся на убийствах. Особенное положение у «Солдата». Свои поставщики, связи, автономное существование позволили ему создать арсенал до ста единиц, куда, как и у Олега Пылева, входили следующие виды вооружения: гранатометы, огнеметы, автоматы, штурмовые винтовки, пистолеты – пулеметы, винтовки, снайперские комплексы, пистолеты, боеприпасы и ППБСы (прибор для бесшумной, беспламенной стрельбы) к ним в огромных количествах, а так же взрывчатые вещества, детонаторы, взрыватели, запалы и дистанционные устройства инициации к ним.

1995 год – Гибель Ананьевского («Культика»), заместившего «Сильвестра» после его смерти, на его место встает «Дракон», гибнущий через несколько месяцев, одновременно расстреляны, пытавшиеся его поддержать «Рыжий» и «Витоха». У «руля встает» «Ося», его косвенное подчинение признают братья Пылевы, из которых Олег отвечает за все силовые акции, контрразведку, контроль за «профсоюзом» и карательные мероприятия. Андрей тяготеет больше к общению с миром бизнеса, пытается наладить контроль над ним, уехав в Испанию, делает это оттуда. До, экстрадиции, в России он больше не появляется.

1996 год – «Золотой век» профсоюза – деньги текут рекой, «Союзметал» по настоянию Пылевых, вместо того, чтобы наращивать обороты, «кидает» «Barclays bank» – один из столпов Великой Британии, на 16 000 000$, сам Александр Фишер вынужден покинуть Россию и начать жить нелегально. Примерно в 2000 году, пытаясь забрать у него остатки от этой суммы, Пылев Олег выманит его в Москву, убьет, но денег в банке получить не сможет.

1997 год – убийство Солоника объединенными силами, сдача «курганских» МУРу, смерть. П. Зеленина, О. Нелюбина в «Матросской тишине», арест Колегова – человека «сдавшего» МУРу женщину «Солдата», через которую на того и выйдут, правда сам Колегов тем самым подпишет этим себе смертный приговор и «повесится» через пару месяцев в пересыльной тюрьме в Туле, но это будет в 2006 году.

1997–1998 года – продолжение противоборства с «измайловскими», убийства «Солдатом» «Юника» (Глоцера). Попытка увеличить долю в «Русском золоте», что повлекло появление на месте начальника безопасности Надара Гелашвили (бывшего полковника милиции, занимавшего в бытность службы высокий пост в МВД), которого убивает Алексей Кондратьев «Кондрат».

Люди, взрослея, становятся опытнее и мудрее, достаток приводит к появлению самоуважения, что в свою очередь влечет ослабление дисциплины. Начались убийства своих своими же в виде мер наказания, достигших к концу более трех десятков смертей, впоследствии преследующие еще две цели – экономию и уничтожения свидетелей.

1998 – разразившийся дефолт в экономике государства, отразился и на благополучии профсоюза. В «Русском золоте» долю увеличить все же удалось, что поправило благосостояние только Пылевых и «Оси». К этому моменту понятие «общак» исчезло, перекочевав на счета тех же самых братьев. Недовольство Таранцева росло, что и толкало его на всевозможные меры сокрытия доходов от Пылевых и другие мелкие «безобразия».

1999 год – По настоянию Олега и Андрея Пылевых, «Солдат» готовит акцию и, через несколько месяцев, исполняет покушение на Таранцева с помощью самодельного автоматического комплекса, управляемого дистанционно. Сам Таранцев остается жив, но уступает по всем пунктам требованиям Пылевых…

2000 год – Арест «Булочника» – Грибкова Владимира, который дает весь расклад группировки, в том числе несколько мест захоронения трупов. Милиционеры выходят на братьев с предложением работать под их контролем, с соответствующими последствиями и льготами. Вместо этого «Солдат» получает команду устранения Трушкина А. И. и Рядовского И. А., отчего Шерстобитов А. Л. не отказывается, но и не выполняет, постепенно разрывая все контакты с «профсоюзом», заодно не выполняя и затягивая заказы на женщину бизнесмена Гульназ Сотникову, А. Черкасова, В. Деменкова и еще ряд бизнесменов.

2001 год – развал «профсоюза», Пылевы добивают не успевших спрятаться членов …

Некоторые сдаются в МУР сами, не имея средств к жизни и опасаясь смерти от рук людей младшего из братьев. Арест под Барселоной «Оси» (Буторина), Марата Полянского – его телохранителя, друга и по совместительству киллера, и Дмитрия Баженова, их общего «друга», и по случаю, начальника одного из «убойных отделов» МУРа. Через несколько месяцев арест Андрея Пылева по обвинению в неуплате налогов (прямо так и напрашивается параллель с Аль Капоне), правда за недоказанностью через год с небольшим его отпускают, арестовывая вскоре по более серьезным статьям по просьбе прокуратуры РФ.

2003 год – экстрадиция Андрея Пылева в РФ. Тогда же и Буторина с Полянским на полгода сюда же, разумеется с возвратом в Королевство Испания, для отбытия оставшегося срока 8,6 лет за владение огнестрельным оружием. За это время основные члены «профсоюза» уже находятся в заключении и почти все дают исчерпывающие показания, исключением в которых является только Шерстобитов, так как подробностей о его персоне почти никто не знает.

2003 год – В Одессе задерживают Пылева Олега и Махалина Сергея. Пылев пишет явку с повинной, где указывает, кто является убийцей Квантришвили и Глоцера, при этом, пишет просьбу отпустить его под подписку о невыезде, для содействия органам милиции в розыске и поимке «Солдата». С этих пор начинается подробная работа над поисками Шерстобитова, которого и задерживают последним в 2006 году. К этому времени Пылев Олег уже осужден на 24 года строгого режима, Андрей Пылев уже судится и получит 22,5 лет с содержанием в колонии строгого режима (решением Верховного суда на поданную его адвокатами кассационную жалобу, срок снизили на год), как и всем кто уже находился, к тому времени, под стражей. «Солдату» же все это еще предстояло пройти …

На сегодняшний день среди сроков, на которые осуждены члены «профсоюза» семь пожизненных, масса загубленных жизней и покалеченных судеб, но для прочитавшего эти строки – богатейший опыт, который может позволить избежать подобной участи каждому, узнавшему о нас и наших жизнях.

Сергей Тимофеев («Сильвестр»)

Крёстный отец конгломерата преступных сообществ новой формации. Опирался на силы, вышедшие из молодёжи и ранее несудимых. Ударный кулак группировок, состоял, в основном, из спортсменов, военнослужащих разных родов войск, во главе которых стояли подготовленные службой и жизнью люди с пассионарными взглядами на жизнь, желанием власти и благополучия, без страха и упрёка, выполняющих любое его поручение.

Его структуры, срощенные с силовиками и прочими сильными мира сего, обладали безграничными ресурсами, финансами, за год-полтора были вооружены и структурированы по схеме воинских подразделений, задача которых состояла в основном в очистке и освобождении необходимого региона от лишних людей и обществ, мешавших продвижению к могуществу.

Со временем, Сильвестр предполагал с помощью своих визави в погонах стать знаменем для своих подчинённых и, придав официальную форму своей деятельности, войти во власть, весьма возможно не самому, а людьми, ему подконтрольными.

По глубокому убеждению автора, он был одним из тех рычагов, создававшихся наряду с многими известными лидерами, ныне живущими и ранее покинувшими этот мир, для контроля преступности. По всей видимости, его смерть ознаменовала либо очередную ступень достигнутых целей для людей, находившихся выше него, где он сам стал либо опасен, либо не нужен, а скорее, просто неуправляем; либо просто далеко не всё зависит от самого человека, как владеющего властью, так и подчиняющегося ей.

В любом случае, это не только веха в истории России, застывшая чёрной каплей гранита в виде монумента на кладбище, но и пример жизни отдельно взятого человека, как опыт, к которому необходимо хотя бы присмотреться.

Сергей Махалин («Лысый»)

Сергей Махалин – после прохождения срочной службы в рядах ВДВ, занял прочное положение с находившимися рядом парнями из Климовска на криминальном поприще в бригаде «Удава». После произошедшей размолвки, перешёл в состав «Медведковских», где через некоторое время стал приближённым О. Пылёва и ответственным за силовые меры воздействия. Организатор и участник убийств своих соратников и внешних противников. Резок, умён, предан и дерзок. Будучи КМС по боксу, уверен в себе и своём будущем. Беспрекословно выполнял любые задачи Пылёва, чего требовал и от подчинённых.

При аресте в Одессе сумел скрыться с места задержания но, совершив несколько аварий, в конечном итоге был задержан и ранен. На следствии и суде по просьбе О. Пылёва, хранил молчание, чем последний и воспользовался, сделав вид раскаявшегося преступника, в самом конце судебного заседания заявив, что всю вину возлагает на своего брата и своего подчинённого. На втором суде вынесен приговор пожизненного заключения вместе с О. Пылёвым и О. Михайловым.

Уже несколько лет принимает участие в последующих судах в виде свидетеля обвинения.

Игорь Смирнов («Шульц»)

Игорь Смирнов – пришёл в профсоюз вместе с Махалиным, кем и был постепенно поднят на уровень «старшего». Обеспечивал порядок на нескольких рынках и коммерческих структур, имея под начальством несколько «Климовских». Чрезмерно поверив в себя, в свою силу и свой авторитет, пытался перечить правилам «общежития» профсоюза, за что был приговорён и, в виде приглашения на отдых в Грецию, получил путёвку на тот свет вместе с Федуловым. Расстрелян Кондратьевым на борту яхты Буторина (Оси), в Средиземном море.

Юрий Федулов («Шарпей»)

Юрий Федулов. Придя в профсоюз уже опытным человеком и бывшим в криминале дольше Пылёвых, поднявшись на уровень «старшего», имея под своим началом нескольких человек, посчитал возможным вести свою линию поведения, отличную от указанной О. Пылёвым. Был расстрелян вместе с «Шульцем» на борту яхты в Греции в Средиземном море, где и покоятся их тела.

Вячеслав Пономарев («Моряк»)

Вячеслав Пономарев – участвовал в одном или двух убийствах на вторых ролях, в пекло предпочитал не лезть. Очень неглупый и осторожный человек, за что и был ценим. Будучи под следствием, показаний не давал, хотя совершенно чётко понимал, что заместив в своё время Федулов на Тушинском вещевом рынке, был всегда на виду и, соответственно, не избежал показаний о себе. Полученный срок, за 20 лет, обусловлен, прежде всего, его поведением на следствии и суде. Человек с понятием о чести и ответственности.

Сергей Симонов («Пельмень»)

Сергей Симонов – осколок «Лианозовских», умудрившийся остаться в живых после убийства Бачурина и Садовникова в бане, хотя придерживался их взглядов на раздел «Русского золота» после смерти Гусятинского. Стал крёстным сыном (в прямом смысле) О. Пылёва, что не спасло его от расправы крёстным отцом, давшим указание О. Михайлову убить его.

Был «смотрящим» за одним из вещевых рынков, одним из немногих, допущенных к общению с главой «Русского золота» Таранцевым, соответственно, владеющий определённой информацией, что и стало причиной его гибели после распада группировки.

Юрий Бачурин («Усатый»)

Юрий Бачурин – один из двоих «старших» «Лианозовских», причислявших себя к «блатным» и «сиделым». Отличался хитростью, жадностью, предпочитал решать проблемы чужими усилиями, при этом, всю прибыль забирая себе. Завистливый и злопамятный нрав окружил его нелюбовью остальных членов профсоюза, не относившихся к лианозовским. Лестью и заискиванием, заработав к себе хорошее отношение Гусятинского, при этом не обладая надёжными людскими ресурсами, привели его к ошибочному самомнению.

После смерти Гусятинского, взял курс на овладение властью над всей бригадой последнего и замахнулся на всё «Русское золота», не учитывая долей «Культика», «Оси», «Дракона» и Пылёвых. Трижды был предупреждён «Солдатом» на встречах с ним, где склонял последнего к убийству Пылёвых, предлагая за каждого по 200 тыс. у. е.

Убит в бане в Бибирево, вместе с А. Садовниковым, чьи тела сожжены в гараже.

Эдуард Сучков

Эдуард Сучков – бывший воин-интернационалист, за выполнение своего долга награждённый неоднократно. Выполнял функции телохранителя А. Пылёва, криминала практически не касался, как и все, кто был под началом Андрея. Арестован не был, соответственно, никакого обвинения не предъявлялось.

Дмитрий Чернухин («Харя»)

Дмитрий Чернухин – бывший курсант училища верховного совета, отчисленный на третьем курсе. Мастер спорта по классической борьбе. Сразу после армии оказался втянутым в «профсоюз», в конечном итоге, оказавшись в телохранителях А. Пылёва, с которым последний чувствовал себя наиболее комфортно. Крепкий физически, добрый и отзывчивый по натуре, по сей день помогает семье бывшего шефа. К уголовной ответственности не привлекался, обвинение не предъявлено.

Алексей Шерстобитов («Солдат»)

Алексей Шерстобитов – внук офицера, сын офицера, офицер, телохранитель, член «профсоюза», «ликвидатор», «старший» группы по сбору информации и устранению людей в наиболее сложных условиях. Предъявлено 12 убийств и покушений. Конечный срок – 23 года. Находясь в заключении начал писательскую деятельность, изданы книги – «Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера», «Ликвидатор. Пройти через невозможное», роман «Шкура дьявола».

Юрий Тутылев («Мясной»)

Юрий Тутылёв – мастер спорта по плаванью, в 17 лет попал под влияние профсоюза, в 19 лет совершивший первое убийство. Состоял в первой команде киллеров О. Пылёва, из которой выжил только А. Кондратьев. Застрелил мужа сестры Шерстобитова по указанию Гусятинского. Неуравновешенный, дерзкий, возможно скончался от «передоза», и захоронен соратниками в неизвестном лесу.

Григорий Гусятинский («Гриня»)

Григорий Гусятинский – человек, ставший со временем правой рукой Сильвестра, стоящий у истоков создания Медведковской ОПГ, желаниями которого север Москвы очистился от прежних «соратников», чем усилил своё влияние.

Старший лейтенант КГБ, так и не оставивший эту организацию до конца, беспрекословно выполнявший любую волю Сильвестра – Тимофеева, но не рассчитавший свои силы, и неправильно расставивший вектор усилий в созданном им сообществе. Имея большие перспективы в тени своего руководителя, не успел создать защиту от своих же, опираясь на одного человека, судьба которого полностью зависела от него, что непременно и показывал при любой возможности, этим человеком был Алексей Шерстобитов. Ошибка в определении его характеристик и черт характера, привела последнего к удачной попытке освободиться от диктатуры, путём устранения Гусятинского.

По словам одного из высокопоставленных милиционеров, если бы Гусятинский остался жив, то со временем, заняв место Сильвестра, смог бы добиться более высокого положения, чем погибший шеф, в гражданском обществе за счет поддержки Конторы. И уж точно, медведковские не попали бы под чистку.

Игорь Царенко («Злой»)

Игорь Царенко – по характеру добрый, спокойный и ненавязчивый человек, волею случая попавший в «профсоюз», и отвечавший за мероприятия, проводимые с коммерсантами и бизнесменами. К силовым акциям отношения не имел. Был выбран виноватым после несостоявшейся сделки с полудрагоценными камнями танзанитами, на самом деле, проваленной Пылёвыми, решившими устранить владельца компании-монополиста по продаже и переработке камней из Танзании. В результате чего убит. Место захоронения стало известным только на следствии.

Алексей Кондратьев («Гиви»)

Алексей Кондратьев – культурист, спортсмен, занимавший призовые места в соревнованиях по бодибилдингу. В своё время увлекался байкерством. Попав под влияние О. Пылёва, освоил работу киллера, в чём и привлекался.

Был арестован в полной нищете, брошенный своими шефами. Победил в себе наркозависимость при болезни эпилепсией. Произвёл хорошее впечатление как на следователей, так и на присяжных. Отбывает срок в колонии строгого режима. ОСВОБОДИЛСЯ.

Владимир Грибков («Булочник»)

Владимир Грибков – бывший спортсмен-единоборец, был привлечён Юрой «Усатым», став его телохранителем. После убийства последнего в бане был «амнистирован» О. Пылёвым по просьбе старшего брата Андрея. Пылёв-младший сделал из него «мясника», Грибков забивал своих соратников голыми руками до смерти, при этом ничуть не сопереживая им. В своё время попал в немилость за употребление наркотиков, что почувствовал и спрятался в Санкт-Петербурге. Учинив пьяную драку из-за бутылки водки у ларька, был арестован по предъявлению нанесения телесных повреждений средней тяжести. Отпущен под подписку о невыезде на поруки адвокатского бюро «Согласие», принадлежавшего Пылёвым. Был арестован вновь при попытке уехать из северной столицы. Оказавшись второй раз за решёткой, разразился показаниями, в которые милиционеры поначалу не поверили – речь шла о каких-то «Медведковских», и о совершённых ими громких и известных преступлениях с десятками трупами. ОСВОБОДИЛСЯ.

С его показаний в 2000 году началось дело о «Медведковско-Ореховско-Одинцовской» группировке. На его показаниях, зачастую не имеющих ничего общего с тем, что он мог знать, но не знал, арестованы и осуждены почти все представители «профсоюза». Впрочем, редкий из нас не дал на себя показания и не признал собственную вину.

Срок отбыл, освобождён условно-досрочно.

Витас Казюконис

Витас Казюконис – бывший спортсмен, привлечённый О. Пылёвым в первую бригаду киллеров, впоследствии переподчинённый Махалину. Участвовал в ряде убийств и покушениях. Начав употреблять наркосодержащие препараты ради успокоения психики, в результате чего, покончил жизнь самоубийством.

Олег Михайлов («Хохол»)

Олег Михайлов – бывший сослуживец С. Махалина, работавший в своё время нотариусом, появился в 1997 году и сразу начал выполнять задачи по устранению неугодных, в основном, соратников.

Арестован, на его показаниях основывался один из судов, где рассматривалось 10 убийств, он же был основным свидетелем обвинения, что суд, под председательством господина Откина не учёл. При запросе обвинителем 18 лет строгого режима, получил пожизненное заключение. На этом же суде такой же приговор получили О. Пылёв и С. Махалин.

Алексей Яковлев («Велосипедист»)

Алексей Яковлев – попал в «профсоюз» почти сразу после армии, в серьёзных мероприятиях участия не принимал, получил срок до 10 лет, который отбыл и сейчас на свободе.

Дмитрий Туркин («Ушастый»)

Дмитрий Туркин – один из пяти «Крылатских», начавших свою стезю в отеле «Центральный дом туриста» вместе с А. Шерстобитовым. Впоследствии, разными путями попавшие в «профсоюз», и бывший, поначалу, под его руководством, не более года. Далее пути их разошлись, Дмитрий остался под началом Шарапова, Алексей пропал на несколько лет. Отмечаются дружеские отношения между Туркиным, Шараповым и Шерстобитовым, что было видно и на процессе, при даче свидетельских показаний.

Попав в криминал в 18 лет, Дмитрий вынужден был участвовать в убийстве своего близкого знакомого, за что и был осужден. Освобождён из колонии строгого режима в 2012 году и был встречен женой и дочкой.

Александр Федин («Хулиган»)

Александр Федин – один из двух «хулиганов», усиливших звено Шарапова и начавших свою деятельность, по указанию О. Пылёва, с покушения на Евгения Любимого («Женька») – второго «Лианозовского» «авторитета», ничем не окончившегося. После ареста своего товарища А. Филиппова, был приглашён на встречу А. И. Трушкиным с обещанием его не арестовывать. Беседа состоялась, со второго раза милиционер слово сдержал, как впрочем и Александр, пришедший с явкой с повинной через месяц. Получив сверх ожидания срок в два раза больший, ожидает условно-досрочного освобождения с надеждой на возвращение в семью.

Некоторое время работал под началом «Солдата», до его деятельности ликвидатором. ОСВОБОДИЛСЯ.

Андрей Филиппов («Мазурик»)

Андрей Филиппов – второй «хулиган», усиливший звено Шарапова и начавших свою деятельность по указанию О. Пылёва с покушения на Любимого («Женька») – второго «Лианозовского» «авторитета», ничем не окончившегося. Участник убийства «Солоника», за что получил сверх ожидаемого условного заключения 11 лет строгого режима. Находился под подпиской о невыезде, взят под стражу в зале суда. ОСВОБОДИЛСЯ.

Игорь Банин («Чикаго»)

Игорь Банин – третий друг А. Федина и А. Филиппова, убитый одним из последних членов профсоюза, уже после его развала, что и повлекло за собой желание отомстить Пылёву, давшего указание на его устранение и вылилось через год в показания на последнего. В кровавых преступлениях не участвовал.

Сергей Ананьевский («Культик»)

Образованный, высокоинтеллектуальный человек, выбравший поначалу своей стезёй спорт и достигший на этом поприще уровня главного тренера по пауэрлифтингу сборной Российской Федерации и председателя федерации по силовому троеборью РФ. Положил свою судьбу на весы начала 90-х, которые перетянули его, волею случая, в сторону криминала. Человек, не имеющий страха, никогда не колебавшийся в выборе решающих радикальных мер, доходящий в своих поступках до поведения бесстрашия, где позволял противопоставлять себя людям и общественным группам, превосходящим и по силе, и по количеству, и при этом всегда достигал поставленной цели. Непререкаемый авторитет для «своих», и страшный противник для «чужих», его противостояние с «Аксёном» красной чертой проходит через всю книгу «Ликвидатор» и ставит точку в этом единоборстве лишь на его могиле, расположенной рядом с вышеперечисленными «товарищами по цеху».

Павел Амелин

Павел Амелин – один из рядовых участников «профсоюза», попавших в его ряды едва ли не после службы в армии. Убит в числе первых, в виде устрашения для остальных – бессмысленная жертва бессмысленного существования.

Сергей Архипенков

нет информации

Владимир Бабей («Бабей»)

Владимир Бабей – пришедший вместе с «Климовскими» из бригады «Удава», работавший под руководством «Шульца» на Тушинском вещевом рынке. Замешан в убийстве Сергея «Полпорции». Смог уйти от ответственности через дачу показаний на своих соратников.

Игорь Батраченко

Игорь Батраченко – один из «Климовских», работавший поначалу с «Шульцом», а после его смерти, перешедший в подчинение Махалину. Обычный, рядовой член «профсоюза», отвечавший за сбор «чёрной кассы» на одном из рынков. Изредка принимавший участие в «усмирении» тамошних коммерсантов. Убит, как многие другие, за выдуманные провинности по указанию О. Пылёва.

Владимир Ленский

Владимир Ленский – друг «Бабея», один из «Климовских», рядовой член, отвечавший за сбор «чёрной кассы» на рынке. По показаниям, участвовал в одном из убийств. Избежал уголовного наказания путём дачи показаний.

Олег Толстиков

нет информации

Валера («Чебурашка»)

Валера (Чебурашка) – один из Климовских, перешедших из бригады «Удава», рядовой член, поначалу отвечающий за порядок на рынках. Увлекался оккультизмом. Сегодняшнее местонахождение неизвестно.

Василий Царьков

Василий Царьков – был арестован в начале своей криминальной карьеры на заре 90-х, в квартире с заложницей, арендованной на имя Шерстобитова. Один из первых процессов по 77 статье, отбыв срок около 2 лет, вернулся изменённым человеком, не хотевшим полностью подчиняться О. Пылёву. Был убит в назидание другим для поддержания дисциплины.

Сергей Дмитриев («Полпорции»)

Сергей Дмитриев – водитель Гриши Гусятинского, после его смерти, примерно через полтора-два года, был уничтожен по указанию О. Пылёва, как носитель опасной для него информации. При встрече с Шерстобитовым, Пылёв мотивировал это убийство как подарок ему в виде уничтожения свидетеля.

Простой, добрый, отзывчивый человек, хорошо разбирающийся в машинах, всегда готовый помочь и всегда помогавший.

Сергей Елизаров

Сергей Елизаров – сводный брат Пылёвых, выполнял функции водителя, обеспечивал благоприятные бытовые условия. Дважды направлялся братьями в помощь Шерстобитову, первый раз для указания мест нахождения в городе Киеве Гусятинского, после чего последний был застрелен, а так же, таким же образом участвовал в покушении на Глоцера. Единственный член «профсоюза», покинувший его и не пострадавший от рук братьев. Последние несколько лет работал частным предпринимателем, занимаясь грузовым извозом. По сути, случайная жертва действий своих родственников, которым не мог отказать в помощи по тем или иным причинам. ОСВОБОДИЛСЯ.

Сергей Володин («Дракон»)

Сергей Володин – один из людей, возглавлявший свой «клан» в структуре «Ореховских», ставших под крыло «Сильвестра». После гибели Тимофеева и Ананьевского попытался занять их место и погиб в расцвете лет.

Дмитрий Значковский

Дмитрий Значковский – был рядовым членом, посмел противоречить указаниям О. Пылёва, до которого, в свою очередь, дошли нелестные высказывания в его сторону Дмитрием в узком кругу. Убит по указанию О. Пылёва, показательно. Захоронен в лесу, недалеко от дачи братьев.

Тимофей Карасев («Тимоха»)

Тимофей Карасёв – впервые познакомился с Шерстобитовым, находясь в группе «Крылатских», вместе с Шараповым, Туркиным и ещё двумя товарищами, в бытность Алексея неофициальным начальником безопасности в отеле «ЦДТ». К тому времени, по возрасту, был самым старшим, уже отбывавшем наказание в местах лишения свободы, а потому опытный и рассудительный, благодаря чему, со временем, смог отойти от криминала и стать помощником Гусятинского в общении с Таранцевым. Занимался некоторыми проектами, в частности, попыткой организации нефтяного бизнеса в Киеве, что было больше похоже на вывод финансовых средств из «общака».

От репрессий не пострадал, вернув большую сумму денег по требованию Пылёвых и исчезнув, на время, из их поля зрения. Скорее всего, его жизнь спасла узость обладаемой им информации.

Роман («Москва»)

Роман – познакомился с Алексеем в отеле ЦТД, из всех первый попал в бригаду Гусятинского. Был приближен О. Пылёвым, участвовал в нескольких убийствах, стал крестником Олега, по слухам, попытка отучить его от употребления наркотиков, привела к смерти от «передоза». Всё это происходило в квартире крёстного, которую он покинул в холодильнике и исчез навсегда на одной из помоек.

Александр («Малой»)

Александр (Малой) – попал в «профсоюз» на его закате, попав под влияние О. Пылёва. Не смотря на участие в некоторых мероприятиях, ответственности смог избежать, благодаря родительской опеке.

Сергей Кондратьев («Кондрат»)

нет информации

Алексей Королев

нет информации

Кукушкин («Дед»)

нет информации

Юрий Лукьянчиков

Юрий Лукьянчиков – тренер по кикбоксингу, арендовал зал, где тренировал детей. Первый из двоих, под начало кого попал «Солдат» в начале своей криминальной карьеры. Через некоторое время, между ними завязалась дружба, через полтора года, Шерстобитов поменял «начальство», и услышал о Юрии, спустя несколько лет, от А. Пылёва. Информация была о гибели Лукьянчикова и её причинах, что стало последней каплей в принятии решения об устранении Гусятинского. «Гриня» приказал убить Юрия после того, как тот отказался поднести чемодан его супруги. Второй «близкий» Лукьянчикова – Дмитрий, после его смерти, поменял бригаду, впоследствии ушёл в частный бизнес.

Дима («Африканец»)

Дмитрий – бывший воин-интернационалист, друг Ю. Лукьянчикова, после смерти которого ушёл из «бригады», и через некоторое время стал соучредителем клуба любителей парашютного спорта. Погиб, пытаясь спасти подопечного при неудачном прыжке с парашютом.

Евгений Любимов («Женек»)

Евгений Любимов – «Лианозовский» «авторитет», «близкий» Юры «Усатого», инициатор, после смерти Гусятинского, «крышевания» «Русского золота» и планов по убийству братьев Пылёвых.

Выставил в виде «бампера безопасности» Бачурина, в результате чего последний, вместе с Садовниковым был убит в бане Биберево, успешно избегал покушений в течении полутора лет, пока не был предан своими же. Убит в наркотическом угаре в своей квартире Пылёвскими киллерами.

Сергей Буторин («Ося»)

Сергей Буторин – бывший прапорщик инженерных войск, нашедший себя через работу вышибалой в кафе в средних эшелонах структуры «Сильвестра», буквально за год-полтора поднявшися на уровень «Культика» в близких крёстного отца – Тимофеева.

Всегда находящийся в тени Ананьевского, умудрялся сгребать «жар чужими руками», со своим братом Александром в начале выполнял некоторые специальные поручения, чем заслужил определённый авторитет и место рядом с крёстным отцом. Хитрый, жестокий для своих и чужих, в конечном итоге занял место «Сильвестра» но, будучи не в состоянии удержать доставшегося, сохранил связи с наиболее преданными бывшему шефу группами, среди которых «Медведковские», «Ореховские», Коптевские», «Одинцовские». С их главами: Пылёвыми, «Зёмой», «Белком», «Феликсом» и другими поддерживал отношения взаимостраховки, финансовые, и фиктивно-товарищеские, часто заканчивающиеся гибелью бывших «близких». Примером тому может служить история с «Солоником» и «Курганскими» вообще.

В своё время отказался от предложенных силовиками мер контроля над профсоюзом и предпринял встречный демарш, направленный на уничтожение этих лиц руками Шерстобитова А. Л., результатом чего стало пожизненное заключение спустя несколько лет.

Андрей Марушкин («Владимирский»)

Андрей Марушкин – попал под влияние О. Пылёва и был привлечён к ряду силовых акций. Пристрастился к наркотикам, что и стало причиной его загадочной смерти.

Дима («Кнут»)

нет информации

Юрий Тарасов

Юрий Тарасов – один из рядовых членов, познакомился с Шерстобитовым в ЦДТ, обеспечивал порядок и сбор «чёрной кассы» на рынках и коммерческих структурах. Уголовного наказания избежать не сумел. Содеянное признал, за что отбывает срок. Отбывал срок, но не за участие в ОПГ, а по ст. 228 ч. 2 УК РФ. В убийствах не участвовал, дал показания на лидеров ОПГ, в обмен на непредъявление ему обвинений за участие в ОПГ. 11.09.2013 Юра Тарасов скончался от передозировки.

Михаил Тополин

нет информации

Валентин

нет информации

Артур Дружинин

Артур – один из двух братьев, телохранитель А. Пылёва, к уголовной ответственности не привлекался, так как в криминале практически не замешан. Закончил художественное училище, возможно, в данный момент, работает на этом поприще.

Илья Дружинин

Илья, один из двух братьев (брат Артура) – телохранителей А. Пылёва, к уголовной ответственности не привлекался, так как участия в криминале практически не принимал.

Константин Дубинин

нет информации

Василий

нет информации

«Свинина» нет информации

Андрей Пылев («Малой»)

В общем неплохой человек, в меру эрудированный, но потерявший в своё время через самообман, понимание своего положения в обществе. Будучи ближе к финансовым делам «Профсоюза», нежели к его кровавым преступлениям, имел свой голос, который вынужден был подавать за принятие тех или иных мер, в поддержание внутренней и внешней безопасности ОПГ. Принял для себя удобным плыть по течению обстоятельств, обособившись от страшной и кровавой правды своим местонахождением с 1995 года сначала на Канарских островах, а затем, перебравшись на Испанскую Ривьеру.

К концу 90-х, уверив себя в своей безвинности и в своей непричастности к убийствам и руководству профсоюзом, пытался продвинуть свою кандидатуру в московскую городскую думу, но правильно оценив своё положение, заключающееся в невозможности появления в РФ, потеряв некоторую сумму, отказался от этой затеи.

Был выбран А. Шерстобитовым в виде лица для своего подчинения, что не спасло «Солдата» от воздействия на него других лиц, возглавляющих ОПС: Буторина и О. Пылёва. С точки зрения автора, Андрей виноват в содеянном группировкой лишь косвенно, но в виду непонимания своей вины и отказа от содеянного, может получить пожизненное заключение. На сегодняшний день идет подготовка к его очередному суду, где ему предъявляется организация десяти убийств.

«Иваныч»

нет информации

Дмитрий Пирогов («Пирог»)

Дмитрий Пирогов – рядовой член, убит по указанию О. Пылёва в гараже на даче братьев, в назидание остальным, показательной казнью. Подробные показания описания последних минут жизни и самой смерти читайте на странице книги.

Игорь Климов («Клим»)

Игорь Климов – бывший воин-интернационалист, пришедший в «профсоюз» вместе с «Климовскими», будучи уже взрослым и повидавшим жизнь, смог избежать участия в серьёзных преступлениях, за что получил не такой большой срок, хотя изначально обвинитель запрашивал 15 лет. Конечное время в заключении – три года. ОСВОБОДИЛСЯ.

Александр Погорелов («Санчес»)

Александр Погорелов – бывший капитан ГРУ, специалист по радиотехнике, выполнял задачи по сбору информации, прослушиванию и технической подготовки используемых спецсредств. Благородный, честный, преданный человек. До конца суда убеждённый, что работал на государственную структуру, что явствует из его показаний. Близкий Алексея и преданный ему человек. ОСВОБОДИЛСЯ.

Александр Пустовалов («Солдат»)

Александр Пустовалов – киллер Димы «Белка». Он же, среди пятерых, отправившихся на убийство «Солоника», он же расчленил Котову – гостью «Солоника», он же инициатор «конструкторов» – расчленения тел убитых, он же исполнитель.

Будучи арестован, дал полный расклад по бригаде «Белка» и «Оси». Избежал пожизненного заключения при предъявлении 18 убийств и покушений.

Дмитрий Белкин («Белок»)

Дмитрий Белкин – «Одинцовский» «авторитет», помогший вначале карьеры «Сильвестра», освободиться ему от некоторых бывших друзей, при этом расчистив и себе место для будущей деятельности в Одинцово. «Близкий» «Оси». Жестокий, расчётливый, бескомпромиссный, в 2010 году был арестован Интерполом в Париже и, по ошибке, через амнистию отпущен на свободу, окончательно арестован в Мадриде в том же году.

Экстрадирован в Россию. Получил пожизненный приговор.

Александр Солоник («Валерьяныч»)

Александр Солоник (Валерьяныч) – «Курганский» киллер, по началу, находившийся в подчинении Колегова и Нелюбина, под протекторатом «Сильвестра». На его счету убийства «воров в законе» «Калины» и «Глобуса». Настоящие его таланты раскрывались отнюдь не в убийствах, а в побегах, самым знаменитом из которых – побег из спец. тюрьмы 99/1.

Стал легендарным, благодаря журналистам и массмедиа. После побега старался вести независимый образ жизни, что у него не вышло из-за нехватки финансовых средств, неосторожности и недопустимой, в его положении, общительности. Находился на обеспечении «Курганских», «Сильвестра» и «Оси», в частности, постоянно проживал последний год на вилле Буторина, где и был убит по его указанию. Смерть девушки (Котовой) – такая же случайность, как и её приезд к нему в Грецию – знакомство их носило недолгий характер. В сущности, весёлый человек и смешливый рассказчик. Одним из недостатков которого была несдержанная болтливость.

Был ранен на Петровско-Разумовском рынке, при проверке документов, где в пику бытующему мнению, не начинал перестрелки (двоих первых милиционеров убил его подельник «Моня»), в результате которой застрелил одного милиционера.

О последних днях и минутах, как и о смерти, и о том, как решалась его судьба, можете прочитать на страницах книги.

Андрей Колегов

Андрей Колегов – «старший» из троих «Курганских» (Коллегов, Нелюбин, Игнатов), занимавший самое важное положение в группировке, занимающейся, в основном, устранением неугодных лиц по заказам других группировок. Среди его киллеров такие «известные» личности, как Александр Солоник и Павел Зеленин.

Если бы всех этих людей не постигла смерть, то место на скамье подсудимых в процессах, описываемых в этой книге, досталось бы и им. Именно благодаря этому человеку, у сотрудников МУРа появилась информация о Шерстобитове, имеющая хоть какую-то конкретику. После дачи показаний на «Солдата», погиб в пересыльной тюрьме, убитый своими сокамерниками по приговору воров в законе.

Олег Пылев («Саныч»)

Олег Пылев – младший брат Андрея Пылёва, можно назвать его «чёрной стороной». Взял на себя обязанности контрразведки и устранения неугодных лиц внутри профсоюза и вне, для обеспечения безопасности. По характеру авторитарная личность, перестал замечать окружавших его, оценивая неправильно действия каждого из своих подчинённых, в результате чего по его указанию было устранено более 20 человек из состава группировки. Создал несколько телохранителей-киллеров, подавляющее большинство из которых закончило свою жизнь в тех же могилах, из-за потери доверия после разрешённого употребления наркотиков. По его глубокому убеждению, человек, находящийся под влиянием последнего, подконтролен и управляем, но со временем превращается в использованную и никуда непригодную машину, подлежащую уничтожению. Разумеется, таким стал он и сам, возможно, боязнь потери денег и власти, приобретённых после уничтожения Шерстобитовым Гусятинского, привело к гомофобии.

На суде за три года до ареста «Солдата», показал на него, как на человека, совершившего убийство Квантришвили и Глоцера, прося взамен отпустить под подписку о невыезде, якобы для помощи в поимки оного. Организовал в камере «прессхату». А кончил показаниями на брата, пытаясь свалить на него свою вину, уже имея за плечами пожизненный срок.

Александр Шарапов («Шарап»)

Александр Шарапов – начинал свою деятельность на совместном поприще с Алексеем в Центральном доме туриста, где последний обеспечивал безопасность гостиницы, администрации и структур, арендовавших в ней помещения. Один из пяти «Крылатских» молодых людей, волею случая, попавших в «профсоюз», который смог подняться до уровня одного из «старших». В своё время контролировал фирму Александра Фишера, занимавшуюся перепродажей цветных металлов, имел под своим началом несколько человек, включая Александра Федина и Андрея Филиппова, позже, как перспективных, забранных О. Пылёвым в свою группу.

Характеризовался вдумчивостью, осторожностью, семейностью, преданностью. Участвовал в убийстве «Солоника», настоящее местоположение неизвестно. Алексей от всей души желает ему переосмысления своего прошлого, а ныне – благополучия и здоровья.

«И киллеру за державу обидно»

Да будет частью нашего искупления книга сия…

Предисловие автора

Сайт автора: www.anabasis-book.ru

На одном историческом примере человечество может получить несколько уроков, хотя доподлинно известно, что ни само общество, ни частные лица, как правило, не прибегают к их пользе, но больше спорят о самом понятии истории, как дисциплины; об историках, как о приспешниках власть имущих; о фактах, как поддельных ценностях, имеющихся в достатке в любом событии, на любой вкус и с нужной подоплекой.

Оставим дебаты и каждому свое в воздаянии Божием. Знание истории полезно, часто жизненно важно – это глупо не признавать!

Именно ее анналы вопиют о прижизненной ответственности непосредственных исполнителей, всевозможных руководителей, местночтимых вождей, возбудителей спокойствия, выделившихся диссидентов, разного рода воителей и предводителей. Пусть мотивы и причины их действий скрыты от нас под спудом накопленного и прахом потерянного в веках, пусть мы уже не разглядим истины в недавнем прошлом, зато четко можем определить одно явное, лежащее на поверхности, но почему-то остающееся без должного внимания, открытие: главные виновники чаще всего избегают заслуженного наказания!

Бандитизм, как таковой, в новом своем проявлении, начиная с конца 1980-х, укрепляясь в 1990-х, сбирал в свои непрозрачные сосуды людей разнородных, разновозрастных, неравных, разнящихся по достоинству, интеллекту, знаниям, характерам, способностям. Но что это – криминал? Не станем прибегать к привычным, часто ошибочным определениям – просто всмотримся. Все, что вне закона, все криминально! Другими словами, не криминальных людей, в той или иной мере, не существует!

Теперь успокоимся – речь не о каждом из живущих на земле, а о представителях «разумного человечества», привыкших сверкать на обложках, быть известными, богатыми, властными, всесильными. Все помнят и знают о «бригадах», «триадах», «профсоюзах», называемых следователями и судьями «преступными группами», «преступными сообществами», просто «группами лиц», видят иногда, в освещаемых судебных процессах, только тех преступников, закатанные рукава которых с засохшими отпечатками крови, запечатлеваются кинокамерами и фотообъективами, при этом в тени остаются очень важные ключевых фигуры, почти всегда остающиеся недосягаемыми и не попадающие на скамьи подсудимых, а часто даже предстающие потерпевшими.

На первый взгляд новости о вынесенных строгих приговорах, огромных, наверное, заслуженных сроках, хоть и не всегда учитывающих раскаяние, ставят точку, принося удовлетворение, кажущееся торжеством справедливости, полную победу получающим регалии, награды, должности представителям закона. Так ли это?

Действительно, «бригады» подминали под себя коммерсантов, бизнесменов, чиновников, даже милиционеров, коррумпировали, подкупали, шантажировали, запугивали, истязали…, защищали интересы этих же людей, зачатую совершая преступления вплоть до убийств. Многие из «крышуемых», вырастая до гигантских размеров, становились на один уровень с руководителями «криминальных профсоюзов», сами начинали влиять, незаметно пользуясь услугами «главшпанов» с их человеческими ресурсами и силовыми потенциалами, сегодня для знающих людей выглядят бо́льшим злом, продолжают свою стезю, между прочим, освободившись от бывшего лишнего балласта – самой «крыши»!

Вы думаете, речь идет о единицах? Эти мысли может породить ум, не прибегающий к урокам истории. Их целый пласт, любая единица в котором, не напрягаясь, до сих пор способна решать почти любые задачи ради поддержания своего бизнеса, где убийство неугодных – такой же привычный штрих, как и поставленная подпись под мелким контрактом. Почему-то взгляд Фемиды на них лицеприятен, в ее глазах, освобожденных от надоевшей повязки, они не «криминал»! Громоздкие показания на них тонут, разрыхляются, распыляются, утилизируются, но не используются. Эти люди знают – их неприкасаемость гарантирована. Места «медведковских», «ореховских», «одинцовских», «курганских», «солнцевских», любых других, ушедших с арены в безвестные могилы и тюрьмы, занимаются другими, если не бандитами, то людьми в погонах, в чем разница зачастую пугающа, причем с вектором в сторону официальных лиц!

Вы уверены, что отправив на пожизненное заключение Пылевых, Бутриных, Белкиных, закон расправился именно с верхними «частями тела» криминала, выносящими приговоры: кому кем быть, кому чем дышать, кому жить или умирать?

Я пытался донести это в своих воспоминания «Ликвидатор», но не вышло! Таранцевы, Волошины, Ческисы, Березовские, Черные, Дроздовы – их тысячи, и они не возвращаются, как мы, отбывшие свои десятилетние и более наказания, в большинстве своем не думающие уже о криминале, еле выживающие без чьей-либо помощи, поддержки, одобрения, в полном пренебрежении и частой неприязни. Эти люди существуют вполне благополучно, продолжая свою деятельность, продолжая выкрашивать пройденный путь в кровавый цвет. Уходя ненадолго (ах, какое же великолепное слово), отсидевшись в тени громких процессов, они возвращаются как победители, как потерпевшие, как герои, а то вовсе не сходят с арен, подчас неожиданных: роскошных резиденций; шикарных, с дорогой отделкой, офисов; громких фондов; чиновничьих кресел; депутатских залов; экранов телевизоров; страниц газет и журналов… Бог знает каждого, каждого и судить будет.

Но почему-то и киллеру за Державу обидно…

Уверяю тебя, уважаемый читатель, – твой пытливый ум, по прочтению, создаст пространный список интересующих его тем, что заставит тебя нырнуть не столько в наше прошлое, сколько задуматься о вечном, лежащем на поверхности, до которого дотянуться разумом именно поэтому сложно, а часто и недоступно из-за чрезвычайной замыленности взгляда, замысловатости подхода и личной запутанности в себе самом обычному человеку. Но раз ты задумался, задался целью, значит часть пути уже пройдена – дорогу осилит идущий!

Для облегчения ориентировки я добавил судьбы «бригад» и некоторых их участников, которые всегда лежат в основании, безжалостно расплющиваемые тяжестью самой же пирамиды любой экономики, в которой есть место криминалу – это поможет взглянуть на её вершину, что само по себе действие редкое, а для многих кажущееся и опасным – дерзай, уважаемый читатель…

В тексте читатель найдет выписки из «Черного дневника», так я назвал строки написанные со слов прототипа главной героини, пожелавшей остаться за кадром событий[65]…, надеюсь они привнесут в ауру книги необыкновенную мощь настоящих переживаний, ведущих по «горячему следу» разных дней человека, оказавшегося слабым и незащищенным перед лицом нагрянувших испытаний, не справившегося с их последствиями, но нашедшего в себе силы не спрятаться, но отдаться стремнине обстоятельств, потерявшего почти все: друзей, любовь детей, интерес к жизни, предпочитая моменты из прошлого, которые никогда больше не повторятся. Всю жизнь она позволяла пользоваться собой, уверяя себя, что делает это по своему выбору, будучи эгоцентричной и экзальтированной натурой, она часто рисковала, даже не задумываясь, к чему это может привезти. Как правило, цели, ставимые ею перед собой, редко достигались, но возможность быть в центре внимания по пути их достижения перекрывала все потери с лихвой.

Ей хочется верить, что она одинокая дерзкая волчица, когда на деле это женщина несчастнейшая в своем одиночестве, женщина, потерявшая центр и нерв своей страсти, заменившей ей настоящую любовь, а потеряв, не нашедшая ничего взамен, поскольку вместо поисков или ожиданий увлеклась идеей мести, которая всегда сжигает сердце, вместившее в себя вендетту. До сих пор она не в состоянии признаться себе, хоть в чем-то из перечисленного. Тем более, встав на одно колено, я говорю ей спасибо за те усилия над собой, последствия которых легли в некоторую часть книги.

Не суди о нас строго, дорогой друг и любезный читатель, ибо подвергшиеся испытаниям, искушениям, суду, уже здесь, на земле несут заслуженное наказание, что само по себе милость Божия, ибо упраздняет наказание за содеянное здесь в мире ином…

С уважением, Алексей Шерстобитов.

11 апреля 2016 года.

Книга первая

Кто. Где. Когда

«Живые закрывают глаза мертвым,

а мертвые «открывают» глаза живым».

Александр Поуп

Знакомство

«Когда он увидел ее, он спросил:

– Кто Вы?

– Я его вдова, – ответила она, – почему Вы его убили?

– Я не хотел убивать Вас, – сказал он, – я видел его несколько раз в то время, когда имел бомбу наготове, но Вы были с ним, и я не решился его тронуть.

– И Вы не сообразили того, что Вы меня убили вместе с ним? – ответила она».

(Описание беседы Елизаветы Федоровны с убийцей ее мужа Великого Князя Сергея Александровича из книги И. Польского «Новые мученики Российские) [66]

Только начался 2016 год, прошло пять лет с момента написания мною воспоминаний «Ликвидатор», состоящих из двух томов. Уже состоялось переиздание и я, полагая окончание в своем существовании криминальной темы, наслаждался иной, не ведомой до этого жизнью, если так возможно говорить арестанту, находящемуся почти на середине отбываемого им срока наказания в 23 года строгого режима.

Познакомившись со своей будущей супругой Мариной, навсегда ставшей смыслом всей моей жизни, буквально месяц назад я пересмотрел свои уже устоявшиеся холостяцкие взгляды, впрочем, не совсем веря в сбывающееся невероятное. Ощущая себя еще с 24 сентября 2008 года заново рожденным[67], впервые Ваш покорный слуга (в хорошем смысле этого слова) ощутил близость человека не просто очень похожего взглядом на окружающий нас мир, но полную свою в этом копию, что при уточнении, прозвучит как – самого себя. Это удивительно, ведь и глядя на свое отражение в зеркале, человек пытается сравниваясь с ним, искать различия, и ведь находит!

Здесь же появляющиеся несовпадения оказывались лишь неправильно первоначально воспринятыми характеристиками, до этого бывшие незаметными, неважными, ненужными. Будто находясь в глубоком скованном погружении, я вырвался на поверхность, мгновенно ошарашенный бесконечностью открывшегося передо мною мира. Я полюбил сначала ее внутренний мир, чему способствовала довольно продолжительная переписка в многостраничных письмах, еле помещавшихся в конверты, затем личное общение посредством установленного в каждом отряде стационарного телефона оператора «Зонателеком», наконец приведшими и к первому свиданию, финалом которого стало «окутавшая» меня взаимность невероятного по глубине чувства и всеобъемлющего счастья…, именно так, хоть и кажется, что счастливым в этих местах быть не возможно.

Странным может показаться сделанное мною еще до первой нашей встречи предложение «руки и сердца», если не знать, что встреча с «самим собой» не может закончится ничем иным, кроме как воссоединением со своей половинкой, чего ждет любой из нас всю жизнь…

Именно в самый пиковый момент подготовки первого свидания, мой бессменный и замечательный помощник Татьяна Азанова передала очередные письма от людей, интересующихся моей жизнью и сегодняшней деятельностью. Среди них, с пометкой «поклонница», выделялось одно, довольно сдержанное по содержанию, за скромностью и смиренностью текста скрывавшее некоторую агрессию и надежду на получение помощи. Это оказалось второе послание этого человека – на первое Татьяна ответила, как всегда: «Алексей женатый человек, сердце его занято, пишите на общих основаниях, не рассчитывая ни на что».

Прочитав, я был поражен и ее судьбой, тяжестью перенесения потери близкого человека…, да, да, именно тяжестью, сопротивляться которой она не умела, гипертрофируя настолько, что люди, окружавшие ее, со временем покидали несчастную. Обе мои сестренки за свою жизнь также теряли любимых людей, но находили в себе силы продолжать жизнь, воспитывать детей, радоваться жизни. Не совсем понимая, что ей требуется, я удивлялся обращению к себе, человеку, косвенно имевшему отношение к гибели ее мужа, но чем я мог помочь?! Сердце мое, заныв, толкнуло навстречу с желанием поддержать явно сбывающуюся надежду приложением своих сил, ради искупления хоть чего-то из содеянного мною.

Услышав о подробностях гибели ее супруга, сразу почувствовал свою вину, ведь именно я сыграл основную роль в «приходе» в «Марвол» криминала, более того, именно я говорил первым с Дмитрием Ческисом и Марком Волошиным о необходимости «взаимовыгодных» отношений! Не было бы меня, жив был бы Тимур Хлебников, муж Надежда Юрьевны, генеральный директор того самого СП «Русджет», сыгравшего одну из основных ролей в проекте «Супер Мираж».

Вдова до сих пор не могла полностью забыть и найти успокоение – посттравматический синдром, терзавший ее неустойчивую душу и «насилуемую» еще с детских лет психику, постоянно раня сердце и разум, не желая отпускать, толкал в мою сторону в поисках ответов, многие из которых она сразу и получила.

Узнав обо мне и моих похождениях из моей книги «Ликвидатор», где была затронута краешком и ее трагедия, интуитивным порывом направила она свои стопы на мой сайт «www.anabasis-book.ru», указанный на страницах произведения, откуда и начиналась дорожка к нашему знакомству.

Совершенно откровенный разговор в нашей переписке вырос в ее повествование, вылившееся некоторой частью в эти строки. Изложение с ее слов переработанным текстом уместилось почти на ста страницах печатного текста. Держа в руках, «пропитанные» кровью, слезами и близкими к сумасшествию переживаниями листы, я не мог не предложить ей попытку помощи через написание небольшого рассказа о ее жизни – это был совет моей Марины, справедливо полагавшей, как врач-психиатр, что прочтение написанного вполне может помочь. Предполагаемый рассказ вылился в полноценную книгу, которую читателю следует воспринимать продолжением первых двух «Ликвидаторов». Чтобы понять, каким образом подобный союз стал возможен, вкратце объясню его невероятную эмоциональную подоплеку.

Письмо Надежды Юрьевны Хлебниковой возбудило во мне, в какой-то промежуток времени, недолгие подозрения в подвохе, но простейший анализ и первичная переписка открыли полнейшее отсутствие планов, но живой интерес к затемненной стороне причинно-следственных связей и отношений того времени, что и «толкнуло» в мою сторону. На деле вдова нуждалась больше не в ответах, а в помощи, какой именно, мы оба не понимали. Но что не подвластно одиноко существующему человеку, то по силам соединившимся воедино супругам. И моя супруга не ошиблась, что не удивительно, ведь при всей ее прекрасной внешности и дивном внутреннем устройстве она способна угадывать и подсказать не хватающий незаметный связующий момент в нагромождении хитросплетений в моих рассуждениях и планах, который я иногда не могу обнаружить, просто ощущая чувство неудовлетворения из-за неоконченности. Одно ее слово, сказанное будто вскользь, способно образовать полноту, при том, что она привыкла жить не так усложнено и продуманно как я, но прямолинейно и открыто – как раз то, чего мне не хватает: вот здесь и понимаешь, что одно целое составляется не столько однородным веществом, сколько дополняющим друг друга в своем единомыслии и любви. Двойственна природа человека и остается такой при слиянии мужа и жены.

Автор и его супруга Марина на своей свадьбе. Единственная женщина в жизни автора, которая стала смыслом его жизни и центром его вселенной с первого взгляда. Фото со свадьбы. 09.06.2016 г.

Уже через месяц Надя и Марина встретились. Конечно, находились люди, выражавшие опасения возможной мести, предполагаемой некоторыми, со стороны несчастной женщины, напомню: не будь меня, не появились бы «медведковско-ореховско-одинцовские» в жизни ее семьи, что принесло вскоре трагедию, растянувшуюся на десятилетия! Для нас все было очевидно, и более всего наша обязанность – помочь!

Реакция вдовы на мое предложение о книге с первых же слов несла интонации сбывающейся невероятной мечты. Несмотря на это, не сразу она дала свое согласие, взвешивая все «за» и «против». Очень надеюсь, что это произведение сможет стать спасительным и поддерживающим не только для нее, но и для тех, кто стоит на пороге принятия решений, равнозначных тем, что принимали герои, с которыми читателю предстоит столкнуться в разыгрывающейся на этих страницах трагедии…

Начать я хотел с другого, но статья, присланная вдовой в самом начале, началом остаться и должна, ибо послужит не только направляющим лучом, показывающим верную дорогу читающему эти строки, но, смею надеяться, и тем, кто по долгу службы должен обратить на не понесших еще ответственности перед законом фигурантов тогда произошедшего…

Итак, статья, напечатанная в «Новой газете» выпуск № 53 от 05.10.2000 года[68]:

«МИРАЖИ» ПРОТИВ «МиГов»

История скандальной сделки…

Почему наши истребители выигрывают в воздухе и проигрывают в деньгах?

Операция «Мираж» заслуживает отдельной главы в исследовании «Как разворовывали Россию». Благодаря международному авантюристу Марку Волошину и дружественным ему отечественным политикам мы лишились военной техники на 80 млн долларов и целого ряда оборонных ноу-хау. Но что любопытно: мифическую историю с модернизацией юаровских истребителей «Мираж» (под которую и было совершено хищение) ныне… опять возрождают. Похоже, Волошин нашел еще не обманутых им в России бизнесменов от политики.

История хищений под «Миражи» воспроизводится нами по документам, предоставленным бывшим сотрудником аппарата правительства РФ. Оснований для сомнений в их подлинности – НИКАКИХ. К сожалению…

Свежо предание…

В середине сентября компания «Промэкспорт» (один из госпосредников по экспорту российского оружия) пообещала родине огромные скорые барыши из ЮАР. Конкретно – от модернизации юаровских истребителей «Мираж-3» и «Мираж-F1», которую «Промэкспорт» намерен осуществить. По подсчетам компании, модернизация одного самолета стоит 8–10 млн долларов. И хотя в самой ЮАР этих истребителей осталось 33 штуки (и те на консервации), зато в странах Африки и Латинской Америки наберется сотни три, и все они ждут не дождутся, когда российские специалисты якобы начнут их обновлять.

«Промэкспорт» заявил, что «Миражи» – плацдарм для «агрессивного продвижения российской военной техники на африканский континент».

«Промэкспорт», умудрившийся за последний год почти вчетверо снизить объемы продаж, на ЮАР делает ставку. По растиражированному в СМИ заявлению компании, она «уже приступила к активной работе по совместной с южноафриканской компанией «Армскор» модернизации «Миражей». При этом «Промэкспорт» опирается на то, что в середине 90-х проект модернизации тех же истребителей чуть было не состоялся. В общем, тропинка, как говорится, протоптана. Не случайно руководители компании особо отмечают, что посредником в намеченной сделке выступает Марк Волошин – глава фирмы «Марвол менеджмент Лтд», который был инициатором и посредником предыдущей попытки аналогичного проекта.

Собственно, о той – предыдущей – сделке, криминальный «кисель» которой до сих пор не расхлебан, и пойдет речь. Удивительно, как серьезная государственная компания может говорить о партнерстве с человеком, укравшим у России секретного военного оборудования на 80 млн долларов. И как можно «на голубом глазу» вести речь о возобновлении, по сути, мошеннической операции, которая якобы сулит нам манну небесную. Впрочем, гендиректор Сергей Чемезов считает иначе. Хотя немало опытных специалистов в «Промэкспорте» выступают против вредной для России сделки. Но Чемезов их не слышит. Он предпочитает слушать Марка Волошина.

Хорошая мина

Предыдущая попытка модернизировать «Миражи» провалилась в 1997 году по объективным, считает г-н Чемезов, причинам. С одной стороны, «черное» большинство правительства ЮАР резко сократило расходы на «белую» армию и перенесло вопрос ее перевооружения на десять лет. С другой стороны, сторонники проекта в ЮАР лишились лоббистских возможностей. Якобы по этим же причинам Россия в 1998 году даже не была допущена к тендеру, в результате которого ЮАР закупила шведские SAAB-Grippen JAS-39, которые по возможностям и цене уступают российским истребителям.

Насчет тендера – вопрос открытый. Хотя преимущество наших «МиГов» было доказано еще в 1995 году, когда в честь юбилея ВВС ЮАР устроили 24 учебных воздушных боя – «МиГи» против «Чита-С» (юаровский вариант «Миражей-3»). 23 боя выиграли «МиГи».

Сделка по модернизации «Миражей» с самого начала носила, мягко выражаясь, недобросовестный характер. Странно, что подробности той истории и выводы компетентных органов неизвестны руководителю «Промэкспорта» Сергею Чемезову. Не хочется думать, что туманные объяснения про внутриполитические факторы в ЮАР – сознательное «информационное прикрытие» грязной истории, которую хотят возродить.

Так что, читайте и делайте соответствующие выводы.

Южноафриканский журавль в русском небе

ЮАР в вопросах боевой техники всегда ориентировалась (и ориентируется) на Западную Европу. Достаточно сказать, что за все время у нас с ЮАР был только один военный контракт на сумму… 24 тыс. долларов (!!!) по командированию специалистов. И все! Как же тогда могли поверить в астрономические миллиарды, готовые обрушиться на российский ВПК?

Однако в 1991 году в узких кругах ВПК начали активно муссироваться слухи, что скоро отечественная оборонка займется крайне выгодным проектом – модернизацией истребителей «Мираж» (французский проект 60-х годов) южноафриканских ВВС. Инициатором и посредником сделки выступил советский эмигрант Марк Волошин, зубной врач по профессии, а на тот момент – владелец транснациональной группы «Марвол».

В то время из-за режима апартеида ООН ввела экономические санкции против ЮАР и любые контакты подобного рода могли осуществляться через посредников. Волошин представил доказательства, что сотрудничает с государственной военно-промышленной корпорацией «Армскор» (ЮАР), и обещал контракты на 4,5 млрд долларов.

Так получилось, что в правительстве нашлись люди, поверившие дантисту Волошину. Или, по предположению следствия, подкупленные им и стоявшими за ним спецслужбами. Осуществление проекта (и именно через «Марвол») было официально одобрено Олегом Лобовым. Который чего только тогда не одобрял, от «Аум Синрике» до «военного» стоматолога. Кстати, впоследствии особыми сторонниками сделки выступили Олег Сосковец и Георгий Хижа. За что через несколько лет против последнего (и его помощника Козлова) было возбуждено уголовное дело, позже, правда, замятое.

После столь высокого одобрения дело завертелось. Для непосредственного осуществления проекта были созданы СП «Русджет» и СП «СИВ». Учредители с нашей стороны – неразборчивые руководители крупных оборонных предприятий, «оттуда» – компании, входившие в группу «Марвол». На первом этапе предполагалось адаптировать двигатели РД-33, которые использовались для «МиГ-29», под «Миражи», после чего несколько двигателей, ракет и ряд приборов ВРЕМЕННО предоставить ЮАР для испытаний.

Более того, 30 августа 1993 года сторонникам Волошина удалось пролоббировать специальное распоряжение правительства (№ 1249-рс), которое одобряло проект в целом и предписывало министерствам и ведомствам «осуществлять необходимое сопровождение работ». Там же было указано, что оборудование после испытаний возвращается в Россию, поэтому таможенные пошлины при вывозе его из страны «не взимать». Подпись – В. Черномырдин.

Резолюция президента

Трудно сказать, что подвигло правительство без серьезного изучения ситуации, контрактов и партнера выпустить такой документ. Может быть, обещанные 4,5 млрд долларов глаза застили? Может, какие иные причины. Факт, что это распоряжение и усилия покровителей контракта сделали возможным осуществление беспримерной контрабанды. Ибо под документ не просто вывезли техники на 80 млн долларов – украли и абсолютно секретные разработки. Обещанных контрактов так и не дождались. Хотя специалисты еще в начале 1993 года предупреждали, что добром это не кончится.

Но мнение специалистов перекрывалось высокими резолюциями, полученными с использованием чисто аппаратных методов. Например, заместитель председателя Совета министров страны Георгий Хижа пишет президенту Борису Ельцину служебную записку «О развитии отношений с ЮАР», один из шести пунктов которой гласит: «Продолжить работы… по оснащению самолетов ВВС ЮАР типа «Мираж» модифицированными двигателями РД-33 и ракетами Р-73Э через сложившиеся неправительственные организации Российской Федерации». Кругленько получилось в формулировке, не правда ли? А в конце записки: «Прошу Вашего согласия». На это Борис Николаевич ставит резолюцию: «Работать энергично, но осторожно, с учетом развития внутренней обстановки в ЮАР и санкций. Не давать поводов для обвинений в нарушениях режима санкций».

Ох и выйдет боком этот в принципе достаточно осторожный «одобрямс» президента. Впоследствии всякий раз, как на пути контрабандной сделки пытались поставить заслон, российские подельники Марка Волошина выставляли ельцинскую резолюцию в качестве главного аргумента и индульгенции.

Оборонно-контрабандный апогей

Заручившись этой резолюцией президента, Волошин со товарищи резко активизировались и на апрель 1993 года наметили вывоз самолетом боевых ракет и оборудования. Однако случилась осечка, которая едва не похоронила всю авантюру. На аэродроме в Ахтубинске простые пограничники, выполняя служебный долг, самолет задержали, имея на то полное законное основание. Задержка прошла под грифом «попытка контрабандного вывоза из страны секретного военного оборудования и документации». На борту самолета оказались 17 новейших ракет Р-73 класса «воздух – воздух» (лучших на тот момент в мире и являющихся одним из главных оборонных секретов в России) с инфракрасной головкой наведения и радиолокационным подрывом, комплекты сверхсекретной проверочной аппаратуры «Гурт» для этих ракет и другое оборудование. В том числе жаропрочные лопатки для турбин двигателей в разной стадии готовности, наглядно демонстрирующие секретную технологию их изготовления. На борту также имелись полные комплекты технической документации, раскрывающей все секреты создания ракет, оборудования и двигателей РД-33.

По факту пресечения контрабанды Главная военная прокуратура начала расследование. Казалось, что у авантюриста Волошина все сорвалось. Не учли один фактор – патриотизм, профессионализм и непродажность простых пограничников и контрразведчиков. Однако не тут-то было.

Еще одна резолюция президента

Спасать ситуацию бросился первый заместитель председателя правительства страны Олег Сосковец.

Он пишет Ельцину почти паническое послание:

«Уважаемый Борис Николаевич! В соответствии с Вашими поручениями развернуты работы по установке экспортного варианта серийной ракеты Р-73Э класса «воздух – воздух» и газотурбинного двигателя РД-33 на самолеты типа «Мираж» ВВС ЮАР.

Заключены контракты на проведение совместных с ЮАР опытных работ, которые проводятся через совместное российско-южноафриканское предприятие, учрежденное государственными предприятиями оборонного комплекса России и фирмой «Марвол-ЮАР», имеющей соответствующие полномочия правительства ЮАР.

24 апреля с. г. при плановой отправке в ЮАР на аэродроме в/ч 15650 (г. Ахтубинск) были задержаны 17 экспортных ракет Р-73Э (учебные и боевые), 6 пусковых устройств, комплект от контрольной аппаратуры, элементы конструкции самолета и двигателя. Главной военной прокуратурой начато следствие.

Работы по указанным проектам парализованы, финансирование приостановлено, что может привести к потере до 4,5 млрд долларов США.

Учитывая изложенное, прошу Ваших указаний о том, чтобы проводимое следствие по данному делу не являлось препятствием для продолжения работ по реализации полезных для страны проектов.

Одновременно докладываю, что даны необходимые поручения о проведении мероприятий по сохранению конфиденциальности проводимых работ».

Поразительный документ. Видно, что опытный царедворец Сосковец торопился. При этом – вольно или нет – допустил ряд… неточностей. Не случайно автор дважды упомянул про «экспортный вариант» ракет, потому что на самом деле вывезти пытались ракеты последней модификации, к экспорту не допущенные. Покривил он и насчет «полномочий правительства ЮАР» – у Волошина официальных полномочий не было. Любопытна фраза про «плановую отправку» – чей это план и почему он должен быть аргументом для президента России? Опять бравирует мифическими 4,5 млрд долларов…

Пафос документа очевиден – призыв к Ельцину дать указание закрыть расследование и выпустить самолет с контрабандой в ЮАР. Трогателен пассаж про то, что следствие (возбужденное благодаря неподкупным пограничникам) препятствует реализации полезных для страны проектов. Нарушение законов страны вряд ли может быть для нее благом, разве не так?

Резолюция Ельцина:

«Что касается следствия, то о вмешательстве в этот процесс не может быть и речи. Пусть соответствующие органы действуют по закону. Относительно продолжения контрактов и реализации выгодных для России проектов – поддерживаю».

То есть вторая часть в контексте записки Сосковца как бы противоречила первой, а в отрыве от нее могла подаваться как поддержка президентом письма.

В бой идут не одни Сосковцы

Сосковец был не одинок. В сражение бросились руководители двух крупных оборонных предприятий, которые особенно близко были связаны с «Марволом». В совместном письме в правительство они сигнализировали:

«Работы, определенные указаниями президента Российской Федерации, остановлены в связи с тем, что Прокуратура России не возвратила задержанное 24 апреля 1993 г. оборудование. Наши обращения к Генеральному прокурору России и в службы Министерства безопасности понимания не нашли.

Просим личного вмешательства на уровне первых лиц ведомств, которым направлено указание президента Российской Федерации от 11 июня 1993 г. № 3000, с решением следующих вопросов:

1. Учитывая, что работы по данным проектам могут принести России 4,5 млрд долларов, необходимо значительно ускорить эти работы, обеспечив необходимое их сопровождение Министерством безопасности и Министерством обороны, сохранив сложившуюся кооперацию исполнителей и отработанную схему взаимодействия через неправительственные организации, одобренную президентом Российской Федерации 11 мая 1993 г. (№ 2497).

2. Разрешить совместным российским предприятиям «Русджет» и «СИВ» провести испытания разработанных двигателей, лопаток турбин и оборудования на полигоне германской фирмы «Марвол» с последующим возвращением материальной части в Россию. Учитывая, что имущество подлежит возврату, Государственному таможенному комитету не взимать таможенную пошлину.

3. Министерству безопасности и Государственному таможенному комитету обеспечить конфиденциальность транспортировки указанных грузов по данным проектам.

Без выпуска распоряжения правительства по этим вопросам реализовать указания президента Российской Федерации невозможно».

…Этот документ составлен с высокой степенью чиновничьей виртуозности. Как изящно упомянут «Марвол», ставший вдруг германской фирмой… Исчезло рискованное упоминание новейших ракет… Ненавязчиво дважды подчеркнуто, что имущество подлежит возврату… И главное: история подана под соусом выполнения указаний президента.

Бумага пошла по инстанциям. Олег Сосковец надписал для министра внешнеэкономических связей Сергея Глазьева: «Прошу подготовить проект распоряжения Совета Министров – правительства Российской Федерации». Однако в ведомстве Глазьева с абсолютной прямотой специалистов начертали резолюцию: «Подготовка проекта распоряжения правительства по данной сделке, как и сама сделка, противозаконны. Подробный доклад по данному вопросу будет представлен». Доклад, аргументировано не оставлявший камня на камне от сделки, был представлен и где-то на верхних этажах власти – похоронен.

Отдел выше министерства

Впрочем, похоронен был целый ряд документов, призывавших не торопиться осуществлять сомнительную сделку. Например, из МВЭС за подписью министра Глазьева первому заму правительства О. Сосковцу и заму правительства А. Шохину поступает документ, где говорится:

«При полном игнорировании действующего законодательства через российско-африканское предприятие с участием некой фирмы «Марвол-ЮАР» заключены контракты на проведение работ по установке авиационной ракеты Р-73Э и двигателя РД-33 на самолеты типа «Мираж» ВВС ЮАР. Начаты поставки в ЮАР указанных ракет, пусковых устройств и другого оборудования по контрактам.

Решения правительства РФ (единственно законное и безусловное основание для экспорта военной техники) на подписание таких контрактов и поставку оружия в ЮАР не принимались. В связи с отсутствием оснований лицензии на вывоз специмущества в ЮАР МВЭС России не выдавалось.

… Упоминание объемов в 4,5 и 2,5 млрд долларов США в различных редакциях документов не подкреплены соответствующими заявками и ни в коем случае не могут приниматься в серьезный расчет.

Избранный путь реализации договоренностей с деловыми кругами ЮАР в обход соответствующих государственных структур далек от истинных интересов России и носит сомнительный характер, включая поспешные попытки получения решений правительства в обход действующего порядка и постфактум. Имеющиеся аналоги подобного рода сделок в мировой и российской практике, как правило, заканчивались международными скандалами и серьезными последствиями для всех их участников, независимо от их рангов.

В складывающейся ситуации, по мнению МВЭС России, необходимо предпринять следующие шаги:

1. Завершить создание и начать работу межведомственной рабочей группы по ЮАР. Поручить ей разработать принципиальные подходы к военно-техническому сотрудничеству с ЮАР, а также точно выверенные конкретные пути их реализации.

2. МИДу совместно с МВЭС и Минобороны России провести консультации с представителями Африканского национального конгресса по конкретным аспектам ВТС России с ЮАР, имея в виду, что, по мнению компетентных служб, поставки оружия в ЮАР без уведомления АНК безрассудны по возможным политическим последствиям.

3. Минбезопасности и Службе внешней разведки России осуществить проверку и дать заключение о возможности и целесообразности установления сотрудничества в области ВТС через фирму «Марвол-ЮАР».

Не в дверь, так в окно

Согласитесь, письмо МВЭС – конкретное, деловое и конструктивное. Какой государственный муж (если он действительно радеет за интересы страны), прочтя его, позволит продолжаться масштабному беззаконию? Я вам скажу какой – Сосковец. Письмо это благополучно растворилось в его департаменте. А решение правительства, задним числом одобрившее вывоз военного имущества в ЮАР, было принято… через 11 дней после получения Сосковцом приведенной выше записки от Глазьева. Получив отпор в МВЭС, проект этого незаконного решения был подготовлен в отделе оборонной промышленности аппарата правительства РФ. То есть непосредственными подчиненными Олега Сосковца. Так просто…

В общем, у организаторов масштабной аферы и их покровителей в итоге все «срослось». АН-124 «Руслан» (бортовой номер 82033) с последней партией контрабандной военной техники в сентябре 1993 года взлетел с подмосковного военного аэродрома в Чкаловске и направился в сторону ЮАР. Финита ля, как говорится… И что с того, что возбужденное по фактам контрабанды оружия уголовное дело № 29/0007/93 еще не закрыто. Зато оно специально засекречено в интересах национальной безопасности.

Позже Государственный таможенный комитет РФ провел собственное расследование, в результате которого выяснил, что таможенное оформление военного имущества было совершено с рядом грубейших нарушений. А вывозимые боевые ракеты «воздух – воздух» к таможенному оформлению вообще не предъявлялись. Как такое могло случиться – выясняет еще одно уголовное расследование, возбужденное по фактам нарушения Таможенного кодекса России. Это уже третье уголовное дело! И вряд ли последнее…

Ждите ответа…

По информации из самых разных источников, испытания российской военной техники, которую установили на «Миражи», прошли очень успешно. За счет нее южноафриканские истребители почти в 1,5 раза улучшили свои боевые и летные характеристики – скорость, маневренность, дальность полета, время набора высоты, боевую мощь… Сам по себе факт приятный.

Однако в данном конкретном случае радоваться нечему. Скорее – горевать. Никаких разговоров о заключении контрактов на модернизацию истребителей со стороны ЮАР не звучало. Хуже того: африканцы не торопились возвращать в Россию то, что «Марвол» из нее «временно» вывез.

Первого июля 1996 года истек оговоренный в контракте с Волошиным срок обратного ввоза техники. Однако на обращение к ЮАР был получен ответ, что возвращать ничего не собираются, поскольку все это специмущество они… купили у Волошина по контракту, заключенному еще в 1991 году. То есть тогда, когда глава «Марвола» только начинал пробивать в Москве «крайне выгодную» для России сделку. Дальновидный оказался контрабандист!

(Может быть, именно эту дальновидность оценил в нем «Промэкспорт», пригласив на роль посредника в таком же «миражном» проекте?)

На все дипломатические подходы России к проблеме возврата в ЮАР кивают головой на Марка Волошина: мол, с ним имели дело – с ним и разбирайтесь. Разобраться же не так просто, поскольку он имеет несколько гражданств, документы по сделке сильно запутаны, к тому же у бывшего нашего соотечественника на родине еще остались доброжелатели.

Сделка с непредсказуемым прошлым

Однако было бы наивным считать, что Марк Волошин пассивно наблюдает. Его «люди» постоянно предпринимают усилия задним числом придать контрабанде законный вид. Так, вице-президент группы компаний «Марвол» г-н Зинченко направил в правительство России письмо, где предлагал утилизировать (т. е. сдать в металлолом) или продать по остаточной (бросовой) стоимости вывезенное в ЮАР оборудование. Мотивирует тем, что оборудование якобы износилось, выработало свой ресурс, а везти его обратно – слишком дорого для России. Как знать, оставайся у власти Сосковец, «номер», может быть, и прошел бы. Однако проверка показала, что оборудование в нормальном рабочем состоянии, а оплата его доставки назад в Россию, по контракту, – забота «Марвола».

Еще одну попытку совершил гендиректор Питерского завода им. Климова А. Саркисов, известный как один из самых больших поклонников Волошина. Он попытался через «Авиаэкспорт» задним числом оформить контракт, по которому все военное имущество было якобы еще в 1993 году продано германской фирме «Марвол Прожект Консалтинг ГмбХ» (принадлежит Волошину). В этой подделке забавны цены. Скажем, авиадвигатель, который Волошин продал в ЮАР за 4,2 млн долларов, здесь был оценен всего в 235 тыс. долларов. И так – на все оборудование. Кстати, указанная «немецкая» фирма в Германии не зарегистрирована.

Любопытный факт: первыми о попытках «Марвола» задним числом прикрыть свое воровство в правительство РФ сигнализировали гендиректор СП «Русджет» Ю. Головин и гендиректор СП «СИВ» И. Масленников. Вот цитата из их совместного обращения. Специально для «Промэкспорта»:

«Вся инициатива компании «Марвол» по реализации вышеупомянутых проектов и обещания грандиозных перспектив военно-технического сотрудничества с ЮАР являются прикрытием незаконных сделок по продаже ЮАР российской оборонной техники. Последние действия «Марвол» представляют собой попытку легализовать ранее состоявшуюся продажу не принадлежавшего ей оборудования».

Отличного посредника берем себе в партнеры! Просто нет слов…

Автора!!!

Теперь о главном герое этой уголовной истории.

Марк Волошин родился в 1945 году в Москве в семье скорняка. Закончил 3-й Московский мединститут. Немного поработал зубным врачом в поликлинике, а потом эмигрировал в Израиль (1972 г.). В Израиле полтора года отслужил в армии, демобилизовавшись, подался в США. Там пробовал лечить зубы американцам, но успеха не имел. Перебрался в Германию, мыл там машины, а потом на паях с эмигрантом Л. Шумахером открыл в Ганновере маленькую стоматологическую клинику.

Может быть, он бы до сих пор сверлил дупла в челюстях. Но в 1990 году абсолютно неожиданно для всех и неизвестно откуда у Волошина появились значительные средства. И он начал заниматься двумя вещами: создавать в разных странах фирмы (они и составили потом группу «Марвол») и настойчиво посещать Москву. Фирмы у него, кстати, странные. Например, «Марвол Холдинг» (Швейцария) и «Марвол Холдинг Люксембург» существуют исключительно на бумаге, ничем не занимаются, зато к ним на счета регулярно поступают деньги. Откуда – тайна.

По некоторым данным, финансовый взлет Волошина объясняется тем, что западные спецслужбы взяли его «управляющим» в компании, которые создавались с целью перекачивать из России ресурсы. Активность Волошина именно на этом поприще – косвенное тому подтверждение.

В 1990 году некто представил его южноафриканской военно-промышленной корпорации «Армскор» как человека, имеющего в Москве достаточно правительственных связей для организации поставок в ЮАР оружия. В ситуации объявленного ООН торгового эмбарго против ЮАР такие, как Волошин, были нужны. «Армскор» предложил ему сотрудничество. И он эти надежды, как следует из материала, видимо, оправдал. Кроме того, по оперативным данным, известно, что одной из целей волошинской сделки по «Миражам» было получение материалов, дискредитирующих Россию как нарушителя санкций ООН.

Однако отношения Волошина с заказчиками складывались непросто. Людей шокировали его самоуверенность, болезненная амбициозность и претензии на большую долю прибыли. Сами юаровцы неоднократно говорили в неофициальной обстановке, что с отменой санкций ООН необходимость в «Марволе» отпадет.

Кстати! На часть средств, полученных от незаконной продажи российской техники, Волошин приобрел себе в ЮАР старинное имение Hazendal Wine Estate в 25 км от Кейптауна на Bottery Road – это по трассе № 1. Говорят, туристов туда возят, винные дегустации им устраивают и пикники. Веселится, в общем, и, наверное, рассказывает, как ловко обвел вокруг пальца своих бывших земляков. Но земляки не унимаются. Вот Чемезов ему работенку подкидывает. Причем по теме, которой тот в совершенстве владеет. Видимо, новые секретные двигатели и ракеты накопились.

Сухой остаток

Радоваться нечему. Техники – след простыл, платить за нее никто не собирается. В Международный арбитражный суд иск подавать некому. Структуры, которые вели отношения с «Марволом», делать этого не желают. А другие (в том числе государство) для той сделки – «де-юре» посторонние.

Браво, Марк Волошин! Здорово все замутил и завязал узелками. Не подкопаться. А теперь – если с «Промэкспортом» у него выгорит – вообще замечательно. Поскольку тогда предыдущую «миражную» аферу можно преподать как всего лишь первый акт продолжающегося огромного проекта, который сулит России… ну и так далее. Мало того, что лет на десять можно затянуть эту «многообещающую» историю… Так еще и вывезти новой техники в ЮАР, Германию, Швецию – неважно куда. Кто это придумал – сам ли Марк Волошин или Сергей Чемезов что подсказал – не столь важно.

Важно другое. Любому специалисту было понятно, что старые свои «Миражи» ЮАР не будет модернизировать никогда. Они уже закупили истребители нового поколения – шведские «Гриппены». Тем более модернизировать с помощью России (?), когда Франция (родина-производитель «Миражей») готова сделать это по-родному, что всегда лучше. Представьте себе, что «Форды» берется модернизировать наш КамАЗ.

Получилось, что «наивная» Россия потеряла вчистую передовой боевой техники на 80 млн долл., ряд разработок, коими непременно воспользовались наши конкуренты, жуткую головную боль и репутацию международного «лоха», которого развели на мифических обещаниях.

Не обошлось и без крови. Есть уже три трупа, которые расследования связывают с этой историей. В 1995 году при загадочных обстоятельствах был убит первый директор СП «Русджет» Т. Хлебников[69]. Второй жертвой стал начальник одного оборонного департамента – его утопили в Сочи, по удивительному совпадению, в те дни, когда там пребывали на отдыхе Олег Сосковец вместе с Марком Волошиным. Третьим стал южноафриканский бизнесмен, занимавшийся разработкой военно-технических отношений с Россией на законных основаниях. В результате однажды утром в Претории его охладевшее тело было обнаружено с десятком ножевых ран.

… Неудачливый стоматолог Марк Волошин гениально проявил себя на другом поприще – искать и находить гнилые дупла в государственной системе. Он нашел такие «дупла» в прошлой истории и смог через них осуществить большую аферу. Похоже, ныне такое «дупло» обнаружено им в лице руководителей «Промэкспорта».

Кстати, а зачем это все «Промэкспорту»? Неужели сложно навести элементарные справки, даже просто спросить у специалистов, и станет понятно, что никакой сделки по «Миражу» нам не светит. Видимо, для «Промэкспорта» и его руководства мифическая история нужна исключительно в качестве яркого пиаровского шага. Потеряв за последний год почти вчетверо объемы продаж, Сергей Чемезов просто вынужден запустить некоего журавля в небо. И тут подвернулся проект с юаровскими «Миражами», через который якобы будет подмят весь африканский оружейный рынок. И «Промэкспорт», как утопающий, ухватился за эту «марволовскую» соломинку. Интересно, на какую сумму во втором акте «миражного» трагифарса рассчитывают Волошин и Чемезов? Не меньше полумиллиарда, надо думать. Из нашего с вами кармана.

P.S.

Торговля оружием – долгосрочная политическая категория. Возвращение к «миражному» проекту может подложить серьезную мину под наши отношения с ЮАР на долгие годы. В принципе такой исход сильно порадовал бы наших конкурентов, прежде всего США. Не хочется думать, что Сергей Чемезов не понимает всех негативных политических последствий, к которым может привести его «пиаровская» акция. Еще меньше хочется думать, что за этим проектом стоят чьи-то конкретные корыстные интересы, которые в любом случае мелочны и бесперспективны.

Таким образом, Марк Волошин, бросивший родину в 1972 г., в начале 90-х сумел обмануть (или купить) членов российского правительства, поманив фантомом о 4,5 миллиарда долларов и заработав лично не меньше 60 миллионов долларов, с успехом повторяет ту же махинацию в 2000 году. Для специалиста очевидно, что таким образом наши западные конкуренты через свою агентуру вновь заводят в тупик наши военно-технические отношения с Африкой.

И последняя новость: ЮАР подписала контракт с Чили о продаже части законсервированных «Миражей».

Станислав СУМСКОЙ

05.10.2000

Мелькнувший призрак победы

Придя в эту жизнь, мы постоянно ищем аналогий. Даже совсем еще младенцы ищут неосознанно жизненно для них важное, что питает, хранит, греет, любит. От рождения так будет до самой смерти. И в самый последний день каждый из нас, находясь еще в сознании, будет через пелену овладевшего им, искать похожести причин, ложащихся в основание поведения. Большинство, интуитивно боясь последствий расставания с телом, перескакивая с самоубеждения, очевидности то вечности, то конечности жизни души, так и уйдут неуспокоенными «в никуда», поскольку сделали все, чтобы оплатить билет именно туда.

Непривычным станет этот «проездной документ»: бесплатным; только в одну сторону; одинаковым для всех и каждого; с неизвестным пунктом назначением; для самой нежелаемой, еще при жизни, «поездки»; для пути в ужасе и без приятных соседей; туда, где придется ответить за все содеянное, за каждое принятое решение, за каждое произнесенное слово, за каждое мгновение, прожитое с пользой или зря; пути следования, приводящего к достижению конечной остановки, когда молиться за себя уже нельзя – лишь за тех, кого любишь, кто остался, кто провожал, сожалеет, а может и вовсе не помнит, а то и ненавидит.

Вы скажете: «Зачем об этом думать сейчас?». Отвечу: «Не думать об этом нужно, но помнить…, помнить и не искать этих аналогий! Что касается похожестей, то их столько же, сколько и индивидуальностей, то есть почти бесконечность, а потому и поступков, и судеб с одинаковыми, на первый взгляд, особенностями, подобно пузырькам на пене морской, причем таких же быстротечных, воздушных, невероятно красивых в, переливающейся всеми цветами радуги, бликующей светом поверхности.

Каждый в судьбе любого другого может найти нечто, что зацепит в памяти всплывшей аналогичностью, позволив сказать: «В точности, как у меня!» – хотя ничего общего, кроме совпадающей раскраски и количества цветов в мизансцене не будет и в помине.

Пример жизни любого человека для остальных может служить как спасительным, так и гибельным средством – что увидит каждый, тем и воспользуется, что оценит, поставив во главу угла своих ценностей, тем и вымостит жесткость или бархатистость предсмертного ложа.

Мне нравится сравнение судеб людских с пузырьками. Что они для других, рядом рождающихся или лопающихся? Что они внутри, под красивой перламутровой поверхностью? Что они до появления и после?..

Вы смотрите на приближающуюся волну, зная, что достигнув ваших, она растворится в песке, оставив эти самые пузырьки пропадающими в воздухе или слипающимися на грунте. Долго наблюдая, вы неожиданно заметите, что есть, какие-то необычные, умудряющиеся оставлять след на мириадах песчинок. Те, словно застыв, вбирают в себя содержимое полусфер, аккуратно опуская на себя прозрачную переливающуюся световым спектром пленку, принимают в себя, оставляя поверх четкий след от окружности, которая смоется только следующей волной – недолговечна, но удивительна жизнь этого мира.

Эти «долгожители» редки, но случаются зачем-то! Но и здесь есть то, что имеет свою необычайную исключительность – вы заметили целую жизнь, и даже задумались о ней, задержав ее в своей памяти на какое-то время!

Так и мы, в большинстве своем, уйдем не оставив никакого следа, и только избранные запечатлятся в вехах истории, и только избранные из избранных останутся замеченными на долгие времена звездами и светилами, если есть это в планах Провидения Господнего. Можно, будучи светилом, оставить только пепел от своего жара, а можно остаться теплым воспоминанием, греющим и после вашего ухода, быв всего лишь смиренным нищим…

Но какие же судьбы наиболее замечательны, волнительны? На мой взгляд те, что принадлежат сразу двоим людям – мужчине и женщине, а точнее одна, навсегда объединившая их жизни в одну. Господь словно собирает их редкими по красоте и бесценности каменьями в свою сокровищницу, даруя этим двоим сначала чувство одно на двоих, и почти сразу стезю, связующую не только их жизни, судьбы, существования, но души и сердца.

Все происходящее с этими парами различно по сравнению с другими, их имена Создатель пишет на солнцах, ибо свет, жар и пламя их чувств не кончается никогда по человеческим меркам, полыхая настолько мощно, что и после своей кончины они способны греть и светить в вечности.

Я не знаю в память какой пары существует наше Солнце, но верю, что каждой достойной достанется в бесконечности свое, то самое, что выберут их покинувшие землю души, не разлученные даже после смерти, воссоединенные навсегда!..

Бывает, что ждать этого слияния вновь приходится десятилетиями. Годы тянутся мучительными, кажущимися бесконечными, столетиями. Уверенность же, с которой оставшаяся здесь «половинка», после потери другой, говорящая в задумчивости о предполагаемой скорой встрече с усопшим, не понятна окружающим, часто принимается за душевный недуг, что не удивительно, ведь все, что не понятно, всегда списывается на ненормальное состояние, которое всего лишь находящаяся вне принятых норм боль, расстаться с которой далеко не каждый «осиротевший» супруг хочет.

Зачем задумываться или обращать внимание на реакцию, не совпадающую с очевидностью, скрытой от взоров малодуховных, не верующих, совсем не желающих задумываться о будущем Веке, следующем после кончины. Те, кому есть с кем соединиться там, здесь одиноки, хотя Господь успокаивающий и обещает принять их в Свое лоно сразу после наполнения меры пребывания на грешной земле.

Человек не бывает один, но случается, существует брошенной, обломанной стрелой, после прерванного полета – потери «той» или «того» единственного настоящего, поднесенного даром Божием, предназначенного только ему или ей, супруга.

Часто еще не остывшие своими переживаниями в оскудевшей светом и счастьем душе, вдовцы или вдовы слышат: «Пора забыть эту потерю и начать жить заново!». Несчастные успокаивающие! Говорящие так, даже не понимают, что такое дается лишь раз! Зачем начинать «заново», что не кончилось и продлится вечно?! Зачем думать о жизни здесь, когда она здесь только мгновение?! И зачем на часть этого микроскопического отрезочка искать кого-то, кто в любом случае окажется хуже, не твоим, не заменит! Для оставшихся ненадолго в одиночестве, такое предложение звучит равносильно: «Да ладно, все изменяют, наслаждайся, все равно никто не узнает!». Если любишь по-настоящему, и чувство это не блажь и не физическое желание, изменить не можешь. Любящий так человек принадлежит своей «половинке» навсегда, полностью, так, как души Господу, являясь частичкой Его бессмертных творений. Пусть встречается подобное не часто, значит, тем более не зря!..

Тебе, уважаемый читатель, предстоит по прочтении определить, относятся ли Тимур и Надежда к таким парам, или ничего общего с ними не имеют, почему так, а не иначе и случается ли так вообще. Прежде чем вывод ляжет своим вердиктом на обложку прочитанной и закрытой книги, тебе нужно разобраться: любовь или страсть объединила эту пару – страсть никогда не угодна Создателю, любовь же всегда объединяет и соединяет, а значит, она и есть сама жизнь!..

Если потеря произошла естественным образом, то ожидание воссоединения менее болезненно и переживается глубоко индивидуально, незаметно для других, но произошедшее трагично, по чужой вине, снедает изнутри жаром, разрывает сознание, сдавливает сердце, выворачивает душу. Потенциал человека выдает сразу все, что способен был расходовать в течении оставшейся жизни, расходуя эту энергию на боль за день, час, минуту. То, что должно было использоваться рационально в многолетии, вырывается в мгновение, в мгновение же восстанавливаясь. Кто-то не выдерживает подобного – все это предполагалось на двоих, и одному или одной не справится! Кто-то терпит до конца – Господь всегда рядом, но есть исключения, направляющие плазму, рождаемую связью мира материального и мира духов, в сторону виновников разрыва, пусть и ощутимую временно как средство мести, реже – кажущегося справедливым, возмездия.

Такие люди способны на все мистическое, находящееся вне сознания, продолжая жить, но не существовать. Они ищут, они ждут, иногда их жизнь превращается в чистейшей бриллиант мести, чернеющий к самому финалу, ведь уголь и алмаз – это одно и то же, хотя и разного возраста! Терпение и смирение очищает, злоба и месть – суть пепел и прах. Возмездие же не сжигает, если не становится вендеттой – мольбы, услышанные Создателем, бросают в котел справедливости не только виновников, но и самих молитвенников, где в адском пламени мучительно сгорают первые, и возможно спасаются последние…

* * *

Пронзительно острый взгляд, с угадываемой долей осуждения, отточенный прижизненной уверенность в своей правоте в любом случае, с требовательностью уважительного к себе отношения, вперился в сидящую на невысоком гранитном столбике женщину. Взоры обоих, смешавшись, столкнулись в одной точке, но преодолев ее, устремились обжигающими лучами в глубины душ, находящихся к этому времени в разных мирах временного и вечного. Веки глаз, соединившихся влюбленных, отстраненных от всего мирского, окружающего эту «пару», не моргали, боясь потерять и мгновение за опустившимися веками.

Сопровождали ли их мысли, или с самого знакомства эти существа неожиданно заметили, что слова между ними совершенно лишние? Мыслями обменивались разумы, взорами – души, эмоциями и излучаемым теплом – память, успокаивающая совесть.

Если и была в этом мире аномалия, то здесь и сейчас искрил ее центр. Вихри множества энергий пересекались на прямой, связующей зрачки этих людей, первая, много лет назад, произошедшая встреча которых имела только одно желание – не отрываться друг от друга! Здесь опять нас мучает вопрос: страсть или любовь – страсть, если не быстро гаснет, то сжигает все ценное в душе человеческой, любовь же навечно соединяет…

Этот взгляд мужа, часто появляющийся в ее воображении, был опорой стремлений последних лет; наставляющей и несгибаемой волей; нескончаемой силой; неиссякаемым источником, напоминающим былое, казавшееся тогда счастьем. Лишь они всегда оставались в памяти, когда его не было рядом. Остальное расплывалось в неважности, второстепенности, будучи добавлениями к основному и главному. Душа никогда не может быть вторична, если есть любовь! Если это страсть, значит, духовность за ее порогом. Сердцем или плотью взирают эти люди, не отрываясь и не думая ни о чем и ни о ком, кроме друг друга?

Высокий лоб, обрамленный зачесанными назад редкими мягкими, шелковистыми волосами; орлиный крупный нос, отпечаток непреклонности, обрамленной амбициозностью; сжатые губы – примета болезненной напряженности, часто принимаемой за собранность; тяжелый подбородок, верхние и нижние скулы, общей формой своей вместе с губо-носовой складкой создающие впечатление еле заметной усмешки, направленной в сторону любого, кто был не столь успешен – лишь фон для взгляда этого человека.

Глаза… Холодным пламенем обжигающие очарованных, добродетельных, милосердных, отодвигающие в сторону сомневающихся, не умеющие уступать, за этим скрывающие расчетливость, жесткость в отношении других, только ему одному известную опасливость, монументальность собственного «Я», стоящего везде в первых рядах. Брови, накрывающие эти, для кого-то раскаленные добела, а для кого-то поблескивающие красными молниями уголья большими, разлетевшимися по сторонам лица крыльями на взмахе, виделись Надежде наполненные смыслом: «Даже падение смертельно раненным будет взлетом!»…

Женщина, устало вздохнув, привстала. Протянутая ею рука поправила лежащие на черном граните две белые розы, повернув их раскрывающимися бутонами в сторону изображения на таком же, до блеска обработанном, камне. Взгляд мужа не отрывался, следя за каждым движением.

Другая, более мощная, прямоугольная, ровно обточенная глыба «несла» на себе плиту с изображением Тимура Хлебникова. Основную часть лицевой стороны памятника занимали силуэт женщины, обнимающей своего ребенка. Мать держала в правой руке длинную горящую, никогда не затухающую свечу – свет, испускаемый пламенем спокойного огня, засвечивал собой ее лицо. Зачем здесь оно, ему нечего больше выражать, не для кого улыбаться, не кого целовать, не кому говорить, не на кого смотреть?!..

Разум человеческий что только не придумывает ради выживания хотя бы еще на немного, каждое его падение в бездну отчаяния не остается без последствий. Покалеченные души, в привычке цепляться за что угодно, лишь бы облегчить участь существования, не в состоянии найти разумного выхода, продолжают поиски вне сознания. Их надуманные сны разума, смешавшие в себе ведомое и неведомое, способны даже изменять мировоззрение, впуская откуда-то из тайных глубин подсознания то ли отголоски переживаний душ уже усопших, то ли шепот, раздающийся из мира недобрых духов, что может дополняться, явившимися по необходимости видениями, и что в своем диком укрепляющем друг друга составе, внедряется в фундамент непроницаемой, для трезвой духовной рассудительности, стены страха, за которой им приходится жить, постоянно ища отвлекающие моменты, будь то развлечения, разврат, чужое горе, месть, алкоголь, наркотики, а может и все вместе или по очереди в любом составе. Так бывает, если нет дела настоящего, если отсутствует стержень интереса к жизни, если страсть, а не любовь оборвалась еще не утихшей:

– Что ты говоришь, Наичка[70]?! А наши дети?! А мама, друзья, не лишай их своего света!

– Ты вернешься?!

– Зачем? Я дождусь тебя здесь… здесь всегда дожидаются. Здесь нет, правда, супругов, но душам не нужно понятия брака, все в Боге, и Он во всем…

– Я чувствую себя виноватой…

– Не смей перечить Промыслу Божиему. Я стою рядом с тобой на каждой исповеди и ни разу не услышал ничего, за что бы тебе могло быть стыдно. Я держал свои руки над епитрахилью твоего духовного отца, когда он клал ее на твою голову, читал разрешительную молитву.

– Почему мне так тяжело без тебя?

– Любая половинка, обретшая вторую, при ее потере не может вновь стать как бы целым, но если когда-то, еще будучи только в поиске, она не ощущала себя неполноценной, то теперь эта пустота не может заполниться ничем, кроме любви к Господу. Мало кто способен на это. Это тяжело…, почти не возможно, поэтому Создатель поддерживает и подкрепляет каждого в таком состоянии. Он и сейчас рядом…

– Мне кажется, ты не любишь меня…

– Почему?

– Ты не торопишься ко мне, редко приходишь, кратко говоришь…

– Всесилен только Господь! Ему решать: пора или нет… Ты еще не все сделала, что должна…

– Но я отомстила…

– Не отомстила, а воздала…

– Хорошо, пусть так… Я пыталась растить детей, сделать их образованными, но всегда была занята другим… – я мстила, мне тяжело здесь, мне нужен ты…

– Ты говоришь сейчас о временном, о незаметном здесь…, когда впереди Вечность! Хотяяя…, ты не поймешь, не осознаешь этого – никто из вас не в состоянии сделать этого…

– Не уходи!!!

– Не я… – пора тебе… Ты знаешь, что будет завтра…, думаешь, что знаешь…

– Завтра будет оглашен приговор, а потом жить незачем и не для кого… Извини! Да, да…, конечно, ведь наши дети…

– Рано или поздно этих людей, убивших меня, постигнет «смерть», но как и мне, им не будет успокоения. Никто не примет их в лоне любви и умиротворения…, они познают смерть при жизни, будут умирать долго и мучительно. Они захотят её, будут молить о ней, но в виду так мудро устроенного мира, старательно станут поддерживать свое здоровье. Сойдя с ума, они не освободятся от мучений. Им нет спасения от них же самих и своих грехов ни там, ни здесь.

– Последнее…

– Не задерживай меня…

– У тебя там есть женщина?

– Есть…

– Я так и знала! Но ведь в свое время ты примешь меня?

– Зачем?

– Я не могу без тебя!

– Зачем тебя принимать?! Женщина, которая есть сейчас – это ты…, я принял тебя давно, так же как и ты меня… Разве ты не чувствуешь, что место в твоем сердце, где раньше был я, теперь тебе кажется пустым?

– Оно не пустует – там боль, пламя, ужас… иии страсть!

– Так бывает… Думай, что мы принадлежим друг другу – любящих Господь всегда соединяет навсегда! Иди… и не бывай здесь так часто, мне тяжело здесь быть – я всегда вижу тебя в день похорон, иии … мне всегда мерещится тот день, когда ты чуть не покончила с собой. Глупая женщина, неужели ты не понимаешь, что случись это, и мы никогда бы уже не встретились, даже на Страшном суде!»…

* * *

Самый просторный зал судебных заседаний был забит до отказа. Журналисты; несчастные; признанные пострадавшими; родственники как подсудимых, так и убиенных ими – все смешалось, превратившись в ад для одних и воплощающуюся надежду торжества справедливости для других.

Ожившим муравейником выглядели снующие разномастные гости перед началом предстоящей трагедии. Все замерло с появлением «матери-королевы» в мужском обличии – Фемиды. Крупный, еще не пожилой человек в черной мантии, с коротко стриженными седыми волосами, со взглядом, в котором угадывалось знание будущего, неспешно ступая, внес в помещение тень тяжести момента. Войдя только на несколько шагов в «свои» пенаты, осмотрев исподлобья происходящее, покачал головой, буркнув себе под нос: «Удииивлююю!», вновь удалился восвояси.

Через пять минут выскочившая бойкая молодая секретарь суда объявила о появлении главного сегодня действующего лица – судьи. Все замерло, встало, необычно и неожиданно, как-то само собой распределившись по своим местам, которых оказалось впритык.

Походка «Его чести» не ускорилась, брови только больше надвинулись оттеняющими «снежными козырьками» на давно ставшими ледяными глаза. Они не бегали. Столько лет прошло в этом судейском кресле, начавшихся еще под гербом СССР, что он не сразу смог бы ответить – доволен он прошедшими мгновениями жизни, подобными сегодняшним, или что-то хотел бы изменить.

Все сели. При виде словно укорачивающихся одновременно людей судья всегда улыбался одной и той же фразе, появляющейся красным транспарантом в его воображении: «Сели… да не все.»

За пять минут до этого в помещении, расположенным за задней дверью судебного зала, послышался звук бряцания металла о металл – поворот ключа изъял «язычок» механизма замка из отверстия в дверной коробке, дверь поддалась. Первым из подсудимых буквально ворвался здоровый мужчина с бегающими, глубоко посаженными прозрачными, глазами. Зловещая улыбка, словно говорила: «Я! Я тот, кто это все устроил!» – Грибков, такую фамилию носил он с рождения. Несмотря на его заметность, почти никто не воздавал должного его тщеславию, зато привлекали к себе внимание следующие за ним люди, с лицами отнюдь не растерянными, но с глубокими эмоциями, мучающими их уже не первый день. Судьбы их были связаны так же, как и вытекающие друг из друга факты, чему стала подтверждением цепь, свисающая от наручников к наручникам. Эти парни не разделяли психопатический восторг впереди идущего, ибо понимание тяжести содеянного большинство из них придавливало с такой силой к полу, что не только лица, но и глаза не могли подняться выше уровня плинтуса.

Не все раскаялись, были и равнодушные, но даже у них психотипы не всегда соответствовали преступлениям, в которых они обвинялись.

Вход в зал суда обвиняемых. Это второй их суд, но ничего ровно не поменялось для этих людей в этой части судебных мероприятий. Слева направо: Александр Федин, Дмитрий Тркин, Олег Михайлов (на суде Надежды он выступал свидетелем обвинения), Владимир Грибков. 2006 год.

«Грибок»[71] влетел первым за прозрачные стенки «аквариума», занял место самое близкое к стеклу. Так было удобнее – многие из позади сидящих относились к нему с нескрываемой неприязнью, предпочитая не общаться, так он их не видел.

После ареста этот «цепной пес» Пылева-младшего – Олега, превратился в главного его обвинителя, обвинял не столько ради правды, сколько упиваясь причиняемой этим болью, что давало ощущение власти над чужими судьбами, завладевшее им настолько, что даже ложь он возвел в ранг героизма. Видя, что ему не перечат, он был уверен в своей неуязвимости, безнаказанности, важности, позволяя себе дерзить не только с адвокатами защиты, но обвинителем.

Неприятно было наблюдать за его горделивыми выступлениями с позой «я всех разоблачу», когда почти все признавали свои преступления, не скрывая даже мелких подробностей.

Усмешка бегала по его лицу, выпученные глаза хаотически бегали по залу, ища одобрения. Всем своим видом каждому присутствующему в этом зале Владимир заявлял: «Я все равно знаю больше, ведь я «Булочник»!». Просто водитель и просто убийца, лишивший жизни и двоих своих школьных друзей, обвинив их в надуманном, ради доказательства своей нужности и преданности перед Пылевым. Ничего не изменилось со временем, только теперь он делал то же самое в отношении нескольких парней, среди которых были и друзья убитых им братьев, сидевшие позади, не замечая его. Справедливости ради добавлю: следствию и суду он был очень полезен, помог своими показания раскрыть многие преступления, но как же разнятся его показания с привкусом: «А вот они…» – по сравнению с настоящим раскаянием: «Да – это сделал я! Простите…, если сможете!..» – для правосудия разницы нет, и пусть будет, как будет!

Здесь же были другие, у всех на руках «запеклась» чья-то кровь – почти дюжина крепких мужчин, признавшихся в убийстве больше полусотни человек, в основном таких же как они «братков», не имея почти ни к кому совершенно никаких личных претензий, не испытывая никаких чувств, не заработав на их смертях никаких денег, хотя и были двое, строящие из себя совершенно безвинных…

Среди них был один, к которому Надежда относилась с, если так можно сказать, натянуто-извращенным сожалением, чего никто не может объяснить по сей день. Парень невысокого роста, ссутуленный, с почти отсутствующим взглядом маловыразительных черных глаз, мощным подбородком с глубокой ямочкой посередине, тонкими, безотчетно сжатыми губами, низким лбом, густыми волосами, почти отсутствующей мимикой, впалыми щеками и с чересчур ясно выраженными скулами. Он всегда выглядел не бритым, хотя и делая это с утра. Щетина, выраставшая за несколько часов на шее и подбородке, цепляясь за длинные волосы, растущие на груди, торчавшие из-под ворота поношенной майки, будто вытягивалась из кожи насильно, буквально «на глазах». Густые, почти сросшиеся брови, длинные ресницы казались такими же бархатными, как и его низкий голос.

Приступы эпилепсии мучили его временами, тяжелая болезнь накладывала отпечаток и на способности, и на поведение, и на индивидуальные характеристики. Безмолвность, безэмоциональность, бездумная исполнительность, циничность, мнимая задумчивость, при всем этом совершенная незлобивость, скорее природная доброта, легко перевоплощающаяся в неуправляемый гнев, редко, но неотвратимо.

Алексей Кондратьев, «Кондрат», или «Гиви» – «исполнитель», застреливший мужа Надежды Хлебниковой. К нему у нее злобы почему-то не было, так же как к оружию и к пулям, раздробившим кости черепа сорокатрехлетнего Тимура как молотком…

На этих, представлявших «пехоту», неспешно рассаживающихся крепких парней женщина смотрела с некоторым сожалением, понимая, что сегодня тот день, когда каждый из них узнает свою судьбу!

Прошлое заседание закончилось «запрашиваемыми» обвинителями сроками для каждого. «Пожизненных» не прозвучало, хотя некоторым и напрашивались.

Сразу после них она ждала появления того, кто стал для нее мишенью десять лет и шесть месяцев назад. Тогда, еще не зная настоящих виновников, лишь предполагая их, вдова жившая только жаждой мести, не находя спокойствия, импульсивно действуя, в моменты особенного нетерпения и перевозбуждения, спонтанно врывалась в любую пустоту или, как ей казалось, слабые места в очередности работы и занятой позиции в череде расследования, слуг закона, требуя не важно чего сейчас, но сатисфакции в будущем. Толчком к этому стало пробуждение после не удавшегося самоубийства – 78 таблеток «Но-шпы», запитые водкой не помогли осуществить задуманное. Спасла собака, купленная еще мужем незадолго до гибели, она была и утешением, и проводником, и тем, кто привел соседку к двери квартиры, всеми силами толкая одного человека на помощь другому – своей хозяйке.

Придя в себя, она поклялась, что не повторит подобного до тех пор, пока не отомстит. Никакой справедливости – только месть, неважно как, виновнику, его жене, детям, всем вместе! Как же часто с такого именно позыва начинается возмездие, в котором берущийся за него видит якобы ведущую роль Создателя, а не желание своего эгоизма ответить злом на зло.

Тогда был один только враг с фамилией Ческис, она чувствовала его «жало» еще раньше, ожидая, что удар был нанесен именно с этой стороны…

Задняя дверь в зале заседаний суда снова открылась. Вслед за медленно, как-то буднично вошедшими милиционерами появились еще четверо в наручниках. Первым, заслонявшим более мелкого, шел высокий, очень крепкого телосложения мужчина с монголоидным типом лица, бритым наголо черепом, необоримой уверенностью. Свой колючий, прямой, жесткий взгляд, направленный на присутствующих свысока, не искавший у них опоры или понимания, он остановился на Грибкове. Тот съежился, уменьшившись вполовину, затем, вспомнив, что находится в безопасности, выпрямился, и попытавшись ответить, но «обрезался» и ретировался, скрывшись лицом за угловую металлическую стойку стеклянной кабинки – Сергея Махалина он действительно ненавидел всем своим естеством, потому, что боялся.

Слева направо: Сергей Махалин, Олег Пылев, Вячеслав Пономарев, Павел Гусев – так называемый «плохой аквариум»…

Сидевшие позади него, обмолвившись несколькими словами, поправляли свои наручники и цепи, соединяющие их вместе. Чувствовалась общая нервозность, несмотря на удовлетворившие всех в этом «аквариуме»[72] запрошенные обвинителем срока. Вместе с вдыхаемым воздухом каждый из обвиняемых цеплял и витающий в нем привкус возможного подвоха.

13 лет в розыске – пред лицом испытания, которое может стать последним. Александр Шарапов. 6 июля 2017 года

Не то чтобы эти мужчины доверились обнадеживающим словам работников прокуратуры или следственного комитета, что раскаяние, на которое те даже не делали ставки, обязательно учтется на суде, но оставшийся легкий налет желаемого послабления, навевающий приятные мысли о более ранней свободе, навязываясь, грел душу. Не поверить, не отпихнуть – слаб человек!

В принципе так бывает всегда. Ни один, находящийся под прицелом Фемиды, не может быть уверен в том, что подглядывая из-под повязки, надетой на глаза, богиня правосудия не обрела особенные чувства к людям, сидящим на «позорной скамье». Прочно поселяются сомнения в душах и разуме этих существ, даже если удалось заключить какие-либо договоренности с подобными себе, в должности следователя или судьи. Исключение составляют только по-настоящему раскаявшиеся, а потому ждущие любого наказания, как благую весть во искупление содеянного.

Пытающийся же избежать заслуженного, даже умудрившись избежать возмездия сегодня, будет настигнут им рано или поздно…

Здесь я вынужден сделать вставочку: буквально перед самым выходом издания в свет, новостные источники облетела новость об аресте упоминаемого в этой книге Александра Шарапова – комментарии излишни, хотя его, уверовавшего в Бога, отца шестерых детей, не оставившего их, но бросившего криминал, уже не опасного для общества, лично мне жаль!

Вторым за богатырем «без страха и упрека» шел несколько неуверенно, с легкой наигранной ухмылочкой, невысокого роста мужчина лет сорока пяти – сорока семи. Выглядя несколько старше из-за провисших больше меры уголков губ, образующих таким образом носогубными складками, нечто похожее на брыльки у бульдога, Олег Пылев, убежденный своими адвокатами в соответствии вчерашнего запрошенного срока с сегодняшним приговором, искал глазами ту самую истрепанную и измученную долгим тяжким испытанием женщину, никак не желавшую успокоиться. Он скрывал свой взгляд, защищаясь от других, бьющих прицельно, газеткой, старательно делая это в течении всех долгих часов процесса.

Олег Александрович Пылев – надежды еще теплятся…

Человек этот, крайне жестокий, эгоистичный, ставящий обладание властью над жизнями других, часто более высоких по своим характеристикам, уровню интеллекта, знаниям, поломал и загубил много судеб, за которые не чувствовал себя ответственным или даже хоть чуть виноватым.

Надежде Юрьевне пришлось многое преодолеть в долгой дороге по пути общего сопротивления обстоятельств, в оставленности всеми, охваченными боязнью потерять деньги, посты, благополучие, трусостью, когда-то близкими семье людьми. О, если бы силы, часто впустую потраченные на поиск возможной мести, в которой она искала облегчения, были хотя бы частью отданы детям и противоборству надвигающемуся внутреннему конфликту, то не было сегодняшнего одиночества. Но это не волновало, поскольку именно сейчас она чувствовала вкус победы…

«Саныч» (Пылев-младший), увидев ее, не наткнулся на человеческий взгляд, но укололся о ненависть и упущенную когда-то возможность убрать Надежду со своего пути, материализовавшиеся в ударившей резким толчком головной болью. Вздрогнув будто от прошедшего ото лба до затылка мощного электрического разряда, зажмурился, но удержав равновесие, попытался заставить себя повторить попытку. Вот тут он заметил пробивающийся сквозь ее ненависть страх – старый, уже слившийся со жгучей ненавистью, сроднившиеся до невозможности существовать один без другого, что невозможно было не заметить. Чуть ухмыльнувшись, вспомнив, что ее жизнь была в его руках и, может быть, еще будет, и он, в случае появившейся возможности, ее теперь точно не упустит, Олег Александрович прикрыл тетрадкой лицо, не открываясь более в течении всего оставшегося времени.

Прикованный к нему Сергей Махалин, не очень-то расположенный к такому соседству, после внезапного поворота в линии защиты Пылева, частично признавшего себя виноватым, что не соответствовало прежней их договоренности, заметил «перестрелку». Сергей, поверив своему шефу, молчал до «победного», надеясь вместе уйти от ответственности. До неожиданного «предательства» шанс у Махалина еще был, расскажи он о себе, не скрывая содеянного. Эта тактика, возможно и разумна среди единомышленников, но не на одном суде с теми, кого ты предполагал «зачистить», не уважая, и не скрывал этого, пользуясь как «пушечным мясом», желая сегодня выплыть самому, утопив их.

Испугавшись, почувствовав провальность выбранной линии защиты, Пылев по привычке решил воспользоваться другими, придумав невероятно неправдоподобную версию, не предупредив преданного подельника, нанеся и ему удар в спину. Ничего удивительного для большинства присутствовавших в таком повороте не было, однако под этот удар попадал и родной брат Олега Андрей, которого младшенький начал обвинять не только в его действительных винах, но перегружая свои, надеясь, что такая подлость будет понята и оценена по достоинству следствием, а впоследствии судом.

Оценили, но не поняли…

И Махалину, и многим другим теперь этот человек, несмотря на «ширму», был виден насквозь. Выбор у обвиняемого был небольшой: с одной стороны фото– и тележурналисты с камерами, с другой она, как он был уверен, случайно добравшаяся до этого момента, что было почти правдой. Его нервозил не столько сам взгляд, а его победная интонация, которую он сравнивал со взглядом зайца, подсматривающего за попавшим в капкан волком, злорадствуя. Но в отличие от представляемого волка, Пылев с трудом, в муках, признавал, что совершил ошибку, оставив ей жизнь, а теперь вынужден терпеть этот издевательский взгляд, как он считал, пустого места.

Уперевшись взглядом в пол, он предпочел спрятаться от первых. Постепенно лоб его покрывался испариной – джинсовая голубая рубашка явно «грела» как шуба, а гнев, накапливающийся в сознании, и вовсе нестерпим. Звериное чутье подсказывало, что избежать заслуженного не получится – надежды тщетны. «Эта тварь…, тварь, тварь, тварь! Она, выступая перед присяжными, сделала все, что бы я выглядел мерзавцем! Суууукаааа! Какая-то баба, которую я пожалел, уболтала этих лохов, и они поверили, кажется, ей! Мы же договорились со старшиной присяжных, все было на мази! Так нет, эта ведьма все испортила! Если бы не она, лет через пять, максимум шесть, я бы был дома… Откупился бы, свалил, а потом разорвал бы эту ничтожную сучку!»…

Она смотрела урывками, внутренне все же опасаясь его до сих пор, будто желая прожечь насквозь как раз в тех местах, куда входили пули в голову ее мужа. Сжимая обоими глазами его голову с русыми волосами, опущенным лицом, этими неприятными по форме ушами…, нет, нет, в нем все было неприятно и именно это вселяло эти необоснованные опасения! Как неприязненно относится человек к суете змей и мелких грызунов, так и она не могла себя перебороть в своей неприязни, исходящей просто от его существования.

Надежда словно мяла пылевский мягкий череп в своих руках, продавливая его навстречу идущим пальцам, цепляясь ногтями, разрывая, потом восстанавливая, и снова все заново, наслаждаясь в представляемой бесконечности. Она вот уже десяток лет каждый день чувствовала боль, испытываемую Тимуром в то утро, теперь его тогдашние ощущения стали ее собственными. Все это усиливалось сейчас каждую эмоцию, женщина с негодованием выливала в этот череп… выливая, знала – он это чувствует, понимая, откуда приходящее и что это.

Еще немного и облегчение, так ожидаемое и необходимое все эти годы, постепенной теплотой обхватывало огрубевшее и разучившееся отступать перед опасениями сердце. Одновременно Олег пытался движениями своей головы уходить от телепатически давящего на его черепную коробку. Ничего не получалось, он только причинял себе еще большую боль. Застонав, Пылев остановился на одной мысли: «Это же навсегда! Она… эта мерзость никогда не отвяжется от меня. Где бы я ни был, чтобы не делал, теперь она в моей башке… – это она причиняет такие мучения! Надо, надо было валить не одного этого урода, всех, всех! Надо было валить с «прицепом»[73]. Пусть нужно было бы подождать еще пару дней, да хоть месяц, и валить всех… с детьми, с собакой, с говном их! Мать их!..».

Боль усиливалась, все больше от страдающей гордыни и тщеславия, не имеющих больше повода для радости, но постоянно унижаемых своей же бездарностью и сегодняшним бессилием, став уже не столько болью, сколько ужасом, преследующим постоянно с этой минуты. Он украдкой взглянул на Хлебникову, два штыка кольнули навстречу через глаза в лобные доли мозга и сразу отпрыгнули, не в состоянии держать теперь его взгляд… отпрыгнули, оставив боль, причиняемую вращающимися немилосердными шнеками, настолько реально ощущаемую, что можно было понять – вращение происходит в разные стороны.

Усилием воли он снова поднял голову, но взгляд получался рассеянный, не противостоящий, а мягкий, податливый, растерянный. Она, наконец, женской интуицией почувствовала слабость, только ухмыльнулась, подняв голову еще выше, и слегка кивнула, будто спрашивая: «Помнишь Тимура? Теперь я не дам тебе его забыть никогда!». Одному Богу известно, что сейчас ей приходилось преодолевать ради этих нескольких секунд. Пылев удержался, что придало сил. Взгляд стал наполняться силой, гордостью, властностью, той самой, что заставлял многих отворачиваться от него, просить, умолять, и умирать просто так.

Такие минуты тонки и неоднозначны. Лишь только фотографы разглядели слабинку и образовавшуюся брешь в «газетной» защите, что частично открыло лицо подсудимого, сразу защелкали затворы фотокамер, засверкали фотовспышки, оживив монотонное чтение озвучиваемого приговора.

Почему-то после этого все находящиеся «за стеклом» с еще более великим напряжением начали вслушиваться в каждое слово, изрекаемое Председательствующим. Даже «не свои» приговоры заставляли напрягать слух, улавливать каждое слово, осознавать тяжесть чужой судьбы, соизмеряя наказание преступлению, высчитывать пропорции, зависимости, на основе которых пытались высчитать и свой срок…

Грибкову дали небольшой срок, который увеличивался на следующих нескольких процессах на год-два. Избежание тяжкого, вполне заслуженного наказания, с пониманием того, что Пылеву это не удастся, сегодня наложило на его лицо тень злорадства, не сползающую до самого окончания. Сыплющиеся огромные другие срока на находящихся позади него в «аквариуме», заставили отодвинуться от них ближе к стеклу и смотреть только вперед. До него не было никому дела, зла к нему тоже никто не испытывал, правда, ощущаемая им самим простая, зато непрекращающаяся неприязнь, отражающаяся от гладкой поверхности стекла во взгляде каждого, сталкивала его самого в злобу, направленную ко всему и ко всем. Интересно, что то же самое испытывал и Олег Пылев, но он не мог перекрыть эти эмоции таким же злорадством. Любому обвиняемому в этом зале было и проще, и легче…

Махалин получил срок за двадцать лет, второй суд отправит его стараниями федерального судьи Откина на вечный, который он воспримет мужественно, лишь с одной мыслью о Грибкове: «Почему я не убил этого урода, столько было возможностей?! И ведь не было бы ничего. Какой дурак этот Пылев! Че мы поперлись в эту Одессу, нахрена нам сдались эти скачки?! Чем я думал?! Обоих их надо было валить…, обоих! И «Пыля» и «Булкина»! Ну ничего, может быть еще откусаемся!».

Не могу не сказать здесь об участи Олега Михайлова[74], на показаниях которого была основана основная часть второго суда. Делаю это не столько по своей прихоти, в предыдущем томе мое мнение есть, сколько по просьбе Надежды Юрьевны, испытывающей личную благодарность к этому человеку за его показания, многое раскрывшие на этих заседаниях – он выступал свидетелем на «её» процессе, рассматриваемом убийство ее мужа. Через год государственный обвинитель запросит ему восемнадцать лет, на столько же он и рассчитывал. Это подтверждали и оперативные сотрудники и следователи прокуратуры, проводившие до суда расследование, так и должно было быть, если бы не…, если бы не то, что мы вряд ли точно узнаем.

Предъявленные ему десять убийств, по мнению судьи Откина (на процессе, описываемом изначально, Председательствующим выступал федеральный судья Усов) «потянули» на «пожизненное заключение». Оглашение в приговоре этих двух слов, тогда взорвало зал непредсказуемыми, небывалыми по силе эмоциями. Сам подсудимый ясно расслышав их, несколько минут переспрашивал у окружавших его «подельников». На вопрос «Его чести»: «Подсудимый, ясен ли Вам приговор?» – ответил: «Дааа…, да нет». Председательствующий сдвинул брови, «проложив» между ними две глубокие бороздочки кожаных складок, нахмурился, и напрягшись в скулах, повел подбородком в сторону. Вернув эту часть лица на место, с явным неудовольствие поинтересовался:

– Ну и чем же он так вам не понятен?

– Восемнадцать? … Вы сказали «восемнадцать»… илиии?.. – Зал затих, все устремились взглядами на ставшего центром вселенной человека в мантии, с которым никто не мог согласиться в случае «приговора навсегда»:

– Пожизненное заключение, то есть безвременное. Вы будете иметь право подать через двадцать пять лет прошение на помилование.

– Двадцать пять… – Надежда, хотя бы на эту цифру, проскочила в осипшем мигом голосе, а проскочив, потерялась в повисшей тишине.

– Вам объяснят ваши товарищи… Можете обжаловать в процессуальном порядке, если желаете… ПО-ЖИЗ-НЕН-НОЕ ЗАК-ЛЮ-ЧЕНИ-ЕЕЕЕ…

– Понят-т-т-тно… – До Михайлова дошла суть фразы, но свое положение он сможет осознать только через несколько месяцев, поняв, что никто ничего сделать не может, что он оставлен, брошен, погребен обстоятельствами заживо. Постепенно начнут наяву являться убиенные им, он найдет утешение в вязании. Постепенно связанные шерстяные носки станут получаться с семью-десятью пятками. Распуская свои забавные со стороны изделия, Олег повторяет все заново, пока не стираются пластмассовые крючки для вязания.

Постепенно человек утрачивает индивидуальность и сознание, превращаясь в тень себя, после в тень тени личной, затем чужой, следуя в пустоту и, наконец, превращаясь в тень пустоты, уже не помня ничего из ставшего ничем, в ничтожестве и пропадая…

Так умерщвляет даже в раскаянии уныние, не дающее сделать человеку такой нужный спасительный шаг…

Случайно дошедшая весть о сроке Михайлова взорвала эмоционально Надежду: «Как он мог?! Как ты, судья, твою мать, мог так поступить?! Ты же весь процесс подряд пользовался его показаниями, каждый раз говоря, какой он молодец, и что это обязательно учтется. (Это действительно так, очевидцами тому были десятки присутствующих.) Какое лицемерие! Мало ли, что этому судье не поверилось в его раскаяние – да и хрен с ним! Так же нельзя! Надо что-то делать! Рядовский, Ванин, Трушкин, они же уверяли и его, и меня в период дачи им показаний еще на «нашем суде», что он заслужил, как и Пустовалов, и Грибков, как и Леша Кондратьев, в конце концов, конечный срок. Почему у них конечные срока, а у него нет?! Ничего, все исправим, они же обещали, значит просто какая-то ошибка! Я им верю, я верю ребятам, я же видела блеск уверенности в их глазах! Ничего, сегодня же поговорим»[75].

Наступившая очередь Олега Пылева, притянула все внимание присутствующих к его персоне. «Момент славы» не принес ему ни малейшего удовлетворения, а вот произнесенные после зачитывания всех «подвигов» слова приговора, оказались…

А убийцы кто?

Со стороны такая Надина забота о «пехоте» мало кому была понятна, но именно вышеперечисленные опера и следователи проводили с ней долгие беседы, уверяя, что убийцы по безысходности, по слабости, есть те же жертвы, как бы странно это ни звучало. Конечно, они должны, обязаны и непременно будут отвечать за свои поступки и преступления, никто их не собирается оправдывать, что невозможно в принципе, но учитывать это необходимо!

Киллерами тоже становятся по разным причинам, но и тех и других нельзя смешивать с другими, убивающими себе подобных, поскольку даже психиатрия подразделяет их всех по группам. Киллер – это, в отличии от убийцы, проводник зла, но не его генератор, убивающий выборочно, профессионально, имея свои принципы, берясь за убийства тех, кого считает возможным, впрочем, это очень индивидуально, здесь многое зависит от личностных качеств человека, к примеру одним нравится убивать, другим приходится перешагивать через себя. Кто-то совершает это, получая удовольствие, ища и предлагая новую жертву, иные, убив единожды, не знают, куда деваться от преследующих кошмаров.

Киллер, подходящий к своей «работе» профессионально, а не любительски, то есть не имея специальной подготовки, но взявшись за дело, будучи дилетантом, больным психически быть не может, напротив, психика такого обязана быть уравновешенной, надежной, лучшей среди людей. Так, по уверениям психиатров, должно быть, но, исходя из моего опыта, могу констатировать – и здесь случается по-разному! В основном, простые ребята, взяв оружие, употребляют его как получится, продумывая поверхностно свои действия, а может и вовсе палят куда и как придется.

Если брать примеры убивавших в нашем «профсоюзе» – это почти все его участники, то многие, вынужденные это делать, «отрабатывали» таким образом, чтобы все скорее закончилось. Примеров тому множество, некоторые приводятся здесь, какие-то могли быть прочитаны в предыдущих томах. Были и такие, по их личному признанию в разговорах «тет-а-тет», которые настолько желали окончания истории с порученным им убийством, что с радостью бы согласились быть задержанными на месте преступления, конечно, еще до его совершения. Может быть, так и было бы ими подстроено, если бы не уверенность, что это так же своего рода «билет в один» конец, после «приобретения» которого ожидать прощения не представлялось возможным, да и в случае такого счастья убивать все равно пришлось бы.

Не глупыми были и стоящие во главе, очень быстро они поняли, что вместе с новичком-исполнителем необходимо посылать и прошедшего такое «тестирование»: понимая, что сзади новоиспеченного стрелка стоит некто без страха и упрека, наблюдающий за его действиями, а в случае необходимости способный заставить стрелять, ведь пистолет, которым обладал «контролер» может быть направлен в любую сторону, молодой человек, как бы перекладывая мысленно свою вину именно на него, выполнял поставленную задачу более успешно, чем мог бы это сделать самостоятельно!

Потом о проделанной «работе» докладывали оба, естественно раздельно. Пылев, в основном он, внимательно выслушивал рассказы, сопоставлял, принимал решение о дальнейшем, оставляя на прежней работе, имеется в виду общие задачи «профсоюза», в выполнении которых «аттестуемый» принимал участие до «теста», или продолжая аттестацию следующим заданием. В «лучшем» случае человеку предлагалось войти в число штатных исполнителей, отказ от чего был равносилен, в конечном итоге, смерти, «Саныч»[76] не переносил отказов.

Нужно заметить, что после преодоления себя, хотя бы единожды, в памяти человека остается небывалый прежде восторг гордыни, поражающий каждого, прошедшего подобный рубеж, с обостренным ощущением своих силы и возможности, которые в себе индивид не знал и не чувствовал ранее. Далеко не все способны быстро прийти в себя, вспомнив, что именно он сделал и как это соотносится с моралью и законом. Подавляющее большинство людей легко согласятся стать сверхчеловеком, а множество из них способны считать, что первый шаг к этому – убийство себе подобного.

Не углубляясь в частности, более слабые, останавливаются на выполнении поставленных задач и получения за это денег, сполна исчерпывая этим свои амбиции, даже не ставя каких-то других целей. Другие, именно исходя из необходимости достижения целей, приходят к необходимости убивать, третьи имеют сторонние мотивации, и каждый по своему преодолевает чувство собственной безопасности, что на самом деле делать нельзя, поскольку именно оно и лежит в основе всех навыком, присущих этой древней аморальной «профессии».

Рано или поздно нормальный человек устанет, возведший ее в ранг искусства, скорее всего, захочет либо прекратить свою деятельность, либо окончить ее так, чтобы об этом, как он может надеяться, говорили веками, при этом желая погибнуть сам – это следствие видоизмененного сознания, извращенности понимания добра и зла, красоты и ее противоположности, первенства гордыни и привычки властвовать над чужими жизнями, что неминуемо отразится и на власти над своей собственной. Такой человек, становясь «художником», наверняка пожелает, как-то зафиксировать свое «творение» в истории, и рано или поздно начнет трудиться на созданием шедевра, как ему будет казаться. (Надеюсь, читатель понимает, что автор здесь пишет не о себе.)

На самом деле убийство всегда останется убийством, а смерть – переходом между двумя мирами… много ли вы видели киллеров, соответствующих последнему описанию? Пожалуй, ни одного. Причина в том, что они либо мало живут, либо подпадают под арест, и это для арестованного далеко не всегда плохо, либо зарабатывая[77], начинает ценить комфорт, богатство, спокойствие, свою жизнь и свободу, что приводит к неизбежным боязни и неотступному беспокойству, благодаря чему и разумный преступник начинает стремиться изо всех сил достичь статуса честного человека, отойти от рискованного криминала, «замести следы», при этом действительно пытаясь стать если не честным и добропорядочным гражданином, то хотя бы таким выглядеть, что мы и видим на примере многих выдающихся, как принято сегодня называть, «авторитетных бизнесменов».

Хотя странно было бы предполагать, что остаться на плаву с миллионами, не «закопав» при этом, ради своего спокойствия, очевидцев из среды своих подчиненных, имеющих о тебе опасную информацию, могущих в случае ареста дать показания на тебя, уже такого некриминального и правильного; иногда, как в случае с Пылевыми, требующих какую-то оплату, а денег жаль, да и перестроиться самому, отказавшись от такой надежной и простой формы решения любых вопросов, как прежние методы – «нет человека – нет проблем», вряд ли согласятся, а потому спрос на «штатных» киллеров всегда будет!

Конечно, если человек не собирается покидать криминальный мир, выбрав приверженность ему на всю оставшуюся жизнь, дело другое, но и тут действуют очень схожие с описанным механизмы, ведь ценности, богатство, власть и возможность всем этим пользоваться – и есть наиглавнейшая цель любого криминала…

* * *

Есть в преступных сообществах люди, уверенные в своей принадлежности к этой «профессии», однако на деле просто убийцы. Кому-то из них это нравится, кого-то тянет по диагнозу, кто-то доказывает таким образом себе свою состоятельность, самоутверждаясь, но большинство из них только проводники зла, аккумулируемого в других сердцах, как правило, предпочитающих не пачкать кровью свои руки. Вот где настоящее зло, вот кто действительно виновен на все сто процентов, имел мотивации, заставлял, шантажировал, платил, инициировал, был заинтересован. Именно от этих людей исходит смерть, уничтожь их – и исчезнут причины, убери же исполнителя – и на его месте появится другой, третий, а может быть и сразу несколько, способных забирать не по одной мешающей кому-то посторонней жизни, а по нескольку. Для правосудия же без этих «исполнителей» нет и заказчиков, они единственный путь к верху цепочки, учитывая именно это, Надежду аккуратно подводили к тому, что подходить к каждому необходимо индивидуально, скажем, не прощая, даже не обязательно понимая, но учитывая вклад каждого в расследование, что не только справедливо, но просто необходимо.

Не сразу она сознательно согласилась на это. Слишком тяжело, опасно, часто унизительно выглядел ее путь к этому суду, даже с оглядкой назад, когда многое сглаживается памятью, временем, многими другими меняющимися факторами. Но пришел день, когда смертельно раненное сердце не только успокоилось в отношении этих нескольких молодых людей, но и попыталось встать на их защиту.

Пристально вглядываясь в каждого, она смогла рассмотреть сквозь призму испытанного ей самой, ими пережитое, испытанное, их страхи, страдания, внутреннюю борьбу, продолжающиеся и сегодня. Конечно, не ко всем прогрелась ее душа, не к каждому тянулась в желании помочь, спасти.

Воистину, такие люди не только знают, но доказывают: насколько коротко расстояние от любви до ненависти, настолько же оно мало и в обратном направлении!

Хлебникова постепенно начала помогать убийцам, даже Кондратьеву, застрелившему ее мужа, пересилив себя, передала продуктовую передачу, понимая, что сейчас он такой же союзник, как и сами милиционеры. Деньги постепенно иссякли, большую сумму «съели» похороны и поминки, тогда она не была в состоянии думать о живых детях и себе больше, чем о необходимости, как ей казалось, увековечить память супруга. У нее осталась после него огромная квартира в центре города, прекрасная дорогая дача, продай что-то из этого и живи безбедно – далеко не всем выдаются при таком несчастье такие бонусы!

Надежда Юрьевна решила оставить все нетронутым, не станем разбираться почему, а денег никто не давал, потихоньку начала зарабатывать сама, благо промежуток этот оказался небольшим, пока ей не предложили неплохой и стабильный бизнес. Как могла в течении пяти лет, она надоедала всякого рода следователям, оперативным сотрудникам, прокурорам, даже высокопоставленным лицам, не очень желавшим заниматься при перегруженности того времени, очевидным «висяком», и происходило это тем более настойчиво, как только несчастная ощущала себя более-менее в безопасности.

Ей шли все-таки навстречу, не отталкивали, хотя и видели ее нерациональную импульсивную одержимость, с совершенно отсутствующим пониманием, что такая ее деятельность больше вредит ей, делу, лишний раз напрягает самих преступников, которых она безумно боялась, но, как маленький ребенок от любопытства лезет туда, где может убить, толкалась вперед, не остывая в порывах мести. Именно это было главным, она сама и дети, тем более весь окружающий мир оказались в конце списка.

Конечно, она не бросила своих чад, но так нужное им материнское тепло, любовь, связь и открытость сердец матери и ребенка она заменила минимумом – кормила, обстирывала, заботилась, как робот, почти безэмоционально, говоря даже с ними о кладбище, убийстве, ходе расследования, постоянно предупреждая об возможной опасности, заставляя быть внимательными и собранными, что детки и впитали с молоком матери ее холодность, чувство опасности, третьестепенность своего для нее существования, чем и отвечают ей, разумеется, сегодня…

Мы привыкли говоря о насильственной смерти, всегда подразумевать лишение жизни человека без его на то согласия, но так ли это? Что можно сказать о человеке, убившем любовь? А как относиться к матери, «греющей» своих малышей «льдом» безучастия? Что вы скажете о предпочтении всеуничтожающей внутри человека мести, убивающей не столько виновника своего возникновения в сердце несчастного, сколько душу своего временного хозяина? Что в нем одинакового с убийством обычного человека? Ничто из перечисленного не угодно Богу. Это может показаться надуманным, предрассудочным, устаревшим, даже невероятным, но именно так можно провести черту между добром и злом – так и только так! Что не угодно Господу – зло, на что Бог благословляет, может быть только добром.

В старину человека, осквернившего Имя Бога, подвергали казни, это было не так давно – четыре века назад на Руси, раньше или позже то же самое происходило по всему миру. Почему? Этот человек своими действиями соблазнял слабые души других, убивая в них веру, и назывался скверным. Женщину, предпочитающую заботе о своих детях водку или наркотики, лишают материнства, потому что предпочтение такое есть не человеческое и даже не животное действие. Месть нами объясняется и даже часто принимается за норму в реакции человека на причиненную ему обиду, однако и закон судит человека за убийство из-за мести равно с обычным убийством по любой другой причине.

Мать, сделавшая аборт, убила свое чадо уже живое и обладающее всем, чем обладает обычный человек, плод – это человек, как бы мы ни пытались доказать другое в попытке обосновать свое желание остаться свободными от забот по взращиванию и воспитанию маленького ребенка – в основе этого, как и всего ранее описанного, гордыня и эгоизм.

Так убийца кто?!

Если вы думаете, что я пытаюсь оправдать себе подобных, когда-то бывших преступников, то очень ошибаетесь. Все верно – это мои слова, мои мысли, мои обоснования, я высказал их вдове, совсем не желая ее оскорбить, и не обидел-таки, но услышал, что именно это она поняла, когда пыталась изменить свое мнение в отношении тех парней за решеткой. Надежда нашла в себе нечто равное убийству, что может обнаружить в себе почти каждый, долго признавала себя обладателем и споспешником этих действий, в результате чего смогла поставить себя на один уровень с убивавшими не по своей воле, и даже увидела себя в чем-то ниже их, так как, в отличии от них, посыл исходил не от кого-то, а от нее самой.

Конечно, сам человек не может захотеть мстить, это навязанная черными силами мысль, не оттолкнув которую, человек принимает ее всей темной стороной своего сердца, и в процессе следования этому выбору, вытесняет растущей страстью многое доброе из светлого хранилища его, становясь нервным, гневным, одержимым, но и здесь он всего лишь проводник зла, и остается им даже после совершенного возмездия. Именно поэтому произошедшее зло – вендетта, не только выжигает духовное и сердечное тепло, но и оставляет вакуум, очень быстро втягивающий в себя еще более худшее.

Надежда Юрьевна поняла все это, нашла в себе силы в какой-то период времени признать за собой падение в пропасть, но не сопротивляться этому, поэтому на суде она смогла защищать некоторых подсудимых, бывших такими же только проводниками зла, а не его генераторами, совершенно обессилев после вынесения приговора.

Состоявшаяся сатисфакция не принесла ожидаемой легкости, удовлетворения, но только разожгла бо́льшую ненависть к тем, кто остался жив, но был виновен в смерти ее мужа.

Такой была предыстория зарождавшихся отношений между несчастными и ей, становясь лишь признаками физического существования ради не торжества справедливости, но мести, хоть и носило оно возвышенное имя «Возмездие» – и другое было не приемлемо!!!

Приговор Пылеву отпустил вожжи внутренней напряженности и неожиданно направил лихих коней времени в сторону любимых ею в воспоминаниях, и так мучительно подвергающую страданиям в настоящем – прошлое начало постепенно захватывать вдову. Сегодняшнее 17 августа 2005 года отступило за горизонт бытия в спокойной уверенности, что никуда не денется…

Оставаясь жить в прошлом. Двое

Почему-то первой всплыла фотография деда, та самая, что обошла все газеты страшного постреволюционного времени. Он стоял рядом с Луначарским, Бонч-Бруевичем, Есениным и еще кем-то на трибуне мавзолея в группе высших партийных работников и правителей СССР, принимая парад физкультурников в 1925 году, практически не имея к вышеперечисленным государственным бонзам отношения. Высокий, сухой, подтянутый, с аккуратно ухоженными усиками, особенно заметными на бледном лице, в щегольской фетровой шляпе с широкими полями, собранный и спортивный, выделялся он среди остальных, мало следящих за своим здоровьем соседей. Качество снимка, как и многое в то время, было не важным, но взгляд казался мягким, умным, сознательно отстраненным от других присутствующих.

Именно им сказанные слова сопровождали ее последние десять с половиной лет, со дня гибели Тимура, незабвенного любимого супруга, по сей день. В день их произнесения дед принял на руки только родившегося малыша – свою внучку, и услышал:

– Папочка, вот вам Наденька…

– Спасибо! Но вы делаете ошибку – вместе с именем она получит и судьбу Нади, моей покойной супруги: оборванную любовь и младенца-сироту… – Читатель, и ты запомни эти слова!..

С родной бабушкой Нади – своей первой супругой[78], Борис Михайлович познакомился в университете еще в царской России. Это был настоящий роман, окутанный ореолом только единожды даруемых Богом взаимных чувств. Их чадо Юрий – отец Надежды, появился на свет поздним ребенком. Роды были трудными и окончились внесенным заражением крови. Кончина роженицы оказалась мучительной и продолжалась два месяца: после начала газовой гангрены, потеряв одну за другой обе ноги, так и не покинув клинику, женщина скончалась, не увидев своего сына Юрия Чеснокова.

Отец мальчика, будущего олимпийского чемпиона, многократного чемпиона мира, тренера сборной СССР по волейболу и, в конечном итоге, вице-президента Международной федерации волейбола, почти помешался. Охватившее горе было настолько велико, что он был не в состоянии видеть своего сына, считая именно его виновником смерти возлюбленной. Прах супруги после кремирования хранился в течении пяти лет в кадке с огромной пальмой, стоящей в его кабинете.

Дед Нади смог расстаться с урной, скрывавшей прах любимой, только после женитьбы на родной сестре усопшей – Любови, по всей видимости, найдя в ней, что-то от родного и любимого потерянного человека. Эта женщина, сначала взявшаяся за воспитание ребенка, стала для него матерью.

К сыну он все же вернулся страдающим сердцем, раскрыв его навстречу ребенку. Заметив, что ребенок растет хилым, слабым, неразвитым, он, постепенно продавая подаренные когда-то драгоценности своей первой супруги через Торгсин – изобретение советской власти по отъему у населения сбережений в драгоценностях, – покупал за золото и драгоценные камни крупу, молоко, другие продукты, занявшись вплотную здоровьем своего чада.

Будучи в дореволюционное время тренером самого величайшего борца того времени Поддубного, живя у него дома, он знал, как сделать из любого слабака если не титана Атланта, поддерживающего небо, то крепкого парня, способного перевернуть землю под этим небосводом.

Через четыре года его Юрка стал прекрасным пловцом, культуристом, волейболистом. К тому времени юноша уже закончил среднюю школу с золотой медалью, поступил в Военно-инженерную академию имени Куйбышева, которую так же закончил с отличием. Во время учебы, выступая за ВУЗ, был замечен чиновниками от спорта и приглашен в волейбольную команду ЦСКА. Немного понадобилось усилий и времени, чтобы молодой человек стал лучшим, а значит, и капитаном, завоевав в командном составе золотые медали чемпионатов СССР, Европы, Мира, Олимпийских игр…

Надя любила деда беззаветно, получая взамен безмерную любовь, правда, Борис Михайлович, предпочитая делать все основательно, начиная, так сказать, с подходом «от корня», применял кардинальные методы воспитания, принятые в царской России, поэтому девочка, вырабатывая у себя правильную осанку, ходила по квартире с тростью между локтями, сведенными за спиной, с пятачком между ягодицами и с сырым куриным яйцом в межключичной впадине.

Внучка воспитывалась «барышней», знала немецкий и французский языки, впоследствии и английский. Поэзия, музыка, театры, музеи, консерватория стали обязательны для посещения со всеми вытекающими отсюда политесами. Вальсу она научилась на огромной для того времени кухне – в шестнадцать метров. Присаживаясь на даче за стол обедать на заботливо отодвинутый пожилым мужчиной стул, она всегда обнаруживала перед собой цветок, заботливо поставленный им в хрустальную рюмку.

Самым страшным наказанием для неусидчивой озорной девчонки, улучившей момент свободы и сразу оказывающейся на заборе или на самой верхушке дерева, была фраза, обычно произносимая в сердцах: «Наденька! Но ты же… девочка!».

Этот человек заложил в нее на генетическую дворянскую основу, все доброе и благородное, что потом драконовскими, буквально насильственными методами ломал и переустраивал ее отец, укрепляя и закаливая юную спортсменку, делая из нее победителя мирового уровня. Все сломанное не может быть лучше данного Богом идеала, психика ребенка калечилась под воздействием амбициозного родителя, стремившегося быть лучшим во всем, даже проявлением себя в своей дочери. Титановый стержень, встречающийся у самостоятельных и самодостаточных людей, так было перспективно разместившийся в недрах ее характера, заменился хоть и крепким в смысле здоровья сталактитом и хрупким в плане психологической устойчивости сталагмитом, сформировавшихся и сросшихся за годы учебы, тренировок, занятий и физических усилий над собой, возможно, через амбиции близких родственников, соляным столбом, который еще предстояло обильно оросить кровью и слезами. Так или иначе, вместе с характером, сознание, воспитанное определенное отношение к миру, выстроилось в особенное, довольно шаткое мировоззрение, определившее нравственную и моральную составляющую скорее века девятнадцатого, чем двадцатого, с чем она и пришла к началу своего кажущегося счастья, дополняемые крепким организмом, модельной внешностью, покалеченной психикой, неудовлетворенностью и передавшимися от отца амбициями.

Нужно заметить, да это и не секрет для читателя, что большое влияние на детей имеет и судьба семьи, точнее, происходящее между родителя, создаваемый ими климат, уют. Именно их взаимоотношения, их пример и чувственность с любым знаком, формируют отношение к будущему супругу или супруге, детям, а в конечном итоге, частично и к ним самим в их старческие годы.

Отец Надежды Юрьевны, фанатически преданный спорту человек, провел в нем всю жизнь, а увидев и в ней задатки спортсмена, как и его отец в нем самом, занялся воспитанием будущего олимпийца. Девочку не интересовали командные виды спорта, но привлекало индивидуальное соперничество, где борьба и ее результаты зависели бы только от нее. Выбор пал на легкую атлетику.

Результаты не замедлили долго ждать. К тринадцати годам она стала кандидатом в мастера спорта по прыжкам в высоту. Ей поразительно легко давались победы в любом первенстве. В спринте на 200 и на 400 метров, на более длинные дистанции с преодолением барьеров побеждала с легкостью. К старшим классам она осознала, что путь этот ведет к олимпийским высотам, тем более что и отец с тренерами ни на минуту не сомневались в успехе.

Юрий Борисович, что называется, был «играющим тренером» и часто занимался вместе с дочерью. Чтобы не заблудиться зимой в парке «Сокольники», бегая на лыжах, ей приходилось не отставать в кроссах, продолжающихся по три-четыре часа. Мячи от большого тенниса оставляли впечатляющие синяки на ее теле, если она не могла увернуться от точных бросков по своему корпусу, причем, происходило это на фоне усталости, в конце тренировки. Отец гонял ее больше, чем своих подопечных женщин, членов сборной команды СССР по волейболу и уже видел маячившую невдалеке вершину Олимпа.

Надя добралась до юношеской сборной СССР, тренировалась со звездами: Фаиной Мельник, Валерием Борзовым, Виктором Санеевым и многими другими. Ей легко покорялись спартакиады СССР для юниоров, матчи СССР – США – ГДР, многие чемпионаты, но пока заявляться на взрослые международные соревнования было нельзя из-за возраста – до шестнадцати лет. Она перешла в десятый класс, где легко тянула на золотую медаль по знаниям, а не по спортивным заслугам. Все складывалось великолепно, но на очередной обычной тренировке во время бега со штангой с вращательным элементом корпуса, не выдержав сумасшедших нагрузок, сломался позвоночник!

Спинной мозг, слава Богу, остался не тронутым, но с большим спортом пришлось покончить. Больница, спортивно-физкультурный диспансер № 2, что за Курским вокзалом, поясной корсет, сон на полу – это стало ее уделом на долгие месяцы.

Муки отсутствия привычных, ставших необходимыми выплесков адреналина, привкуса победы, рева болельщиков, преодоления самоистязаний, болевых ощущений в мышцах, единомышленников, тренеров, спортивного коллектива, в котором ты активный участник, действовали ужасающе давящим прессом. Но привычка ставить цели и достигать их, если позволяли обстоятельства, еще не раз пригодится ей!

Вообще нужно заметить, что вся жизнь сегодняшней вдовы – это далеко не всегда преодоление препятствий, напротив, чаще она плыла по течению, ей, что называется, невероятно везло, но она никогда не умела воспользоваться этим. Цели, выбираемые ею, часто имели сомнительную мотивацию, носили нерациональный характер, что нельзя назвать ошибкой – у каждого свой путь, причем важен не столько он, сколько сама концовка – в чем найдет нас Господь, в том и судить будет. Ей приходилось преодолевать напряженную атмосферу в семье с раннего детства, объясняемую отсутствием любви друг к другу родителей, как она скажет потом: «Они любили каждый свое, но не друг друга». Такой пример пагубен для любого ребенка, поскольку выплескивается на его детскую психику негативными эмоциями взрослых, не умеющих уважать друг друга или своим примером показывать семейную идиллию. Она так и не научилась любить, зато страсть к мужу полностью охватила ее до конца жизни.

Политотдел советской армии не позволял в те годы запачкать коммунисту-офицеру, тем более такому известному и видному в спорте, свою репутацию, хотя бы внешне недостойным поведением в семье, а потому о разводе не могло быть и речи.

Отец любил женщин, считал себя имеющим на это право, мать, сходящая с ума от ревности, караулила измены, воевала с поклонницами, существующими без счета, но винила во всем кого угодно, только не его и не себя. Здесь под горячую руку и попадала старшая дочь, которая, возмужав, посчитала себя вправе повторять поступки отца, делая это скорее автоматически, чем компенсировала внимание к себе, имея в этом еще детский недостаток – взрослые часто ищут то, что хотели бы иметь в юные годы, она же обретала это раньше принятого, с нравственной точки зрения.

Родители Юрия Борисовича не признали полностью приятную и поначалу скромную девушку из Нижнего Новгорода, в отличие от внучек, в которых души не чаяли. Это тоже отразилось в воспитании, хотя и не озвучивалось прилюдно, а потому синяки, покрывавшие тело юной многообещающей спортсменки появлялись не только от теннисного мяча.

Отец, почти деспот, поступавший всегда следуя своему мнению, считая его единственно верным, никогда не давая поблажек в спорте ни себе, ни своим подопечным, эту же тактику воплощал и дома.

Большой спорт – это почти всегда жесткая диктатура наставника, где никто не собирается даже попытаться понять растущего спортсмена, а потому насилие над человеческими возможностями, а часто и над личностью – норма. Остается только посочувствовать тогда еще Надежде Чесноковой, проходящей такое испытание вместо обычных счастливых лет детства, отрочества, юности…

Муж Надежды также не был паинькой, впрочем, и она была под стать, скорее всего, их общение было сродни состоянию скопления электрических разрядов в предгрозовой вечер. Их отношения, всегда находящиеся на грани возможного, скорее были страстью людей, не всегда умеющих контролировать себя.

Именно эта безудержная страсть, если швыряла их в объятия друг друга, то была похожа на столкновение двух цунами, своим схождением сотрясающих все окружающее пространство, что и происходило непрестанно от первой их совместной ночи до самой последней, предшествовавшей гибели Тимура, хотя на его ложе изредка и появлялись временные замены, которых супруга не могла не замечать.

Страсть – не есть любовь, а нечто запредельное, сверхмерное, чему человек редко может сопротивляться, то, от чего нельзя избавиться и после исчезновения объекта этого сверхувлечения. Все, что читателю покажется невероятным или ненормальным, обусловливается именно этим состоянием, никогда не покидающим нашу героиню ни днем, ни ночью и по сей день…

Все силы в период выздоровления и после были брошены на подготовку к экзаменам выпускным и вступительным. Золотая медаль и прием в МГУ стали новыми «первыми местами» в очередных состязаниях, что было не так уж сложно с ее прекрасной памятью.

Новый виток судьбы красивой, спортивно сложенной, далеко не глупой девушки, запустил ее на недавно созданное отделение самого сложного экономического факультета – экономической кибернетики. Для меня лично эти слова, написанные рядом, даже звучат странно и непонятно. Из тридцати студентов, стартовавших на первом курсе, финишировали лишь двадцать. «Киберы», как их называли, после выпуска оказались нарасхват. Надежду сразу пригласили на очную аспирантуру, которую она окончила уже кандидатом экономических наук. Академики Шаталин и Аганбегян, будущий мэр Москвы Гавриил Харитонович Попов, советники правительства Данилов-Данилян и Джавадов воспитывали и учили эту женщину, что стало краеугольным камнем в основании ее судьбы, обещавшей быть прекрасной, удачно складывающейся и предполагаемо счастливой. Правда, она не пошла в экономическую сферу, предпочтя стать клерком – экономика оказалась не ее стезей.

Еще до аспирантуры, студенткой последнего курса, она познакомилась с очень известным актером театра и кино, гораздо старше нее. Молодые да ранние ее не привлекали, поскольку не оправдывали ее амбициозности, не имели достаточной взрослой мужественности, статусной мужской уверенности. Через два года младенческий крик родившейся дочери возвестил всему миру: «Надежда стала матерью!». Екатерина росла с прочерком в паспорте в графе «отец», нисколько не задумываясь об этом, как и ее родительница. Влюбленный в дочь отец появлялся часто, но семьи не было – не хотела мать. Его попытка объединиться в семью хотя бы на время, съехаться на его даче, окончилась ее жестом доброй воли в сторону полного освобождения так и не состоявшегося в полной мере отца от грозящих ему уз супружества, что поддержал родитель Нади, произнеся, ставшую девизом для матери-одиночки на некоторое время фразу: «Ребенок у тебя есть. Зарабатывать ты скоро станешь, как редкий мужик. Зачем тебе кабала?!». Конечно, совпадение сказанного родителем с ее внутренним ощущением было стопроцентным, но оказалось временным. Можно только посочувствовать совсем еще маленькому ребенку и его отцу…

По окончании аспирантуры ее пригласили на престижную работу – старшим экспертом по новым формам внешнеэкономического сотрудничества в консультационном центре Торгово-промышленной палаты СССР.

Придя на собеседование к заместителю директора Центра и увидев Тимура Хлебникова, она поняла, что вся жизнь ранее была «жизнью до этого», и именно сейчас и здесь закончилась!

Из искры возгорится…

«В безумстве нежных ласк,

В огне счастливых глаз,

Я верую, —

Любовь бессмертней нас!»

(Из песни Александра Малинина «Когда уйду я»)

Впервые глаза Тимура увидели свет в центре Кутаиси в старом семейном доме его предков, что рядышком с рыночной площадью. Солнце, свежий воздух, южные улыбки, быстрый говор, переливающийся как немного замедленная скрипка в руках искусного маэстро, огромные глаза девушек, глубокое спокойное небо во взглядах женщин, проницательность, мудрость, радость в каждом слове мужчин этого дома, окружали новорожденного ежедневно.

Это была та семья, где не стремились к богатству, не допуская бедность, гордились честью и самодостаточностью.

Родители: мама Элеонора (Нора) – армянка, отец – настоящий сван Илларион (Ило), будучи полными противоположностями друг другу, никогда не ссорились, полностью дополняя друг друга. «Прозрачнейший сосуд, наполненный чистейшей бурлящей веселостью водой, хранил невероятной красоты розу, делающую их вместе достопримечательностью этого места» – именно так, или примерно так, звучали тосты в их четь на семейных застольях.

Если было необходимо, мужчина превращался то в горный родник, то в мощнейший сель, смывающий все на своем пути, постоянным оставалась лишь всегда цветущая роза, бесконечно теплыми лепестками своей души обхватывающая горячее сердце мужа.

Илларион, невероятно вездесущий человек, умудряющийся быть в каждой комнате дома или квартиры, одновременно смотрел телевизор, слушал музыку, читал, чинил. Чинить он мог все что угодно, когда угодно и для кого угодно.

По специальности глава семьи – инженер-электротехник, проработавший несколько лет главным инженером по электроснабжению при строительстве Асуанской ГЭС в Египте. Доброта этого человека не знала границ, распространяясь на всех и каждого, лаская своими мягкими, теплыми лучами и после его смерти. Все называли его «Илюша», родственники, друзья, дети всех поколений души в нем не чаяли. Отец Тимура с ласковой готовностью соглашался со всем и со всеми, но всегда делал по-своему, благодаря чему почти никогда не ошибался.

Нора, неисправимый пессимист, любящая пострадать, спорщица и упрямица по-доброму, всегда, посопротивлявшись, уступала, редко оставаясь довольной. Так выглядело снаружи, оставаясь тайной внутри. Это была настоящая восточная женщина, впитавшая в себя некоторые советские привычки.

Тимур не был единственным ребенком в семье. Скоро на свет появилась сестренка Ирина. Всею нежность ветерка, будто овевающего весной теплом и мягкостью появляющиеся слабые побеги всего живого, обволокла она своей любовью обожаемого брата. Редко отношения между детьми в одной семье имеют такую глубокую чувственность.

Впоследствии семья Тимура переехала в Тбилиси, где он окончил школу с серебряной медалью, после отправившись в Москву, где его встретил родной по матери дядя Миша. Родственник оказался гениальным техником-конструктором и ведущим специалистом оборонного предприятия «Алмаз». По прошествии многих лет племянник выскажет своему доброму родственнику слова о его несостоятельности, хорошо характеризующие мировоззрение уже немолодого человека: «Ну чего ты добился?! Конструктор… Плоды твоей работы пугают американцев и с ними еще половину мира…, ну и что тебе с этого, если ты в одном свитере полжизни проходил и за границей ни разу не был…, все невыездной и невыездной?.. И я! Смотри, чего достиг – деньги, поездки, комфорт, уважение, любые желания. Я пользуюсь такими как ты! А ты мне сейчас говоришь, как жить нужно, да кто ты и чего ты добился, живя в этой трехкомнатной квартире всю жизнь?!». В сказанном была правда жизни, но оскорбляла не она, поскольку вполне устраивала, человека, привыкшего жить не для себя, ему всего хватало, он любил свою работу, преодолевая ее сложности своей гениальностью, и ничто не могло сравниться со спокойностью домашнего очага, созданного его женой, с которой они прожили душа в душу долго и преданно.

Тимур поступил в МГУ без блата и взяток, во-первых, потому, что считал это ниже своего достоинства, а во-вторых, просто не имея достаточных средств. Жизнь в университетском общежитии не отличалась от жизни других студентов. Инициатор застолий и центр многих задумок и предприятий, он запомнился многим студенческим друзьям по интересам и товарищам по компаниям.

Тогда же молодой человек обратил внимание на привлекательную девушку и уже не смог отвести от нее взгляд, пока не завязался роман. Бурное его продолжение закончилось неожиданно резко рождением ребенка, названного Романом. Отец не был готов к серьезным отношениям, о чем заявил не скрывая, в свои двадцать два года оставил молодую мать с новорожденным ребенком на руках, без средств к существованию, поскольку денег не было и у самого. Что не позволило продолжить отношения, не нам судить, но поступок этот остался в судьбе Тимура минусом с ядовитым привкусом эгоцентризма, будем надеяться, что за него он успел раскаяться.

Его растущие амбиции тогда еще не нашли своего должного направления, а значит, и не начали воплощаться. В своей жизни мужчина редко возвращался к этим годам, укоры совести не свербели сердце по ним, хоть и напоминая некоторые счастливые моменты влюбленности и юного романтизма.

Оставшись в столице после окончания МГУ, Тимур поступил в академию Внешторга, где имел место быть еще один роман, позволивший ему стать настоящим «москвичом», но не счастливым семьянином, и… снова отцом. Промежуток жизни, связанный с этой, не сказать что попыткой строительства домашнего очага, а несколько других, более приземленных целей, не был чем-то знаменателен и окончился с выпуском из академии и московской пропиской, что и было основной целью.

Алена, ныне преподаватель МГИМО, и их общий сын Вадик, не стали счастливой женой и любящим сыном, хотя молодые люди заключили брак и некоторое время прожили супругами…

Выглядя преуспевающим и амбициозным, пришел он работать в Торгово-промышленную палату СССР, став заместителем директора Консультационного центра. Появившиеся новые формы внешнеэкономического сотрудничества, пришедшие на советский рынок иностранные инвесторы, потребовали смены законодательства, правовой, финансовой и прочих видов поддержек как советским, так и зарубежным участникам международного сотрудничества на территории СССР. Это и стало причиной создания, по решению Госплана, подразделения, названного Объединением «Внешэкономсерис».

Команда этого центра изначально состояла из 15 сотрудников – набирали самых талантливых, с блестящим образованием молодых специалистов. Тимур Хлебников и оказался тем самым человеком, по долгу службы обязанным проводить собеседование со своими новыми сотрудниками.

27 ноября 1987 года дверь кабинета заместителя директора Консультационного центра «Внешэкономсервиса» открылась и глаза Надежды Юрьевны Чесноковой встретились со внезапно ошарашенным взглядом Тимура Илларионовича, прежде всего впечатлившегося редкой фигурой с невероятно длинными ногами.

* * *

Ему было тридцать четыре, она моложе на семь лет. Оба амбициозные, совершенно материалистические, тщеславные и упрямые личности, знающие, чего ждать от себя и чего требовать от окружающих.

Их взгляды, лишь встретив друг друга, шевельнув желание несдержанной плоти, заставили отбросить причину этой встречи на второстепенные планы. Откуда-то из реальности звучали произносимые слова собеседования, сердца же, громыхая эмоциями, сдерживаемыми усилиями воли, проскакивали то интонациями, то мимикой, то микроскопическими, несоответствующими ситуации движениями рук, поворотами головы или корпуса, выдавая перевозбужденность мужчины и женщины.

Глаза отражали изнутри не начинающую теплиться любовь, а загорающуюся страсть, сверкающую из-под век взглядами, направляемыми только поворотами голов, ибо мышцы глазных яблок не справлялись с соблазнами видеть постоянно то, что казалось тогда, прибегая к поэзии, равной частью души или сердца, предназначенных еще до сотворения мира к соединению.

Но возгорающаяся страсть, в отличии от настоящей любви, соединяющей и сливающей, делает из нас охотников и собственников, преображая одного в господина, а другого почти в раба, не помнящих: все, что без меры – не от Бога!..

Собеседование закончилось, девушка покинула кабинет, оставив его хозяина в глубоких раздумьях. Оба они на протяжение всего дня не в состоянии думать о деловом на все сто процентов, будут размышлять о только пережитом. Что же может быть, что станется с ними, если убрать работу, оставив этот пламень, неумолимо жгущий внутри: и совесть, и разум, и душу!..

Тимур привык рассуждать холодно и взвешенно. Ставя задачу, шел к ней неуклонно, не оглядываясь, не озираясь. Эта черта характера не хороша и не плоха, она просто требует совмещения с еще одной – умением лавировать. Этого, к сожалению, он делать не умел и не желал учиться, оправдываясь высотой своего достоинства, прибегая к прямолинейности и упертости, даже в моменты очевидной их нерациональности. «Я мужчина!»; «Я сказал!»; «Так было и будет всегда». С этим он появился на свет, с этим и покинет его. Наде будет просто с этим справляться, поскольку всегда оказывалось предсказуемым и медлительным.

День их первой встречи неожиданно поставил перед Тимуром пока не разрешимую задачу. На то он и руководитель, чтобы в любой ситуации давать правильную оценку происходящему в бизнесе. Он, конечно, оценил данные пришедшей на собеседования как безоговорочные таланты, идеально подходящие для места, на которое она была приглашена. Сумасшедший по мощи энтузиазм, мощный потенциал были видны невооружённым глазом, знания и ориентирование в темах великолепные, что подсказывало – за границы дозволенного она не выйдет, а решения ей принимать и не нужно. Прекрасная внешность, соблазнительные манеры, тяга к интриге и материальной заинтересованности, но главное не это!

Первое, что он сказал сам себе, как только она зашла в кабинет: «Эта телка будет моей» – на этом осекся и поправился: «Она будет моей женой!». Кавказский гонор и мужской эгоизм далеко не всегда полезная для семьи смесь, тем более в случае, когда женщина не скрывает своих качеств, в чем-то превосходящих мужнины, хотя и подчиняясь при этом даже до раболепства. Выход из этого может быть простой – расти, пользуясь женой, как трамплином, но для этого необходимо признать в чем-то изначальное ее первенство, чего Тимур делать не только не умел, но и считал совершенно лишним…

Говорили о работе – он не мог отвести глаз от ее губ. Понравилось все: непослушные волосы, тонкие пальцы точеных рук, взгляд, ее манера говорить – уважительная, профессиональная, четкая, пронизанная насквозь юмором. Сквозь одежду, правда, ее было немного, проглядывались выдающиеся в прямом и переносном смысле формы. Спортивное прошлое выражалось сейчас не в уже забытых результатах, но в рационально развитой мышечной анатомии. Красота целесообразна! Её грация, пластика, манеры, резкие, правильные движения, идеальная пропорциональность, темперамент заставляли сравнивать ее в воображении с дикой лошадью – мустангом, вольно чувствующим себя в прериях, еще не оседланным, не поддающимся влиянию. Она любила мужчин, они любили ее. Поэтому, лишь приручивший может задумываться о счастье с этой женщиной! Но чтобы завладеть таким «животным» нужно самому быть подобным – так это или нет, покажет время…

Было видно, что «приручить» – не значит завладеть! Такие сами выбирают, кому подчиняться, а избрав хозяина, фанатично стремятся подчиняться, изо всех сил преодолевая в себе дух противоречия.

Это предстоящее слияние двух людей, интересно, прежде всего, их имевшимся индивидуальным мировоззрением. С одной стороны она, отказавшаяся от надежного, любимого всей страной отца дочери, комфорта, обеспеченности, воспитывая, совместно с дедушкой и бабушкой, своего ребенка в одиночестве, дорожила своей свободой и независимостью настолько, что глядя на мужчин, ни одного из них не оценивала как перспективного мужа.

Ни ее отец – железный телом и волей человек, ни славный и прекрасный отец ее ребенка, никто вообще не мог указать ей, что и как делать после исполнившегося совершеннолетия, и тем более не пытался переубедить, ради хотя бы краткого пересмотра ее неустойчивых принципов.

Мужчина, «сбивший» ее сейчас с постамента самостийности, перевернув в ней не только уверенность в себе, но и лишивший спокойствия существования, заставив сердце биться с другим ритмом, не был красавцем или прекрасно сложенным с пропорциональным телом атлетом, напротив – предрасположенным к полноте лысеющим брюнетом. Единоборство, которым он увлекался – айкидо, очень хорошо соответствовало его грузности, скованности, хотя при этом и достаточной пластичности, низко расположенному центру тяжести, кажущейся неторопливости. В нем на удивления сочетались характеристики и качества, то и дело «обманывающие» собеседника. При своей комплекции он был резок в движениях на татами, его расчетливость и выносливость вызывали зависть у соперников. Тяжело признавая какие-то свои личные недостатки, он быстро рассматривал чужие, мог ими воспользоваться в подходящий момент. Важными для него были те качества, что ценятся только мужчинами, а это значит, что среди них не было преданности женщине, выбранной в жены. Мужчины и ценили, с удовольствием считая его своим другом, товарищем, близким человеком.

Он был кристально честен в отношениях договорных, рабочих, дружеских, всегда держал данное слово, но совершенно спокойно считал возможным скрыть, что-то из личного от жены, мол, «женщина, это тебя не касается!». Другими словами, у него существовало вот это, далеко не всеми приемлемое, разделение между «мое личное, как мужа» и «мое личное, как мужчины»…

После этого дня первой встречи Тимур в мучениях провел ночь, с утра проснувшись с тем же не решенным вопросом: «Что мне делать, когда лучшей кандидатуры не найти ни для работы, ни для жены. Я долго искал специалиста с подобным уровнем знаний и именно таким подходом к своим обязанностям. Но я не мог даже представить себе, что в природе существуют такие экземпляры среди женщин, и уж совсем невероятно, что один из таких редких может попасться мне на моем жизненном пути. Один день с ней – это целая жизнь! Её много для жены и любимой женщины, и наверняка бесконечно мало, как любовницы! Но она же и невероятная удача, как сотрудник…, мой сотрудник! За таких борются, ломая копья… Иии… неужели при всем при том, это нельзя объединить?!». Служебные романы в Торгово-промышленной палате СССР не поощрялись, но держа в «руках» драгоценность, упускать ее было нельзя, ведь зрением обладает не только он, а временем владеть вообще нельзя. «Я не смогу без нее, я не смогу ею не обладать, если останусь рядом! Но если овладеть, позволив искать другую работу…, там ее заметят!» – он думал и решил окончательно только когда увидел ее вновь…

Что касается Надежды, то она чувствовала полнейший дискомфорт, выходя за дверь кабинета. Взгляд наглого грузина десятки раз раздел ее, пробравшись во все закоулки тайных желаний и мыслей, разведав все способности и характеристики ее навыков, знаний, интеллекта, но все же несколько раз запнувшись о ее холодный, немного влажный, взгляд. Именно из-за такого взгляда ей многое удавалось, поскольку хотелось верить, даже помочь, но чаще обладать в течении ночи-другой, не больше. С детства, еще с начала спортивной карьеры, ее называли «Снежная королева» – подобные характеристики зарабатываются не простыми людьми и не просто так.

Женщина не хотела меняться, но не понимая, что происходит с перенаправлениями ее сердечных векторов, которые, как стрелка компаса, сходили с ума в центре магнитной аномалии. Осознавая, что причина в этом человеке, ложась спать, она подумала, что обязательно будет «сон в руку». Так было всегда – мистика окружала ее с детства и не расстанется с ней никогда. Узнав ее, я бы даже сказал, что эфемерный мир духов, как злых, так и добрых, окружающий каждого из нас, чувствовался ей почти воочию, но вот подсказки кого из них она слышала и слушала, станет ясным в следующей жизни…

Утро стало еще загадочнее – никогда она не просыпалась с привкусом такого наслаждения, испытанного ночью, никогда не было такого желания повторить прямо сейчас пережитое недавно, осталось только вспомнить, что же это было. Память восстанавливалась медленно, пока не уткнулась в обрушившийся ураганом сон. Они переспали, и это было настолько неповторимо, что ощущения его плоти вернулись прямо сейчас, прямо здесь вполне материально и очень приятно.

Сев на кровати, согнув в коленях ноги, проснувшаяся женщина, выпрямилась в спине, оставив ее вертикально, относительно плоскости кровати. Пальцы забегали по натянутым задним двуглавым мышцам бедра, доходя до начала ягодичных, возвращались обратно: «Что это было?! Почему с ним? Почему сейчас?! Зачем это мне? Что я делаю, зачем глажу себя… или это не я? Конечно, не я! Так делал он перед самым пробуждением… Я не хочу вставать, не хочу просыпаться! Яяяя… – я хочу его снова!»…

Венчание автора с супругой в лагерной церкви во имя иконы Пресвятой Богородицы Одигитрии Смоленской. Одна судьба, один венец на двоих – мы есть друг у друга! Декабрь 2016 года

Если такие женщины, добавим сразу – их очень ограниченное количество, причем, не в каком-то конкретном промежутке времени, а во всей истории человечества, появляются в вашей жизни, в какой угодно ипостаси, то сразу занимают в вашем сознании однозначно не простое положение. Умея быть другом, помощником, «паровозом», инициатором, руководителем, становясь чьей-то женой, они вливают все свои таланты в единое русло, сплетая из них крепкий канат, накинув который на ваше сердце, уверенно затягивают таким образом, что разрубить этот «гордиев узел» может только Провидение Господне, разрывающее жизнь обоих раз и навсегда крест на крест, которые придется нести одному оставшемуся. Я не вру и не придумываю, ибо встретил на своем пути такую женщину, и теперь сам берегу этот гениально запутанный клубок, наслаждаясь счастьем ее присутствия в моих сердце, сознании, душе, жизни, отмечая про себя, что счастливым с такой можно быть даже в последние минуты своей жизни, которая заканчивается в рабстве на рудниках. Счастливым можно быть уже только тем, что она есть!

Не станем увлекаться подробностями незаметно развивающегося романа, что продолжалось от силы месяц-полтора, пока однажды Чесноковой, задержавшейся до позднего вечера, не понадобилось отвезти доделанные документы на подписание клиенту. Срочные проекты совсем не терпели потери времени, дорабатывались за счет сна, отдыха, личной жизни, чего угодно. Понятие утра и вечера, бывало, стирались, но всегда необходимое доделывалось ею в срок. Так же было и сейчас. Уже завтра утром бумаги обязаны были лечь на стол в Минфине. Дочь Нади Екатерина ночевала у родителей.

Когда она собиралась уходить, Тимур Илларионович еще работал в своем кабинете. Неожиданно выйдя, держа пальто в руках, он предложил подвезти, иначе от клиента, к которому она собралась, придется возвращаться снова на работу, чтобы не опоздать к началу нового рабочего дня. Шутка удалась, и после окончания дел вечер продолжился катанием на машине.

Падающий огромными хлопьями в ночи снег, немного подсвеченный фонарями освещения, таял, касаясь капота машины. Слова, произносимые каждым из них, пробивали сердечную коросту суеты, большими каплями мягко опускаясь в самую глубину душ. Взгляды, встречающиеся в полумраке салона автомобиля, смешивались с чувствами, охвативших обоих, рождая искры. Тупиковая ситуация требовала развязки, которая не могла быть пошлой, обычной, банальной. Он предложил прогуляться по «внезапно» появившемуся перед ними скверу «Речного вокзала». Не думая, она согласилась и, выйдя, сразу же замерзла, поскольку элегантный костюм с короткой юбкой, сверху прикрытый легким пальто, не мог защитить от ледяного, пронизывающего насквозь зимнего ветра.

Февраль не кусал холодом, а откусывал, что стало заметно. Хлебников пригласил согреться чаем – квартира была в квартале отсюда. Женщина согласилась, подумав с усмешкой про себя: «Хм, а что на это скажет его супруга?!».

Холостяцкая квартира вопила о нескрываемом одиночестве, в которое почему-то не верилось. Глаза шарили по углам, полкам, шкафам, ища, хоть что-то, что могло принадлежать женщине, но ни второй зубной щетки, ни губной помады, ни щетки для волос, ни даже длинных волос где-нибудь. «Такой мужик и один?!».

Время припозднившимися шагами перенесло влюбленных за полночь. Мягкость, возбужденность галантности и неотвратимая уверенность обоих подталкивали на очередную ступеньку в отношениях взрослых, уже имеющих детей людей.

– Надежда Юрьевна, вы никуда не торопитесь?.. – В его глазах отчетливо горел желаемый ответ, проявляющейся нервозностью, отражавшейся даже в движении руки при тушении в пепельнице сигарете, причем нарочито одновременно с таким же ее действием, вселяя гостье непреодолимое желание броситься ему на шею. Вкрадчивый голос женщины произнес более сдержанное, хотя и не менее ожидаемое:

– Зачем… да и некуда… – По промелькнувшему восторгу, просиявшему в его восточном взоре, она увидела критический момент, который всегда предрекает мощный разряд молнии, вот-вот должный ударить в землю. И она подала первый сигнал, вспыхнувший, как это и положено, с самой земли:

– Не тороплюсь… я останусь у вас…

Как описать эти взгляды жаждущих друга мужчины и женщины, в которых ежесекундно меняются тысячи картинок, в которых как в зеркале видишь себя, в которых проглядывается мир с миллионом параллельно проживаемых в воображении ситуаций с напротив сидящим человеком? В них твоя жизнь, становящаяся с каждым мгновением все насыщеннее и полнее, где в каждой маленькой дольке мозга, прожигаемой снующими электронами, по неведомым цепочкам связей, бесконечности мыслей, обязательно схожих с тем, о ком ты думаешь, для кого существуешь, без кого нет тебя, и вообще не существует даже этого мира?!

Как описать разговоры, когда и слова-то уже совершенно не уместны. Звуков, кроме учащенного дыхания, было мало, а молчание сопровождалось ощущением, желанием абсолютно все вокруг раскрасить лишь для них двоих в одинаковые до оттенков, тона, и начать хотелось с постели…

Утром приехали на работу вместе, Тимур высадил возлюбленную за квартал, пока стараясь скрывать отношения. Весь день был похож на мультфильм «ёжик в тумане», память смешалась с сознанием, накрывшись воображением, образовав конгломерат непробиваемого существования где угодно, только не в реальном мире, и обязательно вдвоем.

Вечером ее начальник сказал: «Я хочу повторить!». Как же это было сдержанно и далеко от правды! Оба совершенно уже не представляли возможность существования по-другому. Вся перспектива будущего представлялась только вместе. Они хотели не «повторить», их захватил обрушившийся и захвативший «цунами», смывавший все прежнее до основания, оставляющий совершенно голое пространство, почти моментально, застраиваемое новым, только им принадлежащим миром. У обоих такого не было никогда.

Подняв глаза, она ответила: «Мы повторим, но с одним условием – ты нужен мне весь навсегда!», а может быть, такие слова только начали чудиться ей по прошествии многих лет после его смерти…

Его порыв был очевиден, но мужчина сдержался. Пропустив проходящих мимо сотрудников, выпуская столб дыма, несдержанно влюбленный, совершенно превратившийся в саму страсть, еле скрывающий свое состояние, Тимур, прошептал:

– Я хочу забрать тебя из этого мира… я хочу посадить тебя в одиночную камеру, ключ от которой будет храниться только у меня! Я превращаюсь в пылающую головешку, когда думаю, что на тебя могут смотреть другие, я гибну раз за разом, когда понимаю, что и ты смотришь на кого-то, пусть и просто, безо всякого желания и намерений, но я умираю, и воскресаю, когда твой взгляд обращен на меня…

* * *

Тимур, получив прописку, быстро заработал на кооперативную однокомнатную квартиру на «Речном вокзале» и переехал туда один. Жена Алена, занятая малолетним ребенком, не ограничивала его свободу – просто не в состоянии этого сделать, даже не пытаясь противостоять его кавказскому гонору! Свобода была нужна, по его признаниям Наде, не для чего-то, но как состояние души, и вот пришло время, когда он сам захотел стать зависимым. Это было не желанием, но стало необходимостью! Теперь жизнь мужчины не нуждалась ни в чем, кроме одного – быть всегда вместе с ней!

Все чаще и чаще влюбленные встречались, чтобы проводить и ночи вместе, то у него, то у нее дома, стало понятно, что очень скоро соединятся не только уже ставшие одним целым сердца, души, и тела, объединившись в одном слившимся организме. Никто из троих: ни Алена, ни Надя, ни Тимур, будто зависнув в неопределенности, не предпринимал кардинальных мер к изменению этого неудобного для всех положения, ожидая в надежде первого шага от другого. Тимуру бы следовало предпринять его самому, но…

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Хлебников улетел в командировку в Японию, а вернувшись, обнаружил квартиру пустой – бывшая супруга, оставила только стены, тем самым показав свое сегодняшнее отношение к нему. Чеснокова смеялась от радости и охватившего счастья, успокаивала наконец-то освободившегося, хотя разволновавшегося возлюбленного с некоторой долей злорадства:

– Что ж тут переживать?! Из-за деревяшек и стекляшек?! Забей, любимый! Раздел имущества состоялся!

Про себя же Надя низко кланялась этой женщине, говоря: «Она сама променяла его на вещи, вместо того, чтобы бороться» – наверное, вполне резонно, но был ли смысл «бороться» оставленной женщине, чувствовавшей оскомину своей использованности, тем более в такой ситуации, понимая, ради чего он на ней женился…

На работе тоже все складывалось замечательно. Со временем, пока еще Чеснокова была одним из немногих в СССР главных специалистов по созданию совместных предприятий, ТПП отправила ценного сотрудника на стажировку в Вену, на курсы ООН по промышленному развитию (ЮНИДО).

Ресторан «Дели», ночной клуб «NIGHT FLIGHT», кондитерская фабрика «Октябрь», сеть магазинов «Примавера де Италия» в Москве, ГУМ, «Детский Мир», Военторг, первый магазин беспошлинной торговли в Шереметьево-1, торговые фирмы «Pukeva» и «Stockman», Министерство торговли Грузии, Молдавии, Эстонии, Латвии – далеко не полный перечень удачных проектов и клиентов ТПП.

Заработанные деньги, необходимые по работе поездки, встречи с клиентами, в том числе и на их «земле», и конечно, огромное обоюдное желание посетить весь мир, до самых дальних уголков, позволили объездить всю Италию, Швецию, Финляндию, Прибалтику.

Одним из самых постоянных клиентов ТПП была Московская городская коллегия адвокатов во главе с Феликсом Хейфицем, также создававшая СП с некоторой попыткой консультационно-правовой поддержки – аналог их Центра, но только для иностранных клиентов, которые приезжали в СССР, чтобы вложить деньги. Именно поэтому к Надежде тек нескончаемый поток, среди которого наиболее частым посетителем был Александр Тобак, ставший посредником между адвокатской коллегией и дуэтом влюбленных, выступавших в данном случае, как профессиональный союз экспертов, что позволяло получать не совсем официально достойную плату за сделанную работу.

СССР стоял на грани развала, но многие правила оставались прежними. Кто-то, толи по зависти, толи успешной конкуренции ради, «доложил» в партком об их связи, по ТПП поползли слухи, далеко не всегда верные. Чеснокову вызвали в «Первый отдел» КГБ, где шутить не умели и не желали. Там обнаружилось, что заявление на эту тему принадлежало руке бывшей жены Тимура Алене, которое все-таки пришлось забрать после появления в ее квартире Чесноковой, клятвенно обещавшей в ином случае рассказать тем же людям о ее негласных уроках репетиторства, дававших очень хороший заработок, что было опасно не только с моральной стороны, но уже и с уголовной.

К этому моменту Феликс Хейфиц предложил ей перейти из Торгово-промышленной палаты СССР в совместное предприятие «Информ-Право». Условия оказались более выгодными, и она согласилась, поставив лишь одно свое: только вместе с Тимуром. От Хейфица это потребовало дипломатичности и проницательности, ибо сделать это было необходимо таким образом, чтобы не затронуть гордость сына гор. Все вышло аккуратно. Возлюбленный Надежды дал согласие с полным пониманием своей ценности и незаменимости, получив должность заместителя генерального директора, что не раз подтверждал и оправдывал. Так они оказались в «Информ-Право», что позволяло продолжать отношения совершенно безболезненно.

Тимур, надо отдать ему должное, был прекрасным руководителем, обладал даром убеждать в процессе переговоров, имел возможность пользоваться административным ресурсом и огромными связями, оставшимися со времен работы в ТПП. Нельзя было и представить складывающуюся более успешно и удачно обстановку вокруг охваченной страстью пары. Будучи еще в гражданском браке и рабочем тандеме, они общались с известнейшими адвокатами: Борщевским, Раппопортом, Хейфицем; крупными предпринимателями того периода: Ходорковским, Листьевым, Мавроди, Артемом Тарасовым, Львом Константиновым («Хопер-Инвест»). Но главное – они были вместе, не расставаясь ни ночью, ни днем!

К этому моменту в их жизни уже появился Марк Волошин, уже шла полным ходом работа над проектом «Супер Мираж», поэтому отведенного времени для их совместного существования оставалось все меньше и меньше…

Другое. Другие. Снова они

«Время нашей земной жизни бесценно: в это время мы решаем нашу вечную участь».

(Св. святитель Игнатий Брянчанинов)

Я глубоко уверен, что нет случайных встреч! Даже пересечение с суетно и деловито бегущим поперек вашего шествия муравьем что-то да значит, если вы обратили, конечно, на него внимание.

Каждое пересечение с людьми своими последствиями оказывает хоть какое-то влияние на дальнейшее. Опыт, мнение, эмоции, помогающие что-то преодолеть, просто промежуток времени, проведенный в месте, оказавшемся безопасным по сравнению с тем, в котором вы должны были оказаться по имеющимся ранее планам. Сколько раз я ловил себя на мысли, гневаясь на человека, задержавшего меня совсем без дела или причины, столько же и понимал, что это лишь милость Создателя, уберегшего меня от ненужной проблемы, а иногда и от беды.

Не важно, что именно несет в себе очередная встреча, смысл этого, возможно, так и останется не ясным, скорее всего забывшись навсегда, но он присутствует во всем, наполняя даже не материальное, загадочно овевая собой наше сознание, появляясь внезапным напоминаем о себе через месяцы, годы, целую прожитую жизнь. Что-то знакомое будто задевает нас, обжигая словами: «А помнишь?..». Лишь коснувшись кончиком, словно крылом Ангела, исчезает эта «нотка», так и не всплыв в памяти чем-то осязаемым или хотя бы вспомнившимся кусочком мелодии.

Среди сотен знакомств мимолетных или длительных, среди которых случаются и роковые, выпадающих нам на жизненном пути, бывают важностью своей определяющие судьбу, жизнь, стезю.

Новая работа или служба, становящиеся делом всей жизни, а может единственным, которым можно гордиться, пусть даже и скоротечным, и почти незаметным. Сколько скоплений стечений обстоятельств, выстроившихся в пестрый ряд, приводят нас к спасению, удовлетворению, гибели, несчастью, любви, ее потери.

Каждый мужчина может вспомнить моменты, соединяющие его с женщиной, вспыхнувшая любовь к которой стала направляющей, нанизывающей на себя все частички его жизни. А может статься так, что память извергнет и минуты тяжелейшего разговора, ставящего точку в длинной череде совместного существования мужчины и женщины, переставших видеть друг в друге то единственное, что виделось когда-то совершенством, равноценной частью общего единого семейного организма, всем, всем, всем… – да минует вас чаша сия!

В написанных пять лет назад своих воспоминаниях, названных «Ликвидатор», продолжение которых держишь ты сейчас, уважаемый читатель, я старался обратить твое внимание на определенный подход к более четкому осознанию исторических событий и фактов. К тому же прибегаю и сейчас: постарайтесь взглянуть на происходящее не своими глазами, а тем взглядом, присущим людям, жившим в описываемый временной промежуток. Чтобы это получилось, прежде всего, не пробегайте «по диагонали» по этим страницам – упу́стите важное, вложенное между строк. Постарайтесь представить себе характеры хотя бы некоторых персонажей, возможности того времени, страсти, охватывающие своей новизной для сегодняшнего дня и непривычностью.

Вчерашние причины, играющие основное значение, сегодня покажутся вам смешными, а то и глупыми. Не удивляйтесь, ведь такими они вполне могут теперь видеться и участникам тех событий.

Вспомните или постарайтесь собрать из источников факты: какими были сама страна, государство с возглавляющими его людьми, экономика, взаимосвязи, какими сами люди подошли к тем событиям, что было их целью, какими представлялись им ответы на главные вопросы: «Что делать?», «Зачем я живу?», «А мне это нужно?», «Кто я?», «Сколько еще можно терпеть?» и так далее. Если вы не задавались ими, возможно, это и есть тот момент, пришедший вовремя, ибо происходящее всегда вовремя, хоть и может порой показаться несвоевременным – об этом вам скажут последствия.

Уверен, по прочтении книги, вы не останетесь равнодушны к этим строкам, даже в том случае, если переживания ваши, как и судьба, были сложнее и впечатлительнее судьбы Надежды Хлебниковой…

* * *

Мы часто знаем досконально чью-то жизнь, помним свою биографию, исторические факты не редко воспринимаются нами как описание существования отдельных единиц, будь то человек, народ, государство. Попробуйте сложить в общую хронологию, переплетя многие судьбы и историческую событийность с ее окрасом множественности точек зрений, чтобы четче увидеть то время, а события в других красках, не плоскими, не скучными, окружающими до естественности присутствия, делающих вас почти участниками.

Мы знаем Святое Евангелие, но представляем ли, что творилось в тогдашнем мире, хотя бы в самой Иудее того периода времени? Мы слышали о Господе, воплотившемся в человеке, но кто был современником Иисуса Христа, чем была характерна та эпоха, что за люди, с какими воззрениями и привычками населяли тогдашнюю землю, что и сегодня терпит шастающих по ее поверхности непотребных испорченных двуногих существ, так и не вразумившихся большей своей частью?

Это было два тысячелетия назад, но мы остаемся так же слепы к происходящему всего несколько десятилетий назад. Мы настолько незрячи, что способны называть историков, приверженцев классического науки, врунами и мошенниками, прихлебателями правителей, искателями наживы и рабами собственного эгоизма, в то время, как именно их труд, нелегкий, скрупулезный, часто совершенно неоплачиваемый, и создает вкус, приторность запаха, расцветки тех времен, пусть и не всегда верные, иногда противоречивые, но всегда дающие возможность добраться через непростой и захватывающий анализ приводимых ими фактов к тому именно, что каждый из нас решит принять для себя истиной. Будьте внимательны и постарайтесь понять, чем руководствовались люди и по сей день живущие среди нас…

Все без исключения герои этой истории начинали свою жизнь в эпоху социализма и ожиданий близкого воплощения коммунизма. Будет он или нет, всем по-настоящему было уже не важно, так же как и то, что не нужно было платить за прекрасное образование, еще не обгаженное ЕГЭ и другими подходами, бесплатную великолепную, еще не «убитую» медицину, думать о своей безопасности, которой угрожают сегодня в большей части чиновники и многие представители силовых ведомств, представляющие из себя весьма больные организмы, за исключением одного, и мы знаем какого, нежели преступники, причем большую часть которой уже представляют гости любимой нами страны.

Армия была армией, представлявшей настоящий щит Родины и ее сынов и дочерей, о характеристиках которой не кричала почти каждая передача, потому что еще существовали военные секреты, тайны и ответственность за них, да и не было нужды доказывать обывателю, что СССР – мощнейшая в мире держава, ибо она таковой, в отличии от сегодняшнего дня, и была!

Представить сейчас, что чиновник прежде распределения денежных средств по назначению, сначала думает не как их рачительнее использовать, а как бы побольше положить в свой карман, наверное, сложно, да и не привыкли сегодняшние граждане Великой Страны к своему существованию в роли утопающих, надеющихся только на самих себя.

Оправдательные приговоры в судах стали редки, хотя и при Сталине их было, в определенный период, больше 14 процентов. Сегодня их перефразировали на свой лад в «освобождение из зала суда с учетом уже отсиженного», дабы, не дай Бог, не появились подозрения в ошибочном аресте, часто являющимися таковыми намеренно.

Нельзя было продать собственность Министерства обороны, не став предателем Родины. Невероятным была цена на бензин выше чем в Европе, хотя бы потому, что именно мы добываем у себя нефть и продаем ее европейцам – совесть еще имела свой голос не осипшим! Невозможным было перенапряжение детских умов, перенагруженных сегодня ненужными дисциплинами и уроками вкупе с ЕГЭ, на корню уничтожающими привычку к мыслительно-доказательному процессу; сокращение больничных коек, больниц, экипажей «карет скорой помощи», вообще бесплатной медицины, вместе с увольнением тысяч профессиональных врачей и медсестер, чего не было даже в постреволюционные годы, как и в послевоенные.

Военные гордились своей профессией, Родиной, оружием. Ученые, оставаясь в непререкаемом почете и авторитете, не влачили жалкое существование, еле выживая на чужестранные субсидии, работая во славу чужой страны и народа, даже не представляли, что когда-нибудь государство перестанет ценить и дорожить интеллектуальными сокровищами нации, а некоторые редко трезвеющие правители будут преспокойно, между рюмками, раздавать, политые кровью русских людей земли, пропивая и бывшую мощь, и экономическую силу, и свой народ!

При коммунистах был всего несколько телевизионных каналов, достаточных и ненавязчивых, прекрасные фильмы способные до нуля понизить уровень преступности[79], цепляющие душу, ранящие в сердце, заставляющие работать интеллект. Это была самая читающая страна, не голодающая и работающая… Страна (а не государство!) – Победительница, ценою крови простых своих сынов и дочерей имеющая решающий голос в Совете Безопасности ООН не случайно, а в результате победы в Великой Отечественной войне. Нас боялись, безусловно, уважали, хотя во многом и не понимали.

Тогда граждане СССР, объятые надеждой, в своем равенстве не чувствовали усталости, ощущали силу и мощь, пусть и далеко не всегда раскрашенные цветами правды. По сравнению с сегодняшними такими же эпитетами, оставшимися только вывесками, «мощь и правда» заняла место предшественников, ставшими «миражами» в недосягаемом уже прошлом.

Кто виноват было видно сразу – они стояли на трибуне мавзолея, кто виноват сегодня, вы не поймете никогда, потому что показываемое по телевидению и видимое нами в действительности настолько разниться, что шокирует, блокируя любые разумные предположение и объяснение. И это прекрасно, ибо именно безысходность направляет человека вглубь себя, предлагая искать виновного именно там. Не стыдитесь, не прилепляйтесь к лени и оправданиям – всегда и во всем виноват сам человек. Если мы научимся не оправдывать сами себя, а только исправлять свое покалеченное внутреннее состояние, то не важно, как выглядят те, кто изо всех сил пытается ввести в заблуждение и оправдать сегодняшнее положение чем угодно, только не признанием своих вин…

Что было постыдно при Союзе, сейчас достоинство, нравственное тогда – сегодня в большинстве считается неверными предрассудками. Химический состав продуктов того времени, по сравнении с теперешними, сильно поменялся. Четверть века назад человек, вкусивший нынешнюю пищу, однозначно заявил бы, что его пытаются отравить! А то и вовсе окочурился, не успев произнести и начала фразы.

Тогда трудно было представить, что машины станут средством передвижения, перестав быть роскошью, а телефонный звонок можно сделать в момент появившейся необходимости, идя по улице, а не договариваться заранее, поскольку позвонить можно было только со стационарного телефона-аппарата. Красть у граждан в метро кроме кошелька было нечего, спортом занимались с первых классов школы, не оправдываясь отсутствием кроссовок или лыж, их было полно в спортивных обществах для бесплатного пользования, которыми руководили доброжелательные люди с настоящими улыбками.

Среднестатистический человек не чувствовал себя нищим или обездоленным, поскольку ел то же, что и остальные, одевался почти в ту же, заметим, такую же качественную и одинаковую одежду из натуральных материалов! С экранов телевизоров не веселили пошлостями и скабрезностями, не убеждали в ином положении личных дел каждого человека, не хаяли кого попало ни внутри страны, ни вне ее, скорее, просто шутили в «междусобойчике» или многозначительно отмалчивались, соответственно своему амплуа, хотя, бесспорно, многое скрывали.

Каждый, будучи еще совсем молодым человеком, понимал до мелочей, что ждет его в будущем в зависимости от выбранного пути, вплоть до пенсии, которая была гарантирована так же, как и бесплатные лечение, курорты, оплаты бытовых услуг, пенсии, проезд не только в метро или городском транспорте, но и на самолете, поезде, «карете скорой помощи».

Тогдашнее государством следило за каждым, не одобряя выделение из массы, не позволяя высказываться о себе слишком рьяно и недовольно, но помогало при необходимости не только в мелочах, но и в жизненно важном. Человек всегда знал, что он из себя представляет и чего стоит.

Самим гражданам и их детям было не страшно появляться в любое время в любом месте, не было нужды беспокоиться о своей безопасности. Народы жили в мире взаимоуважении, ни одна нация не паразитировала на другой, ни один народ не стеснялся говорить о себе, напротив, каждый гордился своими историей, культурой, достижениями, причем не только зная их, но и с удовольствием находясь на исконно своих территориях, даже не намереваясь покидать их! Хотя и было общее название «советский человек», не заменявшее «русский», «чеченец», «калмык» и так далее, не чета сегодняшнему «россиянину». Исключение, как всегда, составлял только «Богом избранный» и Им же рассеянный народ – это факт, а не попытка занизить заслуги выдающихся представителей этой нации, некоторые потомки которых еще сыграют свою зловещую роль в истории России девяностых и далее, а самая выдающаяся сотня или более, перекочуют на «доску почета» журнала «Форбс» как самые богатые люди РФ.

Именно в такой стране появлялись на свет все герои дальнейшего повествования. В такой стране формировались их мировоззрение, характеры, индивидуальности. Все они разного возраста, хотя почти одного, максимум, двух поколений. Огромное влияние оказали и обстоятельства, и само время, и конечно, стечение обстоятельств, но каждый из них несет обязательную ответственность за принятые решения, и еще ответит перед Богом за все содеянное…

Трудно сказать, в кого вырастет ребенок, не уступающий место в транспорте пожилым людям, также как неизвестно, кем станет мальчик, постоянно шумящий на уроках, дергающий девочек за косички и совершено не желающий учиться. Однозначно, что человек, не умеющий любить и уважать, будет всю свою жизнь испытывать эти чувства только по отношению к себе и своему эгоизму.

Целеустремленность и следование ее направленности за счет своих усилий и стараний в направлении чего бы то ни было, ради достижения своих целей, наверное, не столь важны, когда речь идет об общих благах и интересах. Но по-другому все видится, когда за счет других человек ищет выгоды себе лично.

Помножьте это на способность индивида быть либо проводником, либо генератором зла или добра, я имею в виду ту способность, которая переходит границы дозволенного и общепринятого. Ведь и добро, чрезмерное и навязчивое, как правило, оказывается лишь прикрытием для спрятанного под ее личиной зла.

Каждый из нас способен генерировать зло, но не каждый имеет в этом потребность, борясь с ним в самом себе.

Нами руководят наши страхи, которых мы подчас не понимаем, видим превратно, а то и вовсе не замечаем их роли. Живущая в нас подконтрольная животная ярость, пробиваясь сквозь выставленные интеллектом и разумом преграды, пугает подчас и нас самих… пугает до тех пор, пока не становится нашим вторым «Я»…

Что мы сами в себе? Что видят в нас окружающие? Часто наши близкие совершенно не знают нас настоящих, да что там – мы сами не знаем себя такими, удивляемся чужим замечаниям, кажется, не имеющим с нами ничего общего, осуждаем кого-то, не подразумевая, что обладаем теми же качествами зачастую в гораздо больших объемах.

Знала ли Надежда Чеснокова настоящего Тимура Хлебникова, что так маниакально притягивало ее в нем, осознавала ли, чего ей будет стоить нахождение рядом с ним?! Я нарочно не задаюсь подобными вопросами по поводу самого Хлебникова, поскольку не смогу ответить на них, не зная его лично. Она же многое замечала, далеко не все нравилось, что-то даже шокировало, но все равно притягивало, влекло, держало в самом нутре ее сердца.

Одинаковых людей нет, но эти двое влюбленных были настолько по-разному настроены, что и мировоззрение одинакового иметь не могли. И все-таки, они были вместе!.. Было ли отношение этих людей счастьем, о котором я пишу со слов Надежды Юрьевны, или таковым оно хотелось видеться обоим, что, скорее всего, так и есть, поскольку в счастье нет места измене, не столь важно для читателя. Каждый из нас в своем опыте имеет примеры совместного существования мужчины и женщины, даже достаточно долго, когда, казалось бы, и дня вместе им «угрожать» не может…

Что же важно? Наверное, череда событий, предшествующая дню гибели Тимура, и последовавшие за ней шаги, объяснить проще, чем понять всегда разные мотивации, возникающие почти спонтанно, настойчиво и маниакально толкающие вдову на все, что могло видеться ей, через призму страдания, борьбой за торжество справедливости, возмездие, наказание, так и не принесших ей ожидаемого облегчения…

* * *

Мы окончили прежнюю главу на 27 ноября 1987 года – в этот день впервые встретились Надежда Чеснокова и Тимур Хлебников. Их историю до этого мы примерно знаем. Молодые неординарные люди, каждый по своему талантливый, стоящие на пороге своих предполагаемых счастья и благополучия. Небосвод их будущего от этого момента видится безоблачным, наполненным успехами, любовью, миром.

Для более подробного освящения этой же краткой эпохи мы прибегнем к возможности заглядывать в прошлое и найдем братьев Пылевых – Андрея и Олега[80], и еще нескольких фигурантов, участвующих в этих событиях: Марка Волошина[81], Махалина Сергея[82], Григория Гусятинского[83], Сергея Ананьевского[84], Алексея Шерстобитова – вашего покорного слуги на время прочтения этой книги, Алексея Кондратьева[85], Юрия Тутылева[86], Дмитрия Ческиса[87]и еще многих, совершенно не предполагавших, что ждет каждого из них впереди, и тем более, о времени, когда Провидение Господне сведет их в одной точке, напряжение в которой, дойдя до своего апогея, разрядится гибелью одного из главных героев, и то на время. Дальше напряжение снова будет нарастать медленно, неумолимо, безотвратно, неизбежно…

За десять лет до встречи Тимура и Надежды, старший из братьев Пылевых был призван в армию для прохождения срочной службы, прошедшей в пограничных войсках, на территории Прибалтики, где он хорошо зарекомендовал себя. Спортивный, крепкий, в меру амбициозный, относящийся к службе серьезно, под самую демобилизацию он участвует в задержании нарушителя государственной границы.

Командование посылает представление на правительственную награду, но наверху решают достаточным наградить его знаком «Отличник погранвойск» какой-то степени. В то время пограничные войска были в ведомстве КГБ, составляя бо́льшую его часть, по численности около 700 000 человек[88], а сами военнослужащие пограничники одни из самых подготовленных военных специалистов. Постоянно проходя службу в условиях близких к боевым, солдаты и сержанты к концу второго года овладевали прекрасными навыками, сходными с необходимыми в полевой разведке.

Хорошая воинская подготовка, прекрасная физическая форма, большой потенциал и рвение в службы не остались без появившегося желания продолжения. Но, к сожалению, далеко не всегда качества и навыки, присущие человеку, востребованы обществом или другими людьми так, как хотелось бы их обладателю. Множество предрассудков, правил, стечений обстоятельств отделяют каждого в свое время, бывает и навсегда, от оптимального выбора. Кто может сказать с уверенность, что он занимает свое место, влюблен в свою работу, доволен положением в обществе, добился желаемого, смог воплотить все свои дарования, прежде вовремя обнаружив и развив их? Не так много найдется таких людей, хотя многие скажут, что смогли достичь достаточных успехов, каких-то постов, должностей, благополучия, но не удовлетворения!

Заработанные большие деньги не приносят счастья, только облегчают воплощение некоторых желаний, как правило, в материальной области, часто простой человек гораздо счастливей богатого и властного. Ну так и кто же из них на своем месте? Кто нашел себя, если чиновником или депутатом может стать каждый, даже психопат или шизофреник, ничего не умеющий, ничего из себя не представляющий, ничем не замечательный, подтверждение чему мы имеем за каждым углом современности, а слесаря высшей квалификации найти и днем с огнем практически невозможно?..

Через два года службы Андрей возвращается домой в Москву с продуманными планами, направленными на ее продолжение, но в другой ипостаси. Он отправляет документы в Школу КГБ, расположенную на проспекте Вернадского. Увы, через несколько месяцев приходит отказ, мотивированный арестом его младшего брата – Олега, амбициозного бездаря, неуравновешенного неуча, привыкшего загребать жар чужими руками.

Младший Пылев (Олег) не в состоянии контролировать свое поведение достаточно долгое время, руководствовался позывами своего эгоизма, стремлением доказать свое превосходство над другими, стремлением достижения благополучия без усилий. Этого человека никогда не интересовали судьбы других, даже когда благополучие их зависело от одного его слова. Обладая некоторыми способностями убеждения, харизмой, вызывающей симпатию, влияющей на собеседника какое-то время, он был способен воздействовать на умы свободных от полезной работы молодых людей, находящихся в поиске себя и работы. Обещания легких денег без риска, пыли и крови, действовали безотказно, но всегда приводили к одному и тому же – необходимости подчиняться, причем до самого конца, предел которому смерть, либо самого попавшегося на эту приманку, либо нужного для младшего Пылева человека.

Все это произойдет значительно позже. Сейчас же Олег Пылев рушит возможную карьеру брата, вступая в драку с дружинниками. Как результат небольшой срок у него и отказ в поступлении Андрею в очень специфический и престижный ВУЗ. Что делать молодому человеку в такой ситуации? Не поступающие с первого раза, могут пробовать еще, кто-то выбирает другие учебные заведения, но Андрей отказывается от службы и получения высшего образования вообще.

Чемпионы СССР по силовому троеборью. Призер чемпионата мира по пауэрлифтингу в жиме лежа Сергей Ананьевский в центре. Он же вскоре президент федерации пауэрлифтинга России.

Через какое-то время он выберет удобство и комфорт, которые нужно зарабатывать, пусть и не совсем честным путем, но все же трудясь своими руками. Он становится учеником мясника, впоследствии мясником в одном из продуктовых магазинов…

В это же время Сергей Дмитриевич Ананьевский поступает в Московский авиационный институт, который заканчивает через пять лет, выйдя в мир инженером-авиационщиком. Григорий Евгеньевич Гусятинский уже учится в МИСИ. Окончив его, он пойдет работать в ПТУ преподавателем. Работа там вряд ли ему нравилась, и по предложению родственника, несущего службу в рядах КГБ, соглашается воспользоваться его протекцией. Пять месяцев Гусятинский работает в секретной подземке «лифтером», что надоедает, да и более серьезные дела прельщают его.

Так он снова оказывается на «гражданке», почти сразу влившись в компанию «медведковской» братвы «первого разлива». С Андреем Пылевым он знакомится в том самом магазине, где тот ловко орудуя топором, умудряется из одного килограмма говядины сделать полтора.

Сергей Буторин в этот студенческо-рабочий период еще только перспективных братков, получает звание прапорщика, оставшись на сверхсрочной службе, заведуя одним из армейских складов.

Командное фото сразу после победы в кубке имени братьев Бобровых. Зима 1982 год. Автор во втором ряду, пятый слева направо. Тренеры и начальники: Сергей Петрович Ольшанский – знаменитый в прошлом «последний» защитник ЦСКА, Альберт Николаевич Шестернев, участник матча со сборной Бразилии, с Пеле и Гаринче, Малиновский Валерий Николаевич, другие – настоящие легенды, знаменитости, на которых мы тогда смотрели, как на богов, подчиняясь любой команде и требованию.

1980 год. Летом Ваш покорный слуга – игрок в составе команды ЦСКА СДЮШОР. Через два года (в 1982) я буду участвовать в первом для меня чемпионате СССР для спортивно-детско-юношеских школ олимпийского резерва. Это будет летом между восьмым и девятым классом (тогда было десятилетнее обучение в средних школах). В одной команде со мною играют будущие звезды мирового футбола: вратари Олег Денисов, Евгений Корнюхин, нападающий Александр Мостовой. Высшее военное училище станет реальностью (отсчитывая с 1980 года) только через четыре года, военное поприще полностью захватывает уже сейчас. Кажется, что другого быть не может, но человек предполагает, а Господь располагает.

После «Союза» (первенства СССР), как мы его называли, я решил поступать в Калининское суворовское военное училище. Все прошло удачно, но юношеский разум не смог перенести отсутствия культивирования футбола в этом учебном заведении, без которого жизни я не представлял. К тому же громадная разница, ощущаемая между этим училищем и военными городками, где полжизни провел отец, оказалась неприемлемой – хотелось более взрослого и серьезного. Написав рапорт, я умчался к батюшке в Куткашен, где тогда он проходил службу на строящемся объекте МО, «обозванном» на табличке-указателе: «Объект Академии наук СССР».

Военные полигоны и свобода были полностью в моем распоряжении, с футболом пришлось все-таки временно расстаться, поскольку было данное отцу слово в случае непоступления приехать к нему, но все приобретенное в южной стране легло в основу не только характера, но и навыков. Уже офицером я возвращался в эти места по долгу службы и не нашел того, что оставлял.

Не только люди во времени подвержены невероятным переменам, но и все, что хоть как-то касается их жизнедеятельности. Не узнав тех мест, я покидал их без сожаления, понимая, что мое сердце бьется в России, наверняка, там и перестанет…

Когда я только пошел в школу, Марк Волошин (будущий глава «Марвол»), окончил 3-й Медицинский стоматологический институт, а через десять лет стал доктором, на наш лад – кандидатом наук, защитив диссертацию в Ганноверском медицинском университете.

Когда я еще был курсантом военного училища, Гусятинский как раз проходил свой краткий путь в КГБ, Ананьевский плотно занимался спортом, став функционером в Федерации силового троеборья, занимаясь в одном клубе с Григорием же (Гусятинский) – спортивный тяжелоатлетический клуб «Москвич». Старший Пылев вовсю разделывал замороженные туши, младший, уже освободившийся, приезжал за килограммами вырубленного в виде остатков мяса, забирая их для ресторана, который служил ему прокормом каким-то неофициальным образом.

К тому времени Надя Чеснокова закончила не только МГУ, но и аспирантуру, защитила кандидатскую диссертации. Будущий ее муж Тимур Хлебников заведовал только возникшим отделом в ТПП, а Алексей Кондратьев и Юрий Тутылев – будущие «исполнители» медведковского «профсоюза» под руководством Пылева Олега, только переступали порог хоть какой-то самостоятельности.

Прибыв в зимний отпуск домой в Москву в 1987 году, я на следующий день направился в «бибиревский» ФОК (не «бомбоубежище» у метро «Медведковская», а расположенный около будущей станции метро «Бибирево» физкультурный оздоровительный центр, по сей день находящийся там же), договорился о занятиях в некотором подобии тренажерного зала.

Первое же занятие свело меня с юношей, обладавшим очень впечатляющим размером грудной клетки. Звали его Юрой. Шестнадцатилетний паренек выглядел смешливым, улыбчивым хулиганом, в котором не просматривалось совершенно никакой злобы. К некоторой наглости, необузданности, неучености, тяги к мошенничеству, легкой жизни и спорту, добавлялось его прыщавое лицо и прекрасно развитый мышечный каркас его тела. С детства он занимался плаванием, пожалуй, на несколько лет это и было его единственным полюбившимся занятием, которому он отдавал все силы и все время в ущерб учебе и воспитанию.

Через несколько лет этот атлет станет киллером в первой пылевской пятерке, где его будут называть «Мясной» или Юра «Мясо». Встретив его уже заправским жиганом, я, еще не совсем понимая, куда и для чего попал, заметил произошедшее в нем, бросающееся в глаза изменение – взгляд его напоминал взгляд хищника-падальщика в своих угодьях, меняющийся лишь при встрече с глазами Олега Пылева. Тогда это мне ничего не сказало. Перекинувшись при этой встрече несколькими словами, мы «потерялись» на несколько месяцев, а может и больше…

К 1987 году Волошин, бывший эмигрант из Советского Союза, покидает медицину, переезжает из Германии в ЮАР и создает собственную фирму «Марвол Менеджмент», начиная с этого момента обзаводится связями в чиновничьем аппарате страны и в ее правительстве.

К моменту знакомства Нади и Тимура, он пребывает из ЮАР в СССР, но их встречи еще остается немного времени. Влюбленная пара нарабатывает опыт, связи, отношения, благоразумно надеясь, что это пригодиться, Марк делает то же самое, но в других кругах. Их головы заняты всевозможными схемами, но основы этих планов разняться кардинально. Волошин смотрит на мир взглядом глобального охвата, не разбираясь в тонкостях, не вникая в мелочи, он задумывается о возможностях использования пока только коррупционируемого, административного ресурса, с помощью денег же, внедрения в нестабильную экономику меняющейся России, буквально наводненной на рубеже десятилетий мошенниками, искателями приключений, разведчиками всех мастей и стран, предложений всего, чего угодно, наряду с серьезными инвесторами и бизнесменами, в число которых явно не входит.

Друг автора Вячеслав – вполне преуспевающий и жизнерадостный, впереди предстоит еще пройти многое. 1992 год

Знающие, но предпочитающие молчать люди говорят, будто бы до сих пор неизвестно откуда взялся его начальный капитал, ведь ничего удачного на тот период он не создал. Лично я уверен, и тому есть основания, в том числе и из личного опыта, что как и во многих других случаях того времени, Волошин был из круга лиц, прибывших в Россию и бывшие республики СССР с одной единственной целью – завладеть каким-нибудь военным секретом или вывезти из страны, хоть что-то имеющее отношение к вооружению, чему мы и будем свидетелями на ближайших страницах книги.

В этой мутной воде невозможно разобраться без надежных и преданных, пусть и снова приобретенных за деньги помощников. Он начинает с помощников в низшем звене, как говорили в царской России, «нужников» – охранников и людей для поручений, которым можно доверять, и которых можно в случае надобности использовать как бампер безопасности.

Ими оказываются молодые люди Вячеслав Беззубиков, по совместительству мой друг детства, и Семен Дмитриев, работающие на тот период в охране отеля «Космос». Именно там Марк с ними знакомится, «прощупывает», полностью завладевая их волей и сознанием не только своими планами, деньгами, возможностями, но и пока человеческим отношением.

В глазах своих друзей и родственников ребята быстро становятся преуспевающими бизнесменами, всегда занятыми, нафаршированными дорогими шмотками, автомобилями со спецсвязью, аппаратура которой, занимает половину багажника фешенебельной иномарки. Кажется, что они поймали золотую рыбку без ограниченного количества желаний, впрочем, это часто встречающееся тогда обстоятельство, как и действие обратное, обязательно последующее взлету…

Как же разнообразны человеческие судьбы, невероятны повороты в них, непредсказуемы последствия. Двигаемся дальше, плавно скользя над шероховатой поверхностью прошедшего когда-то времени, застывшее русло которого выложено то совершено серыми, то чересчур аляповато-вызывающе, то очень искусно раскрашенными кирпичиками с разного уровня четкости рисунками эпизодов из жизни каждого, но так выглядит только при небрежном взгляде назад! На самом деле эти кирпичики старательно покрывались нашими вычурными оправданиями и задуманными мотивациями. Попробуем разобраться в них хотя бы немного.

Вот так выглядят лишь некоторые отметки событий, составляющие своими мазками целую фреску достаточно большой вехи прошлого в соборе истории отдельно взятой страны.

Трофим Кононович Молодый – внук известного советского физика и сын известного советского же разведчика Конона Трофимовича Молодого, в 1989 году по состоянию здоровья покидает в звании майора свою альма-матер КГБ. Через несколько лет он возглавит ЧОП «Великая держава», целиком и полностью принадлежащий «медведковскому профсоюзу».

Этот же год становится переломным и жизни Тимофеева Сергея Ивановича, будущего всевластного «Сережи новгородского», «Иваныча», но больше известного как «Сильвестр». Он арестован по обвинению в вымогательстве, по делу вместе с ним проходят: Михайлов – «Михась», Аверин – «Авера», Чистяков и еще ряд известных коллег. Колония в Тверской области становится ему пристанищем на целых три года. Его появление в 1992 году окажется «разведкой боем», плавно перешедшей в небольшую гражданскую войну между бригадами, бандами, «профсоюзами».

Ананьевский Сергей Дмитриевич, будущий «Культик», готовит вместе с другими спортивными функционерами первый дебют сборной СССР в чемпионате мира по пауэрлифтингу, который в 1990 году, пройдя в Голландии, принесет стране бронзовые призовые награды. После чего, с течением времени, он станет первым президентом Федерации пауэрлифтинга в России и заслуженным тренером по силовому троеборью, завоевав в личном первенстве, между прочим, первое место в упражнении «жим штанги лежа» в 1991 году на чемпионате СССР.

Сергей Махалин, через несколько лет уже «правая рука» Олега Пылева, представитель «крыши» СП «Марвол», параллельно отвечающий за координацию «исполнителей», напрямую подчиняющихся Олегу Пылеву, в «работе» по устранения неугодных «профсоюзу» лиц[89], как из своей среды, так и среди противостоящих бригад, коммерсантов, бизнесменов. Именно он при задержании в Одессе, вместе с Олегом Пылевым, после скачек на ипподроме, где Олег Александрович выступал в роле коневода-заводчика, на приз мэра города, уходя от преследования, направил свой джип в толпу людей, проскочив ее насквозь, вылетел на трассу, и совершив семь аварий, врезался в дерево, представляющее местную историческую ценность. Уходящего по полю бегом, его настигла пуля спецназовца, прошившая при повороте тела, для производства выстрела в сторону преследователей, сбоку грудные мышцы, не зацепив ни внутренние органы, ни даже костей ребер. Потерявшим сознание, Сергей произвел на преследователей впечатления хладного трупа, очнувшегося только в машине, именно поэтому его не добили на месте.

Этот крепкий тогда, еще в 1992 году, парень, вернулся домой «дембелем», празднующим ежегодно день своих войск 2 августа. Прослужив два года в разведывательной роте, Махалин к спортивному разряду по боксу прибавил много других навыков, применение которым не смог найти на «гражданке».

Случайно познакомившись в Подольске с представителями местной братвы, постепенно подтянулся к криминальному бизнесу, пока только, как рядовой «боевик». Разразившийся скандал между ним и более старшим по положению братком (вряд ли здесь стоит раскрывать причину тогдашнего скандала), оставшийся одной из темных страниц биографии, вытолкнул его из родного города, аккуратно в сторону севера столицы нашей родины, в объятия Григория Гусятинского, которому было не до того, а потому решением этого вопроса занялся Пылев Олег. Одно удачное, второе не очень, покушения на бывших «руководителей» Сергея «закрыли тему, убив вопрос на корню» – как говорилось в то время «порядочными людьми»…

В этот же период атлет-культурист Алексей Кондратьев, человек не злой и не добрый, в силу своего заболевания несколько ограниченный в умственном и интеллектуальном развитии, гонял на байке вместе с тем самым «Хирургом», снялся в двух фильмах в эпизодических ролях, в общем и целом был всем доволен, пока не разбил своего двухколесного «друга» в пух и прах. О починке и речи не было, финансы отдыхали от его карманов, а потому не только на бензин, но на еду их не хватало. Именно в это время и появился соблазн, озвученный соседом по двору Сергеем Елизаровым, единокровным братом обоих Пылевых по отцу.

Последний, уже ставший к тому времени членом «профсоюза»[90], не лез в прямой криминал, водил автомобиль, участвовал в групповых мероприятиях, в основном помогая братьям в бытовых вопросах, на которые у родственников уже не хватало времени, да и желания особенного этим заниматься не было.

Я окончил ЛВУ ЖДВ и ВОСО им. М. В. Фрунзе в звании лейтенанта. В этом же 1989 году 30 октября был награжден орденом «За личное мужество» за номером 5596, всем довольный, строил планы совместной жизни с молодой супругой Ольгой, даже не представляя, что чуть больше чем через год моя стезя сделает разворот в никогда не предполагаемую сторону.

Отец моей тогдашней супруги Виктор Ильич в чине полковника служил начальником отдела в штабе тыла ВС СССР («дом номер два»), мы сразу нашли общий язык, взаимопонимание, так же, как и с тещей Светланой Михайловной…

Наконец-то собирается бригада «медведковских», но еще не «Гусятинско-Пылевская», ставшая лишь ее предтечей. В первую входят: «Удав»; «Стас»; «Леня Пантелей»; «Леня Усатый»; братья Пылевы, Стас «Чеснок»; Григорий Гусятинский – «Гриня», ставшие после ее распада главшпанами в других, уже собственных, с идентичной же привязкой к этой замечательной местности «Медведково» и еще ряд товарищей, рангом пониже. Занятия их были разноплановыми, разнородными, криминальными от поездок на «каблучке» – «Москвич»-пикап с крытым кузовком, от палатки к палатке, из которых под стволами забиралось все ценное и плохо лежащее, до «крышевания» перегонщиков автомобилей, овощных баз и импортеров обуви. Ничего крупного, а потому хотелось большего, серьезного, настоящего.

Чтобы быть причастными к крупному во время этой первой бригады бизнесу, нужно было рисковать и уже не просто здоровьем или свободой, но жизнью. Наверное, на этой почве произошли столкновения, подогретые появляющимися серьезными делами у всех, кроме Гриши и Пылевых[91]. Делиться своими барышами не хотелось никому, а потому вышел скандал, пролёгший, как выросшая граница между бывшими подельниками…

Хороший знакомый Марка Волошина, генерал ГРУ Жан Федорович Зинченко – до 1988 года руководитель закрытого предприятия ВПК «АГАТ», стал самым удачным знакомым бывшего стоматолога, «открывавшим» в течении многих лет двери во многие кабинеты власти, пробивая их в большинстве своем конвертами с деньгами, получаемыми от своего шефа. Именно он помогает бывшему эмигранту приобретать таким образом связи в Министерстве обороны; Главном разведывательном управлении ВС; «Росвооружении»… Именно он, уже в 2016 году в приватном разговоре с Надеждой Юрьевной Хлебниковой произнесет в сердцах: «Только в этой стране потомственный офицер (имея в виду меня, ибо именно обо мне и был разговор) может стать киллером, а генерал ГРУ – мальчиком на побегушках у мошенника Волошина!»…

Чуть раньше, в 1989-м, Марк Волошин появляется в СП «Информ-Право». Предлагаю на время отстать от бандюшков и обратиться к началу образования бизнеса этого человека, казавшегося тогда порядочным и многообещающим в России, участия в нем, уже ставших возлюбленными Нади и Тимура, что приведет нас, в конце концов, к точке отсчета, в которой соберутся все персоны, перечисленные выше.

Марк, вначале, явившись с не очень крупными по западным меркам капиталами, решил покорить «страну непуганых идиотов»[92], справедливо полагая, что связи, взятки и озвученные им громкие проекты проложат ему дорогу в желаемые коридоры, и не ошибся.

В первом разговоре с ним, Надежда Чеснокова предстала во всей мощи своих возможностей и образования. Их свел Александр Бендик – типичный представитель «золотой молодежи» того времени, светский тусовщик, фарцовщик, в основном балабол-понтовщик, иногда попадающий в самый центр мишени. Этот человек с неограниченным запасом энергии влезал везде, пробуя свои силы, доставал все и вся и часто был в курсе многого происходящего, поскольку крутился рядом с людьми, обладающими связями и деньгами.

За день до встречи с главой «МАРВОЛ» (громкое название происходило от Марк Волошин) Саша позвонил Чесноковой:

– Надюшь, привет! Есть дело! Ты тем же занимаешься, чем и в ТТП? На Минфин выходы есть? Совместные предприятия регистрируешь?.. – Надя, несмотря на свою женственную натуру, обладала множеством мужским качеств, что и пугало Тимура, среди которых выделялись жесткость, наигранная конкретность, краткость, желание выглядеть более значимой и независимой, как в жизни, так и на работе, зачастую превосходящие по своим параметрам мужнин:

– Бендик, ты в своем репертуаре. Просто так никогда ни позвонишь… гад!

– Да тебе звонить без толку – везде при тебе этот грузин, как тень отца Гамлета.

– Лааадно, излагай…

– Есть маза заработать денег.

– Да ну!..

– Не ехидничай… Приехал наш бывший советский стоматолог…

– Неее, нууу если стоматолог, тогда конееечно!.. – Язвить хотелось – и время, и само появление старого знакомого, а теперь еще и «стоматолог» с грандиозными проектами, веселили от души.

– Да, стоматолог! В общем, есть маза, он уже заимел какие-то связи. Вроде имеет деньги. Плаааанов – громадье! Хочет сделать несколько СП в Москве и по СССР. Сделаешь?

– Саш, это дороже намного, чем в Торгово-промышленной палате теперь стоит. Сейчас я на себя работаю, а не на государство.

– Ну ты че! Он платит.

– Посмотрим… Вези…

– Надь…, ну только со всем респектом! Я у него типа на жаловании. Нууу… и это…, я сказал, что ты готовишь СП одна на весь союз! Я же тебя знаю, ты ведь можешь пыль в глаза пустить…

– За отдельную плату даже смогу сказать, что вот тут сижу и жду только тебя. Я поняла – не подведу. Когда ждать?

– Завтра можно?

– Можно Машку через ляжку… Хорошо, я клиентов раскидаю к вечеру. Часов после восьми вечера годится?

– Ваааще! Мы будем!..

Тимур Хлебников со своим партнером Александром Тобаком, к моменту появления Волошина в офисе были в командировке в Хельсинки. Надя встречала клиентов в одиночестве не в первый раз.

Наконец приехали Бендик и Марк. Марк…, показался ей новоиспеченным Остапом Бендером новой формации, прежний бы и ни дня не продержался на одном уровни с этим дельцом авантюрного плана международного масштаба. Наметанный уже взгляд и женская интуиция не оставляли и капли сомнения в его намерениях.

Приехали «важные гости» на дребезжащих «Жигулях» Саши. Марк в белом дорогом тулупе, дедушка Чесноковой говорил именно про них: «Что в его бытность извозчики в таких ходили».

Она начала задавать вопросы: объем предполагаемых инвестиций, предмет деятельности будущих СП, наличие партнеров, необходимость их подыскивать?

Волошин отвечал, что у него есть проект, за которым стоят деньги оборонки ЮАР. Это – главное!

– Но как вы планируете работать с ЮАР, которая под международными санкция и вздохнуть не может?

– Мы прикроем это как советско-германское совместное предприятие для создания маленьких самолетов, приспособленных для эксплуатации в условиях пустыни. Схема у меня есть. Главное – подготовить уставные документы, технико-экономическое обоснование и зарегистрировать пакет в Минфине. Бендик мне сказал, что это делаете только вы. Это так?.. – Вот при этих словах и стоило бы задуматься о целях, преследуемых приехавшим в Россию гостем, что непременно сделали бы в бытность КГБ СССР.

– Это так. Я обучалась на Высших курсах ЮНИДО (Организация ООН по промышленному развитию) в Вене, вон там… на стене мой диплом. Я работаю по компьютерной методике (а это 1989 год!) COMFAR, лицензированной в ЮНИДО. Это единственная методика, по которой расчет рентабельности проекта принимается не только советскими предприятиями банковской системы, но даже Минфином. И самое главное, эээтооо принимают западные банки, финансовые фонды, которые выделяют средства на инвестиции в СССР.

– Сколько стоит Ваша работа?.. – Тут Надежда задумалась. Для иностранцев у них была «такса» – 300$ в час. Но когда речь шла о таком комплексном проекте, Тимур, заключая с клиентом договор, обозначал общую стоимость работы супруги от первой встречи до регистрации СП, включая подготовку данных, участие в переговорах и «проталкивании» проекта на всех решительных этапах. Очень быстро Надя поняла, что без мужа и Тобака, она не может оценить объем предстоящей работы.

На этом этапе Марк получил «рыбу» («скелет» контракта без прописанных данных, объясняющий суть предполагаемого) на контракт оказания консультационных услуг, список необходимых ей данных для начала работы, она попросила приехать его в то время, когда будут в офисе вернувшиеся из Хельсинки начальники.

На следующую встречу Волошин приехал с Лео Шумахером, тоже когда-то покинувшим СССР, но чуть позже, поэтому, чтобы тот казался равным партнером, его пришлось толкать уже по проторенной дорожке, как это всегда делают евреи. Лео (Лева) представился другом, партнером и доверенным лицом Марка. Надя провела перспективных клиентов в кабинет к Тимуру, и еще не успела прикрыть дверь, как услышала равнозначный по грохоту выстрелу главного корабельного калибра, голос Хлебникова: «Левчик!» – ему вторил многократно слабейший: «Тим!». Оказывается в Тбилиси Шумахер и Тимур учились в одной школе и вместе выбивали окна соседей футбольным мячом.

Так и хочется констатировать тесноту мира, нас окружающего, но почему-то мне, человеку, обладающему определенным опытом, в такие моменты приходит другая мысль: «Чем же это закончится?!».

Я люблю импровизировать и удивлять, люблю сам неожиданности, но ожидая от них не только первого всплеска радости – если бы знать наперед, кому и чему сопутствуют наши старые, добрые друзья, желающие нам поначалу только счастья и благополучия!..

Тут же встречу было решено перенести в ресторан. Впятером: Тимур, Марк, Лео, Тобак в сопровождении вездесущего Бендика, отправились в ближайший. Чеснокова не стала их сопровождать, хотя ее и упрашивали – нужно было забрать дочь у родителей, выгулять собаку и приготовиться к встрече любимого.

Тимур, вернувшись домой, рассказал, что по своим старым знакомствам с помощью денежных купюр, с изображением Джорджа Вашингтона, Марк уже заимел нужные связи в «Росвооружении», ГРУ и МО. Задача же их СП – готовить проект, прокладывать ему «лыжню» и потом обслуживать его существование. Это был 1989 год.

Не долго думая, в СП «Информ-Право» решили создавать «МАРВОЛ Групп Россия» – группу независимых юридических лиц в статусе совместных предприятий, где с советской стороны – разные партнеры, с западной – «MARVOL Inc.», зарегистрированная в оффшорной зоне британской юрисдикции, имеющая свои филиалы в Ганновере, Лондоне, Швейцарии, ЮАР и где-то еще. Скоро, таким образом, появились: «Конкорд-Тревел» – туристическая компания, «Росстекло», совместное предприятие по древесине в городе Бор (Украина). Надя сделала по всем этим проектам полную документацию. На начальном этапе все эти проекты начали работать: снимались офисы, поставлялось оборудование, находились поставщики, заказчики продукции, продавались путевки. Но главной задачей стало СП «Русджет».

Для видимости, статусности и координации Волошин снял офис в Октябрьском переулке Москвы. Со временем в его поле зрения попали новые для читателя персонажи: Головин, Галушко, Ческис. Эти люди перетекли из менеджмента КБ Микояна. Дмитрий Ческис за полгода до этого был начальником отдела стендовых испытаний, его мгновенная переквалификация в финансиста не вызвала удивления ни у кого из знающих этого человека лично, поскольку он был, кроме всего прочего, и талантливым приспособленцем, прекрасно адаптируясь почти к любому виду деятельности.

Пока оба офиса были на удалении, не имея общих дел и одного подчинения, никто из офиса «Информ-Права» на них не обращал внимания. Работа полным ходом шла по проекту СП «Русджет», пока в какой-то момент Волошин не озвучил желание сделать фирму «Информ-Право» своей по простой причине – работа подошла к уровню крайней секретности. Он предложил вывести из учредителей швейцарцев и финнов, оплатив им неустойку, и войти самому в акционеры. Расчет был на то, что Чеснокова и Хлебников должны были запустить проект СП «Русджет», а после продолжать работу с внешними клиентами.

Надя, понимая, что это исключит всякую независимость, да и Марк не внушал ей доверия, сопротивлялась, как могла, но Тимур, Тобак, а так же Хейфиц, председатель Московской городской коллегии адвокатов, которая была с советской стороны партнером в «Информ-Право», приняли решение сотрудничать с «МАРВОЛ». Она хотела уйти, но Тимур уперся, просто потому, что не он это заметил и обосновал, хотя и видел правоту супруги. Она же искренне не понимала, почему он так поступает, но ее удержала страстная привязанность к нему и уже образовавшаяся почти семья – ведь мечта сбылась, сыграв на стороне обстоятельств, которые приведут к неисправимому несчастью. Если бы знать, если бы поверить предупреждающим ощущениям, если бы Тимур обладал теми же мыслями, что и жена, если бы, если бы, если бы! Но бывало, она ошибалась в сложных ситуациях и глобальных вопросах, он был почти всегда прав, а видя, что Надя строит планы, никогда не задумываясь о последствия каждого шага, считал, что прав в очередной раз именно он.

Возможно, у Чесноковой сыграло тщеславие, ведь при такой перемене роль мужа возвышалась, а ее собственная уничижалась до уровня только исполнителя, что ей не могло нравиться, как помнит читатель, еще девочкой она предпочла единоличный вид спорта, при котором можно быть первым, а не просто тем, кто равен многим.

В это же время Надю приглашали вернуться в ТПП, а в тот период это становилось не только местом более приличного заработка, но и перспективным в смысле продвижения по государственной службе. Её тянули в Государственный комитет по науке и технике, в Госплан, даже в «NIGHT FLIGHT» – советско-шведское СП, первый ночной клуб в Москве, который они и делали СП, часто летая в Стокгольм и Нордчоппинг. Но слово Тимура, признанного мужа и любимого человека, единственного, кого она была способна слушаться беспрекословно, перетянуло все рациональные выкладки и личные желания, заставив выбрать худшее из возможного. Довольно часто мужские амбиции, разрушающиеся со временем, не дают в полную меру раскрыться талантам любимых женщин, в то время как именно они и могут быть тем бриллиантом, что нужно собою оправлять. Тимур не только «перетянул на себя все одеяло», но и паровоз поставил на свои рельсы, направляя его в сторону, где вырастающие препятствия оказались выше его сил, при том, что жена не заметила бы их, как препятствия, но воспользовалась ими как трамплином.

В результате Волошин пригласил Хлебникова на должность руководителя этого совместного предприятия, что казалось поначалу прыжком вверх, заместителем стал сын Степанова, генерального директора одного из оборонных заводов, с которым «МАРВОЛ» заключил контракты по проекту «Супер Мираж»… Почти сразу потекли деньги, не такие большие, но живые и нужные для выживания в новых условиях, связанных с изменением государственного строя, внутренней и внешней политики, раскрывшихся, но еще не утвердившихся непривычных правил и возможностей. Весь смысл затеваемого бизнеса заключался в нехитром: у СССР есть продукт и его хотят купить. Это вкратце. Одно «НО» – продукт под грифом «СЕКРЕТНО»!

Волошин и Тимур заключили договор на три года, по которому последнему за день работы обязаны были платить тысячу долларов[93], на что и «повелся» Хлебников. То есть всего работодатель обязался заплатить один миллион! Для того времени очень большие деньги, но и работа не была простой.

Необходимо было свести воедино несколько заводов Военно-промышленного комплекса (ВПК), удовлетворив запросы каждого, контролировать, не упуская ни одного, даже маленького нюанса, во все вникать, что для специалиста-химика, имевшего прекрасную память и развитый интеллект, было не только интересно, но и возможно.

Волошин арендовал в Заречье дачу – бывшую резиденцию Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, где и происходили основные встречи. Чета, на тот момент, уже Хлебниковых, по рабочей необходимости постоянно ездила в Ганновер. Вышли на руководство КБ Микояна (директора Белякова и Зазулова); завод, выпускающий авиационные двигатели в Питере (генеральный конструктор Саркисова); завод по производству фюзеляжей в Рыбинске (директор Патрикевич).

Все эти уважаемые ученые и академики влачили вместе со своими предприятия жалкое существование, нависшая гибель огромных, хорошо настроенных гигантов, ведущаяся в них научно-исследовательская деятельность, обученный, сплоченный персонал, подбиравшийся десятилетиями, инженеры, конструкторы, слесари, токари высочайшей квалификации, все это разваливалось, никому из верхов не было дела до того, кто и за чей счет выживает. Именно поэтому руководители принимали предложения, видя в них шанс для сохранения предприятий и коллективов.

С позиции сегодняшнего дня можно предположить, что эти мудрые, умные дядечки с учеными степенями и званиями докторов наук, академиков, лауреаты всевозможных громких премий, кавалеры высоких правительственных наград пошли на сделку с иммигрантом-авантюристом из-за денег и престижа. Это мнение может принадлежать тем, кто привык разрушать, равнодушно следить за гибелью чужого создания, совершенно не страдая при этом сам, то есть рассуждая и делая выводы, основываясь на своем опыте и привычках. Не такими были советские ученые и конструкторы с мировыми именами.

Конечно, альтруистов среди них почти не было, личный достаток стоял на своем месте в градации их ценностей, но первым были те самые отстроенные и налаженные организмы с их персоналом, которыми гордилась вся страна, как и тем, что они выпускали. «Плюнули» на основную профессию Марка – стоматолог, на ЮАР, которой никто ничего не был должен, и ударили по рукам.

Генерал МО Жанн Федорович Зинченко. Когда-то руководитель секретного предприятия «АГАТ»

Все, что касалось тайн и секретов, осуществлял и пропускал через себя знакомый Марка генерал ГРУ Зинченко Жан Федорович, он часто руководил переговорами с иностранцами. Вхожий в правительственные круга, он без проблем, обладая необходимыми отношениями, связями и теперь материальными ресурсами дотягивался до самых верхов, добиваясь любых нужных бумажек и указов, даже в моменты, когда это противоречило интересам страны.

Шло время, несмотря на промежуток в несколько лет, появившийся благодаря краху ГКЧП (Государственный комитета по чрезвычайному положению) русские «Антеи» и «Русланы» без опознавательных знаков бороздили воздушное пространство половины мира, доставляя контрабандный груз в Йоханнесбург и Кейптаун. Примечательно, что охваченный этим спрутом министр иностранных дел Козырев специальной секретной нотой останавливал боевые действия в воздушном пространстве Анголы, на территории которой шла гражданская война на несколько часов, ради пролета авиационного борта, несущего в своем чреве двигатели для стендовых испытаний. В салоне самолета летели: академик А. А. Саркисов, его подчиненные и сам Тимур Хлебников.

ЮАР, вилла Волошина, декабрь 1993 года. Слева направо: Зазулов, «Хлебников», Патрикеичев, Саркисов крайний справа.

Надежда Юрьевна по стечению обстоятельств присутствовала при телефонном разговоре в кабинете министра, решившего за пять минут данную проблему – силен еще был дух «СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК».

В спарке с другими по этому проекту был и Сидорков Сергей Сергеевич – заведующий в «Белом доме» сектором по Южной Африке. Многие и многие известные люди из правительства «проплывали» в этом деле своими подписями, многие даже не осознавая своего участия, но так ли это важно, если заводы получили работу, а люди – деньги. Волошин пока платил исправно, разумеется, не сам, а деньгами, поступавшими ему со счетов «АРМСКОР»[94], конечно, не забывая в первую очередь «откусывать» большую часть, переводя ее на свои счета.

Все выглядело так же успешно, выходя так же невероятно, как было кустарно и не продуманно. Например, два близких Марку Семеновичу человека, облаченных доверием: Слава и Семен, провезли скрытно через границу на только что приобретенных «Мерседес Бенц» из Германии банковские чеки на предъявителя на общую сумму около двух миллионов долларов! Заработав на этом полный гардероб и подержанные иномарки в 126 кузовах, они остались более чем довольны, готовые выполнить любое подобное же рискованное задание, продолжали служить доктору медицины верой и правдой, что делал бы в то время, скорее всего, любой.

Не все было гладко, впрочем, так же, как в нашей стране и чуждом для него государстве. Техническая сторона, пожалуй, единственный сектор, где гладкие соприкасающиеся поверхности теории и практики были доведены до идеала. Оформление документации, преодоление барьеров нестабильности, настроения чиновников, непродуманность со стороны закона, ненормативность самой задачи и его громадность, напоминали бег на длинную дистанцию с барьерами.

Нет смысла копаться в этих хитросплетениях – время не ждет кропотливых, хотя они иногда и догоняют его своей настойчивостью. Пока не появился СП «Русджет» в деле были несколько человек, впоследствии отстраненных от проекта, один из них Чернухин А. В., в свое время он станет первой жертвой прилепившегося к «МАРВОЛУ» криминала, но это ноябрь 1993 года, а потому говорить об этом еще рано. Просто запомните…

Рубежом не только для всего, чем занимались выше перечисленные люди, но и для многих других стала попытка в 1991 году взять власть в «свои руки» ГКЧП. Генерал Зинченко поначалу радовался – возглавлял это выступление его друг Бакланов, а значит, всему ожидался «зеленый свет», но попытка спасти полезный и сильный остов, созданный СССР, провалилась, не оставив о себе даже воспоминаний! Кто знает, возможно, жизнь в стране, которую хотели сохранить эти люди, была бы гораздо лучше и справедливее, чем пришедшие им на смену разрушительные действия Ельцина и компании, продолжавшие «великое дело» уничтожения России Горбачевым.

В принципе, они ратовали за сохранение не прежнего, а лучшего из него, пытаясь остановить горбачевское сумасшествие! Сдается, они были правы, раз этот президент-болтун, получивший за начало развала Великой империи Нобелевскую премию, опасается жить у себя на Родине – единственный за всю историю.

Государственный комитет по чрезвычайному положению. О. Бакланов пятый слева. На мой взгляд, с краха этого самого комитета началась эпоха падения страны.

И еще, что хотелось бы сказать о тех людях – они были из тех, кто оказался неспособен стрелять в собственный народ, а это, помяните мое слово, дорогого стоит! Тогда их не выслушали, не знали замысла, цели их действий, пути достижения, осудили, захватили, ставшую ничейной, власть, и мы знаем, кто получил ее в руки и как ей воспользовался. А ведь их дело с сегодняшней точки зрения может выглядеть поступком, если не героическим, то спасительным. Но вышло, как всегда: мы старый мир разрушим, а затем…

Встречи, пересечения, слившиеся или оборвавшиеся стези – мир полон этими необъяснимыми стечениями обстоятельств, они кажутся далекими от нас, но стоит лишь всмотреться, как проявляется необычное и часто пугающее. «Пугающее» не по своему изначальному происхождению, а спустя годы, вселяющее опасения не с первой встречи, дающее понимание о том, что было не нужно и опасно, только по истечении долгого времени, хоть и подавало надежду лучшего и прекрасного.

Отец Надежды, олимпийский чемпион Юрий Чесноков, по спортивной линии, оказывается, прекрасно знал Зинченко. Генерал сразу узнал в уже состоявшейся счастливой женщине семнадцатилетнюю девицу, дочь родителей, у которых он бывал когда-то в гостях. А на «обмывании» генеральского звания Жанна Федоровича Юрий Чесноков познакомился и с Баклановым. Но что это для того времени, когда в будущем все меняется до неузнаваемости – просто зарисовка от Провидения Господнего…

Узник новооткрытого СИЗО-48/4, ныне СИЗО-99/1. В свое время ее посетителями станут известные люди. Автору также пришлось пробыть в ней три года и восемь месяцев.

В провале военного переворота, последовавшей после этого анархии, засилья бездарностей, рвачей и, конечно, криминала, хотя и в меньшей мере, что происходило при полном попустительстве властей, можно обвинять кого угодно, как угодно, за что угодно, но кажется очень показательным тот факт, что первый и последний президент СССР позорно прячется от своего народа. Может потому, что он «его» никогда и не был?! Прошу прощения за повтор…

* * *

Вы спросите, каким образом бывший стоматолог смог пробраться, даже с помощью денег (заметьте не своих, а другого государства), даже с помощью целого, очень не простого, генерала, в святая святых ВПК? Я тоже заинтересовался. Оказывается все просто.

Сначала Волошин пробрался в правительственные круги ЮАР. Нужно отдать должное неуемным изобретательности и энергии этого человека. Его склад ума вряд ли подходит для государственного деятеля – ему там не интересно – слишком спокойно, прямолинейно, предсказуемо, другое дело подводные, постоянно меняющиеся течения, где ты всегда можешь стать первопроходцем!

Марк кипел планами и проектами, многое было не лишено рациональности, но как часто бывает, от мысли до ее исполнения может пройти несколько жизней и не факт, что ваша будет в этом ряду финальной.

Рассмотрев издалека, из глубин самой Южной Африки перспективность раскрывшейся, не подготовленной к знакомству с прожженным иностранным бизнесом наивной России, и зная потребности Южно-Африканской Республики, он в уме уже свел не только нужды одних и возможности других, но и прекрасно рассмотрел цифры, мелькающие в этих проектах длинной цепочкой нулей. Характерная особенность его авантюрного склада ума не в «соединении не соединяемого», а в таланте видеть в этих точках пересечений возможность вести только свой бизнес, причем умудряясь проводить его таким образом, чтобы он становился выгодным не столько странам и государствам, сколько, в первую очередь, ему самому, а потом и тем людям, обычно чиновникам, которые попадались на пути этого самого устроенного и управляемого им «подводного течения».

Марк Волошин – в море слов и луже правды…

Самый пик удовольствия для такого блестящего махинатора наступает в тот момент, когда потоки финансовых средств, направленные им в свой карман, лишь слегка касаясь жадных чужих своим соблазняющим запахом, проплывают мимо них и оседают в им заранее запланированных закромах с инициалами МВ…

Итак, Марк Волошин уговаривает Фредерика де Клерка[95], разумеется, не без участия и ссылки на интересы людей, всегда остающихся вне истории, обратить внимание на Россию, «раскрывшую от удивления рот» от неожиданно хлынувшей на нее мнимой свободы, и, воспользовавшись моментом, залезть в ее внутренние карманы, возможности, тайны. Тот соглашается и поручает, конечно же, ему организовать бросок первого пробного камня, который аккуратно ляжет в начало построении отношений между двумя странами. Да уж, надежды юношей питают…

Так южно-африканская делегация с первым официальным визитом появляется в тогда еще СССР. Основные темы, обсуждаемые представителями обеих сторон, касаются политики, чем Марк не очень доволен, но вскоре происходит ответная делегация, которую Волошин встречает среди множества других чиновников в роли одного из атташе, то есть человека вполне официального, а значит, облаченного доверием.

Примерно в это же время Надежда и Тимур отправляются в Грецию. Эта поездка, предполагаемая оставаться просто отдыхом от работы и вселенской суеты, постепенно осознавалась чем-то большим, и все благодаря этому мужчине с громогласным голосом, пронзительным взглядом, которого женщина буквально боготворила, преклоняясь безусловно, хотя никогда даже не могла представить, что такое для нее станет возможным. То, что произошло с Тимуром, не имело аналогов не только в ее жизни, но и в ее памяти. Причем она до сих пор так и не может понять, чем он так повлиял на нее. Свобода стала тяготить настолько, что единственным приемлемым показалось отказаться от этого бесценного сокровища, ставшего неподъемной тяжестью. Понять это сможет только женщина. Зависимость полная, подконтрольная, приведшая к признанию себя его вещью, его рабой, вот что стало идеалом для нее сегодняшней, и это несмотря на то, что со многим в его мировоззрении она была не согласна, принимая и подчиняясь не идеальному, но имеющемуся.

Тимур не принял это подношение, он схватил его, сжал, как свое и больше ничье, даже с точки зрения визуальной. Она вся его!.. «Поставив штамп» «МОЕ ЛУЧШЕЕ», а значит, в принципе, не единственное, владел безраздельно. Обычно человек, вслушивающийся в смысл фразы, придающий значение каждому звуку, в «лучшем» улавливает «не единственное», что несет в себе окрас не совсем счастья, скорее скрытые опасения, сомнения, со временем перерастающие в ревность.

Женщина же всегда поначалу старается стать лучшей, продолжает этот порыв до ремарки «единственная», но всегда ли этого хочет мужчина?! И так ли вы уверены, что написанное выше касается только характеров мужчин?..

Парфенон принял их радушно, это воплощение древнего тщеславия эллинов даже не предполагало, что желтизна давно постаревшего мрамора, гордость творческой мысли архаических скульпторов и архитекторов, эта жемчужина человеческого искусства и величия станет только рамочкой для задуманного Хлебниковым.

Он долго обходил вокруг храма Афины Паллады, присматривался к другим постройкам и статуям, заглядывал под огромные обломки обработанной породы, всматривался в даль с этого величественного пьедестала истории, но все не находил достойное своему замыслу. На следующее утро он ненадолго исчез, а появившись, с заговорщическим лицом направлял возлюбленную, держа своей здоровенной ручищей сзади за шею, в сторону того же национального музея под открытым небом. Слова его, наполненные загадочным смыслом, несли интонации помпезного события, обязательные для занесения особыми чернилами на «скрижалях» ее сердца. Все произносимое сводилось к принадлежности женщины ему безотчетно, полностью и навсегда, чему обязался соответствовать и отвечать тем же и столько же:

– В противном случае, Наичка, я сожму свои пальцы, и сломаю твою самую красивую шейку. Я не долго проживу после этого… – По ее щекам пробежала незаметная слеза счастья, полностью исчезнувшая сохраненной в недосягаемых для разума недрах разрывающегося от умиления сердца. На всю жизнь она осталась в памяти воспоминанием, возвращающимся каждое утро, пробегая той же дорожкой, но, после его смерти, растопленным свинцом боли, напоминая о первой и никогда невосполнимой потере.

Говоря это, Тимур, словно отвлекая о главного, дабы оно стало неожиданным, подвел Надю к храму языческой богини и там надел на палец обручальное кольцо с единственной надписью «Тимур», словно поставив свое клеймо на своей самой драгоценной вещи, с которой никогда не пожелает расстаться. «МОЕ»! – совершенно отчетливо гласила эта надпись.

Весь обряд происходил молча, отточенными движениями, будто он делал подобное каждый день или очень долго тренировался… Перед водружением украшения на свое место, он показательно долго целовал драгоценный метал, пронзительно глядя на возлюбленную совершенно счастливым человеком.

Ей всегда казалось, сними она его кольцо, и останется совершенно обнаженной, стоящей посреди огромной площади, на которой все люди сразу обратят внимание на нее.

Расписались они позже, в 1992 году. 27 июня станет самым непростым днем в ее жизни, особенно после 17 января 1995 года…

Тогда, в 1992 году они ненароком решили заехать в ЗАГС. По дороге Тимур улыбнулся и произнес:

– Наичка, тут стоять запрещено, выйди у метро, купи себе цветы, все-таки, неудобно…

– Тебе не стыдно? Я сама себе цветы должна покупать?

– Ну ты меня представь с букетом!.. – Выросший мальчиком среди цветов прекрасной Грузии, взрослым мужчиной он не любил дарить цветов. Да это невесте было и не нужно. В их жизни будет много цветов… потом…, когда принесенные на могилу Тимуру ею и детьми, они будут стыть на морозе или обезвоживаться на жаре, как кровь в ее сердце при каждом воспоминании обо всем, что имело когда-нибудь к нему отношение…

В ЗАГСе Тимур сказал:

– Наичка, я хочу, что бы ты носила мою фамилию.

– Это даже не обсуждается! Все твое – это мое! Я хочу быть Хлебниковой, я с восторгом буду носить твое имя!

К этому времени в их жизни уже появился Волошин, ворвавшись горячей струей надежд, громадьем планов, неотвратимостью успеха, которым не суждено было сбыться…

Он называл Надю «коварным иезуитом», говоря о себе – «залп артиллерии». Он умел прощать, она даже не представляла, как это делать, по словам друзей юности, как мы помним, так и оставаясь «Снежной королевой» по отношению к кому угодно, только не к нему. Лишь одна его вина предъявляется ею по сей день, не давая покоя – он умер, оставив ее и детей одних! Все остальные претензии, вызывающие даже обоснованную вполне ревность – мелочь по сравнению даже с сегодняшним ощущением одиночества времени, сразу после его смерти…

1990–1991

Вернемся немного назад, в 1990 год. На снятую брежневскую дачу приезжали большие чины, крупные звезды, разведчики из ЮАР. Постоянные встречи, переговоры, притирки. Поначалу Хлебников не понравился, как кандидат на должность руководителя СП «Русджет» Саркисову А. А., возглавлявшему питерский завод, изготовитель двигателей. Александр Александрович предполагал, что Тимур станет воровать деньги из и так уже «кастрированных» потоков, предназначенных его и другим предприятиям, противился, возмущался, но затем смирился, убедив себя в ошибочности своих мыслей. Извинившись за подозрения, а это, надо заметить, редкая черта, присущая только благородным сердцам – извиняться за то, что никто никогда не узнает, он всей душой принял Тимура.

Все шло как по маслу, на территории КБ Микояна, расположенного на станции метро «Войковская» под СП «Русджет» выделили целый этаж в отдельном крыле. Был нанят штат: таможенники, охрана, секретари, переводчики, финансисты, бухгалтерия. Тимуру предложили уже официально, а не только на время организации предприятия, должность генерального директора с озвученной ранее оплатой – 1000$ в день! Его контракт истекал в декабре 1994 года.

В Москву контрабандным образом привезли фюзеляж «Миража». Из Чкаловского аэропорта его везли в колоне военной техники на «Войковскую» ночью. Видевшие эту грандиозную процессию горожане думали, что это подготовка к параду. Доставленное полностью разобрали, сделав подробные чертежи. КБ им. Микояна занялось электроникой, завод имени Климова в Питере – разработкой и модернизацией двигателя, устанавливаемого на МИГ-29. Чеснокова взяла на себе труд перевода всей технической информации – другому человеку Тимур доверить этого не посмел.

За безопасность и секретность отвечал, назначенный «конторой» на эту должность полковник КГБ Николаевский, что по идее не должно было стать гарантией безопасности ни от криминала, ни от мошенников. Головной офис «МАРВОЛ», расположенный в здании на Октябрьском переулке, достаточно долго имел отношение к военному проекту, пропуская через свои счета довольно большие суммы, что не могло нравиться Хлебникову, поскольку в этом случае он не имел решающего значения, но выглядел посредническим звеном. По его мнению, руководители «Марвол групп» Ческих и Галушко не были достаточно профессиональны на занимаемых ими местах, допускали иногда задержки с переводами, используя крупные суммы на свое усмотрение, что было, но по согласованию с Волошиным.

Задержки действительно имели место быть, но причина была не столько в двух названных лицах, сколько в несоблюдении графика возврата денежных средств их контрагентами, с которыми они работали, пытаясь заработать. В сущности Хлебников получал на счета своего СП денежные средства, которые распределял между заводами, тратя остаток на содержание СП. На первый взгляд одно из двух звеньев действительно казалось лишним. Но так только на первый взгляд, ведь самому Марку Волошину требовался масштаб, а содержать два СП ему не хотелось, поэтому и появилось разрешение на использование некоторых сумм, какое-то время «лежащих» в ожидании перевода в СП «Русджет».

Конечно, не только распределение, но и контроль за исполнением пунктов договоров, и поставки, и плановые промежуточные испытания, таможня, договора, контракты, разрешения, резолюции на документах, обеспечивающих и ход работы, и многое другое – все это лежало на его плечах. Со всем он справлялся без единой помарочки, а потому требовал избавить его от ставшего со временем ненавистным влияния офиса в Октябрьском переулке, переводя всю необходимую сумму непосредственно на счета его СП.

Необходимо вставить еще одну важную ремарку, появление которой дает полное объяснение справедливости такого потока с лишним звеном, и вот в чем дело. Достаточно скоро мы подойдем к происшествию, заключавшемуся в пресеченной попытке вывоза контрабандой нескольких готовых двигателей, нескольких сверхсекретных ракет с наладочным и проверочным оборудованием, которые были арестованы и заведено уголовное дело, следствием чего стал нависший над проектом крах. Волошин, испугавшись неожиданных обстоятельств, исчез, оставив расхлебывать проблему Тимура. Ческис и Голушко, выступавшие гарантами выплат и перед СП «Русджет», возглавляемым Хлебниковым, и перед заводами, хоть и косвенно, но все же, оказались единственными, кто мог позаботиться о деньгах. Брать их было не откуда, и они решили искать. В результате были взяты кредиты у коммерческих банков, займы у частных лиц, под их честное слово, вложены какие-то собственные средства, что нужно было рано или поздно возвращать.

Хлебников тогда отстранился, заявив, что с него достаточно и разборок с прокуратурой, что было справедливо, к тому же в момент происшедшего инцидента он был направлен в командировку, как мы понимаем не случайно, что его сильно раздосадовало, поскольку, независимо от его местоположения, ответственность с него никто не снимал! Тимур ожидал ареста, и ни о каких других моментах думать не мог, и права не имел.

Марка это не заботило нисколько, поскольку свою долю он «отпиливал» еще в Европе. Она составляла разницу в стоимости работ европейских инженеров и рабочих узких специальностей, с теми суммами, которые полагались российским, и это была только часть, пока «честно» заработанных им средств на посредничестве. Но внакладе никто не оставался, к тому же, какие обиды, когда это делалось втайне.

Надо заметить, что деятельность далеко не каждого совместного предприятия санкционировалась громогласно постановлениями и указами, заявленными с самих верхов власти. СП «Русджет» было санкционировано тогда первым вице-премьером правительства России Олегом Лобовым. В функции СП входили организация модернизации двигателей РД-33 и их адаптация к стоящим на вооружении ЮАР «Миражам». Это не было конечными планами по отношению к этим машинам. В 1993 году создается еще одно СП «СИВ» (сокращенное Стрельников и Волошин), в задачи которого входила техническая адаптация российского авиаракетного вооружения к южноафриканским самолетам французского производства.

Партнером россиян должна была стать южно-африканская же корпорация «ARMSKOR» – аналог российского «Росвооружения».

Волошин вложил всего в оба совместных предприятие за все время их существования – 5,7 и 3,2 миллионов долларов, и то в виде кредитов (это не опечатка – россияне работали почти даром!), казалось бы, совсем не густо для столь масштабных проектов. Но все разговоры на финансовые темы он умеючи переводил на философскую основу, пространно рассуждая о временных трудностях всех, без исключения, начинаний, расписывая величины будущих невероятных барышей.

Марк Волошин среди гостей Нельсона Манделы.

Несмотря на «временные трудности» он приобретает в ЮАР винную ферму, ряд отелей, туристическую фирму, завод солнечных батарей и несколько вил, на которых с комфортом отдыхали российские высокие чиновники, генералы и совсем скоро – представители криминала. Бывали частыми гостями и юаровские высокие чины, в том числе и министр обороны, бывший легендарный партизан Джо Медиссе.

Но из-за не вовремя поднявшегося мятежа развитие проекта затянулось, хотя до отмены санкций ООН «Мираж-1» уже в 1994 году был оснащен российскими двигателями, а к осени и ракетами. Прежде, чем перейти к следующей теме, подчеркнем, что первые двигатели поступили еще раньше, как и ракеты, то есть, ввезены контрабандой в находящуюся еще под санкциями ЮАР, что значит на русском языке – контрабанда оружием на государственном уровне.

Вывозиться они должны были обязательно после прохождения испытаний, но странно было бы Волошину рассчитывать на барыши, не продай он их сразу ЮАР, еще даже не адаптированными, в количестве семи штук, вкупе с одиннадцатью секретными ракетами (о них мы говорили страницей ранее). Именно отсюда дикая прибыль бизнесмена в шестьдесят миллионов долларов, при вложении не больше десяти и то, как оказалось, не своих, поскольку вся техника, произведенная ВПК СССР, ушла в Африку за семьдесят.

Но об этом чуть позже…

* * *

Группа специалистов, бизнесменов, военных после удачного окончания стендовых испытаний в ЮАР «омоложенного» «Миража». Первый слева – Головин Ю. П., третий слева – «Хлебников Т. И.», пятый Саркисов А. А., за ним Волошин М., первый справа – Зазулов В. И.

Пока члены Совета Министров СССР решают судьбу заново пытающегося пробиться к продукции ВПК волошинского проекта, при этом даже не проверив надежность его «Марвол Прожект Консалтинг ГмбХ», между прочим, не значащуюся за период 1985–1996 гг. в налоговых регистрациях ФРГ, что значит «пустышка», или, по-русски говоря, «компания-чернослив», предназначенная для мошенничества, обычные граждане бывшего СССР живут своей простой жизнью, среди которых и нам уже знакомые…

Сергей Махалин, в недалеком будущем правая рука Олега Пылева, младшего из братьев, держащего в своих руках всю безопасность «медведковского профсоюза», блюдя за ней как снаружи, так и изнутри, и его армейский товарищ Олег Михайлов демобилизуются со срочной службы из рядов ВДВ. Последний появится в «профсоюзе» в 1994 году, и почти сразу займется устранением неугодных Пылеву лиц.

Григорий Гусятинский уже покинул КГБ, прослужив меньше полугода, пристает к Пылевым и компании. Разумеется, все произошло раньше, но не сразу Григорию показалась звучная аббревиатура менее привлекательной, чем «профсоюз».

Автор, будущий «Леша-Солдат», через несколько дней после падения путча и неадекватного выступления Ельцина с «броневика», где он объявил армию врагом свободы и граждан России, назвав их непривычным «россеяне», напоролся с еще одним офицером, бывшим в метро также в форме, на возбужденную толпу. Столкновение обрушило часть моего мировоззрения, благодаря чему через несколько месяцев мотивация обеспечения семьи необходимым для жизни переборола желание служить народу, который в этом не нуждался.

Происходившее со мной и еще с десятками тысяч офицеров, не уместится в этих строчках. Но если вспомнить, то вкратце это выглядело следующим образом: товарный кризис, пустые прилавки, отсутствие элементарных продуктов питания, гуманитарная помощь, поступающая от еще недавно бывших противников в «холодной войне», что не совсем понималось нами. При этом американцы развивают операцию «Буря в пустыне», показывая в очередной раз – воевать они не умеют! Независимо от этого, происходящее не может не волновать военного.

Устраняется понятие о социализме; на моей Родине двоевластие: Ельцин и Горбачев, оба тянут страну в гибельную пучину, думая только о себе, но не о народе. Все поголовно кричат о свободе, совершенно не понимая, что свободными быть не суждено, а если и мечтать о ней, то только о глубоко внутренней, личной. Обещаемая либералами и демократами всех мастей свобода от засилья порядка, социалистической законности, диктатуры КПСС, на деле предсказуемо приводит только к анархии и разрушению прежнего настроенного организма – прежнее разрушили, не создав ничего взамен!

Россию рвут на куски кому не лень, психопатия верхов, судорожное терпеливое, будто при намеренном удушении, ожидание низов, скрашенное обещанными возможностями и появляющимися, ранее недоступными, часто аморальными новшествами и продуктами зарубежной, чуждой нам культуры.

Что касается армии, «Горби» сдал все позиции Варшавского договора, чем заработал Нобелевскую премию и пожизненное убежище в Германии. Успешное сокращение армии вдвое, с опусканием ее авторитета ниже плинтуса, а после перехода власти к Ельцину, развязывание конфликта на Кавказе, неспособность договориться с настоящим генералом-летчиком Джохаром Дудаевым, честным, на мой взгляд, человеком, поверившим первому президенту России, и как трагедия перед опускаемым занавесом, бросание воинских частей на растерзание боевикам.

Ну и совсем предел непонимания для военных того времени – это развал империи, ее бестолковое разделение, подарки в виде памятников героизма русского оружия – Крыма и Севастополя! Уполовиненная армия разделилась на еще более крохотные, теперь национальные единицы. Разрезав по живому, даже не зашили, бросив, как подачку: «Вы не нужны! Валите в сельское хозяйство!». Это звучит примерно, как сегодняшняя фраза профильного министра, обращенная врачам: «Если кого-то что-то не устраивает, идите в бизнес!»…

Разумеется, и сама ситуация, и обстоятельства не могут быть оправданием для участников быстро организующихся «бригад», в пока еще далеком 1996 году описанных в новом уголовном кодексе, как организованные группы, или банды. Вопрос выживания военнослужащих вставал перед каждым в разных ракурсах.

В самом начале, лично для меня, этот выбор был среди законной деятельности, к которой я и приступил «засучив рукава». Не хочу сказать, что исчерпав все возможное за полтора года, я был вынужден кинуться в криминальный образ жизни, но обязан констатировать, что вышло именно так. Большинство из нас направилось зашоренными, направляемыми эгоизмом и обстоятельствами во вновь открывшуюся нишу не совсем понятного и доселе неизвестного. Ранее подобного не было, моему опыту подсказать мне было нечего, мечущееся молодое сознание поджимает ответственностью за семью, гордость и честь не могут уступить собственному бессилию, поэтому даже почти очевидные вещи распознаются с надеждой, что и здесь, как и у всех, а значит пройдет или минует. «Я все смогу, все преодолею, пока поработаю так вот и здесь, в конце концов, только драки, возвращение долгов, что, вроде бы, справедливо. А чем это не бизнес – зашита другого бизнеса, ведь разве не этим я занимался в ЦДТ, отбивая нападки тех же братков, мошенников, крадунов всех мастей? К тому же Гусятинским мне было ясно сказано: «Твое дело организовать ЧОП»». Но это уже в следующем, 1992 году. А сейчас шел 1991…

Итак, к концу года, сразу после демобилизации, я обрелся телохранителем кинорежиссера Карины Плуховской и ее мужа-бизнесмена. Восемь месяцев моя супруга и маленький, родившийся в апреле сын Илюшка, видели меня только ночью, все остальное время папа, занимался безопасностью и жизнеобеспечением другой семьи.

Следующее день рождение сына я отпраздновал уже в должности начальника безопасности большого отеля, расположенного на пересечении Ленинского проспекта с улицей 28 бакинских комиссаров…

Этот же год стал первым в служении верой и правдой Кондратьева Алексея Пылевым, начавшись со знакомства с Олегом, прохождения «собеседования» и согласия «выбивать долги» с должников за долю малую и честно заработанную.

В этом же году распадается первая «медведковская» бригада, о которой я писал ранее, на несколько, пока «карманных» бригадок. Каждый из участников уходит, оставаясь со своим бизнесом и постепенно начиная прирастать своими бойцами.

После провала ГКЧП Марк Волошин принимает решение отказаться от услуг «Экопром» и Чернухина[96], обманув его на деньги и в данном слове. Создается подготавливаемое СП «Русджет», где генеральным директором становится Тимур Хлебников, председателем правления академик Саркисов Александр Александрович…

Подписывается огромное количество бумаг. Генерал Жан Зинченко, вернувшийся из США, где он прятался от возможного преследования после неудачи с ГКЧП, не безуспешно по проторенной Чернухиным дорожке, прокладывает путь обновленному проекту, видя в нем не только свою личную выгоду, но понимая необходимость его свершения и для заводов, уже задыхающихся от нищеты и отсутствия государственных заказов, а также для будущего, в виде сохранения коллективов, мощностей, продолжения новых разработок. Наверное, и личные интересы играют у каждого не последнюю роль, но в этом нет ничего постыдного в свете новой экономической политике, где присутствует все, кроме правил, законности, порядка. Пишу так, потому что хочу в это верить, хотя чем дальше подробно рассматриваю людей, способных существовать рядом с Волошин, тем худшее мнение о них формируется…

Все больше осмелевших индивидов из людской массы вливается в частное предпринимательство от «челноков» до представителей коммерции, раньше называющихся фарцовкой, или незаконным получением прибыли за счет перепродажи за более высокую цену. Бартерные сделки процветали на каждом шагу, меняли все что угодно на все что попадется, с молотка пошла военная колесная техника, которую можно было применять в сельском хозяйстве, живые деньги были дикостью, появились на слуху авизо, жившие раньше тихой спокойной жизнью в руках еврейских осторожных воротил теневого бизнеса, но оглашенные на всю страну благодаря жадности чеченских нуворишей. Потоки денег проходили «где-то», обходя стороною тех, кто действительно нуждался хотя бы в копейках, чтобы выжить.

Реклама – двигатель… вот на двигатели Волошин и обратил внимание, как на средство своего обогащения, сподвигаемый противными России силами…

Вот в таких вот обстоятельствах Марк Волошин с якобы миллиардными планами, показался всем без исключения спасителем. И неважно при этом, сколько и каким образом зарабатывал он сам, было это законно или считалось контрабандой, уходили тайны и государственные секреты за рубеж – он действительно мог спасти, и переживающие за дело главные конструкторы, талантливые люди, честные граждане, шли навстречу и работали, работали, работали…

Пора озвучить предмет суеты и старания ради проекта, выраженный в денежном эквиваленте. Итак. Парк ВВС ЮАР составлял 64 борта, их и нужно было оснастить авиационными двигателями российского производства, того самого, что ставят на МИГи-29. Чистый доход с каждого «переобутого» «Миража» составлял порядка ПЯТИ миллионов долларов (это те доллары, а не сегодняшние!!!). Но не это главное. Основные, впрочем, необоснованные и не существующие даже на бумаге, планы были направлены на другие страны Африканского континента, вооруженные теми же самолетами, что было мизерной вероятностью, но постоянно озвучивалось. Услышанная конечная сумма впечатляла, поскольку общее количество бортов составляло 600 единиц! Умножьте это число на пять миллионов и поймете, что это вполне сопоставимо с государственным кредитом, предоставленным России при Ельцине, который был успешно «распилен» между… впрочем, как всегда, между самыми нуждающимися и несчастными «россиянами»… Так вот, кредит, предоставленный нам, составлял три миллиарда долларов. Усилиями коллективов заводов ВПК можно было получить, по уверениям Волошина, ровно столько же, только благодаря осуществлению проекта, чем спасти практически уничтоженные на сегодняшний день общими усилиями мощности военно-промышленного комплекса!

Можно было бы, если бы… решением Пылева Олега у одной женщины не отняли ее любимого человека! НЕ ЗЛИТЕ РУССКИХ ЖЕНЩИН!..

1992 год

Страницами выше мы забегали немного вперед ради общего понимания складывающихся картин и упрощения ориентирования в последующем.

Начало года «ознаменовалось» привлечением в «профсоюз» «Гусятинского – братьев Пылевых – медведковских», пока еще не влившегося в общую «Триаду» Юрия Тутылева – «Мясной» (пишу это так, поскольку многие журналисты, работающие в этой теме, и рассуждающие дилетанты, интересующиеся тем временем, сваливают все в одну кучу, называемую ими «ореховскими», которые имели весьма опосредованное отношения к нам, всего-то в виде нескольких близких «главшпанов», объединяющихся в это под знаменем только освободившегося из мест лишения свободы «Сильвестра» (Тимофеева Сергея Ивановича).

Тутылев не имел никакого влияния ни в бригаде, ни на ситуацию вокруг нее. Совсем молодым человеком, не достигшим и двадцатилетнего возраста, спортсменом – КМС СССР по плаванию, вступил он под начало Олега Пылева как обычный среднестатистический «боевик», и, естественно, как «бык комолый», пёр напролом не задумываясь, ибо люди его склада ума ставят перед собой совсем примитивные цели, первыми из которых были две: раскачаться до безобразия и стать страшным до ужаса в глазах людей, видящих его.

Тут он попал в ловушку, которую не могли обойти и другие. Его одногодок Алексей Петухов, приставленный «смотреть» за сутенерской конторой (и такое допускалось Григорием Гусятинским, хотя и считалось не столь чистым и порядочным), но так увлекся подробностями, что за короткий промежуток времени «перепробовал» весь рабочий персонал не по одному разу, что надоело последнему, и о чем было доложено вышестоящему руководству.

Алексей был не только отлучен от «сладкого», но и сильно избитым вышвырнут за обочину «великих свершений». В избиении участвовал почти весь состав «бригады», каждый обязан был ударить хотя бы раз, если «начальству» казалось, что удар не достаточно действенен или силен, неудачно бьющий получал в свою сторону достойное возмещение своему милосердию, а потом заново обязан был нанести уже несколько. И так до тех пор, пока не получится «хорошо».

Получивший отставку, пожалуй, был единственным, который остался после подобной экзекуции в живых, правда, через год с небольшим его вернули, а еще через столько же он погиб в автомобильной катастрофе.

Тутылев Юра, заместивший Алексея Петухова на его поприще, оказался более ответственным и действительно не тронул ни одну из проституток, зато непотребное вышло в другой отрасли его ответственности – пищевой. Небольшое кафе на Полярной улице, основным блюдом которого была выбрана курица-гриль, терпела убытки от его усердия. Растущий организм, как и мышцы, набиваемые стероидами в больших количествах, нуждались в белке. Юра потреблял по несколько куриц в день, разумеется, не платя ни копейки. Несколько месяцев к ряду продолжалось объедание, пока об этом не узнали «старшие» товарищи и не отстранили его от этой возможности.

Так он появился рядом с Олегом Пылевым, став преданным «псом». Вскоре он устранил первого своего «клиента». Как я уже писал, «Мясной» не был изначально по характеру злым человеком, но обладал очень неуравновешенной психикой. Не способный сдерживать свою ярость вкупе с по-детски необузданным тщеславием, что в сумме с его не очень высокими умственными способностями делало его весьма управляемым в руках более интеллектуальных и изощренных людей – «генераторов зла», в виде не задумывающегося исполнителя их не добрых планов (если мне не изменяет память, школу он еле закончил, ничем особенно не интересовался, не читал, воспринимал только силу). В сущности, он был почти двойником Кондратьева Алексея, исключая тщеславие, гордыню, амбиции, которыми Алексей не обладал чрезмерно, зато имел болезнь эпилепсию, которая была причиной для прохождения курса лечения ежегодно в соответствующих клиниках.

Юра стал дерзким, но иногда проявлял осторожность, помня об уроке с кафе. Ему нравилось проявлять инициативу в некоторых вопросах, где это было допущено «руководством», чего совершено не любил Алексей «Кондрат» (Кондратьев).

Очень быстро эти ребята, схожие не только одним увлечением – бодибилдингом, но и характерами и подходящей для них работой, сошлись, став единомышленниками и приятелями. Заметив это, Олег Пылев с тех пор начал ставить им задачи совместно, что не лишено было смысла и редко давало сбои.

Оба стреляли неважно – службу в армии не проходили, поэтому, будучи неуверенными в попадании, на всякий случай выпускали в жертву не меньше пяти пуль. Несмотря на это, люди иногда выживали.

После первых «исполнений», а к этому времени Тутылев уже был женат и по-своему вполне счастлив, погибает его супруга вместе с маленьким ребенком. Переходящих дорогу их сбивает легковой автомобиль, следовавший на большой скорости, после скрываясь навсегда. Событие настолько пробудило в нем иногда не контролируемые до этого всплески агрессии, что многие начали замечать его ненормальность, но все устраивало, ведь это были всего лишь всплески, направленные на других.

Чтобы уходить от действительности он, вместе с Алексеем, начал принимать наркотики, сначала легкие, потом героин, чего особенно пока не скрывали от Пылева[97]. Тогда, вначале, это еще не было под запретом, я сам наблюдал общее «забивание косяков», раскуривание. Однажды, вынужденный зайти после смерти Григория Гусятинского, когда решалась судьба Бачурина Юрия (за день до смерти его и Садовникова в бане на Путевом проезде), при мне без смущения раскатывались кокаиновые дорожки на крышке белого рояля, и весело употреблялись в присутствии человека, который буквально через несколько месяцев начнет предъявлять это как причину для лишения жизни одному из своих подчиненных (Пирогову, приговор был приведен в исполнение сразу же).

Это, конечно, не совсем полные, но основные, касающиеся именно их «профессиональных» способностей, характеристики обоих киллеров. Привожу их, поскольку именно эти лица станут «исполнителями» убийства Тимура Хлебникова почти через три года, воплощая чужой замысел, как это обычно бывает, совершенно не задумываясь над причинами происходящего. Вдумайтесь, каким, в данном случае, было противостояние криминала и бизнеса, лишенное не только индивидуального окраса, но и интеллектуальной соревновательности.

Играя в шахматы или в любой другой индивидуальный вид спорта, вы всегда размышляете о противнике, учитываете его индивидуальные особенности, пытаетесь отвести его от своих, конечно, известных вам, слабостей, вы желаете победы и играете, поскольку сами этого захотели. Здесь игра совершенно другая!

Даже если человек, на которого объявлена охота, знает о ней, что он может противопоставить? Что бы он ни придумал, кого бы он ни нанял, нет ничего, что гарантировало бы ему однозначную безопасность. Он может иметь шансы, если исполнитель не избирательный, не пытливый умом, не изобретательный, не терпеливый, прется напролом, не думая о последствиях.

Улавливайте мысль – чем ниже профессионализм киллера, чем выше можно оценить шансы принятых мер защиты, тем больше шансов выжить. Вокруг этого, как изолента вокруг крюка хоккейной клюшки, наматываются вариативность обстоятельств, настрой возможной жертвы, ее уверенность в себе, возможная доля отрицания своей равности всем остальным смертным, мол, меня-то чаша сия минует, переоценка своих способностей или, напротив, недооценка противника. А если жертва и не предполагает о своем предназначении в Провидении Господнем?! А если он предполагает, что защищается всеми возможными средствами, а на деле копает себе яму?

Хотя и клюшки ломаются где угодно, совсем не обязательно в месте крепления этого самого «крюка» – в рукоятке, а бывает часто, и совсем вырываются из рук…

Но вернемся к нашей хронологии. 1992 год. Именно в этом году Марк Волошин, в момент якобы финансовых затруднений, через несколько лет признается самолично в интервью российским журналистам, правда, совсем не предполагая, что кто-то будет совмещать хронологию и анализировать ее (статья «Дейли Коммерсант» 1996 года):

«Волошин покупает 585 акций публичной компании «Конкорд Тревел», далее крупную гостиничную сеть «Карос Хотелс», она владела всеми отелями во всех городах ЮАР, гостиницей и казино в Мозамбике и кораблем-гостиницей в Анголе. Все это было позже перепродано с большой прибылью, что и не удивительно.

Олег Сосковец, на тот период вице-премьер РФ.

В этом же году он приобретает роскошный гостевой дом; в конце года дом в Претории, в котором останавливались когда-то Лучано Паваротти, Ясир Арафат, Альберт Гор и другие знаменитости. Поверив в перспективы экологической энергетики, он запускает в ЮАР завод по сборке солнечных батарей «Хелиос Пауэр», позднее переименованный, и, конечно, позже, в 1999 году, перепроданный с прибылью. (Заметим, что до сих пор он отказывается вдове Хлебниковой выплатить по акциям, принадлежавшим ее мужу на сумму 120 000 долларов, причитающееся ей.)

Последствия провала ГКЧП для «Марвол Групп» оборачиваются остановкой проекта, но не его полный провал. Целый год был потрачен на поиски новых ходов и троп в правительство к нужным людям, теперь облеченным властью. Новые были, естественно, голодны и амбициозны, цифры притягивали, оказанное уважение приподымало над соратниками по правительству и ставило в зависимость от тех, кто приподымал в глазах других.

В результате лично Ельцину представили проект. Поначалу пытались через Черномырдина, но он, протолкнув несколько бумажек, отказался продолжать – и «Газпрома» было достаточно! Вторым по списку оказался вице-премьер Олег Сосковец, и по прошествии некоторого времени Борис Николаевич «подмахнул» проект.»

Как вы думаете, что может значить фраза «содействие проекту на всех уровнях»? В то время, а возможно, подобный включаемый в документ набор слов безвременен, означала что угодно в зависимости от устных обоснований людей, ею бравирующих. Как реагировали люди, четко понимающие, что закон нарушен, после прочтения этой «великой» – не побоюсь этого слова, бумажки, несущей в своей нижней части подпись «первого», пусть и редко трезвого (Аааа ктооо без грехааа?!) лица государства?

Гусятинский Григорий

Реагировали по-разному, но всегда уступая, за исключением одного случая. Но об этом чуть позже…

В начале 1991 года я, из-за скандала со своим неофициальным «шефом» Левоном, к сожалению не помню его фамилию, не согласный с его методами работы, ушел из ЦДТ в свободный поиск работы. Найдя ее ненадолго, вынужден отказаться от нее, поскольку хозяин палаток, доверивших мне патронировать не только течение бизнес, но и их безопасность, лишился одной из них в виду моего усердного нежелания сращивания с бандюшками (это оказались люди Григория Гусятинского, которые и спалили палатку моего знакомого, на которого я работа). «Медвежья услуга» была оценена по достоинству, и через месяц с небольшим я оказался лицом к лицу с предложением того же Григория, якобы вошедшего в мое тяжелое положение, а он прекрасно знал о его причинах – заняться организацией ЧОП, и параллельно помогать в других очень важных и нужных делах.

Я согласился, не осознавая, что тот «легкий» криминал, на который я мог согласиться, представляет собой совершенно другую оборотную сторону, относительно представляемой мне картины. Пока же я занимаюсь бумажками, учусь вместе еще с несколькими людьми из окружения «Грини», как и он сам. В перспективе, по окончанию курсов, мы должны были получить лицензию, позволяющую не только осуществлять охранную деятельность, но и носить совершенно официально стволы. Тут же и поездки, в виде усиления на какие-то мероприятия, ни о чем мне не говорящие, сборы денег по точкам, спортивный зал и разговоры, разговоры, разговоры.

Гусятинский присматривался ко мне, я делал порученное, пока не влился потихонечку с несколькими ребятками, работавшими под моим руководством в ЦДТ: Шараповым Александром, Дмитрием Туркиным, Тимофеем Карасевым в уже существующий коллектив.

В виде исключения несколько раз приходилось участвовать среди прочей «массовки», при каких-то встречах явно криминального плана. Когда подошел момент почти официального образования ЧОП, как структуры, с быстротой молнии начали развиваться события, не входившие в мои планы, несущие окрас, не оговоренный при первых договоренностях.

Я понемногу уступал, говоря сам себе, ну сейчас вот заставим отдать долги, вернем деньги одолжившему их человеку, в конце концов, это заработок, а потом уже охрана. Я видел точки и предприятия, которые нуждались в охране – о них говорил Григорий, я был уже в это погружен своими мыслями, воспринимая остальное временным, необходимым. На деле просто тупя и не отдавая себе отчет, что временна как раз таки моя уверенность в невозможном. Но мои усилия были настолько усердны, что я поверил не окружающим очевидным обстоятельствам, а себе, принимая желаемое за действительно – правда, знакомо?!.. Таким я подошел к 1992 году, когда было суждено произойти изменениям в моей жизни, до сих пор определяющим меня как «киллера», которому, по чужим словам, нет равных, с чем я не согласен, поскольку лучшие всегда остаются неизвестными, если такое, конечно, возможно. Прошу прощения, вынужден написать это, лишь повторяя общественное мнение… предпочитая имидж и неизвестность простого счастливого обывателя.

18 мая, между тем, Марк Волошин и А. А. Саркисов подписывают декларацию о передаче прав собственности на одиннадцать модернизированных двигателей РД-33 волошинской же компании «СОАВ». Под этой декларацией стоят подписи не только вышеозначенных, но и Тимура Хлебникова, В. Степанова, В. Зазулова, последние двое – руководители крупных заводов ВПК, участвующие в проекте. Кажется маловероятным полное понимание сути документа этими людьми, поскольку неожиданностью для них стал в 1994 году факт принадлежности не только самих двигателей, но ракет и прав самого проекта, именно на основе этого документа, компании «СОАВ», принадлежавшей самому Марку Волошину!

Волошин пояснял, что это всего лишь проформа, под видом которой должна осуществлять череда шагов в этом большом деле – ведь это у людей все просто, а в бизнесе, каждый из них должен как-то называться, оформляться, подтверждаться. Лишь при таком оформлении возможно инвестирование, и все будет выглядеть совершенно по-другому, когда проект войдет в фазу промышленного производства.

На деле эта фирмочка оказалась не чем иным как посредником, сыгравшим на крайней нужде бывшего советского ВПК. Главная козырная карта в объяснениях этих алгоритмов для неискушенных в подобных делах конструкторов и ученых была не в отсутствии возможности выйти на рынок ЮАР, что само по себе не было проблемой, а в эмбарго, наложенном ООН. Обратись напрямую после окончания ограничений и запретов поставок, российское «Росвооружение» (это, конечно, утрированное объяснение) с подобным предложением к руководству Южно-Африканской Республики, и суммы были бы другие, без жадного интереса МАРВОЛ и его «рулевого», и честность сделок не вызывала бы сомнения, и не вышло бы в конечном итоге позорного обмана Марком Семеновичем, после которого российские предприятия лишились своей продукции, недополучив огромные суммы денег, но поделились тайнами и секретами, в результате чего потерпели фиаско в «подковерной» борьбе с другими государствами.

Сложно кого-то винить. Прежде всего, чиновников и конструкторов беспокоило состояние заводов и их жизнедеятельность – это основная причина, неподсудная следующими поколениями. Чтобы сравнить нравственную составляющую, сравните с деяниями бывшего министра обороны Сердюкова, никогда пороха не нюхающего, ненавидимого профессиональными военными, продавшего все и вся, ни за что не ответившего…

Нечистоплотность действий и направлений развития бизнеса на коррупционный манер, не может быть виной, на мой взгляд, для делающих все возможное и невозможное для выживания архисложного организма конструкторских бюро и заводов-изготовителей с военной направленностью, адаптирующихся через сумасшедшую кровопотерю, отсечение членов заводов-поставщиков из других бывших республик СССР, теперь ставших «иностранными». От них отказывались, не давали заказы, отворачивались, кроя крохи на, хоть какое-то существование, хотя бы в нищете, но существование, ибо верили: ВРЕМЯ ПРИДЕТ!

Вспомните, что их ждало дальше по приходу молодых реформаторов с ваучерами! Государственные монополии перестали существовать, а к этому времени «военка» переобувалась в гражданское «платье» – поинтересуйтесь у людей, подвергнутых этим страшным переменам, каково это выпускать самолеты, танки, оружие, не имеющие аналогов в мире, а после бытовую технику по давно устаревшим лицензиям бывших вероятных противников!

Даже в случае присутствия какого-то личного интереса, информации о котором в этой книге нет, никто из нас не вправе осуждать тогдашнее руководство заводов, пытающееся сделать, хоть что-то, благодаря чему сегодня страна в состоянии сама выпускать, пусть мизерное количество, но все же самостоятельно, и военной техники, и вооружения, и боеприпасов…

Итак. Компания «СОАВ», принадлежавшая Марку Волошину, посредством подписанной 18 мая 1992 года декларации, становится обладателем одиннадцати двигателей, четырнадцати ракет «воздух – воздух», оснащенных секретными опознавательными системами «свой – чужой», права на ведение проекта единолично. Разумеется, это делается не зря и сознательно, в подтверждение этого бизнесмен сразу перепродает все это аналогу российского «Росвооружения» – «АРМСКОР», о чем никто из российских граждан и подозревать не может, в том числе, как я уже упоминал и поставившие свои подписи ученые.

Это становится очевидным, когда ЮАР отказывается от сотрудничества и заявляет свои права, чем вводит в ступор всех участников проекта, за исключением самого Волошина. Что не удивительно, ведь на этой сделке он сам поимел шестьдесят миллионов долларов, не дав ни копейки тем, кто их заработал. Повторяю это, как констатацию, дабы не забылось при прочтении следующих пояснений неискушенному в этом читателю.

Знали ли в «АРМСКОР» об подводных камнях этой сделки, имею в виду неполном ее понимании остальными ставящими подписи людьми? Похоже, что да, а потому не сомневались в существовании некоего тайного соглашения, заключенного на высоком уровне ЮАР, позволяющего расторгнуть контракт с россиянами на определенном этапе, спрятав концы в воду. О чем в юаровском «АРМСКОР» действительно могли не догадывались, так это о размерах сумм, осевших на банковских счетах Волошина.

Весьма реально предположить, что юаровцы сами разыграли свою карту. Купив тайны и недоступные разработки, вряд ли они стали бы суетиться со старыми истребителями. Почему бы не предположив, что не обладая ученой базой для внедрения новейших советских технологий, они не продали эту интеллектуальную собственность стране с высоким технологическим уровнем, добавили что-то и поменяли весь парк истребителей на новенькие, производства этого самого развитого государства, в нашем случае – английские. Так действительно и произошло!

В таком случае не стоит удивляться, почему они решили заплатить за каждую боевую машину дороже, чем потратили бы при обновлении старых – зачем эта суета, когда новое всегда лучше. При этом им ничего не стоило продолжать разработки силами России за копейки – вдруг что-то и выйдет. И ведь вышло!..

Первым человеком, обнаружившим явную нечистоплотность Волошина, оказался первый генеральный директор СП «Русджет» Тимур Илларионович Хлебников, обретший в своих руках документ, свидетельствующий, что его начальник, помимо махинаций с правами собственности на российскую военную технику, вел еще и двойную бухгалтерию по самому контракту. Естественно, он изначально понимал нечистоплотность сделки, других тогда и не встречалось, но не понимал в полной мере насколько она «грязна».

Как я уже писал, юаровцы оплачивали работу завода имени Климова по одним расценкам, тогда как сам завод за работу получал от Волошина значительно меньшие суммы! Это обнаружилось лишь в конце 1994 года, то есть почти в конечной стадии проекта, когда срок подписанного с Хлебников договора подошел к концу.

Произошло незамедлительное выяснение обстоятельств, гендиректор, как мог, защищал интересы предприятий и вверивших ему свою судьбу работников – я могу это утверждать, поскольку для подобных психотипов мнение таких великих людей, как перечисленные директора и академики, стоит в основе смысла жизни. Волошин в ответ на это решил заменить несговорчивого подчиненного, против восстали директора во главе с Саркисовым, даже не понимающие, что тем самым только усугубляют его и без того опасное положение. Следом Марк задержал странным образом выплату Тимуру заработанные им 333 000 долларов, а 17 января 1995 года, через два месяца, после этого разгоревшегося конфликта, мужа Надежды не стало…

Почему Волошин не побоялся гангстеров? Он был уверен, что проект не рухнет, а та копеечная долька, которой он собирался поделиться, вполне удовлетворила бы любого. Почему не опасался других структур? Никто не хотел бы огласки «подпольного проекта», да и безусловно, в случае успеха, а он был очевиден, жирный кусок смог накормить каждого до отвала.

Почему ему верили? А как не поверить человеку, раздающему щедрой рукой вспоможения чиновникам, да кому угодно из тех, кто был в состоянии помочь, и это в тот момент, когда страну захлестнул кризис?! Никто и представить не мог, что эти средства поступали не из его собственных карманов, а из недоплаченных, недополученных, украденных, предназначенных работающим без устали конструкторам, слесарям, токарям, всем, кто имел отношение к проекту. Он покупал всех за их же собственные деньги!

Вспомним, что этот человек не удосужился выплатить сразу и вовремя полагающееся за целый год работы уже вдове Тимура Хлебникова, оставшейся без копейки после смерти мужа. А ведь эта сумма – триста тридцать три тысячи долларов на тот период не составляла для главы «МАРВОЛ» большой проблемы. Как порядочный человек, он был обязан сделать это в первый же день, безо всяких условий – оставим это на его совести, правда, придется адресовать это в неизвестность…

Все, что было ей предложено – какая-то единовременная сумма, пусть и крупная, не как заработок ее супруга, а как подачка в обмен на прекращения хождения по прокуратурам, операм, чиновникам с просьбами найти и наказать убийц. Странно – зачем ставить такие условия, если свое «рыльце не в пушку»!

Люди, имеющие совесть, все же есть! Друг детства Тимура, запомните эту фамилию, друг же и самого Марка и его компаньон Лева Шумахер, то ли испугавшись чего-то, то ли действительно из уважения к смерти бывшего друга детства, потихонечку, небольшими сумами, выплачивал ей эту сумму в течении нескольких лет. Правда, началось это только через ДЕСЯТь лет после гибели Тимура, сразу по вынесении приговора на состоявшемся суде, и за каждую сумму Шумахер брал с вдовы расписку, строки которой оглашали, что таким образом погашается долг «МАРВОЛ» – делайте выводы сами. Удобно дать хоть что-то, при этом не учитывая ни процентов, ни неустойки, ни прося прощения…

Сейчас же приникнем к «замочной скважине» времени, рассматривая в подробностях ход событий по хронологии и крепнущего преступного сообщества с его членами, и роста бизнесменов с их подчиненными, и счастья четы Хлебниковых, что стало возможным, благодаря откровениям Надежды Юрьевны ради памяти своего мужа…

Сколько раз я наблюдал счастье людей еще не женатых, не объединенных штемпелем в паспортах, столько же раз делал вывод, что нет зависимости чувств от этого действия. Но мы все равно продолжаем тянуться к ЗАГСам. Наверное, женщине приятнее чувствовать себя, что ли, помеченной печатью своего возлюбленного. Не будем думать об имеющих иногда место меркантильных помыслах, ибо любящие по-настоящему стремятся отдать, а не взять.

В стопроцентной настоящей женщине заложена аксиома принадлежности мужчине, чувствуя себя охваченной им, она вполне счастлива, чего не может быть без ощущения обладания ей любимым. Некоторые, говоря языком упрощенным, характеризуют эту принадлежность, как владение «вещью». А ведь обидного в этом ничего нет, поскольку наше тело действительно «тленная вещь», данная нам во временное владение. Оно принадлежит не нам – Создателю, хотя, к сожалению, сдается почти всегда нами нашим же страстям в бессрочную аренду, ибо если бы было иначе, каждый берег свой организм, живя не меньше ста лет. Но мы слабы!

Наступает время, которое заранее узнают единицы, и Господь возвращает «прах к праху», изымая важнейшую из тайн, к которой прикасается каждый из нас, поскольку речь идет о душе. А если тело принадлежит не нам, не нами выбрано или заработано, то душа тем более. Эта частица Неведомого Вечного, которую мы сразу по рождении начинаем пачкать, голос которой в виде совести приглушаем как неудобный, надоевший шум, нами и вовсе не ощущается. Это бесплотная, бессмертная часть каждого из нас, бесценным, но несберегаемым своим существом соединяется с себе подобной в любимом нами человеке, необъяснимым образом, лишь иногда мистически проявляемым и внезапно ощущаемым нами. От того мы чувствуем происходящее с нашими близкими на огромных расстояниях.

Наши души принадлежат огромному Целому и, как мне кажется, могут сливаться только с тем, кого мы любим. Мы даже способны погубить их ради огромного чувства, поглощающего нас полностью. Жизнь просто белкового организма, переполненного жидкостью, как жертва воспринимается нами мелочно, поскольку и так временна, а вот положить вечное на алтарь своей любви – это вполне доказательное и впечатляющее подношение, правда с одной оговоркой – для человека, не являющегося стопроцентным законченным материалистом.

Хотя и эта оговорка, исходя из моего опыта, часто выглядит потешно, особенно в моменты, когда убежденный в отсутствии духовного человек, начинает неожиданно прибегать, к понятиям сердечности и одухотворенности, ссылаясь на веру, ум, мысли, которых сам никогда не видел, но оказывается, все же ощущает где-то в глубине своего разума…

Так вот, если нам не принадлежит душа и тело, так что же зазорного может быть в их полном подчинении, принадлежности любимому человеку, тем более, если для жены муж должен быть как бог на земле. Женщина должна принадлежать, конечно, не раболепствуя, не унижаясь, не теряя своего личного достоинства, но отдаваясь полностью во власть чувственности и любви своего сюзерена, руководствующегося своими желаниями и стремлениями сделать свою ненаглядную, обожаемую, единственную счастливейшей из женщин…, прежде себя ее, только через это ощущая свою причастность к их общему счастью. Став одним целым, одной душой, одним телом, они охвачены и единым чувством, слившимися судьбой и стезей, они могут существовать теперь в этом мире, прежде всего благоустраивая свой общий на двоих теперь семейный мир, состоящий из двух внутренних их индивидуальных вселенных.

Пишу эти строки не фантазируя или предполагая, а исходя из собственного опыта, доподлинно пережитого и переживаемого сегодняшним днем.

Даже влюбленные пары, не видящие практического значения в бракосочетании, приходят к этой необходимости рано или поздно. Не особенно вдаваясь в подробности, зачем им это нужно, делают это зачастую мимолетом. Наверное, это ничего не меняет, но каждый долго любуется этим ясно выраженным оттиском на одной из страниц паспорта. «Моя!»; «Мой!» – проносятся мысли этих давно принадлежащих друг другу людей в их собственных головах, что придает какой-то особенный привкус, а то и шарм, словно после стирки и освежения, немного запачканной ноской сорочки…

И как прекрасно, когда все предопределенное до вашей встречи становится понятным сразу после первого взгляда. Счастливым и свободным можно быть везде! Автор с супругой Мариной. Июнь 2016 года…

Прошло почти четыре с половиной года, прежде чем чета Хлебниковых объединилась и по паспортам. 27 июня 1992 года обоими, Тимуром Илларионовичем и Надеждой Юрьевной, были поставлены подписи под документом, оглашающим их сросшимся воедино коллективом, состоящим из жены и мужа, под общим знаменем Хлебниковых…

Время никогда не останавливается на одном персонаже, независимо от него самого, тем более им не связано. События, которыми люди привыкли отмерять отрезки происходящего, существенны только для них самих, но не для этой, вполне ощущаемой живыми существами, категории.

В том же городе, возможно в те же минуты, в этом же мире, одновременно существовали и уже перечисленные в этой книге другие герои. «Сильвестр», освободившись из лагеря в 1991 году, идентифицировал себя в прежнем коллективе, но не как равный со всеми, кто, оставаясь на свободе, благодаря его молчанию на суде, должен бы был отнестись к нему иначе, что конечно его оскорбило. Не удовольствовавшись брошенным ему куском, он предпочитает стать тем, кто подобные куски раздает, жалуя или нет, распределяет, решает не только кому и как жить, но и кому не жить.

Сергей Иванович Тимофеев («Сильвестр», «Иваныч», «Сережа новгородский»).

Все вакантные места к этому времени заняты, необходимо время для набора своей «армии», наращивания мускулов, обретения силы и авторитета. Он идет в ва-банк – это единственный вариант, начиная расчищать себе путь, нанося удары по головам конкурентов, которые, пока ошибочно не видят в нем даже ровню.

Но набор команды дело не легкое. В этом Тимофееву помогают стечения обстоятельств, не бывающие случайными в планах Провидения Божьего, иногда зло попускается Создателем. Приходящие к нему пока небольшие авторитеты, ищущие, как и он, «места под солнцем», примерно по тем же причинам, быстро привыкают к своим амплуа, вживаются в отведенные роли, признают его авторитарность, рискуют. Контакты налаживаются, советы дорогого стоят, его самого уже знают в Москве. «Иваныч» не чурается простых «стрелок», «разборок», обычной помощи братве.

Следуя его наставлениям, «одинцовские» (Дмитрий Белкин – «Белок») расчищают себе путь. История «Белка» пока складывалась примерно так же, как и его «советника» – решение любых проблем всегда одно – пуля! Нахождение в местах лишения свободы лишило того и влияния, и «доли» с прежнего «пирога», а в новом места и вовсе не было. Гибнут молодые и перспективные, свои и чужие, многие другие, имеющие весьма опосредованное отношение к разборкам. Маховик набирает обороты. «Сильвестр» сбирает вокруг себя дерзких, уже проверенных на «своих» делах старшеньких, пока новоиспеченных бригад. Привлекает без боязни не слабейших себя, чтобы ими просто управлять ничего не боясь, а равных и даже в чем-то сильнейших.

Дмитрий Белкин – «Белок». Концом карьеры стало пожизненное заключение… К этому времени «Сильвестра» и вовсе нет среди живых…

Одним фронтом с ним выступают под лозунгом «против засилья кавказцев»: Игорь Абрамов «Диспетчер», Олег Калистратов «Калистрат», Игорь Чернаков «Двоечник», братья Клещенко «Узбеки», Сергей Ионица, Дмитрий Шарапов «Шарап», хорошо знакомые еще до ареста Тимофеева-«Сильвестра». Скоро и они канут в могилы, последним застрелят «Двоечника» в 1996 году. Некоторых не без его помощи…

Надо отдать должное Тимофееву («Сильвестру»), вопреки словам Жлобинской, его фиктивной супруги, когда-то секретарши Григория Лернера, Сергей Иванович обладал колоссальной харизмой, чему подтверждение беспрекословное подчинение его близких тогда, и сегодняшние слова, сказанные к примеру Сергеем Буториным из камеры «Полярной совы» на камеру, при съемке одной из телепередач, дающие явное понимание, что авторитет этого человека был безусловен: «Ну «Иваныч» – это «Иваныч»!».

Но что такое авторитет без действительного интеллекта, поддержанного быстродействующим разумом? Не буду настаивать, хотя мое мнение однозначное – «Сильвестр» был не одинок в своем «движении» вверх, не зря он посещал кабинеты Лубянки, но, не обладая прекрасно развитым умом, стратегическим мышлением, дерзким нравом, он не смог бы и надеяться захватить власть.

Вот лишь один пример, который я завуалировано описал в художественном замысле «Шкуры дьявола», полагая, что еще не время об этом говорить открыто. Много споров существует о легендарном человеке преступного мире – «Васе Бриллианте». «Вор в законе», иногда подписывающийся в своих «прогонах»[98] и обращениях – «Патриарх преступного мира», был принципиальным жестким сторонником прежних правил существования себе подобных. Сохранились собственноручно написанные строки о непозволительности вести образ жизни «жулику» («вору в законе») на новый манер – приобретать собственность, жениться, иметь телефоны и так далее.

Так же в них указывалось о необходимости придерживаться старых правил «подходов»[99], ведущих к «коронации» новоявленного претендента по входу в воровскую семью. В частности, называя уже коронованных, на его взгляд, не правильно или за деньги «жуликов», не боясь ответного хода, он перечисляет их в отдельном перечне.

Разумеется, не знать этого «Сильвестр» не может. Развязав междоусобную войну, стрелы которой направлены и против некоторых «воров в законе», он находит разумным и выгодным ссылаться на эти бумаги, но этого мало! Единственным приемлемым выходом может стать физическое наличие самого «Бриллианта» рядом с ним. Разумеется, это может быть только ширмой, причем временной, но достаточной на сегодняшний день.

Имея привычку не разделять слово с делом, Тимофеев быстро собирает нужные средства, часть из них автор с еще несколькими «соратниками» отвозит на дачу, расположенную в строго охраняемом месте «Горки…», в виде доли с «общака» «медведковского профсоюза», решается «выкунить» самого авторитетного на то время «законника». Знаю, что в этом предприятии, казавшемся беспроигрышном, участвуют и другие: несколько ореховских бригад, солнцевские, одинцовские, измайловские, курганские, тогда еще бывшие единым кулаком, сжатым под знаменем, как я уже писал, борьбы с «кавказским засильем».

Много сказать не могу, знаю только, что нужную сумму довезли до Соликамска, где располагался лагерь особого режима «Белый лебедь», передали, но в определенный час вместо Васи «Бриллианта» вернули все деньги в целости и сохранности. Вскоре гражданин Бабушкин упокоился, по поводу чего существует тоже много версий. Тогда я слышал единственную – был задушен в бане…

Мы должны понимать, что любая структура полюсна. Это мероприятие проходила не без патронажа КГБ, поскольку такие люди как «Вася Бриллиант» были под очень бдительным надзором именно этой организации, что усложняло многократно его борьбу за чистоту и справедливость – старые основы «воровской идеи». «Выкупить» – это значит организовать извне законное освобождение арестанта: по активации (неизлечимой смертельной болезни); признании «душевнобольным» с последующим очень кратким лечении и так далее.

Освобождение такого «Знамени», под которым объединится мощная группировка, способная справиться не только с любым криминальным противником[100], но и с любыми силовыми тогдашними, практически парализованными структурами, пугала. Риск был не уместен и для тех, кто понимал – время должно вносить свои коррективы в любое общество и правила его существования. Ничем от этого не отличалась и «корпоративная семья» «воров в законе», что могло стать одним из факторов, склонивших чашу весов в решении этого вопроса в другую сторону. Жить хотят все, а не жить красиво, благополучно, богато, соблюдая основы и принципы, тем более, когда для этого есть перспективы, просто глупо.

При отсутствии частной собственности как таковой при советской власти, новое время подняло эту основу экономики на уровень Конституции. Другими словами, воплощение задумки «Сильвестра» могло устраивать только некоторый непродолжительный срок, при том, что последствия просчитать было невозможно, однозначно было только кровавое противостояние, а потому, в конце концов, произошло то, что произошло… Возможно, и к лучшему – что бы предпринял «честный жулик», поняв, что им решили воспользоваться?! В сложной цепочке, рано или поздно, одно из звеньев рвется…

Часто в жизни так получается: хорошая задумка приводит к чужой трагедии! Так и хочется сказать: лучшее – враг хорошего! Сколько бы еще прожил Василий Петрович Бабушкин (Вася «Бриллиант»), не займись вопросом его преждевременного освобождения «Иваныч» – кто знает…

* * *

Чтобы описать тогдашние нравы в преступном мире, приведу один пример из личного опыта, красочно показывающий двуличность отношений даже между «близкими» «бригадами».

В конце сентября 1993 года было совершено покушение на «вора в законе» «Росписного» на автосервисе недалеко от Каширского шоссе. Пуля разорвала больную от употребления наркотиков печень, пройдя тело «жулика» насквозь, встретив другое. «Вор в законе» выжил, стоявший напротив Дмитрий Шарапов «Шарап» получил той же пулей смертельное ранение.

Через несколько дней, прослышав о произошедшем и предполагая, что мы потеряли союзника, я поделился этой мыслью с Гусятинским. Он сетовал на неудачное покушение в отношение оставшегося в живых, но уверено произнес:

– Да не переживай так, наш «Шарап» (Саша Шарапов) здоров, как бык, а тот… – не нужно было на «Иваныча» переть… – Я переспросил, будучи не уверен, что правильно расслышал, получив ответ:

– Не удивляйся, друзья часто становятся врагами, ведь и с «Росписным» «Иваныч», когда-то тоже корешился…

К этому времени в команде у «Сильвестра» уже проверенные: Ананьевский Сергей – «Культик», Володин Сергей – «Дракон», Дима «Плосконос», позже Буторин Сергей – «Ося». Личный финансист «Сильвестра» Григорий Лернер, с 1988 года его близкий и преданный человек. У каждого из них уже свои несколько «боевиков», подобранные аккуратно: дерзкие, смелые, надежные. Приходят курганские, те, что под Андреем Колеговым и Олегом Нелюбиным. На сцену выходят пока никому не известные исполнители: Александр Солоник, Павел Зеленин (под руководством Андрея Колегова – «Андрей Курганский»), Александр Пустовалов (под руководством Белкина Дмитрия «Белка»), несколькими годами позже Марат Полянский (под руководством Сергея Буторина «Ося»), годом позже Григорий Гусятинский ставит меня в положение, заставляющее принять предложение, что ставит меня в один ряд с перечисленными.

Григорий Лернер.

Строится «пирамида», верхушка, дающая приказания, связывающие звенья и, наконец, низшие ряды, со временем понимающие, что обязаны обосновывать свою необходимость и полезность. А полезность, надо заметить, поощряется, так «Сильвестр» дает Гусятинскому на кормление многообещающего бывшего мошенника, теперь успешного бизнесмена Таранцева Александра Петровича с его пока одним рынком «Зеленые горы», коих стало через два года несколько, не считая всего прочего. Хороший «пирог», от которого и откусывать приятно, да и куски большие, не горчат, пока верхушка. Андрей Пылев постепенно начинает воспринимать Сашу – «Слюнявого», как звали его между собой братки, своим товарищем из-за своей слабости, что приводит к сильному влиянию последнего на медведковских главшпанов.

Объединения по интересам, далеко не общим, пока взаимополезны. Мощь «сильвестровских» нарастает – под его знаменами несколько десятков бригад и бригадок, которые, естественно, устраняя своих врагов и конкурентов, делают это для него, или со ссылкой на него, как для повышения пред ним своего авторитета (это важно старшим), и своей пользы ради, пользуясь его «благословением» на проведение акции, в любом случае полезных и ему.

Тут много лишних смертей, достаточно ненужных, но конвейер не остановить! Патронаж «Иваныча» некоторых не нравится, напрягает, кому-то уже не выгоден, поскольку теперь, ради его дел и стремлений, приходится выдвигаться и на его «стрелы», снабжая финансами в виде дольки, отдавать которую уже не хочется, ведь все устраивает и ничего уже не угрожает своему «бизнесу». Но это уже чуть позже, сейчас же мы это затрагиваем, дабы проложить тропиночку к пониманию логики происходящего.

Итак. Создается сам собой симбиоз силы, сосредотачивающийся в одном кулаке – «Сильвестра». Места «под солнцем» разгребаются, но спокойствия нет, приходящие новые вместо погибших, зная, что местечко освободилось, появляются как наследники, жаждущие, если не отомстить, то точно поучаствовать в дележке. Смерть главаря означает обогащение его подчиненных, и чаще это их радует, сказываясь и по сей день, ведь не хочется быть ни мальчиками на побегушках, подбирающими падающие со стола хозяина крохи, ни «пушечным мясом», рано или поздно, попадающим в «колбасу».

Одним из первых 12 января 1992 года гибнет, по одной из легенд приемный сын «Япончика» – вор в законе «Витя Калина» – (Виктор Никифоров). Убивает его, по словам очевидца, «выстрелом в голову из «макарова» щупленький парнишка», которым был никто иной, как Саша Солоник, только недавно бросивший лопату «могилокопателя» в Кургане и приехавший искать «гангстерского счастья», которое ему ненадолго и улыбнулось.

«Сильвестровские» и «Сильвестр» быстро обрастают большими возможностями, авторитетом отморозков, не задумывающихся над способом расчистки перед своей громкой поступью пути. К 1993 году на встречах бригад с начинающими вооружаться до зубов боевиками, звучат слова: «Если здесь только след этого человека («Сильвестра»), значит, нашего интереса здесь нет». Так происходит далеко не всегда, поэтому звуки выстрелов учащаются, а горы трупов молодых пассионариев безостановочно растут.

В такой обстановке происходит становление проекта «Супер Мираж», но достать до него очень сложно, хотя бы потому, что о нем еще нужно узнать…

Преступный мир настолько разрастается, что входит почти в каждый дом, тем или иным образом. Не избегают этого и Хлебниковы. Вот они параллельные стези других людей, окружающие тебя, в какие-то моменты твои.

Наступит еще день, когда «Сильвестр» примет решение (сам ли или по подсказке) на ликвидацию другого вора в законе Валеры «Глобуса». И тот же «щупленький парнишка» не самым удачным выстрелом из СВД с шестидесяти метров выстрелит в живот легендарному «жулику». А ведь раньше с этим человеком познакомилась Надежда, и уже позже, после гибели своего мужа, легко могла обратиться за помощью к «бауманской братве», которая прислушавшись, легко в состоянии была отомстить и за своего погибшего товарища и за Тимура.

Валерий Длугач («Глобус»).

Она не пошла по этому пути, справедливо полагая, что не месть главное, но возмездие. Убить не сложно, но восстановить справедливость правильно, в чем Господь, рано или поздно помогает. Молитесь: просите и дастся, стучитесь и откроется, ищите и обрящете!..

Дача и у родителей Надежды, и у Валеры Длугача («Глобуса») находились в Апрелевке. Они были соседями, совсем не подозревая об этом. Однажды она ехала вечером оставлять ребенка дедушке и бабушке – так делалось всегда перед отъездом в другие страны. Темнота обволакивала машину, лишь лучи фар немного пробивали впереди видимость. Неожиданно навстречу выскочил «летальный аппарат» с бьющим откуда-то сверху мощным пучком света, мгновенно ослепив водителя. Женщина ответила своим «дальним», желая призвать обидчика к смирению. В ответ случилось непредвиденное. На крыше джипа «законника» была установлена рампа с несколькими прожекторами, разумеется, поначалу выключенными.

«Обидчику» показалось так же несправедливым такое выступление, и он «выстрелил» со всех «главных калибров». Как-то очень быстро настал день! От неожиданности Чеснокова бросила управления машиной, которая не преминула заглохнуть.

Валера подошел с «наездом», но увидев обалдевшую, наполовину ослепшую красивую барышню, и вежливо замолчав на полуслове, поинтересовался: «Че ты тут по ночам шастаешь?!». Так завязалось знакомство. В ее воспоминаниях он остался хорошим человеком, как она вспоминает: «прикольный», простой и не тщеславящийся, приходящий в гости «на шашлык», запросто поболтать с соседями.

Конечно, ему было приятно общение с легендой спорта, он знал, кто отец Надежды, кто она сама, и ее муж, но ни разу не задал вопроса, есть ли у них «крыша» или нет.

Однажды Валерий пришел к Юрию Чеснокову, отцу Надежды, ориентируясь на запах жарящегося мяса, тоже подъехавшей с Тимуром незадолго до этого, и в это время прогуливавшихся после дороги со своим доберманом Боссом. Была зима, Длугоч, игры ради, подразнивал пса: то снежок бросит, то мясо предложит, но воспитание четвероного было безупречным – ни взгляда, ни реакции, ни даже вздоха сожаления. В очередной раз получив отказ взять мясо, Длугоч произнес: «Эх! Мне б моих ребят кто бы воспитал так! Надь, пойдешь ко мне бригадиром?!». Потом, приехав в очередной раз на дачу, она услышала от отца о смерти Валерия: «Его застрелили на Проспекте Мира…»…

* * *

Именно в конце этого года Волошин, никого не вводя в курс дела, продает двигатели на основании той самой декларации, подписанной 18 мая. Совершив сделку, нужно было доставлять хотя бы часть проданного. Поставка готовилась под грифом секретной операции, прикрытой всевозможными бумагам за подписями вторых и третьих лиц в государстве, конечно, опиравшихся на одобрение – разрешение содействовать, причем письменное, «первого». Слово «содействовать» означает: не мешать, но помогать. Так и было, но далеко не всегда. Сбой произошел 24 апреля 1993 года. Но до этого произошло еще несколько событий, сыгравших потом важную роль.

1993 год

Нас несколько друзей детства: я, Славик, Андрюха, Макс, Олег. Все мы воспитанники СДЮШОР ЦСКА кроме Максима – он «динамовец», все футболисты. Взрослыми и самостоятельными мы всегда встречались, играли в футбол, боулинг, пользуясь возможностями друг друга. Я уже довольно плотно увяз в «медведковской трясине», но заработок не позволял чувствовать себя вольготно и самодостаточно.

В это же время Слава и Семен – оба, уже как года три верой и правдой служили Марку, то охраняя его тело, обеспечивая безопасность или необходимый комфорт, то выполняя всякие щепетильные задачи, в общем все, как всегда.

Вячеслав, обладая карточкой магазина «Калинка Стокман» с неограниченным по нашим меркам кредитом, благодаря чему помогал каждому из нас в его нуждах. Помню, заезжая на несколько минут ко мне домой, он узнавал о нуждах моей семьи, связанных с малышом, после просил ему помочь. Мы прыгали в его «Мерседес», В свою квартиру на 5-й Кожуховской улице этим вечером я возвращался нагруженный памперсами – редкая тогда вещь, мы пользовались обычными пеленками, детским питанием, хватавшим на несколько месяцев. Всевозможные приспособления для мамы венчал сверху ящик настоящего немецкого баночного пива, который пропадал буквально через час в наших желудках.

Увидев впервые все это богатство, моя супруга напряглась и поинтересовалась:

– Лелик, ты что, магазин ограбил… – Показывая на Славика, я хотел сослаться на маленький грабеж его фирмы, но не успел:

– Что и Славку к этому притянул?!.. – Мы долго смеялись, пока мой друг не вступился:

– Оль, да все нормально, Марк не обеднеет – всего-то пару сотен долларов… – Это была тогда моя зарплата за два месяца. Да, действительно, никто не обеднел, но и сам не поделился. Как же трудно богатому человеку помогать действительно нуждающимся, да еще так, чтобы об этом никто не узнал.

Друг детства автора – Вячеслав Беззубиков справа. Сопровождение гостя из ЮАР на Красной площади – ежедневная рутинная работа. 1991 год.

Слава с Семеном разъезжали на огромных, красивых, фешенебельных лимузинах – золотистом и вишневом, соответственно с желтыми номерами совместных предприятий, которые, как раз и принадлежали СП «МАРВОЛ»!

Выглядели ребята на все пять баллов по пятибалльной шкале. Дорогие костюмы, накрахмаленные сорочки, модные галстуки, кожаные куртки, длинные кашемировые пальто, шелковые или из тонкой шерсти кашне и, конечно, все остальные причиндалы.

Мы ждали их приглашения на боулинг в отель «Космос» как «манны небесной», поскольку именно там они работали в охране, когда познакомились с Волошиным. Связи и отношения оставались и сейчас. Радовались и приглашениям на корпоративные вечеринки в офис «МАРВОЛ» – столько вкусняшек невозможно было найти и в ресторанах, которые тогда для нас были недоступны.

Однажды, уже насбивавшись кеглей, напившись пива, насладившись атмосферой капиталистического благополучия и комфорта, мы распрощались, но вынуждены были встретиться снова через полчаса, благо я снимал тогда квартиру недалеко от ВДНХ.

Оказалось, пока мы отдыхали, машины наших друзей вскрыли и украли все, что наполняло объемные багажники иномарок. Виновника вычислили быстро, я со своими ребятами помог вернуть друзьям свое, захватив в виде возмещения моральных убытков и чужое. Расстались мы совсем ночью, но теперь на забранном, как полагается, за провинности «Мерседесе»: я и двое моих товарищей – Саша Шарапов и Дима Туркин.

Главшпаны не всем были довольны, но это утряслось почти всеми отобранными чужими богатствами, в основном электротехникой. История имела и дальнейшие развития событий, которые подробно описаны в моих мемуарах «Ликвидатор», сейчас же совершенно здесь неуместных.

Это событие стало предтечей дальнейшего знакомства с шефами Славы и Семена – Дмитрием Ческисом и Марком Волошиным. Разумеется, о случившемся ребята рассказали начальству. К тому времени Марк назначил на должности руководителей «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ» Олега Голушко (непосредственным руководителем) и Дмитрия Ческиса (главным финансистом). Высокая заработанная плата, некоторые возможности, громкие названия, проекты, пока только на бумаге и еще многое, что хорошо и красиво смотрелось, но таковым не было.

Другое дело СП «Русджет»! Крупные обороты, один, но громадный проект, глыбы-учредители с мировыми именами, настоящая работа, уважение, престиж, и все это мимо них, хотя не без их участия…

Надежда, уже Хлебникова, помогала по другим совместным предприятиям, имеющим отношение к «МАРВОЛУ». Приезжая к Ческису в офис, расположенный в Октябрьском переулке, чувствовала, исходящую от него легкую неприязнь к своему мужу. Тимур тоже совершенно не жаловал ни этот офис, ни происходящее в нем, ни людей, здесь работающих, просто не замечая его существование.

Весной случилось непредсказуемое. В офисе появились люди, конечно, это было неспроста, производящие очень серьезное впечатление. Серьезными они и были. Тема, принесенная ими, касалась редкоземельных металлов, суммы впечатляли, как и пакеты документов, поэтому профессиональные «кидалы» были приняты с распростертыми руками.

Не думаю, что это было совпадение, это была не новая тема, почему-то незадолго до этого Ческис отказался от прежних поставщиков, и странно быстро принял новых, переведя почти в первый день 300 000 долларов, за которые никто ничего не поставил.

Тут и вспомнил Ческис о друзьях Славы, совсем недавно помогших разобраться с кражей. На ближайших выходных должен был состояться очередной корпоративный праздник, он попросил Вячеслава пригласить своих друзей детства, среди которых очень нужен именно тот, кто помог.

Через несколько дней я пересек порог шикарного на тот период офиса. Сегодня тогдашний фуршет показался бы обычным неплохим шведским столом с шумной компанией вполне счастливых людей.

Новый год был давно позади, но мне показалось, что именно этот праздник был причиной общего сбора. Никогда до этого я не видел такого количества разной кулинарной всячины с этикетками иностранного происхождения. Ребенок СССР, в детстве я был в восторге, когда в руки попадала баночка настоящей «Кока-Колы», даже уже опорожненная кем-то, или пластинка жвачки. Смешно, конечно, но не удивительно.

Среди довольных, радостных лиц мы смотрелись немного скованными, не привыкшими к таким мероприятиям, но алкоголь быстро уровнял дисбаланс. Слава немного нервничал, хотя и старался не показывать этого открыто. Я понимал почему – о желании его начальства поговорить со мной на серьезную тему он предупредил заранее, хот я и не мог знать, о чем именно. Суть звучала туманно, но вполне предполагаема. В двух словах: появилась проблема, решить которую, наверное, можно, но пока не понятно как – ему говорили далеко не все. Связана она с каким-то «наездом», что было для меня профильно, а потому и интересно.

Честно говоря, я понимал, что не обладаю необходимым уровнем знаний и полномочий для решения таких вопросов, но именно первый разговор даст мне понять, стоит ли об этом рассказывать своим «начальникам».

Были надежды заинтересовать в себе представителей этой фирмы, что может стать концом кошмара с исполняемыми мною убийствами. Логично было предполагать возможность видеть здесь именно меня в виде представителя нашей структуры, но я ошибался и совсем не мог предвидеть, к чему это может привести.

Тогда я еще надеялся на наличие хоть каких-то правил, по которым будут играть наши боссы. Возможно, они и старались…

Забегая вперед, скажу, что все убийства, связанные с «МАРВОЛ», будут происходить под руководством «медведковскими» Григория Гусятинского, за исключением последнего, состоявшегося за неделю до выстрела в него самого 25 января 1995 года – 17 погибнет Тимур Хлебников…

Через час с небольшим моего присутствия в офисе компании, Слава и Семен засуетились. Исчезнув на несколько минут, они вернулись, сопровождая с серьезными лицами человека лет сорока, с рыжеватой шевелюрой, суетливого, неспокойного, неспортивного телосложением, хотя и плотного. Я удивился его взгляду, выражающего огромное уважение по отношению ко мне, надежду. Первое я еще не заслужил, а второе оправдать никак не мог, не зная сути.

Он начал с того, что поблагодарил:

– Алексей, я хотел вас поблагодарить…

– Можно на «ты», так будет удобнее иии… привычнее.

– Да?!.. – Я утверждающе кивнул, получив в ответ сияющую почти счастьем улыбку. Подумалось: «Кажется, этот человек чувствует себя чем-то бо́льшим, чем он является на самом деле рядом со мною. С чего бы?» – это не напрягало, напротив, немного тешило гордыню, оставаясь совсем необъяснимым.

– Конечно… – Вспомнив, что несмотря на уже пройденное, мне недавно исполнилось всего-то четверть века – я младше его гораздо, улыбнулся, поскольку моя привычка общаться со старшими по возрасту с уважением на него почему-то совсем не распространялась. Он воспринимал меня представителем непреодолимой силы, которая может справиться с любыми проблемами, по всей видимости, и с нависшими сейчас. Эти мысли натолкнули на следующую, все объясняющую: «Ну конечно, его радость исходит из приближенности к представителю этой силы – эта исключительность и порождает такое удовлетворение и восторг».

– Я хотел выразить свою благодарность за помощь, оказанную нашей фирме. Как это просто у вас… у тебя все получилось.

– Действительно у «нас» – я был не один. И мы лишь часть… очень маленькая часть от мощного целого. Вообще-то это и есть моя работа… – Стараясь внушить каждым словом понимание не только мощи нашего «профсоюза», но и оставить множество загадок, я уходил от конкретики, зная, что недоговоренность и загадочность увеличивают воздействие.

– Именно об этом я и хотел поговорить… – На этих словах Дмитрий Ческис закрыл дверь кабинета, в который мы зашли, оставив Славу и Семена за ней. Мы остались вдвоем.

– Алексей, мы попали в некоторую ситуацию… неприятную ситуацию… из которой не видно выхода…

– У вас кто-то уже был… на эту тему?

– Можно и так сказать… нам уже предлагали свои услуги… – Незадолго до этого в офисе появлялись крепкие ребята, интересующиеся наличием «крыши». Не трудно догадаться, что это было связано с предыдущей проблемой, скорее всего, ими же и организованной.

– Дмитрий, мне нужна точная информация. От этого будет зависеть… От этого многое зависит. Вы дали согласие на «сотрудничество» приходящим парням – это ключевой момент?!

– Нееет! Нооо… мы должны ответить на это вот-вот… – Дальше шли долгие объяснения почему при заключении сделки, при которой их «кинули», он решил, что предложение стоящее, а люди надежные. На что я ему ответил, что с нашим участием таких просчетов не бывает, поскольку мы «пробиваем» любых перспективных партнеров, обязательно встречаясь с себе подобными, если такие имеются. С этими людьми всегда договоры, обычно, вполне надежны, поскольку ответственность всегда одна – жизнь. Если такой встречи не было, то мошенники делали вывод – «защиты» в виде «крыши» нет, а значит, можно не только приводить свои планы в жизнь, но после, пользуясь созданной ими проблемой, предложить свои услуги в виде «крышевания».

На этих слова он выпрямился, осознавая всю помпезность минуты, на деле не совсем правильно понимая суть – на кону таких как мы всегда стоит не столько благополучие, сколько сама жизнь, как я уже написал, хотя и могут быть ситуации, когда и его данное нам слово, может стоить ему того же. А вот об этом никто никогда из «крышуемых» в такие моменты не думает!

Дмитрий согласился сослаться на нас при встрече с другими братками, то есть на людей Гриши Гусятинского, точнее «Грини медведковского», при этом он должен был присовокупить и наше непосредственное отношение к «Сильвестру».

– Что бы поставить точку, необходима еще одна встреча с теми людьми, кто будет принимать основное решение.

– А ты сам?

– Видишь лииии…, скажем так – меня коммерция не интересует, я из тех, кто не светится, хотя не скрою, мне было бы интересно, и я с удовольствием занялся бы «твоей» фирмой… – По его лицу пробежала тень непонимания, заместившаяся молнией догадки, потом испуга, после восторга.

– В таком случае одна просьба.

– Сколько угодно, за ваши деньги… Шучу…

– Я бы попросил… ты не можешь еще раз приехать, перед основной встречей…, нууу… так, что бы пока ничего никому из своих не говорить… Шеф захочет встретиться, чтобы принять решение.

– Зачем она, если ты можешь принимать решение? Следующая встреча будет с нашим «руководством» и вот там его присутствие обязательно!

– Нет, нет… нннн… Дело не в этом. Понимаешь. Словом, я неее…

– Не хочешь или не можешь брать на себя такую ответственность… – Как-то быстро менялось мнение о нем, хотя и первое было не лучшим – скользковатый тип…

– Можно и так сказать. Мы говорили предварительно, все согласованно, но он человек осторожный… Ты ведь сможешь ответить на те вопросы, на которые те люди, вряд ли станут отвечать… – Он надеялся, что мои дружеские отношения со Славой позволят ему заглянуть глубже.

– К примеру?

– Нууу… Насколько вы…

– Сильны?

– Да.

– Вряд ли сегодня найдется сила, без раздумий решившая воевать с «Иванычем» («Сильвестром»). Мы все можем, от разведки, поисков кого угодно, чего угодно, где угодно, гарантий безопасности при заключении контрактов до решения вопросов с ментами.

– Ааа… мняяям…

– И это тоже… – Мы оба поняли, что значило это «мняяям» – ликвидация неугодных лиц уже вполне вошла в прейскурант услуг, оказываемых нами. Одна проблема – «решать судьбы» должен был человек, понимающий весь вопрос, из-за которого, появилась необходимость убийства, целиком и полностью. А вот в это вникать, как раз мало кто любил. Обычно прислушивались к тем, кого считали преданным, на деле же часто оказывающимся не совсем компетентным…

Через несколько дней я встретился с самим Марком Волошиным. Ни Славы, ни Семена уже рядом не было. Речь шла о том же. В конце прозвучал тот же, более оформленный вопрос, в интонациях которого чувствовалась действительно хватка и прозорливость:

– До чего вы способны пойти? Вы понимаете, что меня интересует?… – Уверен, что он не собирался кого-то убивать, пока, во всяком случае, наверняка ему казалось, что получив утвердительный ответ на этот вопрос, он поймет серьезность уровня нашего «профсоюза». Это, конечно, наивно, но ведь Волошин, скорее всего, ориентировался еще и на слова Ческиса, наверняка преподнесшего это в полноте красок, соответствующих его не столько воображению, сколько желанию, при том добавив, что это ЕГО люди!

– До самого конца. Мы убиваем… – Ческис, вглядывающийся в лицо хозяина, он присутствовал третьим, увидев нужный и успокаивающий блеск его глаз, широко улыбнулся и пошел меня провожать. Мы попрощались у выхода на этаж, еще раз напомнив друг другу о необходимости созвониться ради организации основной встречи.

* * *

Ближе к вечеру я пил чай, отвечая на вопросы своего шефа – Гриши Гусятинского. Мы сидели в кабинете его брата, где он часто бывал, проводя иногда встречи при нехватке времени. Подобные разговоры, разумеется, не терпели лишних ушей, поэтому все посторонние сразу покидали свои рабочие места. Нужно заметить, что очень быстро человек, осознавший себя как член бригады, расставлял всех остальных людей по «табели о рангах», конечно, ощущая именно себя во главе. По действовавшим тогда понятиям коммерсанты и бизнесмены, какого бы высокого ранга они ни были, всяк находились ниже любого «братка», а значит априори «должны по жизни».

Именно поэтому сам Григорий не допускал видимого братства и равенства даже с родным братом Виктором, иначе парни, с которыми обсуждались те или иные вопросы, не поняли бы. В те времена такое разделение на касты воспринималось естественно, причем шпана всегда предпочитала наблюдать бизнесменов в зависимости от своих решений.

Иногда исключения бывали. Такие отношения допускались между некоторыми людьми, если становились взаимополезными, не распространяясь в доверительном плане дальше личных, на коллективы и общепринятые правила. Скажем между «Сильвестром» и Гришей Лернером, далеко не «коммерсом», начавшими свое знакомство в 1988 году. В этом дуэте, скорее именно этот знаменитый международный махинатор конца XX века, взял только начинающего набирать обороты всемогущего «короля беспредела» в подельники, предвидя в нем невероятной мощи потенциал, он же познакомил его с будущей фиктивной супругой и надоумил, женившись, заиметь израильское гражданство.

О взаимоотношениях этих двух звезд криминала можно написать отдельную книгу, в которой, кроме фамилии Тимофеева, ставшего Жлобинским по паспорту, будут фигурировать только еврейские фамилии, за исключением бывшего начальника ХОЗУ ГРУ Георгия Уголькова, занимавшего во многих схемах вместе с женой «Сильвестра» Ольгой Жлобинской, урожденной Илоной Рубинштейн, ключевые позиции.

Григорий Лернер и сам «отсидел» при Советском Союзе довольно большой срок, то есть был арестантом, и каждому из приходящих предложить «крышу» мог сам рассказать, как жить нужно. Все схемы он разрабатывал сам, участвуя при серьезных разговорах и встречах, как основное звено, существующее под прикрытием «Сергея Ивановича», зная досконально и лексику, и понятия, имея сам определенный вес в преступном мире.

Тоже со временем произошло между Таранцевым и Андреем Пылевым. В этой ситуации «комерс» поднялся выше «пацанов», по той же причине, что и Лернер – Александр Петрович так же хлебнул «баланды» из арестантской шлёмки (миски), и сам вещал старшему Пылеву, только слышавшему о тюрьме от брата, с кем можно, а с кем опасно «семейничать».

В большинстве же своем, люди, в общем-то и зарабатывающие деньги, не имели равного с бандюшками права голоса, без данного на это разрешения. Это строго соблюдалось на «терках» и разборках, когда вынуждено присутствовали и коммерсанты, знавшие тонкости своего бизнеса[101] – одно неправильное слово или хоть немного дерзкое поведение могло повлечь мгновенное наказание, выражающееся в основном в рукоприкладстве.

Тот же Виктор Гусятинский, брат Григория, никогда не присутствовал на разговорах, происходящих в его офисе, за который платил сам Григорий с «общих» денег. Глава «медведковских» не позволял себе открытого панибратства, аккуратно взимая с родственника долю с бизнеса, который сам же ему и устраивал. Иначе быть не могло, поскольку вызвало бы пересуды среди подчиненных и «смежников» (представителей других бригад, дружественно настроенных в отношении нас). Григорий прекрасно понимал, что брат, будучи коммерсантом, в этих обстоятельствах – лишняя возможная причина для предъявления ему претензий. Это могло выглядеть так: «А чего ты с нас спрашиваешь… с нас, с братвы, а со своего родственника нет?! Он тебе важнее?!».

Пример подобного приведен в фильме «Крестный отец», когда глава клана Майкл Корлеоне вынужден убить родного брата, предавшего его и интересы клана. Здесь очень тонкий момент!..

Конечно, по прохождении многих лет, что влечет взросление, понимание, настоящее видение, сближение людей, вырабатывает определенное доверие, такие отношения меняются, приобретая налет взаимоуважения, а «бизнес» – взаимовыгодные характеристики. На подобном «сломе» работники «плаща и кинжала» начинают понимать, что просто брать какую-то долю глупо, ищут возможность участия в сделках, входят в учредители, вкладывают деньги.

Может показаться, что так они равняются по существу со своими «подопечными», попадают под их зависимость, доверяя, становятся уязвимыми. Таких мыслей ни у кого никогда не появляется, поскольку такие проявления происходят повсеместно, и, как правило, одновременно, и самое главное – фраза, произносимая на любой встрече, при выяснении отношений между братвой разных бригад и состоявшихся между ними сообществ: «В этой теме (бизнесе, проекте) наши «бабки».» – то есть деньги с «общака» бригады, что всегда имело ключевое значение, поскольку эти денежные средства считались «священными» и неприкосновенными, а значит, становилось понятным, что их никто и никогда не отдаст. Мол: «Были бы деньги «комерса», тогда за его «косяк» мы могли бы позволить вам взять некоторую пеню, но это наше «бабло», а свое мы, как и вы, не отдаем!»…

Впрочем, со временем так не только делали, но и начали говорить без всяких оснований, даже когда было понятно – у этих парней нечего вкладывать…

Григорий интересовался всем, переспрашивая у меня всякие мелочи, в том числе и о моих друзьях, хотя историю с возвратом похищенного из их автомобилей у «Космоса» он знал в подробностях, поставив тогда этим заниматься Олега Пылева, который с успехом разгреб и решил все вопросы, появившиеся у людей, как принято было говорить, «потянувших мазу» за Двормана[102]. Забранную машину тогда нам пришлось отдать, правда, за несколько месяцев пребывания у нас она превратилась в разбитое корыто, «общак профсоюза», тогда еще существовавший, кое-чем пополнился, мы получили по небольшой сумме, выразившейся в рублях, но главное, что Слава с Семеном были избавлены от существенных проблем, совершенно ничего при этом не лишившись.

Возможно, это и показалось Дмитрию Ческису сладким десертом, что, конечно, было ошибкой, поскольку то, что делается для друзей, всегда от души и безвозмездно.

Это я объяснил Гусятинскому, как и многое другое. Он удивлялся, тем более, понимая, насколько это серьезна фирма и как легко она идет в его сети. Я знал довольно общо интересы совместного предприятия – мне было это и ни к чему.

Примерно через час с небольшим появился Сергей Ананьевский. Из его вопросов мне показалось, что он видит именно меня в роли человека, который будет отвечать за сношения с руководством «МАРВОЛ». Такие мысли выглядели логично, но Григорий, уже после моего отъезда, объяснил «Культику», что я важен и нужен ему как «ликвидатор».

Лицо в сером костюме Сергей Ананьевский, здоровающийся с Алексеем Кондратьевым, уже застрелившим к этому времени Тимура Хлебникова. Апрель 1995 года. День рождения братьев Пылевых. Снимок сделан автором.

Именно поэтому он констатировал при следующей встрече мое неумение общаться с коммерсантами, поскольку я нетерпелив, не дальновиден, не умею делать правильные выводы, что меня не просто удивило, но даже разозлило, ведь он всегда приводил меня другим в пример именно по этим параметрам. К тому же последним моим делом был успешный возврат очень большой суммы, над которым я и мои ребята работали несколько месяцев, и это после того, как сам Григорий пытался это делать безуспешно. Возможно, это был неприятный момент для обоих Гусятинских, поскольку деньги были утеряны после заключения контракта самим Виктором Гусятинским за поставку крупной партии итальянской обуви, что было на деле хорошо продуманной аферой, направленной на изъятие этих дензнаков, а десятки миллионов рублей – часть «общака».

Как бы то ни было, я понял его правильно – он выбор сделал, менять его не собирается, мое дело подчиняться, другого не будет, и при всем моем «неумении делать правильный вывод», я обязан сделать его верным, в соответствии с его желанием…

Ческис расстроился, ему нравилось общаться со мной, остальным было без разницы, ведь именно он стал соединяющим звеном, чему радовался, поскольку это делало его важной персоной в структуре «МАРВОЛ», буквально всесильным и всемогущим. Поняли это, правда, и Марк с Лео Шумахером, и Тимур, но слишком поздно.

Фотография примерно того же времени, поэтому и приводится здесь, хотя вставлена в предыдущем томе «Ликвидатора». Слева направо: неизвестный, Буторин Сергей – «Ося», Ананьевский Сергей – «Культик», Саша Шарапов – «Шарап», Андрей Пылев – «Малой», Григорий Гусятинский – «Гриня».

Мне же ничего не оставалось делать, как смириться и снова ждать. Именно тогда появилась мысль о единственной возможности освободиться от этих уз, застрелив своего шефа. Я бы с удовольствием патронировал «МАРВОЛ». Не знаю, чем бы это закончилось и смог бы я пойти против решений главшпанов, скажем, в вопросе устранения Хлебникова, но уверен, что обязательно разглядел ненужность и даже вредность этого шага, что так же естественно, как хранить и беречь «курочку, несущую золотые яйца»!

Очень неумно было убивать человека, который максимум через полгода переставал быть препоной в перенесении денежных потоков в нужное русло. И это лишь одна из причин. Можно было обнаружить и другие, чуть подробнее присмотревшись к сути проблемы, увидев еще как минимум с десяток. Скажем, безопасностью СП «Русджет» руководил еще служащий полковник КГБ, что, согласитесь, не маловажный фактор. Можно было, как делалось в то время повсеместно, заинтересовав офицера, действовать через него…

Итак, «Сильвестр», узнав все необходимое от Сергея Ананьевского и Григория, даже не раздумывая понимал – многое зависит от того, как будет решена проблема с людьми, предложившим Ческису бизнес, касающийся редкоземельных металлов.

Таким козырем и мог стать решенный вопрос с людьми, взявшими предоплату за поставку, но здесь была одна загвоздка – никто не знал, кто это. Я получил указание, оставив все предыдущие задачи, с помощью полученной информации от Ческиса или кого угодно, найти хоть что-то об этих людях. На все про все два дня.

На самом деле интересовали не мошенники, а их «крыша», возможно именно эти парни предлагали вскоре после «кидка» свои услуги. Это и предстояло выяснить.

Выполнить это невероятно сложно, особенно когда светиться нельзя, но бросившись в этот омут с головой, я к самой встрече с руководством «МАРВОЛ», на которую, конечно, не попал усилиями Гусятинского, представил следующее: базируются эти ребята, как и мы, на севере столицы, какой-то интерес имеют в отеле «Космос», там их и можно найти. Одного из них зовут Стас, второго не запомнили, описание обоих было. Оставленный номер телефона для связи ничего дать не смог за короткий промежуток времени. Разумеется, документы, подготовленные под контракт, полностью с вымышленными фамилиями. Но была одна зацепка, которая легла в основу спасительной догадки.

При попытке выяснить подробности оказалось, что эти люди в офисе Волошина появись перед самым обедом, как раз когда несколько человек возвращались с какой-то встречи. Поговорив с одним, вторым, третьим, удалось выяснить, что возможно автомобили, а все они были иномарками, которых на парковке, рядом с офисом (не на парковке «МАРВОЛ», а чуть поодаль, чтобы не светить) никогда ранее никто не видел, могут принадлежать именно этим персонажам.

Уже перед самой встречей Пылев Олег и Гусятинский, посмотрев на негустую информацию, переглянувшись, начали перебрасываться фразами, явно чувствуя близость разгадки:

– Олег, а ведь мы их можем знать… Ты в «Космосе» ведь частенько зависаешь…, а у «Стаса»[103] не такой «Мерин» («Мерседес-Бенц»)?

– Гринь, дааа… точно такой… жаль циферки не запомнили. Лех, а вторая «тачила» какая?..

Я назвал, еще раз напомнил внешнее описание обоих. Григорий, посмотрев еще раз на меня, произнес с довольным видом, говорящим о подтверждении предполагаемой версии, которую еще нужно будет проверять:

– Видишь, Лех, я же говорю, что не ошибся в тебе. Олег – это очень похоже на «Стаса» и «Чеснока»[104], и тачки их, и манера их же… Замуты один в один… – Тут он вспомнил двухгодовалой давности общую, тогда еще «отработанную» схему, когда «кинули» уральский «комерсов» на очень крупную сумму.

– Угу, Гринь, в натуре похоже, но надо бы проверить…

– Лех, проверь, прямо сейчас…

– Каким образом?..

– Ну, я не знаю… «Космос» там, еще где-нибудь…

– Гриш, у меня на «Космос» денег не хватит!..

Он призадумался – снабжать меня финансами явно не хотелось. На лицо легла тень неудовлетворенности, ему не хотелось думать сейчас об этом, почти перед самым фурором на этой грандиозной встрече. Гусятинский был уверен, что такие монстры как «Сильвестр» и Ананьевский точно что-то да раскачают на этих переговорах, да и одно имя «Иваныча» уже само по себе, козырь!

Ну что мне было делать, когда предвкушение сегодняшнего звездного часа шефа, ведь в глазах «Иваныча» получалось, что именно он раскопал и «прикрутил» «МАРВОЛ», мешали ему сосредоточиться. Само собой вылетело предложение:

– Ну хорошо, можно попробовать позвонить этому «Стасу», поинтересоваться, не хочет ли он подъехать одну темку подраскачать. Он же поймет, если имеет к этому… Олег… – Я обратился к Пылеву, понимая, что тот сейчас более внимателен:

– Номер телефона то есть, почему не позвонить по нему? Если это те пацаны, предложившие «крышу», то все само собой сложится, а если…

Тогда телефоны только появлялись, мне Григорий выдаст первый только через несколько месяцев. Аппарат по размеру будет больше кладки из двух кирпичей, и такой же по весу. У Олега и Гриши уже были, что говорило окружающим – это очень важные люди!

– Ну и откуда?

– Да из офиса «МАРВОЛ»…

Трубку поднял «Стас»! Козырь неожиданно обрелся сам собой, благодаря чему встреча с руководством «Марвол Групп Россия» прошла максимально успешно, произведя впечатление небывалое на бизнесменов…

Не прошло и двух дней, как Григорий снова вызвал меня в офис своего брата.

– Лех, теперь занимаемся этими… – Он выложил вынутые несколько бумажечек из кармана, разложив их передо мною на столе. Это не были фотографии, только несколько строк на каждой, написанные от руки имена, фамилии, погремухи.

– Гриш, но по этому… что ж тут искать-то?

– Это так – ориентировка, в общих чертах, так сказать. Мы выберем день… нууу, скажем, эти выходные – сам покажу все. А пока занимайся «Удавом»[105] – нужно «климовских» отмазать, да и вообще…[106]

Вышло несколько по-другому. Плотно этим вопросом пришлось заниматься в конце лета. Со своими бывшими соратниками «Стасом» и «Чесноком» Григорий пытался договориться полюбовно, но, не имея пред ними авторитета, ничего не смог сделать, даже при поддержке имени «Сильвестра». Может быть все пошло бы проще, не скажи он своему сюзерену, что справится сам. Менять позицию было уже невозможно. Стас Косенков («Стас») тянул время, не собираясь возвращать «отработанные» у «Марвол» деньги, уже буквально издеваясь, предполагая, что его бывший «братишка» остался прежним. Но время меняет не только обстоятельства, но и людей.

Не потерпев такое неуважительное отношение к себе, понимая, что других мер воздействий не осталось, Гусятинский дает повторную команду начать «отстрел». В сентябре мы едем в сторону дачи «Стаса». Пробираясь через лес, Гриша рассказывает подробности прежних отношений, рисуя отвратительную картину жизни подлого человека, которого нужно застрелить.

Верится не всему, но сделан вывод о начавшейся войне, объявленной совсем недавно, а это была уже третья из войн, ведущихся одновременно. Первые две – с «бауманскими» и «измайловскими», начавшиеся раньше, шли полным ходом.

До этого, буквально через месяц – два, после состоявшейся уже встречи руководства «МАРВОЛ» с Тимофеевым («Сильвестром»), Ананьевским («Культиком»), Буториным («Осей»), Гриней, Пылевым, то есть уже заключенном договоре о «крышевании», произошло событие, чуть не поставившее крест на всем проекте.

Газета «Коммерсантъ» писала об этом в своей статье в 1996 году следующее:

«Оказавшимся 24 апреля 1993 года на военном аэродроме в Ахтубинске могло показаться, что там снимают остросюжетный боевик: на летном поле словно из-под земли возникла группа захвата. Спецназовцы взяли в кольцо прогревавший двигатели «Руслан». Невзирая на высокие воинские чины сопровождавших груз и кипу «охранных грамот» за подписями высокопоставленных лиц, военные контрразведчики (а это были они) вскрыли загруженные в «Руслан» контейнеры. Внутри оказались детали двух модифицированных МиГовских двигателей РД-33, а также 14 новейших ракет Р-73 класса «воздух-воздух», не имеющих аналогов в мире. В таможенных документах улетавший в ЮАР груз значился как «холодильное оборудование». ЮАР в то время (и до весны 1994 года) находилась под санкциями ООН, запрещавшими странам – членам ООН сотрудничать с Преторией в военной области. Если бы тогда эта история была предана огласке, разразился бы громкий международный скандал: конечно, из ООН Россию не исключили бы, но отношения со многими странами могли быть испорчены, кое-кто мог заговорить о санкциях уже в отношениях Москвы, могли возникнуть и большие трудности с получением западных кредитов (в том числе МВФ) и финансовой помощи, которые тогда имели для российского бюджета очень важное значение.

Первые документы, с которых начали свое расследование Александр Корецкий – «Ъ» и Валерия Сычева – «Ъ», попали в редакцию «Ъ» случайно. Просто некоторые из участников этой сделки в какой-то момент не захотели оказаться крайними. Журналисты потянули за «веревочку». И вот что вытянули…

Захват

По факту инцидента в Ахтубинске Главная военная прокуратура возбудила уголовное дело № 29/0007/93 о покушении на контрабанду оружия. Оно получило гриф «секретно», и даже сегодня руководивший расследованием старший помощник Главного военного прокурора Виктор Шеин подтвердил «Ъ» лишь факт его существования и лишь с личного разрешения Главвоенпрокурора.

Какими же «охранными» грамотами козыряли отправители груза в ЮАР перед военной контрразведкой? Козыряли они, как удалось выяснить «Ъ», распоряжением вице-премьера Георгия Хижи, возглавлявшего ВПК. Отправку груза курировал помощник Хижи Александр Козлов (оба, по сведениям «Ъ», прошли тогда через многочасовые беседы со следователями). Между тем, как удалось выяснить, распоряжение Хижи не содержало прямого указания или разрешения вывозить военную технику в страну – объект санкций ООН. Речь в нем шла о содействии научно-техническому сотрудничеству с ЮАР. В принципе, нельзя исключать, что контрабандисты использовали документ, трактуя его в расширительном смысле. Попытки корреспондентов «Ъ» связаться с Хижой, дабы выяснить его сегодняшнюю позицию, успехом не увенчались: он отдыхал в Геленджике, и на просьбы связаться с ним помощники отвечали, что не знают, как это сделать.

Как все начиналось

Как получилось, что в 1993 году в находившуюся под ооновскими санкциями ЮАР отправлялись новейшие ракеты и двигатели? Тут нужен короткий экскурс в прошлое.

История эта началась еще в годы перестройки, когда умы многих государственных мужей будоражили радужные надежды на конверсию и оружейный экспорт. Обсуждались ежегодные объемы экспорта советского оружия в $10 млрд и больше. На вырученные деньги мечтали обустроить и ВПК, и чуть ли не полстраны. Казалось, лишь дай свободу рук на мировом рынке производителям, засидевшимся за высоким забором секретности.

Радужными надеждами решил воспользоваться бывший гражданин СССР – к тому времени гражданин Израиля и ФРГ – стоматолог по профессии Марк Волошин. Он предлагает себя в качестве посредника необстрелянным на мировом рынке российским «оборонщикам». Поскольку старые рынки традиционных партнеров СССР были уже утрачены, Волошин предложил освоить новую, специфическую нишу – скованную санкциями ООН ЮАР. Российский ВПК тогда уже захлебывался от финансовых проблем и нереализованных идей. Выбирать не приходилось. Так, в КБ Микояна мечтали омолодить старые МиГ-21, пересадив им модифицированный двигатель РД-33 с МиГ-29. Кандидатами на омоложение могли стать и французские «Миражи» 1-го и 3-го типа – их во всем мире несколько тысяч штук, они имеют близкие к МиГ-21 технические параметры. Микояновцы было обратились к французам, но понимания не нашли. А вот южноафриканцы, на вооружении которых тоже были «Миражи», как раз задумались об обновлении авиапарка. Связать авиастроителей России и ВВС ЮАР и предложил Волошин. При этом он, видимо, понимал, что проблема санкций ООН не вызовет у его будущих российских партнеров, сидящих на голодном пайке, особых смущений.

Главное – правильно сделать первый ход

Важную роль в истории делового успеха Марка Волошина в России сыграл (и продолжает играть) отставной генерал, бывший гендиректор НИИ «Агат» Жанн Зинченко. Волошин вышел на него через неких общих знакомых. Зинченко имел хорошие связи как в высших эшелонах власти, так и с директоратом ВПК. По его признанию корреспондентам «Ъ», именно он открыл бывшему соотечественнику двери во многие кабинеты руководителей российской «оборонки». Зинченко был человеком, приближенным и к самому Олегу Бакланову – секретарю ЦК по оборонным отраслям промышленности. Авторитет последнего до августа 1991 года и продвигал волошинские идеи.

Волошин предложил создать СП и переделать российские двигатели для юаровских «Миражей», а затем наладить массовые поставки – и двигателей, и комплекса авиавооружений, включая ракеты. Обещал огромные дивиденды. На первом этапе – сбыт 100 модернизированных двигателей РД-33 на сумму$200 млн, а затем – по мере расширения дела – $4 млрд прибыли. Волошин к тому же гарантировал полную реконструкцию всех участвующих в проектах предприятий ВПК. Решение премьера Валентина Павлова о создании СП было почти готово, когда случился августовский путч, и «советская сторона» создающегося СП перестала существовать.

Методы Волошина и на сменившихся в августе хозяев больших кабинетов действовали безотказно. Ни руководство ВПК (с советской стороны в состав учредителей должны были войти ММЗ им. Микояна, НПО им. Климова, Омское НПО им. Баранова и Главное техническое управление МВЭС СССР), ни давшие согласие на создание СП члены Совмина СССР не удосужились в 1991 году толком проверить надежность «Марвол Проджект Консалтинг ГмбХ» – германского партнера-соучредителя создающегося СП – задав себе вопрос, а что это, собственно, за фирма, обещавшая «толкнуть» кому-то целую сотню новейших авиадвигателей. Первые серьезные справки о фирме в Москве начали наводить лишь в 1996 году. А зря. «Марвол Проджект» не значится за период 1985–1996 гг. в налоговых регистрах ФРГ. Что означает: с юридической точки зрения эта фирма – фантом. Или, применительно к данному случаю, – мираж. Но это не помешало Волошину именем «Марвола» создать в России с участием фирмы-фантома кучу СП со вполне уважаемыми партнерами в лице предприятий ВПК.

В 1991 году первый вице-премьер России Олег Лобов санкционировал создание волошинского СП по имени «Русджет». Оно должно было заняться модернизацией двигателей РД-33 и их адаптацией к юаровским «Миражам». Вторым столпом целой сети взросших на российской земле многочисленных «марволят» – дочерних СП корпорации «Марвол» – стал появившийся в 1993 году «СИВ». Он должен был заняться технической адаптацией российского авиаракетного вооружения к «Миражам». Партнером россиян должна была стать южноафриканская госкорпорация «ARMSCOR» – аналог российского «Росвооружения»» – далее следовало продолжение, относящееся к другому году, вовремя и появится…

Я помню этот инцидент, хотя подобности, описанные в этой статье, не были мне известны в то время, но истерия, охватившая всех, без исключения, полыхала голубым пламенем в головах и «марволят» и «медведковско-ореховско-одинцовских». Каждый думал о своем. К тому времени убийства охватили в полной мере столицу своей, смердящей страхом сетью. Любой, решивший заняться чем-то более-менее приносящим доход, подвергал себя риску. Коммерция, причем любая, не была кристально чистой со стороны закона – только копни, и наберется несколько статей. Сфера, затронутая Волошиным, привлекала взоры главшпанов, оставаясь пока недоступной благодаря усилиям Тимура Хлебникова, опиравшегося на своего начальника безопасности, наотрез отказавшегося даже встречаться с представителями криминала…

Именно в это время происходит одно из самых главных событий в семье Надежды и Тимура. Супруга узнает о том, что носит под сердцем ребенка любимого человека, но на ее удивление, муж заявил, что не жаждет ребенка. Обстоятельство это озаботило супругу, но нужно знать ее склад характера, что бы понимать – в этой ситуации, одной из миллиона, точка зрения мужа ее совершенно не волновала. Причина здесь не важна, хотя её следствие в виде кажущегося непримирения сторон, и может создать некоторую картину непонимания: любимая женщина, достаток, положение в обществе, возраст, в конце концов – все просто голосовало «за»!

Будущая мать относилась к этому не как обычная женщина, наверное, и Тимур тоже ждал что-то другое, чего не было прежде. У обоих уже были дети от прежних отношений, и, как часто бывает, первый общий ребенок, кажется, должен воплотить все несбывшееся прежде, стать эталоном всего, что было в них самих лучшего и светлого.

Она радовалась и гордилась тем, что у Тимура теперь появится потомок, желая родить такого, которого он бы не смог стыдиться в любой период жизни, с гордостью представляя друзьям и знакомым, которым бы любовался сам. Думая так, она понимала, что мужу нравятся ее физические данные, ее тело, всегда спортивная форма: стройные длинные ноги, плоский живот, гибкий стан – все это могло потеряться и не восстановиться, что пугало их обоих, ведь она всегда хотела быть для него идеальной, а он был кровно заинтересован этим идеалом владеть безраздельно!

К беременности и материнству она подошла со всей серьезностью, и начала с того, что постепенно собирала все его воспоминания о прежних семейных отношениях, состоянии комфорта дома, что ему не нравилось, на что он особенно обращал внимание, чего желал, но не получал.

Расстрелянный «Белый дом» – на грани «смутного времени», куда качнет, неизвестно… октябрь 1993 года.

Выяснилось, что грязные пеленки, брошенные «пустышки», специфический запах, немытые бутылки из под молока, неухоженный ребенок, крики, и вообще сильно меняющая любимый им комфорт обстановка, когда все начинает крутиться вокруг малыша, его удручает – ему нравилось быть центром самому и он не собирался этим делиться даже с новорожденным сыном.

Не удивительно, что бы там ни было, а мужчина любит прежде всего свою женщину, с которой составляет одно целое. В нормальном муже всегда должно жить предпочтение жены всему остальному! Это черточка в Тимуре была гипертрофирована до высшей меры эгоизма, чего он не скрывал, и что нравилось ей, потому что не может не нравиться женщине ее первенство по отношению к остальному миру, если только не начать воспринимать это и с духовной точки зрения, отходя от чисто физиологических взглядов.

Надя построила свое материнство с первого дня зачатия как факт, который не может поменять ничего в отношениях с мужем – он, кроме нежного сопящего и радующего маленького человечка, не должен быть заметен отцу больше никак, мало того, только в минуты, когда хочет этого сам.

А так было около телецентра в Останкино.

Беременность с этим ребенком оказалась «боевой» в переносном смысле. Тимур ходил как на работу в военную прокуратуру на допросы по поводу задержания груза, адресованного в ЮАР. Надя, в бессильном ожидании не отрывалась от окна, гадая: задержат или отпустят домой? В октябре – обстрел парламента, здание «Белого дома» находились в прямой видимости из их квартиры, купленной на пересечении Садового кольца и Арбата.

Мимо окон проносили раненых, собаку выгулять было не возможно – трассирующие пули, предупреждая о своем вольном здесь существовании, летали по всему двору. Находящимся в квартире троим: Наде, дочери Екатерине, доберману Боссу казалось, что они почти участвовали в трагедии, вознесенные на уровень четвертого этажа. Одно было хорошо: пули залетали только этажами ниже – на второй и третий.

Когда эти «военные» действия начались, Хлебников был в Питере. Подъехать к осажденным никому из родственников не удалось, поэтому «оборону» держали сутки сами. Телефон, естественно, был отключен, поскольку в этом доме был общий коммутатор с «Домом правительства».

На следующий день Тимур вернулся, пробившись за здание МИДа на Смоленской, пришел за семьей и, со всеми предосторожностями, перевез всех к родителям супруги. Ему пришлось, убедившись в их безопасности, уехать в офис, а затем к своим родителям на «Речной вокзал», чтобы успокоить стариков.

Несчастную собаку отец Надежды повел выгуливать в Останкинский парк, где и попал в жуткий переплет, связанный со штурмом телецентра. Он пролежал на земле, прикрывая своим телом Босску до самого окончания.

Домой Хлебниковы вернулись только через три дня…

Именно в дни этих событий я пытался пробился к московскому зоопарку сквозь оцепление силовиков. Опасным это было ввиду находившегося в моей огромной сумке – АКСУ, РПГ – 18, два пистолета: системы Макарова и системы Токарева. Григорий Гусятинский не только не желал отступать от своих замыслов, но не терпел и затягивания их исполнения. Мои ссылки на рискованное продолжение организации покушения на «Удава», а место, где его легко было застать, находился недалеко от «Белого дома», не производили на него ровным счетом никакого впечатления.

Единственное, что он сделал, взяв у меня фотографии форматом подходящие для документов, принес очень быстро удостоверение оперативного отдела одного из силовых ведомств, по которому меня с навязанным напарником пропускали через любое оцепление без осмотра. Этот интересный факт таковым и остался, поскольку исполнена эта задача была несколько позже.

Вот так вот протекает жизнь разных людей, существующих, казалось бы, параллельно в одном месте: одни от пуль прячутся, спасаясь, другие несут смерть, этих самых пуль избегая чудом…

* * *

Гриша, после ареста «контрабанды» на взлетно-посадочной полосе, опасаясь освещения нашей причастности к «МАРВОЛ», что неминуемо привлекло бы внимание следствия, размышлял над тем, что можно предпринять. Рассматривались различные возможные варианты, вплоть до пропажи без вести Ческиса как непосредственного проводника и связующего звена.

В самом совместном предприятии царила напряженная обстановка. Вызывали на допросы всех подряд, начиная от генералов заканчивая клерками среднего звена. Ческис и Головин искали деньги, поскольку Волошин остановил переводы любых сумм, застыв на месяц с любыми телодвижениями, возобновив их только в апреле, генерал Жанн Зинченко не сложив руки в ожидали конца представления, выдвинувшись на передний край обороны, нацелил свои усилия на достижение хотя бы промежуточной цели…

Несмотря на снятие 11 мая 1993 года указом Ельцина вице-премьера Георгия Хижи, курировавшего поставку двигателей и ракет «воздух – воздух» в ЮАР, взбодрившимся Марком Волошиным и компанией создается еще одно СП «СиВ» – дочерня компания «МАРВОЛ», наряду с ранее образованными призванная заниматься адаптацией российского авиавооружения к «Миражам». По всей видимости, глава «МАРВОЛ» прекрасно был осведомлен о ходе переговоров в верхах, а точнее, был непосредственным их участником и прекрасно понимал, что лоббирование его интересов нашло поддержку у президента.

Таким образом от 13 июля 1993 года за подписью Виктора Черномырдина выходит распоряжение за номером 1249 о необходимости госсодействия осуществлению контрактов, заключенных между СП «СиВ» (Как быстро!) и СП «Русджет» с фирмой «МАРВОЛ» (будто это не одно и то же лицо). Вот что об этом пишет тот же печатный источник «КоммерсантЪ»:

«Ну ладно, скажет пытливый читатель: кто-то кого-то надул – двигатели не вернули, а перепродали[107]. А таможня-то куда глядела? Ведь в ЮАР, находившуюся под санкциями ООН, шли военные грузы – в том числе ракеты. А таможня глядела в приходившие сверху распоряжения. Например, в правительственное распоряжение от 13 июля 1993 года № 1249 за подписью Виктора Черномырдина. Отметим, что распоряжение составлено довольно тонко: формально название страны-получателя груза (ЮАР) там отсутствует. Речь идет лишь о необходимости госсодействия осуществлению контрактов, заключенных между СП «СиВ» и «Русджет» с фирмой «Марвол». Дано и согласие на проведение соответствующих испытаний, в том числе «на зарубежных полигонах», предоставляемых «Марволом». Мин-безопасности, СВР, Минобороны и Роскомоборонпрому совместно с Гостаможенным комитетом поручено обеспечить необходимую конфиденциальность (впрочем, традиционную для всех военно-технических сделок) и «легендирование» разработок и транспортировок. ГТК было дано указание пропускать грузы на условиях возврата и беспошлинно. Может, премьер и впрямь не знал, куда пойдут военные грузы?

Между тем именно на основании этого распоряжения и действовал до 1994 года ГТК РФ[108], пропуская грузы в ЮАР. Они проходили таможню так: на ящиках с двигателями РД-33 значилось «энергоустановка», что по сути даже верно, а на ракетах – «грузоподъемники», что тоже близко к истине. Энергоустановки и грузоподъемники, по классификатору МВЭС, не являются грузом ни военным, ни двойного назначения, который таможня обязана задержать, если он следует без лицензии. Готовил упомянутое распоряжение департамент оборонных отраслей правительства, точнее, его сотрудники Сергей Сидорков и Олег Кабанов. Можно предположить, что действовали они с ведома и по поручению своего начальства, правда, какого именно – непосредственного или куратора отрасли Сосковца – выяснить не удалось. Все попытки встретиться с Кабановым оказались тщетными. Он предложил «Ъ» получить санкцию вице-премьера, руководителя аппарата правительства Владимира Бабичева. Оказалось, что: «Бабичев в отпуске? Тогда получите разрешение от его первого зама Бориса Пашкова». Письменная просьба была направлена в адрес Пашкова. И после серии звонков выяснилось, что письмо оказалось на рассмотрении все у того же Кабанова. Круг замкнулся. Что же касается Сергея Сидоркова, то он давно не работает в правительстве. Но вернемся к таможне…»…

Мы вернемся еще к этой и другим статьям, аккуратно и своевременно вставляя их в текст ради прояснения тогдашней обстановки и в подтверждение истинности освещаемого здесь.

Все эти события несколько успокаивают «Сильвестра» и компанию, но кроме этого есть и другие заботы. Положа руку на сердце, признаюсь в складывающемся у меня сегодня четком впечатлении, что тогда вряд ли они понимали всю громаду замыслов Волошина, так же, как и витиеватую хитромудрость запутанности его проектов, где им была предназначена, хоть и довольно сытная, но далеко не «справедливая» в их понимании доля. Дело здесь не столько в действительном стратегически продуманном планировании, а в двойственности предполагаемого Марком Семеновичем беспроигрышного плана, где первостепенны были аферы и лишь вторыми следовали проекты, которые могли сбыться, если «свет клином сойдется».

Приплюсуйте сюда постоянно меняющиеся нововведения и с его стороны, и со стороны не зависящих ни от кого обстоятельств типа ГКЧП, смерти «Сильвестра», Григория Гусятинского, Ананьевского, Тимура Хлебникова, и еще многого, к чему привычен русский человек, но что шокирует любого приезжего, который не в состоянии понять национальных особенностей, вполне, кстати, логичных для людей с нашим менталитетом, наверное, единственно возможным для выживания на Руси!..

Другие дела и задачи не только забирали силы и время, но и создавали многие, с трудом решающиеся проблемы. Григория, если я не ошибаюсь, в начале лета задерживают недалеко от места постоянного сбора «бригады» – спортивного зала, расположенного в бывшем бомбоубежище в районе метро «Медведковская». Наручники надевают «петровские» сыщики, что, кстати, для меня всегда звучало, как и чуть позже «шаболовские», названием по месту расположения еще одних бригад.

Задержание оказалось недолгим, к вечеру этого же дня главшпан уже вернулся домой с опустевшими карманами и немного погрустневшим от потери определенных средств «общаком», выражением лица.

Ушел из его собственности и подаренный кем-то хромированный «Тульский Токарева» (пистолет ТТ) с костяными рукоятками и дарственной надписью (конечно, не ему), который, как уверяют, до сих пор хранится в музее МВД.

Попав на «Петры», как называли в криминальном мире МУР – опасное для здоровья и свободы место, Гусятинский очутился в кабинете, занятом его хорошим знакомым – бывшим одноклассником. Оба удивились подобной встрече, что не помешало решить этот неприятный вопрос полюбовно…

Уверен, что эта ситуация не прошла бесследно для моего шефа. Я не видел его в тот день, но имевшие эту честь, рассказывали, что сквозь наигранные веселость и самоуверенность прорывались нервозность и даже испуг. Привожу здесь это обстоятельство, как первое из череды повлиявших на его ход мыслей. Такая же ситуация повторится вновь, третья станет арестом, продолжится заключением и этапированием в Иркутск, и лишь через месяцы произойдет очередное освобождение, что вкупе приведет (а в этом я уверен) к желанию, изъяв все возможные денежные средства из «общака», на которые им предполагалось построить дом на Канарских островах, заиметь достаточный для спокойного и комфортного проживания банковский счет, с достаточными ежемесячными процентами, далее, последовательно уничтожив всех влиятельных и имеющих возможность «спросить» с него по понятиям за этот поступок людей – Пылевых, тех, кто с ними, прочих, кто не захочет принять его бегство, раствориться за пределами пугавшей его Родины. А ведь это горы трупов, в большинстве своем, бывших подчиненных.

Интересно, что придет время, и Пылевы пойдут по тому же нехитрому пути, разворовав «общак» и начав убирать лишних, по их мнению, братков…

Мысль эта однажды высказывалась Гусятинским за несколько месяцев до смерти. Происходившее после подтверждало намерения, поэтому не трудно было догадаться, какую роль отводил он мне, и что, скорее всего, ждало по исполнению его желания. Через полтора года, удалившись в Киев, Григорий начнет вынимать миллионами деньги из «общих закромов», купит себе дом на Канарских островах за миллион долларов, откроет счета в банках на имя супруги, пополнит их, чем до сих пор она и пользуется, откажется от охраны и услуг Олега Пылева, поменяв ее на людей Юры «Усатого», совершенно в этом ничего не понимающего, и прикажет мне в течении двух недель быть готовым к крупным действиям. Но что-то… пойдет не по его планам…

Не знаю, как он собирался договариваться с Ананьевским, «Сильвестр» к тому времени уже погибнет, думаю, что бывшие товарищи по спортивному залу, во взаимополезности нашли бы общий язык, скажем, к тому же «Культику» отошло бы полностью «Русское золото», после предполагаемой гибели Пылевых. Но сейчас идет только 1993 год. Многие еще живы, охвачены невероятными планами, уверены в своих «звездах» и бессмертии, а большинство и вовсе думают только о сегодняшнем дне…

* * *

Время летит как пули, которые начинают уносить жизни все большего и большего количество пришедших в этот опасный бизнес. Первым от моей руки гибнет Игорь Юрков – «Удав». Происходит это недалеко от стен московского зоопарка, по выходу из офиса фирмы, куда он приезжал два-три раза в неделю. Его жизнь прервалась в 12.00 21 октября 1993 года. Григорий радовался! Это убийство предъявлено Ческису как первое в интересах «МАРВОЛ», хотя имело к этой теме весьма косвенное отношение. Как я уже писал – это было продолжение борьбы Григория за «климовских», попросивших у него защиты, а также сведение личных счетов за старые обиды.

Как бы то ни было, но эта смерть стала доказательством нашего нешуточного отношения к своим обязанностям, что впечатлило, и как ни странно, разожгло аппетиты руководства.

Продолжается «война» с «бауманскими» и «измайловскими», теперь и «подольскими», сюда же присоединяются вопросы воровского мира к «Сильвестру», возникшие из-за убийства «вора в законе» Валерия Длугоча – «Глобуса». Последнее решается экстремально-специфическим образом, после чего «Иваныч» выходит с воровской сходки чистым и невиновным.

Не будем на это отвлекаться, у нас другая задача…

Сразу после убийства Юркова, в первые же выходные, Григорий везет меня и еще одного человека, прикрепленного ко мне в виде контроля, на дачу к Косенкову Стасу – «Стас». Мы не доезжаем до адреса дачи, соблюдая конспирацию, оставив машину в двух-трех километрах, пробираемся через лес, какое-то время тщетно выслеживаем нужную «персону», но не дождавшись, покидаем это место, с пониманием, что суббота и воскресение теперь будут проходить на верхушке сосны в наблюдении за небольшой усадебкой авторитета.

Он появляется 6 ноября. Выцеливая его сверху, наблюдаю через прицел удаляющихся на лошадях женщину и мужчину. Ветер качает ствол, не хочется зацепить ее. Спускаюсь. Мы вдвоем с сопровождающим Пашей Макаровым подползаем к кустарнику у забора. Видно только небольшое окно в бане, в котором замелькают скоро два человека. Один Стас, второй пока неизвестный. Вскоре я узнаю, что Григорий имеет на него те же виды, что и на Косенкова – это произойдет одновременно с полученным «выговором» за то, что не ликвидировал обоих, а лишь одного.

Выстрел обрывает жизнь Косенкова. На следующий день я докладываю об этом в спортивном зале, расположенном недалеко от платформы «Лось», сначала со всеми подробностями Гусятинскому, сразу после в его присутствии Ананьевскому, и почти сразу вынужден ехать с ним навстречу с самим «Сильвестром», очень желавшим познакомиться лично со стрелком такого уровня. Он настойчиво просил устроить ему встречу со мной. Долго упираться не получалось, пришлось ехать, оттуда я вернулся с подарком – «Тульским Токаревым», еще в масле, и предложением работать непосредственно на «Иваныча». Гриша был горд, хотя и был предупрежден о таком подходе. До сих пор не знаю, была ли это проверка или просто выражение уважения, ведь подобные предложения «через голову» не делаются в преступном мире…

* * *

Для руководства «МАРВОЛ» сметь «Стаса» – это вторая жертва разборок, на деле лишь первая. Третьим чуть не становится Костя «Чеснок», не помню его фамилии. Покушение не удается, мешают люди, но он прекрасно осознает, что ушел чудом. На похоронах Стаса Косенкова, естественно, по правилам жанра, присутствуют и Григорий Гусятинский, и Пылевы, приносящие соболезнование, ведь несколько лет назад это была одна бригада. Это нормальная традиция для любого времени, приезжать на отпевание в храм или на похороны на кладбище, провожая в последний путь убитого тобою. Такие мероприятия с похоронами убиенных мною я не посещал…

Близкие «Стаса», по словам «Грини», в полном непонимании «кто их мочит», просят содействия, и, конечно, получают – на следующий день после похорон Григорий везет меня показывать дачу Лени Мелехова (Леня «Ус» – тоже член первой распавшейся бригады «медведковских»), второго человека, мелькавшего в окошке бани в день убийства Стаса Косенкова рядом с ним. Гриша и Леня дружили… но дело важнее.

Дом этого авторитета стоял очень невыгодно, огромный забор мешал видеть на участке хоть что-то. Предполагалось стрелять на подъезде, оставалось подобрать место. Из-за занятости я не смог заниматься этим вопросом больше месяца, что спасло жизнь Мелехова, поскольку люди, «кинувшие» «МАРВОЛ», к числу которых принадлежала и предполагаемая жертва, решили отдать деньги, уступив нам и «крышевание», придя к выводу, что лучше сразу закрыть все возможные вопросы, чем и обезопасить себя. Мудрое решение действительно спасло несколько жизней – в этот период времени я готовил еще покушение на двоих из их бригады…

Время не терпит пустотелостей и пробелов, оно заполняет все и вся, стремительно забирая наши жизни все больше и больше откусывая от них с каждым пролетевшим мгновением.

Дела в «МАРВОЛ» прекрасны! За подписью Александра Казанника – генерального прокурора в этот период, в ноябре выходит постановление о закрытии дела о «контрабанде». Предполагается, что сие чудо произошло в связи с письменной просьбой первого вице-премьера Олега Сосковца.

Вернувшись к уже напечатанному в прессе, читаем:

«11 мая 1993 года указом президента Хижа был освобожден от должности. Вскоре последовали первые – но не последние в этой истории – попытки спустить на тормозах уголовное дело № 29/0007/93. По свидетельствам причастных к расследованию лиц, «давили с самого верха», шли письма и от ряда влиятельных директоров предприятий ВПК. Ходатаи, как правило, использовали один, но веский аргумент: дело надо закрыть «в национальных интересах». Но следователь Шеин был упрям. Контрабанда была? Была. Значит, и дело будет, и суд будет. Но он переоценил свои силы: дело было закрыто. На соответствующем решении, принятом в ноябре 1993 года, стоит виза тогдашнего генпрокурора Алексея Казанника. Многие причастные к этому делу лица полагают, что на решение генпрокурора могла оказать влияние письменная просьба тогдашнего первого вице-премьера Олега Сосковца – он просил генпрокурора распорядиться вернуть СП «Русджет» (чей груз и был арестован во время операции захвата в Ахтубинске) двигатели РД-33 и прочее оборудование. Мотивировка: иначе будет сорван график работы по перспективному контракту. Заметим, Сосковец вовсе не просил закрыть дело. Но, по сути, он предлагал снять арест с вещественных доказательств, на основе которых оно было возбуждено.

Чтобы получить комментарий Олега Николаевича, «Ъ» задержал публикацию этого материала. Но напрасно: после двухдневных раздумий Сосковец, сославшись на загруженность, через своего пресс-секретаря от комментариев отказался. Но отметил (тоже через пресс-секретаря), что до 1994 года он к вывозу российской военной техники в ЮАР отношения не имел, так как возглавил правительственную комиссию по ВТС лишь с 1994 года. В общем, груз тогда вернули владельцам. А потому история возымела продолжение…»…

Здесь мы вплотную подходим к интересам «МАРВОЛ», имеется в виду – самого Марка Волошина.

Конец октября месяца, Гусятинский постоянно вызывает к себе, интересуясь ходом моей деятельности по поставленным им задачам, бывшей тогда чрезмерно напряженной, что сказывалось на моем внешнем виде. Совершенно вымотанный, с закостеневшим, заплетающимся языком, полз я в сторону снимаемой им очередной квартиры, понимая, что рассказывать особенно нечего – все одно и то же, и подталкивать меня подобным настойчивым методом бесполезно, поскольку зависит все не от меня, а от людей, которых я ждал иногда месяцами, и, конечно, от точности данных или найденных мною самим адресов.

Впрочем, один плюс в этих поездках был – не имея во рту и крошки пищи за день, здесь я забрасывал в «топку» несколько бутербродов, в чем отказа мне не было. Попадая позже в свою «нору», я засыпал, даже не успев составить план действий на завтра. Будильник китайского производства, ставший давно утренним врагом «номер один», будил меня не позже пяти утра – в шесть я должен был уже стоять на первой «точке», дальше по списку, и так до середины ночи.

Будильник этот, с жидкокристаллическим дисплеем, до сих пор при мне, отбывает наказание за свое пребывание рядом со мной в те страшные времена. Скоро он отпразднует свое двадцатипятилетие, и произойдет это в 2018 году, в тринадцатую весну моего заключения…

Утро начиналось не только с ожидания кого-то, кто, по мнению Григория, должен быть перестать жить, но и с прослушивания телефонных переговоров, продолжавшихся от трех часов до бесконечности. Кассеты с ними привозил мой человек, менявший их вместе с батарейками, на нескольких адресах.

Иногда в бессилии я проваливался в сон. Просыпался, вздрагивая, понимая, что теперь придется отматывать записанное видео на специальный видеомагнитофон, фиксировавший покадрово все происходящее в направлении интересующего объекта.

Камеру, очень мощную и очень дорогую, я устанавливал обыкновенно под самую крышу своего автомобиля, так не было заметно с улицы, очень часто оставляя машину и на ночь, чтобы фиксировать полностью все 24 часа. Для этого приходилось покупать вторую рабочую машину, которую зачастую бросал на произвол судьбы или сжигал, считая ее «засвеченной».

На все это уходило бесконечное количество денег, времени, усилий. Облегчало задачу отсутствие необходимости регистрировать в ГАИ купленный «рыдван» – достаточно было просто рукописной доверенности. Финансы таяли, не принося ничего, кроме непонимая – зачем я все это делаю. Опасаться надоело, прятаться, «проверяться» на наличие за собой наружного наблюдения, изыскивать возможности для невероятных решений и их исполнений я устал, но выхода пока не предвиделось. Задачи росли, накапливаясь, как песок, сыплющийся в песочных часах, но в отличии от песчинок, конца видно не было…

В очередной вечер в полудреме я позвонил в звонок около металлической двери с глазком-камерой у квартиры, снятой для Гусятинского. Открыл Сергей «Полпорции» – его водитель. Хозяина пока не было, хотя по мобильному телефону он сказал, что уже дома.

Пройдя на кухню, обнаружил несколько кусков тонко нарезанного черного хлеба и рядом, на деревянной доске, аппетитные ломтики «докторской» колбасы. Большая кружка кофе с молоком парилась рядышком. Нищенская слюна, еле сглотнувшись, испарилась на середине пищевода. Ничего не спрашивая, упав на стул, вспомнил, что неплохо было бы вымыть руки.

Через две минуты я допивал кофе, проглатывая огромный, почти не разжеванный кусок от бутерброда, улыбаясь ситуации, в которой наконец вернувшийся Григорий, интересовался у своего водителя, а где собственно бутерброды, которые он просил нарезать, и кофе, которое просил налить. Я был равнодушен, отягченный общей усталостью и приятностью мигом наполнившегося желудка. Тянуло в заслуженный сон, но не тут-то было.

Пока Серега бегал в ночной магазин поблизости, шеф ставил новую задачу. Дав государственный номер «Вольво 740», и назвав цвет, он произнес:

– Лех, я не могу сказать, как точно выглядит человек… ну там сам разберешься. Он то один, то с водителем ездит… Короче, если их будет двое, значит он на пассажирском месте…

– Иии…

– Как всегда – нужно с ним решить еще вчера. В натуре такой проект из-за этой гниды стопорится. Не знаю, почему его «конторские» не прижмут или не завалят, но одно точно, если это мы не сделаем, то потеряем… в общем, многое потеряем!

– А фото или… – как он выглядит примерно то?

– Да хрен его знает… Сам увидишь… Машину дождешься и увидишь!..

Я увидел, правда издалека, весьма приблизительно описал, получил одобрение, и 22 ноября 1993 года, подорвал… не того человека…

Все более-менее обошлось для пострадавшего. В конце концов, он не только остался жив, но и полностью выздоровел, хотя ранение конечностей было тяжелым.

Уже будучи под арестом, я узнал кто должен был погибнуть – Чернухин А. В. – тот самый руководитель фирмы «Экопром», бывший в деле, касающемся «переобувания» юаровских «Миражей» в российские двигатели в период еще до ГКЧП. Тогдашняя связка Волошин, Зинченко, Чернухин почти сработала, но помешал путч. Все оборвалось, а потому пришлось наводить новые мосты, прокладывать новые связи, настраивать отношения с другими чиновниками. В созданной схеме места прежнему союзнику не нашлось, и его выкинули «за борт», без учета проделанной им работы, оказанных услуг, потраченных времени и сил. Долг в 150 000 долларов бывший стоматолог выплачивать не желал.

Печатая эти строки, я обратил внимание на посетившую неожиданную мысль: «А ведь сначала-то и речи об этом самом «переобувании» «Миражей» и не было!» – это уже в более поздней интерпретации появилась эта конкретика. Так и хочется сказать: «Кажется, цель во всем этом была совершенно другой, скажем, прикрывшись всей этой суетой и якобы бизнесом, выкрасть таким образом любые секреты авиационной и ракетостроительной промышленности» – просто запомните эту мысль…

Кто принимал решение на устранение, судя по вышеперечисленному очень краткому списку, за вычетом третьего, самого Чернухина, понять просто – выбор остается небольшой. Но как бы то ни было, приказы я получал от Григория, ссылавшегося на главу «МАРВОЛ», оставшегося довольным достигнутым результатом.

Оказалось, что по-настоящему пострадавший был другом «мешающего звена» Чернухина (это и понятно, ведь машину я перепутать не мог), сам же он находился в отъезде на несколько дней, оставив свою машину знакомому, проживающему в том же подъезде. Поскольку было холодно, а описания, даже, сколько-нибудь примерного, не было, поэтому отталкиваться пришлось от слов Гусятинского, представившего кандидатуру «мишени» примерно, в виде немногословного, весьма расплывчатого портрета, половина которого в реалиях зимы была прикрыта шапкой. Григорий торопил, не интересуясь, как всегда подробностями, требовал делать скорее, поэтому под попытку покушения попал друг «врага МАРВОЛА», а не сам «враг», сразу догадавшийся, против кого была направлена акция, и поняв причину, благоразумно отойдя в сторону, объявил, что ни претензий, ни вопросов к Марку Волошину не имеет, что и было основной целью.

Фотокопии показаний А. В. Чернухина с некоторыми интересными подробностями.

До этого я согласился на предложенный Григорием обмен малогабаритной трехкомнатной квартиры его мамы в Чертаново на свою однокомнатную, расположенную недалеко от станции метро «Автозаводская» на 5-й Кожуховской улице. Новая квартира нуждалась в ремонте, но денег не было. После этого покушения Гусятинский, из переданных, по его словам, Марком Волошином 50 000 долларов, оплатил 38 000 долларов работу ремонтной бригаде, возглавляемой его двоюродным братом Александром Злодыревым, и в конце лета моя семья, хоть и без меня, переехала в квартиру с евроремонтом и новой мебелью…

Проект продолжался без всяких препон, неугодные и мешающие были либо устранены физически, либо испуганы и «сняты с пробега». Вряд ли без нашего вмешательства именно в этот период времени, у Волошина что-то получилось, и уж точно многое происходило с его ведома. Видимо, как и многим другим бизнесменам, предъявить ему «нечего» и сейчас, потому он и пожаловал в Россию не так давно с новым проектом, довольно удачно продвигая его, как два десятка лет назад «Супер Мираж»…

Жизнь продолжалась! Тимур успешно руководил СП «Русджет» заработав безупречную репутацию в глазах конструкторов и руководителей заводов ВПК, как честный человек, не умеющий предавать общие интересы дела, не имея ни одного нарекания или оплошности.

Надежда немного помогала мужу, участвовала в подготовке документации по другим проектам, конечно, уже в полсилы. Как-то встретив давнего приятеля певца Сергея Пенкина, решила и ему помочь, протолкнув в клуб «Найт-Флайт». Услышавшие его «ФИЛЛИС» на три октавы, шведские учредители, загоревшись, захотели устроить ему целый тур по Европе с продолжением.

Тимур пытался оставаться в стороне, для него было важным иметь свою репутацию идеально чистой, а публичное общение с выдающимся артистом, имеющим несколько нетрадиционный имидж, как казалось Хлебникову, могло ее испортить. Жене нравилось подтрунивать над мужем, чем она пользовалась постоянно. Решила и в этот раз, когда Пенкин пригласил их на свой день рождения в клуб «Дукат» на улице Гашека.

Предчувствуя ловушку, Тимур предупредил, что не хочет светиться, супруга ехидно улыбнувшись, успокоила, что он всегда может отойти в сторону, оставшись незаметным.

Сергей встречал гостей в фойе одетый в шикарный смокинг, лаковые ботинки, с бриллиантовой серьгой в ухе, выглядя не хуже Президента Франклина на стодолларовой купюре. Встречу снимали телевизионщики, на которых сразу сориентировалась Надя, предоставив супруга самому себе – прислонившись к стеночке, он наблюдал за всем происходящим издалека.

Подарив полную антологию группы «Queen», солиста которой она боготворит до сих пор[109], гостья, повернувшись к камерам, расцеловалась с именинником. Сразу после Сергей поинтересовался о Тимуре, она тайком кивнула в его сторону. Скоро на МУЗ ТВ показали сюжет со дня рождения певца, где он тацующей походкой, чуть отклянчив одно место назад, направился прямиком в угол зала к вжавшемуся в стену грузину с растерянным лицом и расцеловал его чуть ли не взасос. «Нааадяяя» – только и успел прореветь целуемый на весь зал. Именно так он обращался к любимой в момент секундного бешенства. Она прекрасно знала, что вторая секунда, споткнувшаяся об ее милую лучезарную улыбку, остановит любую злобную мысль, направленную в ее сторону. На третью он уже улыбался сам, пожирая её любящими глазами.

Тимур долго считал, что жена это подстроила специально, и еще долго рассказывал, как над ним подтрунивали все без исключения, мол, Тимур Илларионович, теперь-то мы знаем, как вы свободное время проводите. Надя была бы не Надеждой, если бы не «подливала» масла в огонь, ради шутки, заявляя, что на такие праздники ее муж ходит всегда один…

1994 год

Этот год во многом поворотный, многое определяющий, был необычен, хотя и воспринималось все легко, с привычным доверием, многое, несмотря на пик войн между бригадами, с восторгом. Происходящее настолько же полярно, насколько и погранично.

Сознание граждан очень быстро свыкается с происходящими ужасами, учится радоваться любому проблеску надежды, кидается во всякие авантюрные затеи, придается очарованию или осуждению, всему, что подносят масс-медиа на блюдечке с голубой каемочкой. Нет ничего, что задерживалось бы на месте.

В этом году удивительно увеличиваются возросшие до безобразия «заказные убийства», новая война в Чечне, «Черный вторник», гибель парома «Эстония», сопровождаемые бумом АО «МММ», быстро растущими и размножающимися ночными клубами, разрекламированной свадьбой Киркорова и Пугачевой, возвращением Солженицына на Родину. Перечисленное – само по себе фейерверк разноцветных, противоположно заряженных осадков, атаковавших в то время головы каждого.

Появляющиеся, еще не разделенные сферы влияния, типа льгот на сигареты и алкоголь, вооружающиеся бригады, растущие финансовые «пирамиды», масса фирмочек, продающих «воздух», еще больше из них, просто какое-то звено в длинных цепочках перепродаж, сродни сегодняшним «Газпромовским» «дочкам», при этом уже престаревшие, еще пыхтящие с советских времен промышленные алюминиевые, стальные, химические и другие монстры, где криминалу тоже хочется иметь свою долю, тащат на своих неодушевленных плечах растущее зло, творимое человеками, гибнущими за драгоценный метал.

Чиновники от чего угодно не отстают, все смешивается, где кто не понятно, как и кто есть кто, кроме бандитов, ставших чуть ли не основной силой, влияющей на все и всех. Родители новоявленных авторитетов об их принадлежности к миру преступлений, как правило, узнают на похоронах погибших деток, где тоже не все ясно…

Трое из-за железобетонного забора открывают огонь по человеку, выходящему из джипа. Пуля, выпущенная Ананьевским Сергеем – «Культком» (а не как принято считать Сашей Солоником) отбирает жизнь у «Бобона» – Вячеслава Ваннера. Он – вторая невосполнимая потеря «бауманских» после Валерия Длугоча – «Глобуса». «Сильвестр» на полном ходу врезается в толпы жаждущих власти и денег, получаемых посредством криминала. Кто стонет от этого гнета больше, «крыши» или «крышуемые», видно по дорогим памятникам на свежезасыпанных могилах, растущих как грибы после дождичка и не в четверг, а ежедневно!

Поколение гибнет, «верхи» власти в растерянности, пыжатся из последних сил, думая только о завтра, причем только о своем, подымая рюмку за рюмкой: за недра России, за мощь державы, расплывшейся в мемориальной фазе воспоминаний о прошедшем тысячелетии и привезенных из-за «бугра» диковинок в виде ностальгического, возвращающегося якобы в освободившуюся родную страну своего великого прошлого. Пьют так, что президент просыпает в самолете свой визит в Ирландию, что, в принципе, тогда мог себе позволить, а взбодрившись рюмашкой – другой, пляшет и руководит оркестром, веселя полмира – политики в недоумении, народ улыбается, профессиональные артисты цирка завидуют…

В разговоре с одним из приближенных «Сильвестра» мне сообщают, что к 25 января с начала года устранены по его указаниям уже 25 человек. Внезапно открывается передо мною хоть какая-то картина «добрых» дел, непосредственным участником которых стал и я. До этого думал только о своих бедах и не устраивающем меня положении, теперь вижу, что бывает гораздо хуже.

* * *

В январе у четы Хлебниковых родился сын, названный Георгием. Приехав забирать маму с малышом, отец на цыпочках подошел с камерой в руке к прозрачной люльке, и долго рассматривая сына, наслаждался счастьем, полностью поглотившим его. Трогая младенца за маленькие пяточки, гладил лысую головку, повторяя: «Ты моя слааадость… Ты моя лыыысость… Ты мояяя доообрость…».

Налюбовавшись чадом, он повернулся к Наде и произнес: «Спасибо, что ты это сделала! А когда тебе можно будет заниматься сексом?..».

Уже дома, он не мог налюбоваться сыном, его светлым личиком, яркими живыми глазками, приговаривая:

– Посмотри, у его глазки как бусинки. Ты мой Буся!.. – С тех пор, примерно лет до двенадцати, Георгия все в семье так и называли, пока он грозно не запретил, требуя обращаться к нему по имени.

Когда она смотрела на своих мужиков, наслаждаясь картиной идиллии, то чувствовала, будто Бог улыбается ей с небес, даря теплоту и проникновенное ощущение только ее, и больше ничьего счастья. Вставая раньше всех, она целовала сохшие в ванной сорочки – этого никто никогда не видел. Узнал лишь выросший сын, застав ее за одиноким грустным поцелуем манжета рубашки, висевшей в шкафу, уже после смерти отца.

Тогда, в 1994, это было такое же проявление счастья.

У Марка Волошина в этом году тоже прибавление – рождается сын Максим от новой супруги Инны, которую он, как водится у таких людей, в свое время поменяет на более молодую. Два ребенка, отцы которых связаны работой по одному проекту – разные отцы, разные судьбы и у их чад.

Предположения с планами были таковы, что несчастья случиться не могло, но так бывает очень часто, когда беда, как вода, проникает там, где даже мысль об этом пробиться не может. Цепочкой события, вытягиваясь одно из другого, коряво прокладывая тропинку нашей стези, часто утыкающейся в стены, которых по идее не может быть.

«На носу» снятие эмбарго с ЮАР, адаптация двигателя приблизилась к ожидаемому окончанию, проходит успешно целый ряд испытаний. Контракт с Тимуром заканчивается в декабре месяце, все складывается как нельзя лучше. Волошин не отказывается от своих слов и обязуется выплатить оставшиеся 333 000 долларов, зная заранее, что не сделает этого.

Друг детства Хлебникова, Лео Шумахер, как говорит Надя, замечательный человек, занимается открытием строительных магазинов от фирмы «Кайзер». Они вместе надеются, после окончания проекта, работать в этом направлении, что устраивает всех без исключения. Поездки в Питер на завод имени Климова Тимур совмещает с делами этих самых магазинов. Чета счастлива, ребенок растет, нет поводов для расстройств. Пока что Ческис только пытается снова влезть в финансовые потоки «Русджет» путем поклепов на Тимура, не предпринимая ничего существенного.

Дмитрий Ческис

Впервые увидев Ческиса Дмитрия Семеновича с его бегающими, часто прищуренными глазами и аккуратно подстриженными усиками, густой кипой курчавых, словно шапка, волос, Надежда сказала Тимуру:

– Будь с ним аккуратней. Мне он не нравится… – Тимур, как всегда, считая, что не стоит обращать внимания на людей такого плана, пропуская их между «пальцами своего существования» как песок, улыбнувшись, успокаивал жену:

– Наичка, а ты плюнь на него! У тебя же слюна ядовитая! Плюнь – и забудь… – Склад характера этой женщины не позволил забыть ничего, все подробности она складывала в, специально отведенных для этого, уголках своей памяти, потихонечку формируя полную картину субъекта, безошибочно определяя, на что этот человек может быть способен и ради чего.

Тимур не считал нужным понимать все, отсутствие ясных ответов останавливало его мысли на уровне предположений в отношении чьих-то губительных планов в отношении себя, и он не хотел размышлять об их причинах. Поверхностные размышления не позволяли увидеть и полной картины, а свое собственное самомнение, отталкивающееся от самолюбия, приглушало голос супруги: «Она же женщина, а я – мужчина!»…

Самая первая встреча «Сильвестра» в окружении своих приближенных с руководством «МАРВОЛ» когда-то окончилась джентльменским соглашением. Все «ударили по рукам» и безмерно довольные сами собой, разъехались по делам. Авторитет и его команда – счастливая приобретением очередного «сладкого пирога»; Ческис – пониманием своей теперешней незаменимости, значимости, близостью к мафии и ее возможностям; Марк Волошин – успокоением от наличия теперь у него, как у всех полного набора положенных для России деловых «гаджетов».

Всегда первые впечатления от успеха кружат голову, но редко кто в состоянии предположить, к чему может привести сегодняшняя, кажущаяся выгодной сделка завтра, тем более, если речь идет о связях с криминалом. После первого раза «пляска и нашим, и вашим» видится легкой, веселой, выгодной, но с каждым разом все тяжелее угодить обеим сторонам при своей безусловной выгоде.

При всесильном «Сильвестре» почти никогда никому не удавалось оставаться «голубем мира» в белом воротничке и с чистыми руками.

Сам Волошин, далеко не глупый человек, сразу объявил, еще на встрече, что согласен и рад появившемуся новому сотрудничеству, с одной оговоркой: СП «Русджет» не может подпасть под юрисдикцию криминала, поскольку это поле уже занято КГБ. С этим и разошлись, правда, мысли вряд ли соответствовали выражению лиц разных сторон.

Волошин был убежден, что может спокойно продолжать грести миллионы с «оборонки», лишь копейками делясь со шпаной – «хитрый и расчетливый стоматолог с уклоном в бизнес», как назвал его Сергей Иванович («Сильвестр»), тоже понимающий, что это только начало.

Авторитет почти сразу, празднуя в ресторане в этот же вечер удачную «сделку», объявил: «Пусть стоматолог других лечит! Пока займемся мелочью, которую он нам бросил, полагая, что мы насытимся и будем этим довольствоваться. Сначала приголубим его в ладошке, потом сожмем в кулаке! Запомните – наша цель именно «Русджет»!».

Как быстро разгораются аппетиты! Дмитрий Ческис вряд ли ожидал подобное, предполагая, что бандюшки поостерегутся всесильной аббревиатуры «КГБ», и совсем не задумывался, что нередки случаи общения сильных мира сего из криминала с генералами из кабинетов здания, расположенного на Лубянке.

Мы уже не узнаем планы «Иваныча» («Сильвестра»), тем более скрытыми останутся для нас замыслы, исходящие из самих этих кабинетов и коридоров, которые всегда умели скрывать любое происходящее в них. Запомни, читатель, эти рассуждения и слова всесильного лидера – очень возможно, что они приведут тебя к интересным выводам, внезапно осветившим причину его смерти, чему мы обязательно поможем в следующих главах.

Человек, поставленный Провидением на шлюз, перекрывающий русло, по которому могут течь финансовые потоки разной мощности, рано или поздно стремится их хотя бы частично присвоить. Одни от желания отщипнуть от них кусочек себе, начинающийся со скромной дольки, которую он довольно быстро начинает считать своим честным заработком, и заканчивающийся долей, которую невозможно не заметить. Других толкает на это гордыня: «Я причастен к великому! А раз так, то…». Есть и другие причины, но неизменно одно – искушение. Ческис не устоял перед ним. Полагая, что, скорее всего, ему не дадут откусить от пирога, он попробовал, усилить свои позиции. Получилось! Почувствовав себя всесильным, понял – удача на его стороне, но забыл, что она – потаскуха дьявола, и так же предана ему, как и насмешлива. Начав красть у Марка, он продолжил, делая это у всех, в том числе и у шпаны.

Пылев и Махалин чувствовали это (к тому времени – 1996–1997 годы, – Гусятинский, «Сильвестр», Ананьевский лежали в земле, а все наследство было либо потеряно, либо, разорванное по кусочкам, присовокуплено к другим караваям), они пытались понять или поймать его, но были не в состоянии. Однако все выяснилось на суде, которого Ческис сумел избежать способом совсем для него не завидным…

Другими словами: не успело дело сделаться, как все участники думали, как бы облапошить друг друга – неплохое начало сотрудничества!..

Ческис Дмитрий Семенович, появившийся в «МАРВОЛ ГРУПП» с подачи Андрея Степанова, сына Валентина Ивановича Степанова, конструктора КБ МИГ в Москве, был, на тот период женат третьим браком, имел пятерых детей. Последняя жена Елена – аудитор, которую он «нанимал» для финансовых отчетов и проверок в «МАРВОЛ», выплачивая неоправданно большие гонорары хозяйской рукой. Образование высшее, последнее место работы, как я уже писал – начальник отдела стендовых испытаний в КБ, куда его устроил его работающий там же отец.

До сих пор не понятна причина, по которой руководитель проекта «Супер Мираж» пожаловал его финансистом – загадка природы человеческих отношений. Объяснение у знающих обоих одно: главе «МАРВОЛ» главное было воткнуть хоть кого-то в образовавшуюся пустоту, закрыв, таким образом, вопрос – и забыть. Предпочитая доверять второстепенные вопросы другим, облегчая себе жизнь, в частности, Андрею Степанову, Волошин оставлял себе стратегические направления. Спрашивать он собирался с того, кому доверял подобные решения. Мы не можем сегодня сказать точно, подходил он на это место по своим профессиональным качествам или нет, в отношении того – крал или нет… – а много ли тогда, да и сейчас тех, кто в состоянии дать себе по рукам, тянущимся к тому, что плохо лежит?..

К моменту же начала 1994 года, после достижения договоренностей между бизнесом и криминалом, ему достаточно было встать между, что бы оказаться незаменимым. По всем другим фирмочкам «МАРВОЛ Групп Россия» он уже проехался с бандитами. В материалах уголовного дела есть показания женщин: Ефимовой Любы, Минасян Карины, кстати, последняя – двоюродная сестра Тимура (туристическая фирма «Конкорд Трэвэл»), и остальных о «хозяйской поступи» Дмитрия Семеновича, приводившего ребят спортивного телосложения, указывая на которых он говорил, что 20 процентов прибыли ежемесячно они будут отдавать этим замечательным людям.

Разумеется, воплощению планов всегда соответствуют усилия, иначе это не планы, а блажь. Под лежачий камень вода не течет, поэтому ни один не проходил без мыслей о «Русджете». «Сильвестр» интересовался у Ананьевского, Ананьевский у Григория, хотя это могло быть и напрямую. «Гриня» требовал отчета у Тимофея Карасева, бывшего на тот момент «поставленным» на эту фирму; Карасев же обращался в основном к Ческису. Можно говорить что угодно, но отсутствие ответа в подобной ситуации означает несоответствие человека занимаемому месту.

Ответы были простыми, именно такими представлял их главный финансит, преданно глядя в глаза, и именно такими они доходили до «Сильвестра». Выглядели они следующим образом. Основные финансовые потоки, направляемые через иностранных посредников из ЮАР, поступали на счета СП «Русджет», откуда властью Хлебникова направляются далее. Тимур, надо отдать ему должное, не позволял пропасть ни центу, за исключением зарплаты и представительских расходов своего СП, остальное перечислял на счета заводов. Любой нечестный финансист понимает, что можно вывести определенную сумму таким образом, что ее посчитают оправданными платежами. Украв же грубо, все равно можно избежать наказания, если знать, с кем делиться.

То есть простая цепочка с минимумом звеньев, честно распределяющая поступающие средства, была неприемлема для мошенников. Самым простым выходом было – перенаправить потоки через другое, лишнее звено. Ческис предлагал себя. Действительно, какая разница, кто будет этим заниматься!

Оставить все административные и обслуживающие проект функции «Русджету», изъяв у него финансовую ответственность, казалось Ческису логичным, тем более памятуя о занятых им и Олегом Галушко деньгах, которые к этому времени Марк частично восстановил, но только проценты по взятыми ими кредитам и частными инвестициям. Разумеется, Тимур и представители заводов были против, понимая, к чему это, скорее всего, приведет. Да и по-настоящему не логичным было разделением функций, сконцентрированных в одном месте не только для удобства, но и рациональности.

Всем было понятно: разделение в подобных условиях полезно лишь тем, кто хочет на этом поживиться.

Не получившийся маневр, вызвал недовольства у персонажей, ожидающих увеличения своей доли за счет подпадания проекта «Супер Мираж» под их протекторат. Так было обещано, а значит, должно состояться.

Волошин не желал об этом даже разговаривать с Ческисом, но шпана наседала. Признайся он в подобной своей несостоятельности, возможно, все пошло бы по-другому, но в этом случае криминал направил свои усилия на самого Волошина, как это будет позже, которому наверняка все эти претензии были бы не страшны, поскольку он постарался бы представить дело таким образом, при котором все решения принимаются в кабинетах Лубянки, а значит если и разговаривать, то только там. А «там» всегда предпочитают внешние разборки при внутренней чистоте.

Но и он питался иллюзиями – не таких перекусывали «Сильвестр» и компания, к тому же он забывал, что имея другой бизнес, всегда нужно помнить, что и он теперь тоже под прицелом.

Ческис не мог себе позволить роскошь долго «витать в облаках» своего величия, прекрасно понимая, что перестав быть соединяющим звеном, он вновь станет просто одним из множества подчиненных Марка, скорее всего, со временем лишившись и этого места.

Находясь лишь в шаге от миллионов, греющийся своей гордыней, он предпринимает следующий шаг, не лишенный логики. Если нельзя уговорить доводами из-за их слабости и невыгодности, значит нужно найти или придумать новые, которые заставят задуматься об их полезности. Самый простой довод всегда основывается на оговоре или шантаже. Ческис оговаривает Хлебникова, пытаясь унизить и оболгать последнего в глазах Волошина. Понимая, что это вряд ли возможно, но чувствуя появившееся стремление, осторожный глава «МАРВОЛ», принимает решение дать возможность доказать своему подчиненному состоятельность своего обвинения. Да и потом – проверка лишней не бывает!

Ческис организует аудит СП «Русджет» через свою супругу. Все выглядит приличным и даже вполне нормальным, с любых точек зрения. В аудите теперь заинтересованы все, без исключения. Тимур пока не знает, откуда дует ветер, но спокоен, поскольку скрывать нечего.

Так будет до тех пор, пока Ческис в открытую не заявит о нечистоплотности генерального директора «Русждет». Разразится моментальный скандал, Волошин и Шумахер не успеют прилететь из Ганновера, дабы утрясти и остановить наветчика. Узнав, кто его оболгал, Хлебников, совершенно не задумываясь, сразу выезжает в офис «Марвол Групп Россия» в Октябрьском переулке из своего офиса на Войковской, находит Ческиса и отвешивает оплеуху негодяю.

Это как раз тот рубеж, когда впервые у только заслуженно униженного появляется мысль об устранении поправшего его честь и достоинство, мешающего его планам обладания финансовыми потоками. Слово материализуется, а желание обиженного тем более! Теперь он вынашивает планы, стараясь потихонечку подводить представителей криминала к этой же мысли, обосновывает, доказывает. Но сложность в серьезности положения. Пока явно оплошал только один человек, не выполнив своих обещаний, мало того, он ошибся в прогнозах и анализах. Слушать такого сразу никто не будет, но желание овладеть «Русджетом» пропасть не может.

Постепенно «Сильвестр», Ананьевский, Гусятинский, Пылевы приходят к выводу о необходимости принятия жестких мер, призванных поменять это самое создавшееся положение. Они прекрасно поймут со временем, что если нельзя перераспределить потоки долларов с этим генеральным директором, то это возможно с новым, поставленным ими. Но куда деть прежнего?

И вот тут всплывают ряд вопросов, ответы на которые очевидны и успокаивающе говорят: «Подождите до декабря и он сам уйдет, тогда и поменяете его на кого хотите. После этого эти самые потоки увеличатся, поскольку пойдет уже не разработка, а производство двигателей. Мы же помним, что это не какой-то десяток миллионов, а, вроде бы как, миллиарды, правда, пока воздушные![110]

И все же решение принято – надо бы поменять. Пока озвучить необходимость убийства Ческис опасается, понимая, что если это ничего не даст, то «реальные пацаны» пошлют его вслед за Тимуром. В самый разгар этого «раздумья» Провидение дает передышку – мой шеф Григорий Гусятинский арестован на даче на Рублевском шоссе, которую снял для себя Тимофеев – «Сильвестр», но по какой-то причине предпочел на ней не появляться. В предоставленную резиденцию, арендованную у известного академика, въезжает Григорий Гусятинский, Александр Буторин (младший брат «Оси» «Зомб») и водитель Григория – Сергей «Полпорции» с женами и собаками. Через месяц на этой вилле надевают наручники на всех троих мужчин… Это будет летом 1994 года… А пока весна…

* * *

Марк Волошин покупает старинное винное имение, основанное в конце семнадцатого века – Хейзендал. Его пришлось восстанавливать в течении пяти лет. Поскольку сама постройка и прилегающие строения были памятниками культуры, на любое действие приходилось получать письменные разрешения. Вложение не столь удачное и, скорее всего, блажь быстро разбогатевшего человека, предполагающего, что жизнь наконец-то удалась. Конечно, обладание таким имением создает имидж успешности и значимости, но в начале 2000-х оно выставляется на торги, поскольку хозяин не в состоянии погасить кредит банку, всего-то в 600 000 долларов. Сумма не настолько большая для удачливого бизнесмена, но, по всей видимости, не все так гладко, как хотелось, что не удивительно.

Имение до сих пор принадлежит ему, даже позволяет производить вино в объеме четверть миллиона бутылок в год.

Я бы не стал обращать на это внимание, приплюсовывая к другим приобретениям этого человека в тот промежуток времени, если бы не факт неотдачи суммы денег, которые он обязан был выплатить по контракту Тимуру Хлебникову, а точнее, его супруге, ставшей к тому времени вдовой! Это достаточно красноречиво характеризует Волошина как человека, который либо не в состоянии контролировать своих подчиненных, не желавших выполнять свои обязанности, хотя это долг именно его чести, либо сам предпочитающий сэкономить там, где возможно, хотя здесь уместнее понятие – украл…

Весной же снимается эмбарго с ЮАР, что позволяет выстраивать отношения Республике с другими странами в отношении вооружений. К этому моменту готовы два старых самолета французского производства, омоложенные российскими двигателями, что позволит поднять их на уровень почти современных. Такой подход, по словам Марка, призван сэкономить деньги далекой от нас страны, что несравненно дешевле, нежели покупать новые машины. На первый взгляд этот проект, почти воплощенный в жизнь, взаимовыгоден и совсем состоялся с точки зрения технической.

Живые истребители, взмывающие в небо Африканского континента, поражают своими возможностями. Под завороженные взгляды окружающей толпы руководители обоих стран восторженно поздравляют друг друга, ничто не может нарушить продолжения сотрудничества. Ничего, кроме обиды одной-единственной женины, потерявшей любимого человека…

Вот что пишет о «Супер Миражах» пресса[111]:

«История с «Миражами»

…К тому времени Марк Волошин близко сошелся с руководством южноафриканской госкорпорации ARMSCOR, занимающейся закупками военной техники. ЮАР хотела обновить свой парк истребителей: на вооружении ее ВВС находилось несколько десятков старых французских самолетов Мirage III (первый полет – 1956 год) и Mirage F1 (первый полет – 1966 год). Россия предложила ЮАР вместо покупки дорогих новых истребителей модернизировать старые своими новейшими двигателями РД-33 и ракетами Р-73. Южноафриканская сторона согласилась. Посредником в сотрудничестве стал Марк Волошин. Началась самая скандальная страница его биографии, до сих пор полная белых пятен[112].

Проект с южноафриканской стороны курировала компания Волошина «Marvotech». В состав ее директоров вошли министр обороны ЮАР Джо Модисе, министр иностранных дел Альфред Нзо и влиятельный военачальник Ллью Суон, рассказал РБК daily на условиях анонимности член комиссии по расследованию обвинений в мошенничестве, коррупции и нарушений в ходе так называемой оружейной сделки (Arms Deal – программа перевооружения ЮАР в 1998–1999 годах стоимостью 4,8 млрд долл.). Суон и Модисе (а вместе с ними нынешний президент ЮАР Джейкоб Зума и другие высокопоставленные чиновники) впоследствии обвинялись в получении взяток от производителей вооружения. «Волошин был также содиректором как минимум одной компании с Фана Хлонгване, спецсоветником министра обороны ЮАР. Считается, что именно Хлонгване принимал и далее передавал африканским чиновникам взятки от British Aerospace», – говорит источник РБК daily.

Стартовавший в 1991 году российско-южноафриканский проект держался в строжайшей тайне: резолюция 418 Совбеза ООН от 1977 года запрещала поставлять вооружения в ЮАР эпохи апартеида (эмбарго было снято лишь в 1994 году). «США не верили в успех нашего дела, – признается Марк Волошин. – Я видел одно из донесений на Запад, где говорилось, что ЮАР и Россия занимаются бредом и возглавляет весь этот бред стоматолог». Но проект оказался успешным, по крайней мере, поначалу. В 1994 году модернизированный самолет поднялся в воздух, и на авиасалоне в Фарнборо Джо Модисе впервые официально признал, что это совместная работа России и ЮАР. На испытательных полетах обновленные «Миражи» выделывали кульбиты не хуже американского истребителя F/A-18. Но российские двигатели плохо подходили к французским истребителям, замечает источник РБК daily, знакомый с проектом. «Им пришлось грубо расточить фюзеляж, как если бы случайный прохожий, выпив стакан водки, попытался провести операцию по пересадке сердца», – проводит он аналогию. Тем не менее, проект сулил хорошие барыши погрузившейся в глубочайший кризис постсоветской России.

Джо Модисе, на тот период министр обороны ЮАР.

Переоборудовать удалось всего два самолета, как вскоре разразился скандал. Газеты писали, что ЮАР не стала возвращать России четыре двигателя и 14 лучших в мире на тот период ракет с инфракрасной головкой наведения и радиолокационным подрывом – Р-73, с несколькими комплектами проверочной аппаратуры их боеспособности «ГУРТ», общей стоимостью 80 миллионов долларов (оцененных так Волошиным и ЮАРовскими разведчиками), отправленных туда на условиях возврата после испытаний, а сам Волошин якобы обогатился на этой сделке. Вдобавок ко всему в январе 1995 года был застрелен Тимур Хлебников, гендиректор «Русджета» – компании, которая занималась модернизацией «Миражей» в России (в нее вошли Marvol, НПО им. Баранова и ОКБ им. Климова). Спустя год было совершено покушение и на главного конструктора компании Валентина Степанова»…

А так об этом пишет незабвенный «КомерсантЪ» образца 1996 года:

«К весне 1994 года, то есть к моменту отмены санкций, «Мираж-1» был уже оснащен российскими движками, а осенью того же года – и ракетами. Тут мы подчеркнем, что и первые двигатели, и первые ракеты (еще не подогнанные к «Миражам») поступили в ЮАР через созданные Волошиным СП тогда, когда ЮАР еще была под санкциями. А вывозились они на условиях возврата после испытаний. Запомним последнее обстоятельство.

Первый испытательный полет переделанного «Миража» превзошел все ожидания: дедушка французской авиации кувыркался в воздухе не хуже F-18. Дальнейшие испытания (проведено 74 полета) также прошли без сбоев. В ноябре 1995 года ВВС ЮАР по случаю 75-летия независимости страны организовали показательные полеты обновленных «Миражей». На них лично присутствовал Олег Сосковец. Трудно сказать, вспоминал ли он, наблюдая за кульбитами «Миражей» с российскими «пламенными моторами» в африканском небе, о письме Алексею Казаннику. Но он наверняка чувствовал удовлетворение от того, что «график работ по перспективному контракту» не был сорван. После показательных полетов Сосковец и Модиссе, поздравив друг друга, обменялись памятными подарками. Первому вице-премьеру преподнесли золотую звезду, усыпанную бриллиантами. Казалось, успех программы был налицо. Ну а что касается каких-то бывших санкций, то ведь кто не грешит их нарушением…»

Вернемся на землю нашу грешную, где в тот момент, не жалея сил, губя свои души и друг друга, крепкие молодые люди в кожаных куртках усиленно и устремлено вырезают свое поколение, призванное быть когда-то первыми жителями настоящего коммунизма.

Хочу заметить, что это последнее поколение не просто рожденное, но выращенное и воспитанное в стране Советов с теми устоями и хоть какими-то страхами и опасениями, привыкшее хоть к каким-то правилам. Можно себе представить, как бы выглядела та мясорубка с представителями сегодняшней молодежи, выпестованной большей частью интернетом, развращающими средствами массовой информации, компьютерными играми, фильмами, перенасыщенными насилием, ложью, поклонением «золотому тельцу», наркоманией, навязыванием, мягко говоря, странных норм нравственности, при которых честный и смиренный – лох! Правда, что-то подсказывает, что такая возможность еще впереди…

Нашего поколения, как и любого другого, в свое время больше не будет. Признаемся в том, что мы мало участвовали в воспитании своих детей, не дали этого сделать многим другим, мы участвовали молчанием и злом в развале страны, увлеклись не столько деньгами, сколько властью и силой, не столько воевали с конкурентами, сколько спасали себя их убийством, при том, что низы были уверены в благородных началах, барахтаясь как лягушки в молоке, пытаясь взбить хотя бы сливки, достающиеся всегда тем же верхам – так было, и так будет всегда!

Я не утверждаю, что следующие за нами поколения плохи, ущербны, не нормальны. Здесь стоит подходить так же. Неизвестно, какими бы стали мы, попади в такую воспитательную среду, и какими бы были последствия. Но явно следующее: мы были, и мы были сильнее!..

Было бы странным заявлять, что силой обладали только «кожаные куртки», «малиновые пиджаки», «бритоголовые затылки». Духа хватало у всех, и бывало, приходилось уступать духовитости или безукоризненной доказательности нашей неправоты обычных бизнесменов. Но на это были способны далеко не все в силу высоты интеллекта, силы же духа, ведь за такую «слабость» приходилось отвечать перед старшими «соратниками», видевшими в этом только потерю денег и авторитета.

Повторюсь, было по-разному, так получилось и в этот раз. Хоть и утверждают все без исключения, кто может хоть что-то утверждать, будто «Сильвестру» никто никогда не отказывал, я же заявляю, что однажды такое было точно! И этот человек пережил всесильного «босса боссов»! Правда, всего на несколько месяцев…

Не нужно думать, что отказ был дерзким и совершенно бесстрашным, скорее, мотивированным и доказательным…

* * *

Начало апреля в Париже – это, для приезжающего туда русского, новый, свежий глоток поначалу кажущегося неизвестного. Не то чтобы парижане способны создать некое эмоциональное поле, скорее оно осталось от наших предков, когда-то наводнивших столицу Франции в начале XVIII века[113], войдя в него без намерения остаться здесь завоевателями. Дополнили своими ароматами это эфирное поле покинувшие Родину в начале прошлого столетия эмигранты, уходящие от гнили и вони революционного воронья, заполонившего Россию.

Попав впервые в этот город, я почувствовал едва заметный привкус его русскости, который парижане пытаются избежать, при этом не в состоянии избавить от него свою столицу. Пусть это говорило мое тщеславие, но трудно было переубедить себя, везде замечая наше присутствие на этих улицах, я уже не говорю – на местных кладбищах.

Вначале апреля Георгию Хлебникову, то есть Хлебникову-младшему, исполнялось четыре месяца. Мама и папа рванули именно в Париж, совместив рабочие моменты с приятным романтическим путешествием. Как умирать, не видя его…

Чуть позже, уже после возвращения из Парижа, Тимур решил приобрести «Мерседес-Бенц» престижной модели. Вместе супруги снова отправились в Европу, воспользовавшись предложением Марка Волошина помочь. Опять получилась поездка, полная романтики чувственности.

Из Ганновера супруги направились в Гамбург. Через несколько дней в Ганновер пригнали громадину цвета «мокрый асфальт», с кожаным салоном, с музыкальным центром, сделанный по заказу, полностью тюнингованный. Машину поставили во двор офиса «МАРВОЛ». Любовались все без исключения, многие поздравляли, после направляясь обмывать покупку. А Москва жила своей жизнью, в ней варились и другие упоминаемые герои этого повествования, в том числе и автор.

Далее, соблюдая хронологию, обращу внимание на очень кратковременный момент, ранее не описанный, имевший место буквально за две-три недели перед самым арестом Григория Гусятинского произошедшего на вилле академика на Рублевском шоссе. Произошло это в скверике за театром имени Образцова.

Как-то он позвонил мне и просил подстраховать на «мутной стреле»[114]. Это значило, что ее последствия могли быть непредсказуемы. Одевшись и преобразившись соответствующим образом, выглядя безлико, интеллигентно, серо, ничтожно, в дешевом плащике, коротких серых брюках, стоптанных, никогда не видящих гуталина, ботинках, в очечках и выцветшей шляпе а-ля «семидесятые», я играл сам с собой в шахматишки, сидя на скамеечке, в отдалении от назначенного места.

Миниатюрная досочка «карманных» шахмат покоилась на черного цвета дипломате советских времен. Емкость эта была предназначена своей конструкцией для переноса и удержания АКСУ с пристегнутым снаряженным магазином, носила аббревиатуру «АКС74У – «Кондор»». Собственно «Кондор» – это сам кейс, разработанный для скрытого ношения АКСУ. При нажатии на клавишу, размещенную на ручке, имеющую предохранитель, сбрасываются боковые стенки самого «дипломата», оставляя в руках оружие, готовое к бою.

Удалось купить всего один, и я обещал показать его Григорию. Лучшего момента не придумаешь…

События не произвели на меня никакого впечатления. В расставленную ловушку, а открыто у назначенного места встречи были всего человек десять, попался только один чужак, появившийся на дорогой машине марки БМВ. Он не успел произнести полностью даже первую фразу, как оказался в багажнике своей машине, находясь в нокауте. Через секунду автомобиль исчез, еще через минуту пропали остальные.

Сложив досочку, свалив мизерные шахматные фигурки неоконченной партии в ее чрево, я отправился в сторону, где ожидал Григорий со своим водителем. Увидев меня, он долго смеялся над внешним видом. Обменявшись несколькими фразами, я отдал кейс с содержимым, намереваясь заехать за ним сегодняшним вечером или завтрашним утром на квартиру, на дачу он еще только предполагал переезжать.

Шеф кого-то поджидал, поэтому остался, я же покинул сквер, удалившись в сторону припаркованной в нескольких кварталах «Нивы».

Тогда у меня уже был мобильный телефон, носивший звучное название «Моторолла». На него и поступил звонок через несколько часов. Голос Гриши был несколько напряжен, он говорил быстро, ничего не объясняя. Мы встретились где-то по ходу его движения, выбор места был спонтанен. Почти не останавливаясь, Гусятинский сунул через приоткрытое окно «дипломат», сопроводив словами: «Посмотри там внутри – он у ментов был. Давай, братан… позже позвоню…».

Со всеми предосторожностями, не зная, чего именно ожидать, обследовал содержимое, и не найдя ничего подозрительного, ждал объяснений. Оказалось, что спустя несколько минут после моего ухода, главшпана задержали «петровские опера», сопроводив к себе в гости. Разумеется, немного прошло времени, поскольку появился снова его одноклассник из соседнего кабинета и уже второй раз урегулировал за десять тысяч долларов все вопросы. За эту сумму босс ушел из здания «Петровки 38» с этим самым кейсом…

Следующий, по счету третий и самый серьезный арест произошел несколькими неделями позже, мы немного касались его. Григорию предъявили кражу оружия со складов военного училища в Иркутске, что как-то не вязалось ни с его деятельностью, ни со временем совершения преступления. Скорее всего, это был предлог.

Через две недели после ареста ведущие следствие следователи, дабы избежать сильного нажима «сверху», организованного всесильным «Сильвестром» через «лубянские кабинеты», Гусятинского этапировали в Иркутск. По всему видно, ему там совсем не понравилось. Я видел его сразу после освобождения. Несмотря на непривычную худобу, выглядел он неплохо, свежо, но подавлено. В словах проскакивало желание скорее покончить со всеми делами и исчезнуть. Выглядел он здоровым и физически крепким.

Другое дело Саша Буторин, арестованный вместе с Григорием, освободившийся только через пять лет, отбыв наказание на строгом режиме, правда, уже по другому обвинению. Зубов у него, кроме нескольких задних, почти не было, некоторые, из оставшихся были сломаны ударами тяжелыми твердыми предметами – последствие избиений в начальный период следствия.

Сережу «Полпорции», также арестованного с Гусятинским, освободили одновременно с начальством. Григорий в своих письмах-малявах, написанных на встречах с адвокатом, больше содержащих просьбы об обустройстве своего быта в тюрьме, семьи, личных делах, и особенно о скорейшем его освобождении, иногда касался «МАРВОЛА», правда, без существенных указаний. На мой взгляд, на этот период времени он «выпал из обоймы» имевших к этому совместному предприятию отношение и уже никогда в нее не вернулся. Постепенно это место занял Олег Пылев и Сергей Махалин, со стороны «союзников» оставались: Ананьевский, Буторин, «Дракон» (Сергей Володин), наездами бывал Бачурин Юра, впрочем, последнего никто не воспринимал серьезно без Григория.

Олег никогда не входил в курс дела глубоко, не изучал сути происходящего, опирался на чужие мнения, иногда принимая решения, зависящие от настроения. Этот период выпал из моего поля зрения, поэтому восполняю его с чужих слов, причин не верить которым нет…

Именно к моменту ареста Григория Гусятинского ООН снимает эмбарго с ЮАР. Любой здравомыслящий человек понимает, что это открывает возможность открытого сношения стран по проекту «Супер Мираж», что позволит и финансовые затраты сократить за счет прямых поставок, и оформление документов упростить, сделав эти отношения легальными.

Тимур решает с этого момента указывать в таможенных документах настоящую суть, поскольку существуют официальные правительственные документы в поддержку проекта с резолюцией президента. Честный шаг, но пакет документов попадает, из-за попустительства лиц, обязанных осуществлять сопровождение всех инстанций, к молоденькой таможеннице, которая обнаруживая отсутствие по классификации МВЭС лицензии на двигатель, останавливает отправку груза с требованием предоставить соответствующую лицензию.

Разумеется, ее не оказалось, в связи с чем поднялся скандал, временно окончившийся выпуском товара за границу под обещание в следующий раз предоставить требуемые сопровождающие документы. Руководство СП «Русджет» в полном составе обращается к первому премьеру Олегу Сосковцу, получая от него распоряжение за № 1249 с требованием пропустить, но в ней нет ни слова о безлицензионном вывозе, что было решено следующим письменным указанием с конкретизацией «пропустить без лицензии», причем на правительственном уровне. Только тогда таможня подчинилась…

В это же примерно время открывается, незадолго до ареста Гусятинского, адвокатское бюро «Согласие», во главе с руководителем Ильей Рыжковым, адвокатами Мидлиным, Метта, которым суждено еще выступать защитниками на процессах, где их подопечными станут сегодняшние криминальные бонзы, полслова которых сегодня для них закон.

Время многое меняет, в 2005 году жизнь и свобода обоих Пылевых полностью зависит от представителей этого агентства, ставки и линии защиты, выбранные по старинке и привычке 90-х годов ошибочны, хотя и казались перспективными, верными. Убежденность в еще живущем страхе в сердцах бывших подчиненных толкает на глупую уверенность в своей всесильности, что на деле станет «подножкой самим себе». Все это впереди. Весной же 1994 братья рассматривают организацию этого бюро, как полезный и перспективный шаг. В действительности бюро занимается всеми делами «профсоюза», имиджевыми в том числе, поскольку сюда обращаются и «смежники»: ореховские, одинцовские, лианозавские, климовские, подольские и другие «какосовские»[115].

К этому времени у бригады есть и свои точки сбора огромных на то период сумм, крупнейшие: ООО «Русское золото» с несколькими самыми крупными столичными рынками, банк «Капитал-Экспресс», «МАРВОЛ ГРУПП Россия», со своим банком «МВ банк» и своей структурой, СП «Союзметалл». Множество фирмочек, призванных обеспечивать нужды не только этого монстра, как инфраструктуры, но и частные потребности его участников, при том чем выше ранг, тем больше потребности, соответственно, обслуживает вся эта машина в основном верхушку иерархии, куда уже входят не только Пылевы, Ананьевский, Буторин, но и ставшие почти «родными» бизнесмены Таранцев А., Фишер А., Морозов С., банкиры В. Тыщенко и М. Зотов, адвокат И. Рыжков и компания, в том числе и я, хотя редко и, в основном, по мелочи. Не стремлюсь себя причислить к элите таким образом, хотя скрывать свое особое положение было бы по меньшей мере не честно. Такое отношение поначалу было вызвано моими умениями и навыками, впоследствии спасением дважды братьев от фактической смерти, благодаря чему я и был признан «третьим братом», что, по сути, не соответствовало честному равенству, хотя и выделяло среди прочих участников в финансовом отношении…

Ческис продолжая общаться с Тимофеем Карасевым – непосредственным «смотрящим» за этой темой, будучи человеком неспособным принимать серьезных решений, больше осторожничая, завел ситуацию в русло, выгодное ему самому. Именно благодаря этому образовалась «мутная вода», в которой непрозорливый, не глубоко смотрящий, неповоротливый Пылев, не понимающий и части происходящего в этом бизнесе, впрочем, как и большинство самих сотрудников «МАРВОЛ» и нашего «профсоюза», пошел на поводу у Дмитрия Семеновича.

Карасев Тимофей – «Тимоха». Фотография из фототаблиц материалов уголовных дел.

Прибыль от «засыпающих» проектов в «МАРВОЛ ГРУПП Россия», оставаясь в пределах средней, постепенно падая, обращала на себя внимание имеющих отношение к ее разделу. Поскольку все это было создано ради существования СП «Русджет», Марк Волошин почти и не обращал внимания на их суету. Преступный же мир, наконец, начал в нетерпении понимать, что если пытаться прибирать к рукам это совместное предприятие, то именно сейчас, ибо когда начнутся поставки двигателей и вооружения в полных размерах, влезать будет некуда.

Поскольку Ческис обещал обеспечить дорогу с ковровой дорожкой к деньгам этого проекта, то от него ждали обещанного.

Единственная препона, стоявшая как непреодолимая преграда, был упрямый Хлебников, прекрасно понимавший, к чему приведет распределение денег, поступавших для расчетов с заводами. А посему упиравшийся в этом вопросе.

Исходя из себя и своих привычек, Дмитрий Семенович, посчитал верным предположение – Тимур не может не воровать! Начавшаяся тяжелая поступь уже не могла остановиться, ибо любая остановка влекла за собой понимание – Ческис не в состоянии справиться, что заставляло его вводить в заблуждение «честных людей», а дальше как карта ляжет. Этот человек, боясь потерять свое влияние, усердно работая над своим авторитетом среди руководства, усиленно тянул нас в «МАРВОЛ». Я бы сказал, что больше его стараниями мы оказались почти у долгожданной кормушки, впрочем, так же быстро лопнувшей, как и легко доставшейся.

Организованный на почве созданной финансистом «МАРВОЛА» недоверия, наконец-то закончившийся, аудит СП «Русджет» не принес ожидаемых результатов – Хлебников оказался кристально честен. Казалось бы, господин Волошин, успокойтесь, раз все ясно и так идеально честно. Но на то и гордыня с тщеславием, поддающиеся лести, страхам, сомнениям.

Ческис объявляет Тимура Илларионовича вором средств, должных пойти на «государевы нужды». Такое может произойти только при полной заинтересованности руководства, что подтверждается намерениями Волошина в снятии с поста генерального директора мужа Надежды, и обидно разочаровывает человека, честно работающего на доверенном ему месте.

Хлебников по-кавказски горд, тщеславен, по-мужски опаслив к унижению собственного достоинства, что для него важнее жизни, любви, семьи, он кто угодно, но совершенно точно не вор!

Как мы помним, в офисе «МАРВОЛ ГРУПП» в Октябрьском переулке состоялась сатисфакции на месте, с объявлением в глаза и при свидетелях своего мнения на создавшуюся ситуацию, на роль в ней обидчика, которого только что Тимур подкрасил синяком. Хлебников открыто выразил свое мнение по поводу роли Ческиса в отношениях с криминалом, прямо заявляя, что участвовать в этом не будет, после чего развернулся и, показав спину в виде акта неуважения, покинул кабинет, как место только что состоявшегося «мамаева побоища», оставляя за потерпевшим право «второго выстрела», о возможной серьезности которого даже не задумался.

Оскорбление нанесено открыто, требует соответствующего действия в ответ. Крепкие бритоголовые парни под командованием Пылевых, услышав рассказ потерпевшего, смеются над униженным, но начинают напрягаться после понимания постигшей не только Ческиса, но и их самих неудачи.

Как говорят в лагерях: «Важно правильно причесать». Ческис «причесал», то есть рассказал, обернув правду в выгодную ему обложку – так казалось на первый взгляд. А каким казался этот поверхностный взгляд?

Дмитрий Семенович пострадал, выполняя и решая задачи, поставленные Олегом Александровичем (при этом Олег Александрович не мог отвергнуть правоты сказанного, он ведь был согласен с предложениями, что происходило в присутствии других главшпанов, а значит тут оскорбление нанесено не столько Ческису – он мелочь, а самому Олегу). Далее доводы продолжались: ни один человек не мог бы так бурно отреагировать на удачно пройденную проверку. С чего бы, если все хорошо?! Значит, Ческис прав и рационально будет, обезопасив деньги Волошина, а часть из них сразу бы была переведена на счета братвы, проводить их через преданного и честнейшего Дмитрия свет Семеновича.

Следовали и другие доводы. Они же были высказаны в присутствии прилетевшего из Германии ради разнимания дерущихся самого Марка Волошина. Звучащее представлялось убедительным. Всему поддакивали другие представители фирмы, которым он доверял и был способен науськать. Опрошенные отзывались о действиях ворвавшегося Тимура как о неадекватных, а разве такой человек может стоять на ключевом посту, от которого зависит судьба так лелеянного им проекта?!

Лео Шумахер, прилетевший вместе с компаньоном, не поддерживал планов резких перестановок, к тому же, зная Тимура с детских лет, верил больше ему. Притормаживая перепуганного бывшего доктора-стоматолога, призвал приземлиться, остыть и лишь потом, с «холодной» головой, начинать не столько предпринимать что-либо, сколько думать и главное проверять.

Большой босс не послушал. Подняв трубку, он даже не поздоровавшись, начал орать. Ческис, наблюдая за этим, довольно улыбался опухшим глазом и рассеченной губой. Шумахер, нервно обняв голову, ходил по кабинету взад-вперед, сам же руководитель, не успев выпалить несколько слов, встал как вкопанный, медленно опуская трубку от уха. Выругавшись крепко по-русски, он зло взглянул на Дмитрия Семеновича и произнес: «Послал и сказал, что когда проорусь, могу перезвонить». Далее ведро помоев, предназначенное Хлебникову, было вылито на Ческиса.

Это только вызвало приступ гнева и злобы у последнего, что в свое время обязательно найдет выход, а пока только привело к ненависти и неприязни ко всем, кто был не с ним из соратников, и страх пред теми, кто был сильнее – Тимуром и бандитами. Именно сейчас стало понятно, что он хочет и будет добиваться только смерти главы СП «Русджет», даже если это и не поможет…

Впервые Тимур по телефону сказал Лео Шумахеру, а было это, как только появились проблемы с представителями криминала еще по «редкоземельным металлам», о том, что эти разборки, тем более с бандитами, не касаются его и вникать них он не будет. Он по-дружески предложил обратиться в милицию, правда, при этом посмеялся, понимая бесполезность этого шага.

После инцидента, уже успокоившемуся Марку, Тимур в сердцах говорил: «Ну неужели не понятно, что Ческис подставляет и тебя, и меня, и главное, «Русджет» со всем проектом под бандитов?! Это невероятно! Вы как хотите – я на бандитов работать не буду! У меня заместитель по безопасности – действующий полковник КГБ Николаевский! У меня «контора пишет» сейчас… а что будет, когда я уйду, через несколько месяцев, меня не волнует… – что хотите, то и делайте, но без меня…»…

В августе неожиданно в новом офисе «Русджета» появился прилично одетый, уверенный в себе мужчина с крепким суховатым телосложением, сопровождаемый воспитанно и интеллигентно державшимся человеком в очках, с тонкой металлической оправой. Он весьма авторитетно, уверенно и убедительно предлагал дружбу, любую помощь, взаимовыгодное сотрудничество, охрану, с решением всех возможных вопросов и проблем, «чтобы как в «МАРВОЛЕ» в свое время «облома» не вышло». Он представился Сергеем Ивановичем, и, разумеется, оказался самим «Сильвестром».

Внимательно послушав, Тимур так же серьезно, прекрасно понимая, что происходит, стараясь не дерзить, попытался объяснить ситуацию бесполезности сотрудничества именно с ним: «Вы шутите? Все, что у меня есть – это в ангаре авиационный секретный двигатель для стендовых испытаний. Все, что возможно – это откусить кусок, который понравится…»

Это не был прямой отказ, просто делиться, по мнению отвечавшего, было действительно нечем. Обе стороны понимали, что мизерных сумм, поступающих от Марка Волошина, еле хватает, чтобы свести концы с концами заводам. Вычитать что-то из них, значило остановить разработку, то есть сам проект. Перспективы Хлебникова не интересовали, он видел себя через несколько месяцев управляющим несколькими магазинами стройматериалов, а значит и решение принимать не ему, о чем он и поведал гостю.

Придя домой задумчивым и молчаливым, Тимур не мог не рассказать жене о произошедшем. Надя, очень понятливая женщина, с испугом выслушав, оценила ситуацию, осознав ее в настоящем свете, и безошибочно предугадала очевидную для любого перспективу развития сложившихся явно не пользу Тимура обстоятельств.

Выкурив сразу три сигареты, она, сложив нанесенное оскорбление Ческису, неуступчивость Волошину, несговорчивость с «Сильвестром», выпалила:

– Ты «подписал» себе смертный приговор! Ты должен поговорить с Саркисовым, рассказать, ничего не утаивая. И Бог с ними… с деньгами, хрен с ним – с проектом!..

Вот эта вот фраза «поговори с Саркисовым» с этих пор каждый день крутилась в головах обоих в течении полугода ежедневно, она и была, и могла стать единственным выходом и решением. Почему люди, видя и зная, каким образом действовать, думая, что поступятся своими принципами, не прибегают к очевидным выходам из создавшихся проблем?! Отношения позволяли, и личные, и рабочие, и просто человеческие. Любая цепочка рассуждений, подходя к своему логическому концу, упиралась именно в это, утыкаясь, возвращалась куда угодно, но не к простому и мудрому решению. Будет неверным утверждать, что разговор так и не состоялся! Он был. Тимур рассказал о попытках пробраться к деньгам проекта криминала, но в нем не было основного – объяснения того, что упорство самого Тимура в этом несет смертельную опасность! А ведь Тимур Илларионович очень часто встречался с Александром Александровичем, довел до того в общем картину, но она выглядела достаточно лицеприятно, как решенная раз и навсегда.

Саркисов понял таким образом, что не только Тимур «отразил нападение», но и выстроил заслон, пользуясь поддержкой полковника Николаевского. А ведь только-то и нужно было сказать об опасности для него, генерального директора СП «Русджет», в случае его продолжения работы на этой должности. Не понимая этого, Саркисов сделал все, чтобы тот остался на своем месте. Глупо, когда мужчины считают обычное обсуждение сложившихся обстоятельств возможным проявлением слабости в глазах других людей! Опасение выглядеть в чужих глазах трусом, не та же ли трусость перед своей собственной мнительностью, неоправданной, недостойной, ненужной?

Недоговоренное всплыло только тогда, когда было уже поздно – безответное, застывшее выражение лица Тимура Хлебникова навечно замерзшее с закрытыми глазами, как немой укор совестливым, прозорливое предупреждение виноватым, теплое напутствие близким, выраженное извинение перед женой и детьми.

Очень часто онемевшее, обездушенное тело с одним застывшим на нем выражением лица, видится каждым, подходящим для прощания с усопшим по-своему. Оно гораздо выразительнее тысячи слов, поскольку есть последнее, чем прощается с нами покойный. Это так, даже если изуродованное, превращенное выстрелами, оно несет на себе килограмм грима, искусственные вставленные части, парик, невозможный у трупа румянец на щеках…

* * *

Мы упустили, по моей вине, некоторые события, происходящие в мире криминала, вокруг тех людей, которые уже имели отношение к «МАРВОЛ», пытались завладеть СП «Русджет», уже считая себя вправе решать многие вопросы, на деле не касающиеся их нисколько.

Противостояние бригад, авторитетов, «воров в законе», уже крепко начинающих спаиваться со структурами аппарата правительства, силовыми структурами, потихонечку, в свою очередь, все больше наглея, выходящих на поле боя, достигает невероятного накала. Противники гибнут в открытую, пропадают сотнями, обвинения в произошедшем обычно ложится на нескольких предполагаемых виновных сразу – авось пригодится. Разгул смертей и разрывание подчиненными бывших материальных ценностей, принадлежавших до убийства погибшим авторитетам, очень быстро становится явным, неприкрытым, даже воспринимается нормальным следствием, часто ожидаемого хода событий.

Обыватели существуют вне этого, мало кого из обычных граждан касаются «разборки», если только стечением обстоятельств. Времени и сил молодых парней из личного состава бригад, постоянно ищущих, прячущихся, «прикручивающих», не хватает на свои собственные семьи, именно поэтому зло, все же выливаемое на обывателя, скорее эпизодическое, попутно цепляющее, но и это, совместно с гремящими ежедневно с экранов телевизоров новостями о «прилюдно совершаемых казнях» себе подобных, ужасая, со временем вырабатывает привычку, входящую в ту же норму с уверенностью, что нас не тронет, а эти «черти», хоть многих и жаль, пусть пожирают друг друга.

Часто устраивая свои встречи на кладбищах, я не раз замечал остановившегося у свежего захоронения человека, пришедшего проведать могилу родственника. Только печаль, смешанная с недоумением были направлены на это зрелище – несколько холмиков с фотографиями молодых парней, с годами жизни и смерти, вмещавшимися часто в промежуток двух десятков лет. Таковых можно найти сейчас стройные ряды, целые острова, мемориалы, теперь навсегда примеренных, лежащих друг напротив друга, непонятно как начавших враждовать, ребят, на каждом кладбище. Теперь они вместе, в ожидании Страшного Суда в одной толчее не успевших раскаяться, исповедоваться, дожить до этого…

«Сильвестр» пробивается по трупам. Три пули, пущенные мною из мелкокалиберной винтовки «Аншутц» финского производства, 5 апреля останавливают жизнь Отари Квантришвили у Краснопресненских бань. Достается «измайловским» – зимой был ранен «Аксен» (Аксенов Сергей). На Осеннем бульваре покушение на «Росписного» заканчивается гибелью его охранника Сергея Шанхулина и девочки, незаметно оказавшейся в секторе разлета осколков.

За несколько месяцев до этого пуля снайпера наносит ему ранение и убивает наповал ореховского авторитета «Шарапа». Все это лишь мелкие крохи из тяжелой неотвратимой поступи быстро выросшего лидера, старающегося охватить всю столицу.

Но, несмотря ни на что, было место и юмору. Шутить люди любят, особенно много в моменты напряженные, спасаясь от нервного перегруза, атакующих неприятных мыслей и страхов.

Однажды Тимур пригласил домой всю верхушку проекта «Супер Мираж» – от конструкторов и бизнесменов до генерала Зинченко с охраной, при полном параде и вполне официально. Надя в это время гуляла с доберманом на улице, с обратной стороны дома, приготовив все к банкету и просто не заметила, как кавалькада дорогих машин проследовала к их подъезду.

Тимур, открыв входную дверь, впустив гостей, вспомнил, что закончились сигареты. Попросив гостей проходить и размещаться выскочил сам в ларек, совершенно позабыв захлопнув дверь, снять с сигнализации квартиру. Датчики, установленные в помещении, определив движение на охраняемом объекте, подали на пульт вневедомственной охраны сигнал о проникновение в жилище, с соответствующей реакцией дежурной смены.

Почувствовав что-то неладное при появлении автомобиля с мигалкой и выскакивающих из него автоматчиков, возвращающаяся домой хозяйка, рванула в сторону дома, весело представляя в воображении предстоящую ситуацию.

Вовремя успеть не получилось, в глаза перепуганным «серьезным дядькам» смотреть было стыдно, но смех, прорывающийся наружу, сдерживать не вышло.

Ни о чем не подозревая, после первого же звонка в день думая, что Тимур забыл ключи дома, гости «ему» открыли и через мгновение все оказались под дулами автоматов. Марк Волошин закатился со страху под диван, конструкторы, побелев от неожиданности, сидели сбившейся кучкой на диване, чуть ли не на коленях друг друга, им вторил генерал с поднятыми вверх руками, повторяя «сдаюсь», охрана заперлась в ванной, «умывая руки».

Надежда с улыбкой обошла каждого, объясняя, что всех уже спасла, бойцов отпоила виски, Марка «уколола» непревзойденностью телохранителей. Он злился, матерился, смешно выглядел, но терпел. История еще долго переходила из уста в уста, разрастаясь и перевираясь, я сам слышал ее отголоски, но только потом понял, о ком она…

Лето прошло более-менее спокойно, Ческис продолжал попытки перетянуть на свою сторону своего Волошина, периодически это получалось. Марк к этому времени сам попал под влияние бандитов через своего финансиста. Смирившись с их присутствием в дочерних фирмах своего консорциума, был в некоторой нерешительности, ведь до декабря, когда заканчивается контракт с Хлебниковым, остается не так много, к тому же он понимает, что без мужа Надежды окончание проекта будет выглядеть скомкано, да и разговор последнего с генеральным конструктором завода имени Климова по этому поводу кончается чуть ли не международным скандалом. Саркисов против снятия и замены Тимура, тем более что основная работа уже подошла к концу…

Тут мы касаемся интересного, загадочного момента, который вполне может пролить хотя бы немного света на одну из тайн, связанных с жизнью Тимофеева Сергея Ивановича – «Сильвестра». Мы точно знаем, что вскоре после посещения им конструкторского бюро, где размещался офис СП «Русджет», где за безопасность отвечал известный нам полковник КГБ, состоялась встреча, о которой я только слышал, на которой ему было указано пока не лезть в эту область, поскольку ртов, разрывающих этот пирог, предостаточно. Ясно, что этот разговор с людьми из «лубянских кабинетов» можно воспринимать как угодно, но не обращать на них внимание и не прислушиваться всегда небезопасно.

Об этой встрече знал Тимур Хлебников, поэтому и успокоился на время. «На время», поскольку «Сильвестр» в середине августа месяца появился снова, на сей раз в одиночестве посетив его кабинет. Предложение было прежним, как и ответ. Покинув недовольным общество генерального директора, он многозначительно предупредил, что не сможет помешать проблемам, которые, скорее всего, появится и затормозят проект.

Читателю наверняка видится эта настойчивость невероятной, мол, где же этот самый КГБ?! Почему какой-то Сергей Иванович позволяет себе спокойно приходить, ставить условия, делать нескромные предложения? На деле ответ очевиден. Во-первых, кабинетов, как и отделов в лубянских зданиях множество, а во-вторых, и это на мой взгляд, основная причина, тот период существования Комитета государственной безопасности был ознаменован разделением, да что там, разрыванием этого крепкого тела, только одним своим могучим видом пугающего верхушку власти во главе с Ельциным, ненавидящим эту аббревиатуру. Нанесенная таким образом пагуба оказалась настолько велика, разрушительна, непредсказуема своими последствиями, что до сих пор, как принято говорить, икается!

Новообразованная, неспокойно существующая, принявшая в себя многое новое и многих чужих, эта структура дошла до того, что в момент ареста в 1993 году самолета с грузом, отправляемым в ЮАР, КГБ отказался не только от признания своего участия в проекте, но и от своего человека, того самого полковника, уволив его без выходного пособия, причем задним числом[116], благодаря чему пути хитросплетений, усложнившись, образовали множество слабых мест, незаметных прорех, необъяснимых нюансов.

К этому времени подошедшие к концу испытания, подтвердившие удачное окончание разработок, неожиданно, при очередном стендовом запуске, после перевозки двигателей на новый стенд, преподнесли действительную невероятную проблему. «Если «сердце» самолета – это двигатель, то «сердце» двигателя – это масляный фильтр» – так говорят конструкторы. Этот орган ни с того ни с сего захандрил. При проверке оказалось, что в нем оказалось инородное тело – песок, который при любых условиях испытаний и транспортировки проникнуть туда сам не мог физически.

О появившейся проблеме было доложено по инстанции. Юаровцы выразили не просто недовольство, но некоторое недоверие. Расследование показало, что никто из работников, даже самых незначительных, имеющих отношение к двигателю, причастен к инциденту быть не может.

Сразу по выяснении причин сбоя в работе двигателя на зарубежных стендовых испытаниях началось расследование, к которому подключились люди всех возможных структур, касающиеся безопасности этого проекта. Принятые меры не только впредь предотвратили даже случайный доступ кого бы то ни было к доработанному РД-33, но и пролили свет на некоторые обстоятельства.

Не секрет, что к этому времени «Сильвестр» начал перегибать палку в «своем бизнесе». Это вызывало неудовольствие, но было терпимо, пока не произошло это событие, грозящее срывом такого необходимого для России и некоторых людей проекта.

Через две недели, после его второго появления в офисе «Русджет», Сергей Иванович Тимофеев гибнет на 3-Тверской-Ямской улице на глазах десятков представителей братвы, вышедшей проводить своего лидер после встречи в банке.

Разумеется, это было сделано чужими руками – людьми, продавшимися его врагам, скрытых среди своих, так было удобнее при явных, всегда у такого человека бывающих в достатке. К тому же потоки денежных средств сходились в его руках, а вот как распределялись, нравилось не всем. Большую часть грязной и опасной работы делалось его приближенными, но получаемые ими доходы были несравнимы с их риском.

Нужно сказать, что «Иваныч», будучи самодостаточным человеком, большую часть средств вкладывал не на свои счета, свою недвижимость, удовольствия – все это время он настойчиво «работал» на перспективу: связи, содержание нужных людей, покупку союзников, и еще многое, что сейчас вряд ли понятно, точно не оценится, уже никогда не вспомнится.

Все вместе и позволило без сомнений и зазрения совести кому-то из этих «близких» к нему людей, стоящих в толпе провожающих, взять пульт дистанционного инициатора взрывного устройства, кстати, сделанного с очень высоким уровнем профессионализма, и одним нажатием на тангетту, прервать жизнь этого человека. Взрыв был настолько точно рассчитан и направлен, что находящегося на соседнем сидении молодого человека выбросило взрывной волной через окно, хотя и сильно контуженного, но больше никак не пострадавшего…

3-я Тверская-Ямская. Смерть всегда рядом, а вовсе не приходит… Последний след «Иваныча»… 13 сентября 1994 года.

Я нарочно не стану настаивать на этой версии, оставляя любящим беспредметные споры и считающих себя знатоками, возможность рассуждать, опровергать и доказывать, «умывая руки», как сделавший свое дело человек. Что называется: чем могу…

Казалось бы, 13 сентября 1994 года в 19 часов 05 минут кем-то была поставлена точка в переживаниях четы Хлебниковых в отношении предполагаемых угроз в адрес главы семьи со стороны именно этого человека. Так и думал Тимур, предполагая конец проблемы, после выполненного «органами» обещания в этой части их обязанностей, но… – «человек предполагает, а Господь располагает…».

Будучи в чем-то непримиримым, он мог и пожалеть о чем-то, как в этот день смерти «Сильвестра» о том, что не захотел продолжить предложенный королем преступного мира диалог. Придя вечером этого осеннего дня домой, включив телевизор, он позвал жену, показал в новостях на что следует обратить внимание, на что она сказала:

– Даже не думай, что твои проблемы с этой смертью прошли, теперь придут другие люди, и не такие разумные, как он!

– Брось ты, Наичка… Хотя, знаешь… он был нормальный мужик, с понятиями, жаль мы с ним не поговорили по нормальному…

Думаю, к этому времени прежние чувства каждого из этой пары друг к другу видоизменились, превратившись скорее в «болезнь» со стороны мужа (как он сам признался за несколько дней до смерти), и в маниакальную увлеченность своим супругом со стороны Надежды. Чувства каждого индивидуальны, особенности их союза – тем более, и даже наслаждающиеся своей только возникшей любовью двое любых, охваченных ее огнем, не имеют права не только осуждать потерявших это чудо, хотя бы частично, но даже обсуждать причину этих изменений.

Скорее всего, Тимур остался бы жив, не погибни Тимофеев. Сергей Иванович не только обладал видением полной картины, но умел делать правильный выбор, основываясь не столько на чужих словах, сколько на личном анализе. Будь по-другому, он не пришел бы в офис к Тимуру вторично, предполагая, что тот рассмотрел рациональное зерно в его предложении. Именно это имел в виду тогдашний генеральный директор СП «Русджет», говоря своей супруге о порядочности «Сильвестра» и о том, что с ним можно было работать – по всей видимости, прошедшие две недели после последнего разговора, привели его размышления к положительному решению.

* * *

К ноябрю в судьбах людей с обеих сторон происходят многие перемены. Доставленные в ЮАР ракеты «воздух-воздух», не имеющие аналога в мире, еще во время действующего эмбарго, а значит, контрабандно, сейчас уже установлены на «Миражи». Таким образом полностью готовы два «борта». Преодолена проблема с песком в масляном фильтре, что неудивительно – подсыпать больше некому. Правда, в связи с этим моментом «АРМСКОР» предпочел провести новые испытания, а значит, затянул выплаты.

Схема же была такая: «АРМСКОР» перечислял полагающиеся по контракту средства на «МАРВОЛ» – Вирджинские острова. Именно здесь Марк Волошин снимал свою долю, оставшаяся сумма переводилась на счета СП «РУСДЖЕТ». Одновременно существовало два договора. Первый между «АРМСКОР» и «МАРВОЛ» (заграничный); второй: «МАРВОЛ» (заграничный) – СП «РУСДЖЕТ».

После смерти Хлебникова между «МАРВОЛОМ-Вирджиния» и СП «РУСДЖЕТ» встал «МАРВОЛ ГРУПП Россия», то есть Ческис. Именно оттуда он платил «профсоюзу Пылевы и Ко». При жизни Тимура посреднических звеньев в финансовых потоках не было. Он первый и не допускал.

Дмитрий Семенович руководствовался не только своим желанием «откусывать» самому, но уже находился под прессом Олега Александровича Пылева, его правой руки Сергея Махалина, уже заменившего к этому времени просто «отбывающего свой номер» Тимофея Карасева, не способного ни вникнут, ни понять в происходящем, а соответственно, опираясь на понятое, нажать в нужном месте на необходимую болевую точку.

Появившийся Махалин не особенно старался вникать в схемы, понимая, что Ческис будет пытаться изворачиваться, лгать, сваливать свою вину на других. Он подходил рационально, ссылаясь на признанные самим Ческисом собственные обещания, мол, тебя за язык никто не тянул! Мы тебе поверили, поступаем по твоим советам, если ты ошибся – ответишь, если обманул – ответишь последний раз, если не в состоянии справиться и соответствовать оказанному тебе доверию, скажи, и все равно получишь.

Конечно, в таких случаясь очень быстро подсчитывался убыток «профсоюза», начиная с обещанного момента поступления прибыли, но по непонятной причине затянутого. Все это списывалось на него же, уже как на должника, обязанного выплачивать утраченное, что загнало финансиста-неудачника в не самый приятный угол. Попав между молотом и наковальней, он крутился как уж на сковородке, изыскивая выходы, которых не было. Следовало выдумать хоть какой-то, и он нашелся.

Тимофей Карасев, воспользовавшись освобождением Григория Гусятинского в конце октября – начале ноября, кинулся за спасением к нему. Недружелюбное отношение Пылевых рисовало ему яркую картину, ничего хорошего не сулившую.

Гриша, частично потеряв власть, не владея обстановкой, сильно поменявшейся после смерти «Сильвестра», понимая, что теперь «сильной руки» его поддерживающей рядом больше нет, решает, набрав денег, убраться восвояси в «Испанскую сторону». Это возможно только после устранения тех, кто может явиться за украденной суммой, забрать и дом, и счета в банках, то есть Пылевых, с Ананьевским и Буториным он в состоянии договориться, отдав после предполагаемой смерти братьев им «Русское золото» и СП «Русджет», разумеется, оставив себе какую-то небольшую долю.

Мы можем, как принято иногда, оправдывать его отъезд в Киев, предполагать какой-то бизнес с миллионными оборотами «нефтяного дела», но… я считаю это важным моментом, для прояснения положения внутри бригады, державшей в тот момент бразды правления коляски, загруженной, в том числе, и «МАРВОЛ».

И ребенку понятно, что после гибели «Сильвестра» доступ к его деньгам имели два человека, основным из которых был Григорий Лернер, бывший не в состоянии принимать на равных, кроме Тимофеева более никого: ни «Триаду», ни Ананьевского, ни Буторина, ни тем более Гусятинского, соответственно и делиться на равных. Вторым был Дима «Плосконос». Первый, благополучно забрав некоторую часть с еще работающими схемами, растворился в Австрии, предпочитая забыть о горьком и ненавистно-опасном прошлом, начав новое, не менее обжигающее авантюрное сердце, настоящее. Второй – преспокойно оставив свое место претендентам, просто улетев в Америку, прихватив с собой несколько удобно размещенных на время, словно для него, миллионов долларов.

Лернера пытались достать в 1996 году отправившиеся туда Ананьевский, Буторин, Пылев с небольшой командой. Разумеется, эти серьезные люди приезжали не только ради «поболтать за жизнь» и принять «на свои уши изрядную долю лапши», которую профессионально готовил и развешивал опытнейший из мошенников, уже взявший себе к тому моменту новое имя Цви Бен Ари[117]. Его пугали, шантажировали, применяли физические методы воздействия, но ничего кроме обещаний не добившись, вернулись на Родину и вскоре прочитали «открытое письмо», написанное Лернером в печати, но об этом позже…

Продолжим. Итак, Григорий Гусятинский денег от «Сильвестра» получить уже не мог. Киев был выбран как некая база, основание которой, впрочем, было. Дело в том, что «Иваныч» незадолго до смерти ссудил минимум миллион долларов своему «близкому» по лагерным будням, Васе «Киевскому», точнее, к сожалению, не помню. Григорий мог иметь к ним отношение, поскольку был знаком с этим персонажем. То есть, была надежда вернуть, хоть какую-то часть. «Сильвестр» выделил эти деньги, как принято выражаться в преступном мире, на «подъем», после освобождения порядочного арестанта.

Обращаясь с этой просьбой, Василий обосновал ее имеющимся проектом «нефтяного бизнеса» вкупе с Ренатом «Донецким», к тому моменту игравшим большую роль не только в Донецке, но и на всей Украине. После некоторого общения стало понятно, что возвращать нечего, но воспользоваться этим, как неким плацдармом очень даже подходяще. Рассмотрев предложение Григория, Ананьевский и Буторин не стали ничего вкладывать, справедливо посчитав это блажью только освободившегося «братишки». Единственно, чем они согласились участвовать – своими именами и силами «быстрого реагирования».

Насколько я помню, Гришу Василий обманул и здесь – это не Россия под патронажем «Сильвестра», а потому бывшие с Гусятинским в киевский период его жизни подчиненные искали «семейника» погибшего Тимофеева, как вы поняли, безрезультатно…

Пылевым, в особенности Андрею, как человеку заведовавшему финансами бригады, этот проект виделся неудачным и неуместным. Григорий настоял, ссылаясь на «Культика» с «Осей», и деньги потекли. Всего было переведено чуть больше двух миллионов долларов: за миллион Григорий приобрел виллу на острове Тенерифе, часть перевелась на личные счета самого Гусятинского, которыми до сих пор пользуется его бывшая супруга Мария.

Расчеты и отчеты Андрей показывал мне лично, еще до смерти моего шефа, вместе с письмами, написанными последним из тюрьмы, переданными через адвоката. Не скрою, и то, и другое оказало на меня удручающее воздействие, но само по себе не могло бы стать причиной для принятия решения устранить босса.

Основными были: желание выйти из-под его контроля и покинуть сею стезю, нежелание участвовать в предстоящих кровопролитиях по ликвидации Пылевых с их приближенными, о котором он сказал мне открыто примерно в это же время, подтвердив опасение Андрея о грозившей всем опасности, высказанное мне при встрече.

К этому времени я узнал, что Юру Лукьянчикова застрелили в подъезде по его (Гусятинского) указанию, а мы были друзьями – это и оказалась «последней каплей».

Из вышеназванной суммы, впоследствии, удалось вернуть из «киевского дела» около шестисот тысяч[118]. Далее. Судите сами, о каких миллионных оборотах и «нефтяном» можно вести речь, когда Григорий Гусятинский освободился в конце октября 1994, а был мною смертельно ранен 25 января 1995 года, по причине чего и скончался через пять суток.

Всего пробыв на свободе чуть меньше трех месяцев, почти месяц из которых был в разъездах: 28 декабря 1994 года он, вместе с Буториным улетает в Израиль, оттуда на остров Тенерифе к новорожденной дочери и супруге, уже въехавшим на новую виллу. Возвращается же в Киев – 22 января, где 25-го выстрел из «Браунинга» останавливает работу его головного мозга навсегда.

Что можно успеть за два месяца, учитывая, что отчет времени мы ведем с первого дня освобождения? Крупные контракты готовятся только несколько месяцев, подвергаясь неоднократной перепроверке, анализу, переговорам. На деле, а я видел это собственными глазами, имели место быть только походы в казино, тренажерный зал, отдых, рестораны, где тратились, увы, как всегда в этом случае, не личные, а общие средства, что не могло не вызвать недоумение, недовольство, гнев.

Сюда еще можно прибавить переезды в приказном порядке нескольких человек с семьями, которым за, опять-таки, общие средства покупались квартиры, выплачивалось «жалование», причем гораздо большее по сравнению с московскими ставками остальных, в то время как эти деньги «зарабатывались» именно московскими членами «профсоюза», тратясь без числа в Киеве[119].

Таким образом, в первый месяц нахождения Григория в столице Украины, только на это ушел почти миллион «зеленых денежек» и это помимо перечисленных, якобы на бизнес, двух. А это огромные деньги в пересчете на сегодняшний день!

Приплюсуйте миллион, который заплатили за освобождение Гусятинского, поскольку хоть и считается, что эти деньги дал непосредственно сам «Сильвестр»[120], на самом деле, так принято считать, и эта сумма собиралась в равных долях: Ананьевским, Буториным, Сергеем Володиным («Дракон»), Андреем Бондарем («Бондарь») и Пылевыми. Плюс пятьсот тысяч «подъемных», полученных Григорием на второй день после освобождения, из которых половина была роздана сразу строителям, достраивавшим его дачу во Владимирской области, родственникам, жене. Обновление гардероба и другие нужды тоже потребовали приличной сумы – указываю это, чтобы ни у кого не создалось впечатление, что на эту-то сумму он и купил виллу на испанском архипелаге…

Другими словами, упрощенно, Григорий освобождается и отбывает, в надежде, обогатиться, расстрелять подельников, оставшись чистым, живым, благополучным. Криминал его прельщает, но безопасный, то есть совершаемый чужими руками, чего на тот период времени не бывает, возможность быть арестованным вновь пугает, теоретически воплотить планы очень даже возможно, и он решается!..

Задыхаясь в неизбежности

«Я ни с кем не борюсь, только с самим собой»

(Преподобномученик Сергий (Шеин))

И снова СП «Русджет».

Песок, попавший в масляный фильтр, что обнаружилось только на испытаниях на полигоне в ЮАР, что приписывали то разведке Де-Клерка, то американским или французским спецслужбам, то, в конце концов, Моссаду, а на деле… чего не мог объяснить и сам главный конструктор А. А. Саркисов, не позволило быть признанным проекту «Супер Мираж» на все сто процентов состоявшимся к декабрю 1994 года.

Требовалась пролонгация работы. В то время как Ческис, обещавший Пылеву, возможно имевшему непосредственное отношение к «неожиданному песочку», надеялся, что это повлияет на снятие Хлебникова со своей должности, произошедшее, напротив, задержало его. Кто просчитался? Пылев? Махалин? Они не были в курсе происходящего настолько, чтобы хотя бы предполагать возможные последствия. Либо это сделано по голословным уверениям Дмитрия Ческиса в необходимости такой «диверсии», ошибочно полагавшего таким образом решить проблему, ведь за удачный исход испытания отвечал сам Тимур Илларионович, либо, минуя Пылевых, он же сподобился найти возможность совершить это, через знакомых за достаточную плату, ведь он знал этот завод и людей на нем как свои пять пальцев.

В любом случае функция СП «РУСДЖЕТ» была чисто «НИОКР» (научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки). Когда интеллектуальная собственность: чертежи и опытный образец РД-33 (так назывался модернизированный двигатель) были готовы к серийному производству, СП «РУСДЖЕТ» должно было автоматически закрыться. К тому времени Надя, понимая, что криминал рано или поздно влезет в проект, опасалась потерять кормильца и возлюбленного, что женщины очень четко предчувствуют, уговорила Тимура покинуть его пост, после этого СОВСЕМ!

Таким образом, Хлебников, выполнив свою работу, получив причитавшуюся за нее плату, мог удалиться, освободив дорогу к возможности перенаправить потоки денежных средств кому угодно. Дальше оставался «МАРВОЛ ГРУПП Россия» и «бабки» у так желающего и добивающегося их Ческиса и компании, которую, впрочем, он обязательно обманул бы, и ведь действительно надул, что выяснилось только на суде, с которого и начиналась наша книга…

Но!.. Но Волошин в этот период уже не ставил финальную черту под проектом, так как ему, напомним, не перевели конечную сумму на разработку «юаровцы» из-за неполадок с фильтром, перенеся ее на март-апрель. Хлебникова Марк уже не отпускал сам, несмотря на истекающее время, указанное в договоре, поскольку обговоренный объем не считался завершенным, а кроме Тимура эту работу сейчас не потянул бы никто.

Более того, после попыток главы «МАРВОЛ», предпринятых несколько ранее, освободить Тимура от занимаемой должности по наветам Ческиса, о чем был разговор с А. А. Саркисовым, последний прямо заявил Марку Семеновичу о своем уходе с должности председателя правления СП «РУСДЖЕТ» и выводе завода имени Климова из проекта в случае увольнения Тимура. «Потому что, – открыто объяснил главный конструктор А. А. Саркисов, – …ты (Волошин) запустил в проект бандитов, я с ними, и в частности, с Ческисом, работать не буду!». Волошин осознал – работы по двигателю остановятся, если тронуть Тимура Илларионовича.

При создавшейся ситуации Марк вынужден был просить генерального директора СП «Русджет» доработать, хотя бы до лета 1995 года, правда, причитавшихся ему денег так и не выплатив.

При этом начинала складываться следующая ситуация: Ческиса прессовал «профсоюз»; Марка прессовали юаровцы; Тимура прессовала дома его супруга, в этой связи выступавшая ангелом-хранителем…

Вместе с изменениями в отношении Гусятинского и Пылевых, где первый, как я уже писал, предоставив поле для деятельности братьям, ретировался на Украину, поменялся и «личный состав» верхушек, «смотрящих» на объектах, находящихся под протекторатом «медведковского профсоюза». В конце 1994 года «МАРВОЛ» со всеми «дочками», кроме СП «Русджет»; ООО «Русское золото» со всеми рынками; ООО «Московский ювелирный завод»; сеть магазинов «Стройматериалы» в Питере, которые были детищем Лео Шумахера, компаньона Волошина и друга Хлебникова и еще многое, переходит из-под контроля Тимофея Карасева, отправившегося в Киев к Григорию, терявшего, таким образом над ними плотный контроль (хотя он был потерян уже при нахождении Григория в тюрьме), к Сергею Махалину – правой руке Пылевых…

В семьи Хлебниковых в разговорах между супругами все чаще и чаще упоминалась тема грядущей опасности:

– Плюнь на все! Бог с ними, с бабками, возьми 1000 долларов и исчезни, оставив записку: «Извини, полюбил другую!». Я, потом, типа с родителями твоими, в Тбилиси приеду. А там видно будет… – Но и Тимур был прав по своему, а если быть точнее, оба не хотели принять мнения другого, уверенные в своей правоте. Тимур парировал:

– Нет. Не поверят. Кто нас с тобой хоть немного знает, никогда не поверят в эту чушь. «Полюбил другую»!..

– Ну тогда напиши заявление об уходе!

– Я не хочу, чтобы меня считали трусом. Меня уважают эти гениальные люди[121], мне доверяют, считают своим. Нет!.. – Должно быть, сказались комплексы «юноши из Тбилиси», добившегося всего своими силами. Важнее жизни и семьи оказалось мнение о нем других, справедливое ощущение и понимание равенства среди лучших.

Надя прекрасно понимала причину упертости, но будучи женщиной, супругой, матерью его ребенка, продолжала настаивать:

– Тимур! Лучше быть 5 минут трусом, чем всю жизнь покойником… Ну хорошо. Если ты такой крутой и не трус ни разу, тогда найди в себе смелость нанести удар первым!

– Что ты имеешь в виду?.. – Она и по сей день способна к подобным выпадам, легко поражающим не только любого противника, но и союзника.

– Если ты преграда к бабкам у группы товарищей, которую представляет Ческис…, давай убьем Ческиса!

– Наичка, ты – мать двоих детей! Откуда мысли-то такие? А как же твой Товарищ Бог?

– С Ним я договорюсь. А дети… Я вот и хочу своим двоим детям сохранить отца!

– Не переживай… Все решится.

– Тимур! Ты тупишь!!! В Москве бойня, каждый день кого-то убивают! А ты даже без охраны ездишь. ПМ вот дома держишь. Папками с документами отмахиваться будешь?!..

Тимур уже согласен уйти… Волошин не дает… Ческис умоляет Марка избавиться от Тимура… Саркисов заявляет, что без Хлебникова выходит из проекта… Марк еще не получил деньги – они нужны всем! Что остается? Никто не хочет терпеть или войти в положение другого, кроме Тимура.

Супруга рисует, все чаще и чаще, эти схемы мужу – женская интуиция не может лгать! Уже начало декабря 1994. Он иногда упирался, ведь ему действительно льстило, что он стал центральной фигурой, пользуется уважением у конструкторов с мировым именем, а Марк Волошин не может решить в обход него ничего.

А ведь всего-то нужно было сказать Саркисову, что его, Тимура, просто убьют, останься он на этом месте… Откуда иногда появляется уверенность в мнении, что нормальный с любой точки зрения даже не поступок, а разговор, может произвести совсем не очевидное для тебя впечатление на собеседника, скажем, неожиданно проявить говорящего, как труса?!.. Трус знает, что он трус, скрывая это изо всех сил, труся, принимает решения, соответствующие своей боязни даже там, где опасаться нечего…

Борьба за владение потоком денег, который не принадлежит ни Ческису, ни Хлебникову, где второй, обладая им, не дает взять и толики, и где первый «откусит» столько, что только «толика» дойдет до адресата – вот причина! Насколько разные мотивации, и как много в этом зависимостей. Все хотят свою «дольку»: одни – заслуженно, заработав; другие – просто потому, что рядом находятся; третьи – ввиду обладания силы; четвертые – просто пользуясь ситуацией, не важно от кого получая. Но, как известно, – проще всего откусывать от государственного бюджета!

Надежда пыталась это вдолбить мужу, но он молча ел, пил кофе, говоря как бы в сторону: «Не у всех так мозги работают, как у тебя. У тебя криминальный склад ума. Не дай Бог, что ты будешь права». Он, как и каждый из нас, не верил, что с ним такое случится, веря, что буря минует, оставив его в объятиях любимой жены, счастья, благополучия, уважения…

Успокаивая Надю, Тимур, все же чувствовал нависшую опасность. Пришло время, когда некая внутренняя грань ощущения им реальной опасности в нем была преодолена, сподвигнув к принятию конкретных мер по соблюдению безопасности. Он запретил супруге с ребенком ходить на улицу. Спускаясь к машине, не разрешал появляться, пока не прогреет двигатель. Как-то, с заговорщицким видом, попросил отнестись серьезно к тому, что сейчас покажет, запомнить и постоянно тренироваться, как из-за угла коридора стрелять в дверь, если что…

Чем это было для него? И чем стало для Нади?! Мужчина гордился собой, тем, как мужественно переносит опасность, надеясь, что она минует. Предприняв минимум для безопасности своей и семьи, продолжал жить, или делал вид, что живет. Всего один шаг отделял его от по-настоящему правильного решения, оттолкнись он в своих размышлениях от семьи, любви, своего долга, по отношению к жене, своим детям, Тимур его обязательно бы сделал. Гордыня, гонор, тщеславие, мужское видение встали между разумностью и духовностью. Обрекая и своих домочадцев, которых любил, на все, что угодно, пер как бык, даже не видя, что находится за преградой.

Заключая брачный союз, мужчины многое обещают своим супругам, еще большее видят женщины сами, но многое ли мы оправдываем?! Спросим себя: «Какова цена?!», после обратимся, сбив шелуху и украшения с правды обстоятельств, заставивших нас задать себе этот вопрос и задумаемся: «А цена чего, и что ценнее?!».

Неважно, верующий человек или атеист, каждый должен понимать, зачем он пришел в этот мир. Если есть сомнения, значит, имеются основания для них. Если нет сомнений – значит ты прав! Мы не узнаем, что это было для мужа Нади, но можем попытаться понять, чем Тимур Илларионович руководствовался, выбирая из: мужского, человеческого, личного, совестливого, семейного, чувства долга (и тут важно помнить, перед кем), тщеславного, общественного…

Для жены же это был мир кошмаров, не переставший быть таким и по сегодняшний день! Если бы супруг увидел ее муки, метания, страхи изнутри, захватившие ее после его смерти, смог бы он сделать тот же выбор?! То-то же!

Удивительно, как она умудрялась, при полном понимании самой ситуации, видении ее продолжения, уверенности ужасного исхода, которого ждала каждый день, каждый час, каждую минуту, оставаться такой счастливой в минуты возвращения мужа, притом, что уже знала о его изменах, будучи беременная от него вторично, и вторично же преодолевая его, теперь уже по настоящему серьезное сопротивление и нежелание второго их общего ребенка. Ад и рай в одном бокале – напиток, принимаемый ей каждое утро в течении нескольких месяцев перед потерей супруга, после его гибели превратился в яд, от которого гибли все ее противники, но не удавалось ей самой, при всей мощи желания, последовать судьбе мужа.

Утром он уходил на работу, на что с обреченной горечью смотрела она с высоты четвертого этажа, затаив дыхание, вглядываясь во двор, выход из подъезда, каждую машину, считая секунды, и уже буквально выпрыгивая, предполагая, что прошло больше, чем требуется, для преодоления расстояния от двери квартиры до припаркованного у самого подъезда автомобиля. Эти бурные переживание толкали на мысли подобные этой: «Наплевать на то, что он запретил выходить перед ним, проверяя, ждет его кто-нибудь или нет! Ну почему я не вышла и не посмотрела – ведь ждет! Где эти убийцы?! У лифта?! На лестничной клетке?! По выходу из кабины лифта?! Или ждут невдалеке от машины?! А я здесь! Какая же я после этого жена?!..

Но супруг выходил из подъезда целым и здоровым. Ей оставалось с недолгим облегчением наблюдать, как он садится в машину, заводил двигатель… – второй выдох облегчения вырывался у нее из груди – не взорвалась! Выехал со двора… никого за ним! Сколько стоили минуты, складывающиеся в часы, сутки, недели, за промежуток, необходимый для следования от дома до работы?! Никто не узнает этого коэффициента, пока не попробует на своей шкуре!

Потом следовал звонок секретарше:

– Свет, еще не появился?..

Женщина, сначала не понимая, отвечала железным:

– Нет, Надежда Юрьевна, – потом, поняв причину, находившуюся не в ревности, а в опасении за его жизнь, с сопереживанием и «чур меня от такого»: – Пока нет, с минуту на минуту, конечно, будет…

– Как появится, набери меня!..

Перед тем, как ехать домой, Тимур звонил:

– Мужика без меня не стирай. Я выезжаю… – Зажав трубку телефона в руках, она металась у окна, реагируя на каждую машину, на любое движении, сердце, оступаясь, «ронялось в пятки», когда раздавался заглушенный звук разорвавшегося недогоревшего топлива в выхлопной трубе – хотелось звонить, бежать, спасать, ненависть захватывала все свободное от любви к мужу и детям пространство, так и напирая на них палящим огнем чувства самосохранения, очевидной боязнью потери самого дорогого и единственно значимого во всей вселенной!

Если бы ей дали, она съела бы заживо, не глотая тех, кто был угрозой, и ведь могла, но не смела ослушаться супруга. Вот выбор… снова этот выбор, встающий перед человеком в минуты испытаний. Но что она могла? Могла! Достаточно было одного звонка «Сан Санычу» Саркисову, с объяснением, что грозит Тимуру – не позвонила, считая себя не вправе вмешиваться не только в дела мужа, но в и его мысли.

Могла «заказать» убийство Ческиса? Могла, думала, порывалась, да и возможность была, но все осталось на месте по той же причине. Хотя еще и потому, что грань эту перейти не так просто!..

Машина въезжала во двор, останавливалась. Опять переживания: не подходит ли кто? Желание выпрыгнуть из окна квартиры, когда простой прохожий проходил мимо, ну хотя бы крикнуть «Тимурик, сзади!». Муж, чувствуя приближение постороннего, разворачивался к нему, немного приседал, подавался вперед, готовый прыгнуть, отразить, напасть, предотвращая что угодно. Да он успокаивался своими навыками айкидо, но когда это останавливало «исполнителя», посылавшего пулю с расстояния, неожиданно, неотвратимо?

Киллер – это не убийца! Нужно это понимать, хотя и убивает. Убийца имеет всегда личный мотив, каким бы он ни был. Киллер – никогда. Он устраняет мишень, не имея к ней личных претензий. Возможно, была бы его воля, он при прочих равных, предпочел бы застрелить заказчика, оставив жизнь жертве. Если «киллер» действительно «ликвидатор», то никогда не станет действовать так, чтобы оставить хотя бы один шанс из ста возможных «мишени».

Он обладает не только навыками и средствами, действуя непредсказуемо, неожиданно, расчетливо, правда так действуют только единицы, имеющий такое призвание. Как он поступит, можно только предполагать, очень часто ошибаясь, ведь настоящий профессионал непросчитываем. Это так же верно, как и то, что люди, не подходящие для этой «профессии», тоже могут вполне добиваться результатов – доказательство тому смерть Тимура Хлебникова, совсем без усилий способного одним движением левой руки «стереть с лица земли» человека, выпустившего в него пять пуль. Тот не был хорошим стрелком, не был уверен в попаданиях, но стал-таки причиной оборвавшей жизнь Надиного мужа…

Разрывая повествование, я приведу показания Алексея Кондратьева о его действиях в моменты совершения других преступлений.

Считаю необходимым вставить их именно здесь и сейчас в разрыв описания переживаний жены, ждущей скорее не мужа, а обреченно, его не желаемую преждевременную кончину, в бессилии, почти не дыша, с надеждой, надеждой, надеждой. Сколько же нужно иметь личного мужества и уважения к личности супруга, чтобы знать, как спасти, но преклоняясь перед волей своего повелителя, как и должно быть в семье, оставлять судьбу своего счастья в руках Провидения Божия!

Надежда ждала этого человека с пистолетом, не думая, каким он должен быть, и она всегда знала, что ее избранник непобедим! В ее представлении он не тот, кого можно уложить на «обе лопатки» на татами или обойти в жизни.

Автомобиль мужа подъезжал к подъезду, припарковывался на «свое» место. Сверху хорошо были видны подходы к нему. Жена держала палец на кнопке набора его номера телефона, готовая нажать, что бы предупредить. А ведь человеку и в голову не может прийти, что желание так вот «предупредить», скорее всего, отвлечет в самый неподходящий момент, что повысит шансы стрелка. Настолько высок и силен эмоциональный надрыв в каждой точке возможного риска, что любая возможность помощи или кажущейся защиты, осознается необходимой априори, без раздумий и размышлений.

Фотокопии двух страниц из показаний Алексея Кондратьева, дающие примерное понимание уровня подготовки самого Кондратьева и Тутылева, также освещают подходы и приемы, используемые людьми Пылева при устранении ему неугодных лиц. Материалы уголовного дела.

Остановлен двигатель, она будто слышит его крайнее фыркнувшее недовольство (именно «крайнее», потому, что слово «последнее» страшит ее), перед неизбежным промерзанием на морозном воздухе, погасли габаритные огни. Поднятая ручка «ручного тормоза» с характерным трыньканьем поставлена в соответствующее положение, хотя из квартиры услышать это невозможно… а может быть, муж паркуется с помощью ручки переключения скоростей, ставя ее на первую передачу.

Наступает очередное звено в цепочке сегодняшних переживаний – он вошел в подъезд. Сердце снова екает от каждой кажущейся затянутой лишней секундой. Она украдкой, за пять минут до его появления, бегала по лестничной клетке с пистолетом, принесенным им недавно: «Ну почему он не берет его?! Не пользуется муж, будет пользоваться жена! Увижу хотя бы чем-то подозрительную морду – разряжу полную обойму, и скажу, что так и было!».

Но сегодня было так же пусто, как и вчера. У вернувшейся, снова всматривающейся через стекло окна Надежды мысли гнали сомнения вскачь: «Да! Пусто было пять минут назад. А вдруг эти ублюдки умнее, чем мне кажется?! Вдруг они только приходят за пять минут? Ну ведь может же кто-то сообщать им, что Тимурик будет ровно во столько-то, потому что выехал полчаса назад?! Нет сил! Если на счет пять он не позвонит, я… Дура! Дура! Дура! Конечно, нужно смотреть в дверной глазок, если что, я их увижу, и тогда, не сдерживаясь, расстреляю – я не он! Добряк!.. Господи! Да пусть изменяет, с кем хочет, лишь бы жил!».

Он выходил из лифта под прицелом ее глаза, смотрящего через стекло пятачка в двери, специально сделанного ради безопасности, но не его, а тех, кто внутри квартиры: «Зачем мне безопасность, если ее нет у него?!».

Она открывала дверь, втаскивала его внутрь, то есть, ей так казалось – он вносил ее повисшую на его мощной шее, отвечая на ее поцелуи, радуясь ее и своим чувствам и еще одной предстоящей ночи наслаждения.

Обнимая родного, живого, голодного, она быстро запирала дверь… и это была передышка. До утра они вместе! И это целая жизнь!

Встречая мужа, она говорила: «Спасибо, что ты есть!» – то же, когда прощалась, каждый день будто навсегда, надеясь, что если случится что-то ужасное, эти слова будут последними, хоть несколько по-другому звучащими: «Спасибо, что ты был, мой Тимурище!..».

Мы меняемся, за нами следуют и чувства, нас объединяющие, но все настолько индивидуально и непредсказуемо, что в их случае лучшим будет оставить все на том уровне, что им удалось поддерживать за время нахождения вместе.

Надя не давала мужу даже прогуливаться с недавно приобретенным Боссом, крепким и умным доберманом, мотивируя это тем, что надоело самой дома сидеть, хочется пройтись, хоть и отрывала себя от него ненадолго, давая возможность повозиться с Георгием – мальчик обожал, когда папочка его подкидывал под потолок, кивал головой, визжал, поднимая ручки вверх.

Когда гроб Тимура Хлебникова принесли домой на последнюю ночь перед похоронами, жена поднесла сынишку попрощаться. Младший, теперь единственный мужчина в семье, долго смотрел, не в состоянии понять, почему папа ему не улыбается и не смотрит на него. Думая, что понял причину – конечно, надо же привлечь внимание, ведь уставший отец прилег отдохнуть в странную постельку, мальчик закричал, поднял ручки и закивал, как делал это раньше, но сильные папины руки теперь могли только в памяти или воображении снова подбросил его вверх…

За два месяца до смерти Тимура супруги Хлебниковы были приглашены на день рождение Александра Калинина (фамилия изменена). Они познакомились через детей, учащихся в одном классе школы. Это был 1993 год, как раз перед самым рождением Георгия у Хлебниковых. Влюбленный в дочь Нади сын Александра, не обращая внимания на насмешки одноклассников, провожал ее до дома, носил ее портфель, оказывал вполне взрослые знаки внимания, не давая девочку в обиду.

Это было замечено родителями девочки, что повлекло за собой приглашение юноши домой. Естественно, Эмма и Александр захотели познакомиться и с его семьей, принимающей их ребенка. Впервые мамы встретились в школе, плавно и незаметно перенеся разговор домой к Хлебниковым. С тех пор завязалась дружба. Вскоре чета Калининых была приглашена в полном составе. Неожиданно мужчины нашли много общих точек соприкосновений. Увлеченно, с интересом проводя время, оба быстро сошлись! Часами болтали обо всем: музыке, политике, времени, семьях, настолько породнились душами, что решили строить дома по соседству на Николиной Горе, с небольшим уточнением Александра: «И разводить там курей».

Все чаще они бывали вечерами друг у друга, живя в 10 минутах ходьбы: Хлебниковы – на пересечении Нового Арбата и Садового кольца, Калинины – на Поварской улице. Жены нередко встречались без мужей, одни или с детьми. Неожиданно для себя две пары осознали, что стоят на пороге заключения настоящего дружеского союза, что сблизило до нескольких встреч в неделю – поразительная частота для очень занятых люде!

Однажды Александр, на каких-то далеких восточных гастролях, подхватил желудочную инфекцию, при этом возможности экстренно вылететь не было, Тимур предложил послать за ним военный самолет. Они вместе ездили на строящиеся дачи, контролировать работы. Когда Тимур, бывавший чаще других на стройке, отсутствовал дома, трое собирались и ехали забирать четвертого, чтобы быть вместе.

Командировки мужа Нади, занятость супруга Эммы не могли помешать собраниям и в неполном составе, по крайней мере, женщины не могли отказать себе в удовольствии поболтать под бокал вина. Они ходили на Сашины концерты, продолжая ужином в «Найт Флайте». Талантливый певец, являющийся для многих голосом уходящей навсегда России, напоминанием о ее православии, красоте, самобытности, пел на кухне свои новые песни, наслаждаясь искренним восторгом своих слушателей. В середине декабря 1994 года Саша и Эмма улетали в Италию, планируя успеть вернуться, чтобы встретить Новый год с Тимуром и Надеждой. События, предчувствия, переживания настолько завладели последней, что она покидала дом, перебарывая свои страхи, чувствуя более-менее безопасность только в квартире. Она надеялась, что друзья не прилетят, и убежище покидать не придется… Но ровно в 19 часов вечера 31 декабря Александр позвонил:

– Ребята! Мы тут! Даю час на сборы – ужасно соскучились! Идем отмечать Новый год в ресторан «Феллини» в Олимпийском… – И они пошли…

Шел дождь в ту новогоднюю ночь. Надя была в замшевых туфлях на шпильках. Машина стояла у соседнего подъезда, и Тимур, оставив супругу под козырьком своего, чтобы жена не промокла, хотел подъехать. Представьте себе ее состояние, наложившиеся на постоянно атакующие мысли о везде подстерегающей опасности, смешанные с воспаленным воображением, почти предистерическое настроение, пронизанное страхами и предчувствиями, заставлявшими видеть везде направленное на мужа оружие, угрозу нападения, и уже, где-то глубоко, переживаемую потерю, чему она сопротивлялась из последних сил, моля Бога «забрать» лучше ее, но оставить его – эгоистическая мысль, которая никого никогда устроить не может в случае гибели одного из любящих супругов!

Внезапно невдалеке мелькнула тень, остановившаяся в месте, наиболее выгодном для атаки. Надя подалась вперед – нет, показалось. Только выдохнув, взглянула вновь – «Да нет же! Точно стоит!» – на лестничной клетке соседнего подъезда показался человек, направивший винтовку в сторону… «Да нет же! То ли игра тени, то ли… Не знаю!». Не думая больше, она рванула в туфельках к машине – «Гибнуть так вместе!».

Тимур, обалдевший от неожиданно ворвавшейся в салон автомобиля жены, чуть ли не покричал:

– Нууу вот что за характер, а?! Сказал же – заведусь и подъеду! Зачем ты на своих цырлах по луже шлепаешь?!.. – Уже понимающая, что привиделось, женщина так и не смогла отделаться от мыли, что могла не успеть… Вот с таким настроением она отправилась встречать 1995 год… это было всего за семнадцать дней до событий, приведших к гибели мужа!..

Еще посреди программы какая-то разнузданная танцовщица из кордебалета, запрыгнув к Тимуру на колени, поцеловала его в голову. На виске остался след красной помады. Все замерли, опасаясь, что Хлебникова «сотрет ее в порошок» прямо под столом. Что бы отвлечь и разрядить обстановку Саша постарался свести все на шутку:

– Тимурище! Как она тебя пометила!..

17 января две пули попали именно в то место, где остался след от красной помады.

* * *

В декабре Хлебникову становятся известны подробности бизнеса Волошина, касающихся финансирования СП «Русджет». Ему в руки попадают документы, свидетельствующие о том, что глава «МАРВОЛ», помимо махинаций с правами собственности на российскую военную технику, вел еще, как я уже упоминал, и двойную бухгалтерию по самому контракту: юаровцы оплачивали работы завода им. Климова по одним расценкам, тогда как сам завод за работу получал от Волошина значительно меньшие суммы.

К тому же у Тимура Илларионовича появились основания подозревать, что Волошин может обмануть и его лично, в чем не ошибся. Не хочется никого обвинять огульно, но знаю по опыту, мотивы преступлений всегда складываются из комплекса причин, обоснования которых, как правило, различны…

Наконец, мы подошли к моменту, когда в декабре контракт с Хлебниковым закончился. Мы уже знаем причину, по которой он соглашается продолжить работу. Согласившись, Тимур прет как слепой, глухой, безумный, считая другое решение для себя неприемлемым.

Главе семьи кажется, что март, в крайнем случае, апрель станут для него виртуальной границей, за которой риск пропадал, оставляя только спокойную жизнь, оставляющую сегодняшние переживания за бортом памяти. Мнение, которое он ежедневно усиленно выстраивает, чуть ли не заново, чтобы успокоиться самому и успокоить супругу, основывается на своем мировоззрении, понятиях о долге, профессиональных обязанностях, где-то на тщеславии, при этом он «созидатель», не имеющий ничего общего с сознанием «разрушителя» Пылева.

Как часто мы говорим, что нельзя мерить других по себе, имея в виду плохое в окружающих по сравнению со своим внутренним, которого не замечаем. А ведь это касается и обратного сравнения. Взвешивая в предположениях о возможных решениях и поведении посторонних людей, мы соизмеряем с собой: как бы я поступил, часто останавливаясь на таком решении, которое устроило бы себя самого. Индивидуальность же каждого, неважно, плохая – хорошая, добрая – злая, любая, на то и индивидуальна, что бы остаться не повторенной…

К этому времени происходит первый мой разговор с Андреем Пылевым, долгий, откровенный, вызванный желанием выжить для него, что возможно, как оказалось, только через объяснения многого мне. В длительно беседе мы не в состоянии удовлетворить взаимный информационный голод, хотя в основном говорит он, я слушаю, но то, что я внимателен, спокоен, не стремлюсь встать на сторону Гусятинского, который все больше и больше выглядит неприглядным в рассказах Андрея, его успокаивает.

Через час общения я замечаю, что обработка моего разума Андреем перестает быть продуманной и осознанной, в какой-то момент он срывается – так сыграть нельзя, и, выдавая все подробности, предъявляет все бумаги, документы, платежки, письма, отснятые копии допросов Григория, которые Пылевы пытаются выкупить. Массив настолько большой, что становится понятным – доля правды в этом не просто есть, она огромна и сомнению не подлежит.

Покидая его квартиру только утром, я борюсь с двойственным желанием, в конце концов, осознавая, что у меня появляется возможность уйти от дел, убрав всего одну препону – моего шефа. Давно ожидаемое внезапно становясь вполне реальным фактом, почему-то не воспринимается сразу реальным.

Я думаю еще день или два, взвешиваю возможные последствия убийства мною Гусятинского, которое еще нужно осуществить, прихожу к выводу, что мне до них дела нет, поскольку уверен – все до одного, после его смерти, будут заняты разделом имущества, долей, наследства, проводя это без кровопролития, а мое исчезновения воспримется логичным – погиб шеф, исчез и его «ликвидатор»[122]. Это может напрячь, но довольно быстро забудется…

Перед этой, по своему откровенной с обеих сторон беседой, недели за две-три, в Киеве происходят столкновения интересов Пылевых и Гусятинского. Братья, отчетливо понимая цели Гусятинского, безуспешно пытаются противостоять, благодаря поддержки последнего Ананьевским, Буториным, Володиным, перекачиванию финансов с «общака» бригады на счета освободившегося Григория, опирающегося якобы на решения, принятые еще «Сильвестром», сегодня ровным счетом ничего ни для кого не значащие – имя «Иваныча» перестало оказывать влияние, поддержку, быть гарантией, но другое Гусятинский предложить в виде прикрытия своей мотивации даже не считает нужным. А зачем, если все равно подчинятся!

В результате появившихся разногласий, Олег, отвечавший за безопасность Григория в столице Украины[123], пытается хоть как-то повлиять на главшпана. Его методы оставляют желать лучшего, но все же. Попытки вернуть данные «Сильвестром» еще до гибели деньги своему близкому по «отсидке» в колонии человеку – «Васе Киевскому» не могут увенчаться успехом – он не желает появляться в поле деятельности «медведковских». Переведенный для «отстоя», якобы вложенный в «нефтяной бизнес» последний миллион, безнадежно завис до распоряжения Гусятинского, из него после его смерти получится вернуть только шестьсот тысяч долларов, возможно, остальные осели у вовремя перебравшегося вслед за шефом Тимофея Карасева, но это уже мало кого волнует – довольны и этой сумме, возвратившемуся после смерти Григория.

Ананьевский, Буторин, Володин считают ситуацию внутренней, а свое участие в ней некорректным.

Последним шагом в попытке образумить Гусятинского Олег предпринимает бутафорскую перестрелку, которую только слышат, но не видят. Глупая затея, не имеющая и шанса на успех, но ставшая крайней в терпении этого противостояния с обеих сторон. Гриша понимает, что следующая стрельба может быть настоящей, направленной в его сторону.

Андрей Пылев уже напрямую заявляет о недопустимости опорожнять «общак», с настойчивой просьбой прекратить этот спектакль. Это уже открытое противостояние, после чего шеф звонит мне, рассказывает вкратце о создавшейся ситуации, немного видоизменяя факты, намекает на попытку захвата власти, требуя подготовиться к «резне… трупов будет много».

Александр Шарапов слева и Андрей Пылев справа на отпевании Сергея Ананьевского. Начало февраля 1995 года.

В день ареста Александр Шарапов через 21 год… после похорон Ананьевского Сергея «Культика».

Двадцать лет спустя – второй суд, с итогом 25 лет строгого режима. Сентябрь 2016 года.

Мы не разговаривали больше месяца до этого, хотя я постоянно был на связи, и, совершенно адекватно восприняв этот звонок, понял – задуманное Гусятинским приводить в «жизнь» нельзя! Это самоубийство, при котором погибнут многие из тех, к кому я был расположен, притом, что останется в безопасности и выигрыше только один человек – тот, кто все эту кашу заварит.

Новый год прошел для меня в кругу друзей детства в ресторане «Золотой дракон» на Каланчевке, а второго-третьего числа мы с женой посетили отца на даче. Все время меня не покидали мысли о создавшемся, буквально взявшем меня в клещи положении. По возвращении я посетил старшего Пылева (Андрея). Разговор снова затянулся, в конце, уже прощаясь, я сообщил, что отъеду на две недели на «свой полигон», по легенде, выдуманной мною, находящийся в Карелии.

Через два-три дня моим человеком квартира в Киеве была снята, машина приобретена, документы уже имелись, и я отправился на «охоту» с музыкальным центром, в недрах которого покоился охотничий карабин «БРАУНИНГ».

Несколько дней самостийно пробыв в Киеве, поверхностно определив несколько точек, где может появиться Гусятинский. Одной из них было казино, где он постоянно проигрывал по 10 000 долларов.

Но поездка была бесполезна изначально – я понятия не имел, что Гриша в Израиле, после переедет в Испанию и прибудет только 22 января. Вернувшись в столицу через четырнадцать дней, я попал в дикий переплет, описанных в прежних томах «Ликвидатора», из которого с трудом выбрался лишь после того, как смог доказать братьям цель своей поездке в «мать городов русский» – что, кстати, спорно.

Второе (если не считать ознакомительной поездки) посещение этого города было «удачным» – Григорий, смертельно раненный в голову, просуществовал на «аппаратах», искусственно поддерживающих жизнь тела, до тридцатого января, упокоившись от причины, обычно бывающей в этом случае…

Удивительно, как Провидение распоряжалось, увеличивая шанс на выживание Тимура Хлебникова. В сентябре ушел из жизни основной инициатор захвата СП «Русджет», пытался «убежать» сам Григорий, стоявший в этом перечне вторым, совсем не тем голова была забита у Пылевых – вот тут бы и подождать, скрывшись на своей родине в Грузии, или якобы, отправившись в командировку, но… мы далеко не всегда пользуемся возможностями, дарованными Богом, ибо не видим полной картины. Кто знает, может быть, в таком выборе и было спасение в Вечности!

* * *

То, что мы любим и чувствуем, не постоянно в том смысле, что мерцающими проблесками в сознании переживаемое нами чувство окутывается теснотой земного мира с его суетой, искушениями, осуждениями, гневом, чужими бедами, слабостями всего человеческого, что каждому из нас не чуждо. В сполохах, вдруг, среди всего отвлекшего, такого лишнего и ничтожного, мы охватываемся теплым сиянием испытываемых нами и к нам чувств.

Единомоментно окружающее обезразличивается, на фоне заигравшего в нас пламени любви к той или тому единственным, выражаемое в одной лишь фразе, ласкающей сердце и сознание одновременно: «Несчастен мир – ведь у него нет ее (его)!». Теперь мы не можем заинтересовать себя прежним, представить счастье конечным, пугаемся возможной потери, желая, прожив очень долго и, конечно, счастливо, уйти вместе одновременно, легко, держась за руки, не размыкая их, покидая этот мир, переходя в Небесное Царствие Божие.

Нам кажется, что стоя на Страшном суде, мы оба станем молить Спасителя о единственном, таком понятном нам и вряд ли очевидном для других – не разлучать нас, и не важно, в Рае или Аде.

Что же происходит с сознанием, когда опасность не просто реальна, но неизбежна, когда вы, имея возможность спасти, не в состоянии это сделать, когда избежать невосполнимой потери и ужасной трагедии, прекращающей вашу жизнь еще при существовании, именно превращая прекрасное первое в ненавидимое второе?! Что происходит с умом человека, постоянно атакуемого констатацией приближающейся неизбежной опасности, не контролируемой им, еле сдерживающего свой гнев, возникающий от ощущения дыхания упертой, надменной, пугающей поступи все ближе подходящей смерти и чьих-то усилий, направляющих ее в сторону вашего любимого, становящегося жертвой чужих жадности, трусости, властности, бездушия, дышащих подлостью и мерзостью?

Даже если бы вы знали, что жертва, принесенная вам любимым человеком, наперекор вашим желаниям, да, пожалуй, и его, осветит эту порочную приземную геенну, то и тогда не согласились бы попустить ее, даже ради общего спасения всего, когда-то живущего человечества.

Что же происходит? Однозначно, и ум, и сознание, обманывая самих себя, стремятся к своей смерти. О, как порой лживы эти весы рассудительности и благообразности, если даже мизерными добавлениями к ним служат гордыня и тщеславие. Нет ни одного из нас, кто был бы свободен от них! Неужели же эти страсти способны перевесить вечную любовь, позволив разорвать сомкнутые навсегда руки, самостоятельно прекратив свое и возлюбленной счастье, лишив не столько себя возможности наслаждаться жизнью, сколько наслаждать своим присутствием тех, кто тебя любит?

Но что же делать со своими предрассудками, впитанными с молоком матери и поучениями отца, что делать с пронизывающими насквозь все твое естество принципами, понятиями о долге, достоинстве, справедливости, так сладко подмазанными тщеславием, надеждой, самообманывающими уверениями о возможности миновании страшной чаши сей тебя и твоих обожаемых домочадцев?

Извечные вопросы, ответы на который имеет каждый православный, и самый простой из них – на все это есть духовный отец, берущий на себя своими наставлениями, запретами, мольбами не только ответственность, но тяжесть за принимаемые решения. Вот только мало тех, что воплощает в себе пример личный, эталон доверия, силу веры, благообразность жизни.

Ищите и обрящите!..

* * *

Какая из женщин не ждет слов любви? Какая не задает на эту тему вопросы своему возлюбленному? Кто из любящих не жаждет всегда знать точно, а точнее, ощущать доподлинно взаимное чувство своего избранника?!..

Прогулка по лесу около дачи в морозное утро 14 января 1995 года затянулась. Двое: немного полноватый, вжатый сам в себя своими переживаниями и мыслями южанин, не только по чертам лица, но и совсем легкому акценту, с глубокой задумчивостью во взгляде, не выпускал из своей руку красивой, высокой, по аристократически статной длинноногой женщины, не спускавшей с него своих переполненных чувством глаз.

Казалось, пара обошла уже каждое дерево по нескольку раз, но время не прибавилось и на минуту. Ход временного круговорота почти застыл, возможно, впервые сбившись с привычного замкнутого пути, теперь усиленно ища свое место в вечности. Вспоминая эти часы, Надежда Хлебникова будет говорить, что в растерянности секунды, минуты, часы почти остановились, даря им эти короткие несколько суток, которыми невозможно «напиться» или «напитаться», но лишь запомнить каждый момент, перебирая впоследствии их в памяти, как монах четки во время молитвы…

– Ты любишь меня?.. – Наверное, это был пятый или шестой подобный вопрос за всю их совместную жизнь. Почему-то захотелось…

– Я не люблю тебя… Я тобою болен! Ты самый пронзительный луч, который пришел на землю с небес… – Он словно чувствовал, что скоро этот луч перенаправит свой вектор на сто восемьдесят градусов, при этом усилив свою мощь, с земли в небо, где обрящется его душа…

Рассказывая мне об этих двух фразах, спустя двадцать один год, она закончила так: «Я просто не знаю, как об этом можно писать… Не потому что нельзя… а потому, что… – ну как?!»… Надеюсь, получилось…

Слыша эти слова, перемалываемые на фоне испытываемых мною сильных чувств к другой женщине, как кажется всем, совершенно не сравнимых с другими, но, несомненно, в чем-то схожих с пылавшими между героиней и Тимуром, я осознавал течение двух «рек», вытекавших из сознания моей совести. Я чувствовал себя мерзостью, поскольку, хоть и весьма косвенно, но имел отношение к трагедии, постигшей ее, и, кроме того, сам когда-то бывал виновником других подобных несчастий, при том, что сегодня счастлив нашей с МАРИНОЙ любовью!..

«Стыд – потаскуха дьявола», сомнения и тщеславие – его любимейшие искушения… – я знаю это, как и многие из нас, и сейчас мне кажется железной уверенность в том, что я ни за что не принесу им в жертву ни наши чувства, ни наше счастье. Но я, человечишко, слаб и да поможет мне Господь!..

И в самом деле, выглядел бы Тимур в глазах своего преданного друга Александра Саркисова трусом, если бы признался, что вынужден уйти с поста главы СП «Русджет», плюнув на 333 000 долларов, которые не собирался возвращать «благородный» благодетель Марк Волошин вдове, противостоявшей в одиночестве за справедливое возмездие убийцам десять с половиной лет? Кем бы он остался в глазах своей супруги и своих детей?

Уверен, что все тем же самым замечательным, честным, а главное живым другом, мужем, отцом! Слова и мысли: «стыдно казаться» – это не проблема честного человека, предполагающего так! Это проблема испорченного нами же мира, и тех, кто ошибочно уверен в том, что что-то в нем значит…

Тимур по-прежнему упирался, не желая выглядеть перед Саркисовым трусом, на что Надя справедливо замечала:

– Саркисова не убьют – без него нет двигателя. Марка не убьют – без него нет денег. Убьют тебя! Ну нельзя же так тупить!!!.. – Он парировал тем, что нужно делать дело, что у него, как у мужчины, есть понятие долга. Пробрать этим жену было невозможно, всегда женщина находила верный мотив:

– Тимур, очнись!!! У каких мужчин?! У Марка, который может свалить в любую минуту и сваливает даже при мелком «шухере»?! У Ческиса, с его бандитами?! Уже к нам под дверь приходят – осматривают, можно ли взорвать… У тебя долг – сына научить ходить!..

За неделю до этого разговора[124], Надя, поднимаясь по лестничной клетке к квартире, спугнула крепкого молодого человека с длинными светлыми волосами, внимательно осматривающего входную дверь. Это был Юра Тутылев – «Мясной»[125]. На ее окрик он не ответил, а быстро поднялся выше, вызвал лифт и уехал, зная, что вернется. Куда уже больше примет, чтобы не только понять, но и осознать приблизившуюся вплотную опасность!

– Ты и научишь!.. – Тимур очень часто исходил не из того, что предпочитала выбирать в виде опоры его жена.

Надя давила ежедневно. Он продолжал считать, что дальше запугиваний не пойдет, бо́льшего не посмеют – нет смысла! Стреляют где-то за окнами, а супругу в шутку обвинил в том, что она так думает, соответственно со своим изначально криминальным складом ума и наверняка способностью убивать.

А в октябре-ноябре 1994 года Зинченко сказал Марку: «Тимура нужно убирать!». После, когда начнется разбирательство – следствие, и на допросе Жанну Федоровичу Зинченко зададут вопрос по поводу этих слов, он ответит, что он сказал это не скрывая, так, чтобы дошло и до Тимура, имея в виду увольнение и дальнейшую передачу ответственности за проект «Росвооружению». Тогда следователи не обратили внимания, что проект уже почти закончился, Тимур выполнил свои обязательства, и снимать его было просто странным предложением. Зачем «Росвооружению» нужна промежуточная фирмочка «МАРВОЛ», когда оно в состоянии работать напрямую с «АРМСКОР», после снятия эмбарго? Ну не похож Зинченко на слепого, глухого, глупого, и следователь лопух! Да и потом, как снимать Тимура, когда буквально за день до этого конструкторы и директора заводов заявили, что без Тимура Илларионовича работать отказываются. Не станут ничего утверждать, просто констатирую…

Напомню так же, что вначале проекта (1990 год) основную роль играли три человека: Волошин, Чернухин, Зинченко, решение о ликвидации среднего мог принять либо Волошин, либо Зинченко, либо вместе! Причина: долг в 150 000 долларов, попытки бывшего компаньона вынудить эту двойку расплатиться с собой вмешательством на уровне правительства, «вставляя палки в колеса». А ведь к тому времени Чернухин, помня, что был договор раздела прибыли пополам, узнал о сделке провернутой Марком с «АРМСКОР», а там речь шла уже о миллионах!..

Так может быть Ческис не «ошибался в этой мелодии в нотах», а «пел» в унисон с «ведущими скрипками»?..

* * *

Как я уже писал, у Марка Волошина были два молодых человека, с которыми он познакомился в отеле «Космос» – Вячеслав и Семен. Слава – мой друг детства, ни разу не отказавший мне в помощи, ни разу не предавший, и самый первый, даже несмотря на то, что подпадал сам под подозрительные пристальные взгляды правоохранительных органов по делу убийства Тимура Хлебникова, продолжал по-дружески помогать мне и моей семье сразу после моего ареста.

К этому времени Семена перестало устраивать его положение просто телохранителя и человека, используемого для личных надобностей. Он начал искать выход, метаясь из стороны в сторону. Марк дал ему возможность проявить себя, назначив вторым лицом в туристическом агентстве «Конкорд-Трэвол», но что-то не пошло. Через какое-то время у него появились отношения с фирмой, выпускающей средство против облысения, но не было начального капитала, к тому же появившиеся крепкие ребята в кожаных куртках напрягали не только верхушку «Марвол», но атмосферу в офисах. Родной брат Семена при таких обстоятельствах посоветовал искать что-то на стороне. В результате, позвонив Тимуру Хлебникову, приехал к нему домой, где нашел наставления, совпадавшие с советом брата, и обещания начального капитала в размере 30 000 долларов.

Бизнес, основанный на желании лысеющих людей сохранить свои шевелюры, был выбран бывшим телохранителем удачно, по сей день он приносит доход, устраивающий уже почти полысевшего распространителя средства против облысения.

У Славы же совершенно другие мотивы, понудившие остаться до самого конца при людях, работающих в совместном предприятии. В отличие от Семена, он был женат, только родившаяся дочка, совсем престарелые и больные родители – он был поздним ребенком, мама родила его почти в пятьдесят, а потому, при специальности автослесарь, другого выхода не предвиделось. Да и по характеру мой друг – человек преданный, служащий верой и правдой тем, кто его нанимает.

Не нужно подозревать его в чем-то, ибо во внутренние дела своего начальства он никогда не лез, следствие подтвердило это с лихвой. Я же могу только подтвердить, что более близкого из друзей и более преданного нет и быть не может.

Конечно, на Вячеслава можно смотреть как на человека, выбравшего сторону тех, кого возненавидела Надежда, тень этого чувства пала и на него, но многие ли задумываются, просто выполняя свои обязанности, о моральной и этической стороне своего начальства?! Да и многие ли знают подробности и нюансы, о которых можно только догадываться, притом, что все основные переживания дома, в семье, у колыбели новорожденного ребенка, каждый вздох которого ты ловишь не засыпающим сознанием?

В этот период по договору с «МАРВОЛ» Слава строил квартиру, за которую еще не расплатился. Что это такое, знают те неустроенные в бытовом отношении молодые семьи, которые, задыхаясь от недостатка средств, живут будущим возможным комфортом и уютом «теплящегося очага». Муж вынужден пропадать на работе сутками, обеспечивая чужую безопасность и удобства, в то время как супруга выстирывает между рук пеленки и сорочки. Мне он помогал, приобретая памперсы и детское питание, когда я стал отцом, а на себя через несколько лет денег уже не хватало, поскольку кроме выкупаемой у застройщика новой квартиры, неумолимо приобретавшей вид уютного жилища, он вынужден был оплачивать снимаемую, оплачиваемую из своего кармана («МАРВОЛ» оплачивал только расходы по новострою, причем на отшибе Москвы, а отнюдь не в центре, ремонт автомобиля, бензин и командировочные).

У Семена же не было семьи, жилище свое, поэтому ответственность за выбор была в разы меньше и только перед собой…

Мы говорили со Славиком о том времени, он воспринимал каждое слово с невероятным трудом, поскольку, чувствуя себя, пусть и косвенно, причастным к тем событиям, ощущал тяжесть каждого переживаемого несчастного мгновения всеми, кто пострадал от выстрелов, прозвучавших в морозное утро 17 января, хотя никакого отношения к ним и не имел. Не было у него брата, способного подсказать правильное решение, поддерживающего в сложные минуты, не было того общения с руководством, что было у Семена, поскольку мой друг не старался прыгнуть выше головы, считая, что само время расставляет все на свои места.

Все эти обстоятельства распределили этих молодых и сильных людей по разные стороны молчаливого противостояния, в котором каждый пошел выбранным путем. Если Семен остался должным Надежде Юрьевне, решил, что имеет право не отдавать долга нуждающейся вдове, то мой друг до сих пор не дополучил от бывшего руководства до конца обещанных выплат, несмотря на это достроил жилище, вырастил дочь и сейчас помогает растить внука, работая без устали на трех работах. При этом он вполне счастлив, хоть и вспоминает молодость с оскоминой возможно сделанной ошибки…

* * *

Настал 1995 год. Для любого человека каждый вновь наступающий год несет свои события, перемены, переживания, и ведь, в конце концов, наступит последний… Когда Цезаря спросили: «Какую бы смерть он предпочел?» – он ответил не задумываясь: «Неожиданную!». Кто-то скажет: «Легкую», кто-то предпочтет мучительную, дабы уверовавшим в Бога, хотя бы этим искупить часть грехов; кому-то захочется героическую, другие пожелают жить вечно, совсем для этого ничего не предпринимая, большинство же действительно живут так, будто не упокоятся никогда!

Можно рассуждать далее, вспомнив, что у каждого она бывает «своя», к кому-то приходящая и насильственно. Нет людей, которые не испытывали бы чувства страха и ужаса от мыслей о конце своей жизни, о параличе или пожизненном заключении, мы боимся и думать о них, одновременно свято веря – все будет по-другому. Так ли важно для самого человека, как именно он умрет и что будет после? Скоро мы поймем – если бы думали действительно о других, то смогли бы научиться уходить из жизни так и тогда, как это бы было наиболее безболезненно для тех, кто нас любит.

Но мы слишком эгоистично думаем, будто после смерти для нас все будет так, как если бы мы могли возрождаться из пепла, не прикладывая для этого никакого усилия…

* * *

16 января Тимуру Хлебникову неожиданно позвонил Головин Юрий Петрович, человек, которым Волошин и Ческис (странное сходство интересов) хотели заместить пока еще нынешнего генерального директора СП «Русджет». Неплохой сам по себе человек, коллекционер-букинист, очень любящий читать, не выделяющийся ничем примечательным, приятный собеседник, немного бесцветный внешне, не вредный для других, можно сказать, – просто живущий. Для таких психотипов самым желанным оказывается тихая заводь, в которой никто не «мутит воду», всегда одинаковая погода, не меняющиеся обстоятельства и предпочтительнее спокойствие, чем комфорт.

Такие люди хорошо понимают происходящее вокруг них, видят необходимость своих действий, обычно рядом с такими многое происходит, будто помимо их существования. Что касается поступков, то есть того, что выше сил и обыкновенной, принятой нормы – они могут совершать подобные, что дается им настолько тяжело, через такое невероятное преодоление своих страхов и уже видящихся проблем, сравнимых со смертельной опасностью, что совершив, эти люди перестают дышать в ожидании всех десяти казней египетских, направленных в их сторону.

При этом мужество присутствует в их чертах характера, они честны, но нельзя требовать от них больше уже совершенного, ведь, в принципе, по сравнению с другими они совершили подвиг, пусть и для кого-то это всего лишь рискованный поступок и не более! От каждого по возможности…

Юрий Петрович, приняв решение, замечу, единственный из всех людей, имеющих отношение не только к руководству «МАРВОЛА», но и к хоть какой-то информации, приехал в офис к Хлебникову. Они говорили четыре часа. Свидетелей не было, но смысл и тема очевидны. Конечно, доказательств и фактов Головин предоставить Тимуру не мог, их и не существовало, но он передал все доводы, что знал, вплоть до выводов, кричащих о том, что мужа Нади уже выслеживают с одной лишь целью – лишить жизни.

Этого нельзя прикрепить ни к уголовному делу – нет доказательной базы, только к «Книге жизни», ведомой нашими Ангелами, строки из которой каждый из нас услышит на Страшном Суде. Скорее всего, основная часть в разговоре с Тимуром была нацелена на попытку убедить не просто быть поосторожнее, но уехать, скрыться, уйти из-под удара, спасая свои жизнь, счастье, семью…

Головин после смерти главы СП «Русджет» был назначен на его место, о перспективе чего знал, сделав соответствующий вывод, не смог умолчать, и предпринял то, что должен в этом случае предпринять каждый уважающий себя человек. При, наверное, имеющемся желании карьерного роста, он не желал быть соучастником ни через преступление, ни законным образом, поскольку знал к чему вся эта суета.

Юрий Петрович сделал все, даже больше того, на что был способен, расстались они друзьями – Тимур понимал, как нелегко далась приехавшему к нему эта беседа. Головин же был уверен, что смог спасти человека, которого уважал.

Хлебников, отзываясь о всех руководителях «МАРВОЛА», только о нем говорил с уважением, называя «нормальным мужиком», при том, что остальных просто не замечал, не уважал, не жаловал. Ческис и Голушко, по его словам, «просто прилипалы и бездари». Пусть эти слова покойного станут немым укором тем, кто знал и делал все, чтобы эта ситуация в тех условиях окончилась именно его смертью…

По воспоминаниям работников офиса, Тимур провожал Юрия настолько бледный, что не заметить этого было не возможно. Сразу после он попросил у своего подчиненного Игоря Константинова, занимающегося организационными вопросами, узнать (18 января, то есть послезавтра, Хлебников собирался отправиться на поезде в Ригу по делам проекта магазинов стройматериалов), существуют ли пассажирские вагоны с охраной.

В середине этого же дня он отправился из офиса в свою однокомнатную квартиру на «Речном вокзале», позвонив оттуда жене с предупреждением, что не сможет приехать на обед. Вернувшиеся с дачи уже после его смерти, престарелые родители Тимура Нора и Илларион, обнаружили полную пепельницу окурков, выкуренных до самого фильтра, и одну чашку с недопитым кофе, что оставить неубранным он себе никогда не позволял. Взвешивая, обдумывая, анализируя на самом пике нервозности и перевозбудимости, он все же не смог принять решения, оставив все по-прежнему, что привело на следующий день к концу жизни.

По окончанию отмечания 40 дней, минувших после насильственной кончины мужа, Надежда Хлебникова нашла в себе силы посетить эту квартиру впервые после их последнего приезда сюда вместе. Разбирая внутренности сейфа, находившегося в мебельном гарнитуре, она обнаружила большой конверт из толстой желтой бумаги с четырьмя неровно выведенными буквами: «НАДЕ». Прочитав текст письма, вложенного внутрь, один раз, она запомнила эти строки навсегда:

«Моя родная, любимая! Если ты читаешь это – значит, меня уже нет рядом, чтобы тебя защитить и согреть. Ты знаешь, кто виноват. Не вмешивайся ни во что. Береги себя и нашего сына. Это то, ради чего мне очень хотелось бы жить. Прости меня. Твой Тимур»[126].

Текст был изъят следствием для почерковедческой экспертизы, подтвердившей руку ее мужа. Через десять с половиной лет эти строки услышали присяжные заседатели на процессе – редкий из присутствующих смог сдержать слезы. Надежда Юрьевна Хлебникова, прослушала их с высоко поднятой головой, не проронив ни одной слезинки. Можно подумать, что все было выплакано, но нет! Она ни разу не плакала с момента убийства Тимура, до тех пор, пока в ее руки не попала эта книга.

В момент зачитывания строк, которые она знала наизусть, Надежда ощущала лишь самый кончик ранящего ее в день смерти мужа острия, зашедшего в грудь по самую рукоять, он так и останется, несмотря на одержанную победу правосудия, в ее окаменевшем сердце до самого конца жизни.

Кроме этого обращения в желтом конверте лежала копия контракта по «Супер Миражу» с реальными цифрами, которые получал Марк Волошин и теми, которые переводились для СП «РУСДЖЕТ». Разница впечатляет!

Там же находились копии технического задания по модернизации двигателя РД-33 под «Мираж-1», которое в свое время и переводила Надя. Впоследствии все эти данные очень пригодились ей, но об этом позже…

Семнадцатое

«И, собственно говоря, почему я ожидаю от людей совершенства? Такая реакция была бы правильной, если бы я пытался точно подсчитать, насколько мы виноваты в том, что сами поступаем не так, как, с нашей точки зрения должны поступать другие».

(Клайв Стейплз Льюис «Просто Христианство»)

Иногда мы придаем числам и даже месяцам особые значения. Скажем март (что первое приходит на память), начиная от «мартовских ид» по римскому календарю, когда был убит Гай Юлий Цезарь, смерти Ивана IV Васильевича Грозного, убийства Императора Российского Павла I в Михайловском замке до насильственной же смерти Императора Российского Александра II Александровича Освободителя и далее, через несколько десятков лет, отречения от престола Императора же Российского Николая II Александровича, что привело не только к гибели самого последнего Русского Царя с его семьей, но и гибели Великой тогда Державы, для венценосных особ может показаться не самым лучшим. Но ведь история полна не только событиями такого рода!..

В январе появился на свет «младший» Хлебников – Георгий, что произошло 2 января. 17 января, до 1995-го, Надежда Юрьевна начинала с утренней поездки в Донской монастырь, на погосте которого захоронен ее дед, упокоившийся именно 17 числа того месяца. С девятнадцати лет хранила она память о похоронах, наверное, самого близкого и любимого для нее человека, больше всех сделавшего для ее души. Именно он, будучи дворянином, создал тот аристократический образ, несомый ею до сих пор.

Дедушка покинул этот мир на восемьдесят восьмом году своей длинной и насыщенной событиями жизни. Казалось, что все, кого она любит, доживут и до большего.

В января же 22 числа родился и отец Надежды, ставший косвенной причиной смерти своей матушки. Дед пронес свою любовь больше чем через полстолетия, предрекая, что назвав внучку именем его любимой женщины, родители обрекают ее на похожую судьбу. Одно слово – январь…

Вряд ли стоит увлекаться цифрами и событиями, пытаясь вывести надуманные закономерности, исходящие из человеческого, просто примите данное нам из туманностей прошедших веков. Мы все индивидуальны, как и наши души, характеры, стези…

Однако 17 января наша героиня, о которой идет на этих страницах основное повествование, хотя важное еще впереди, запомнит, завязав именно тогда узел на нити своей судьбы, которой будет пронизывать каждый последующий, именно на нем запинаясь, прощупывая в памяти былое.

* * *

Еще раз вкратце напомним о предыдущем.

Шестнадцатого у Тимура состоялся долгий и, кажется, самый напряженный разговор в его жизни. Собеседником был Юрий Петрович Головин, вскоре занявший его место. В этой беседе не было ни требований, ни просьб, ни обоснованных претензий. Несколько часов гость пытался убедить в необходимости спасать свою жизнь хозяина кабинета, который почему-то упирался. Юрий Петрович сделал что смог, с чувством чего и покинул оставшегося бледным и задумчивым Тимура Илларионовича, попросившего узнать своего подчиненного о существовании в поезде Рига – Москва вагонов с охраной.

После он не поехал обедать домой, как делал это обычно, но направился в квартиру, где жили его родители, в данный момент находившиеся на даче. Несколько часов борьбы с самим собой не дали новых результатов. Это время воплотилось в виде последствий борьбы в письмо жене, нескольких листов документов, говорящих о непорядочности руководства и полной пепельнице окурков от сигарет «Марльборо».

После он заехал вновь в офис ненадолго, и, доделав необходимое, направился домой.

Жена очень хотела оставить новогоднюю елку, нравящуюся сыну своими мерцающими огоньками, блестящими игрушками, переливающимися блестками хотя бы еще на неделю. Малыш подползал к ней, садился на пол, хлопал в ладоши в такт подмигивающим ему огонькам. Она «жила», веселя, привлекая, радуя всех, кроме Тимура, и почему-то именно с утра шестнадцатого января, когда он неожиданно для всех произнес:

– Хватит уже праздников. Елку разбери. Я после работы поеду к родителям на дачу, ее туда отвезу до следующего года…

Возвращение вечером, уже довольно давно, не отличалось от предыдущих: Надя дождалась появления его машины во дворе, стоя у окна. Проконтролировала, по звуку захлопнувшейся двери, как он вошел в подъезд… по тому же признаку узнала о том, что он в лифте поднимающемся наверх. В глазок увидела раздвинувшиеся дверцы подъемника. Как только он покинул кабину, быстро открыла, сделанную по заказу на авиационном заводе металлическую дверь, считая, что теперь до утра можно хотя бы жить, дыша спокойно: все дома в целостности и сохранности… Но Тимур молча поел, отставил тарелку в сторону и глядя в одну точку негромко объявил, что повезет елку, заодно пылесос, и продукты к родителям на дачу.

– Ну какая необходимость сегодня? Поздно уже!

– Завтра у меня не будет времени…

– Ну давай я с тобой спущусь к машине. Помогу: сумка с продуктами, пылесос, елка, игрушки – рук не хватит… – В нетерпении и каком-то не бывшем ранее беспокойстве она пошла одевать куртку. Но не дошла до шкафа-купе, как ее остановил резкий крик:

– Нет!.. – И уже более мягче:

– Не надо… – Потом уже совсем тихо, с расстановкой:

– Не надо… Никуда… тебе… выходить… из дома. Я туда – обратно, скоро вернусь…

Для нее настолько неожиданным был этот окрик, окованный этим непривычным железный тоном, что она встала как вкопанная, не в состоянии дальше противостоять или что-то доказывать…

Тимур уехал, вернувшись довольно быстро. Молча прошел на кухню. На столе лежали груши, с вечера приготовленные на утро сыну для фруктового пюре. Муж, как-то автоматически, не отрывая взгляда от одной точки, ножиком отрезал ломтик за ломтиком и ел… пока, очнувшись через несколько минут, не произнес:

– Ну что, Наичка, пойдем спать?..

Ночь… Часто ли мы обращаем внимание, какой была ночь? Та последняя… только позже она поняла, почему его объятия были в те часы такими отчаянными… так обнимали. Не от страсти, наверное, так обнимали любящие жены уходящих на фронт солдат в июне 1941-го, стоя на перронах вокзалов, перенасыщенных слезами и переживаниями от предчувствия последнего раза.

Такие объятия сжимают так, будто не должны отпустить… не хотят, не могут! Не раздавить хотел он, но вмять в себя, слиться… А может, это уже после так видится?.. Ей хотелось не близости с мужем как с мужчиной в ту ночь, а как с теряющимся счастьем. Стоявшие в глотке слезы – откуда они, не дающие целовать как прежде; подернутые ими слезящиеся глаза, не позволяли видеть его, только чувствовать. Она цеплялась за каждый миллиметр его тела, боясь выпустить из рук… Такое невозможно объяснить человеку, никогда не бывшему в таком состоянии, как объяснить безумие вполне нормального человека?!

Они вставали, молча шли на кухню, Тимур курил, пил чай, снова дожевывал груши… Надя, не в состоянии ничего произнести, беззвучно сопровождала взглядом каждое его движение, желая делать все за него, даже дышать, но так, чтобы это становилось их единым существованием.

Не идти с ним на кухню она не могла: опасаясь, что выйдя из спальни, он не вернется… Такое было первый раз! Поднявшийся вихрь эмоций сковал все тело, перекрыл, словно горячим песком, глотку, повисшие на руках необтесанные каменные, нетающие, но жгущие глыбы, высушил изнутри все, введя будто в наркоз, оставив легкие без воздуха, обескровив, обезводив… Кое-как суетилось еще совсем обветшавшее переживаниями сердце, колотясь с кроличьей растерянностью последними минутами жизни в капкане…

У них была няня – давнишняя подруга родителей Тимура из Тбилиси, с одной лестничной клетки. Пригласив ее к Георгию, часто оставляли ночевать, всю равно ехать ей было не к кому. Иногда, чтобы взаимно отдохнуть, женщина отправлялась в выделенную специально под нее, Надину однокомнатную квартиру на ВДНХ, где начиналась их с Тимуром совместная жизнь в первые годы. В тот день, 16 января, ни с того ни с сего Надя сказала ей:

– Джулия, Тимур должен в среду в командировку ехать. Вам поехать на ВДНХ не удастся, пока он не вернется. Так что поезжайте сегодня после обеда, отдохните. Но завтра, пожалуйста, без опозданий, мне нужно уехать с Тимуром утром, я вас жду в 9.00…

За две недели до этого Олег Пылев, уже в нетерпении, понимая, что приказной тон не возможен, пытался убедить двоих молодых парней:

– Я же говорю… вы че, не хотите жить в шоколаде?!

– Олег Александрович…

– Я договорю… Я говорю – нужно исполнить, чтобы мусора не сомневались… типа «хулиганка»… ну… наркоманы отработали: бабки, там, цацки… были и сплыли. Ну че не понятно?! Если просто вальнуть, все очевидно, все стрелы в нашу сторону. Зачем нам лишние проблемы?..

– Саныч! Да он кабан здоровый, рукопашник!

– А вы че?! «Мясной», ты сожрал курей больше, чем их совхозы… это… вырастили! Вас двое, он один… – Неожиданно позвонил телефон. Олег поднял трубку, послушал несколько секунд и прикрыв микрофон пальцами:

– Пацаняки, я поговорю… – Второй раз повторять не пришлось… парни вышли. Закрыв дверь в комнату, Юра, сдвинув мышцы лица к середине, тихо процедил:

– «Кондрат», ты в натуре, че затихорился-то, мы ж такого даже если завалим пиками, то он нас задавит своей массой. Да я и не уверен…

– Ну и скажи…

– Так говорил…

– Ну, если надо!..

– Ты че, Лех… как?

– Да я и сам не знаю… может еще двоих в помощь… или может «Солдата»…

– Ты че, гонишь?! Иди, откажись – и на кой тогда ты нужен?!

– Нууу… и чего делать то?..

– Че, че! Скажи, ну поддержи… – Из комнаты послышалось:

– «Мясной», Леха… – Они зашли…

– Короче, сейчас вот говорил… Комерс этот, надоел гандила – следующим будет если не срастется. Если не успеем, то бабла не будет! Я сказал, что сделаем… Яяяя скааазааал, что мыыы сделаем! Мне нас…ть как!

– Ну ты пойми… «Кондрат»… – «Кондрат» вступил:

– Олег Саныч, в натуре – никак. Мы ж не завалим – уйдет…

– Набрал бригаду: три пидора, два гада – не украсть, не покараулить!

– Может еще кого с нами, тогда…

– Тогда вся Москва знать будет… Короче, валите, как можете – времени в обрез. Такие бабосы зависли!.. – Звонил Ческис, уверяя в очередной раз, что другого не дано. Только обязательно просил сделать как нападение хулиганов, объясняя, что, если будет по-другому, то придут к нему – больше не к кому, и так уже слухи поползли…

Алексей Кондратьев – «Кондрат» и Юрий Тутылев – «Мясной» соответственно слева направо, через два с половиной месяца после убийства Тимура Хлебникова. Апрель 1995 года, ресторан «Валери», день рождения братьев Пылевых – пик карьеры Андрея и Олега.

Москва… Почти центр… Неожиданно для наблюдавших через окно лестничной клетки подъезда, расположенного напротив дома Надежды и Тимура, из парадной коего вышел кавказец, ростом выше среднего, без шапки, грудь нараспашку, выглядевший крепким, немного полноватым, с крючковатым носом, лысеющий, возраст около сорока, полностью совпадавший своей внешностью со словесным описанием и фото ожидаемой жертвы. Уверенными шагами он устремился к машине, припаркованной рядом – «Жигули» шестой модели, открыв дверь, повернувшись, осмотрел улицу, залез в салон, завел двигатель…

Подъезд с постоянными цветами в водосточной трубе, вблизи которой и был припаркован автомобиль Тимура… – здесь земля слышала его последний вздох…

Двое, переглянувшись:

– Ну че?..

– А чего?..

– Он?

– Да в натуре он!

– Ништяк!

– Ну и…

– Охраны нет, народу вокруг нет, место, правда, просматривается…

– Да кому надо смотреть-то? Все на работе!

– Вот и делай…

– Саныч…

– Саныч сказал тебе…

– Да не вопрос… я уже столько раз… Только в тебе я не очень уверен, ты ведь и стрелять-то не умеешь…

– Почему?! Из валыны попаду…

– А прикрывать ты как будешь, если что…

– Ладно, еще поговорим… Смотри, минут пять греет, а потом вообще не глядя отваливает… И один…

– Это он сейчас одни… – Об увиденном сразу доложили Пылеву.

– Ну так иии?..

– Саныч, если я буду валить, «Кондрат» меня не прикроет, начнет палить…

– Почему?

– Да, Олег Саныч, с автомата яяя… – не очень…

– Так, стрелки хреновы, тогда «Кондрат» валит, а ты, «Мясной», прикрываешь…

– А это…

– Че еще?

– Нууу… типа, если еще кто-то с ним будет…

– Валите на х…р всех!

– Ну там ребенок, баба… это…

– Я сказал с «прицепом», значит с «прицепом»!!! У меня и без вас головняка хватает. Гриня этот… – Не равен час «Солдат» нас валить придет, тогда и посмотрим, чего вы стоите.

– Как скажешь… – Несколько дней они то не могли в холод сразу завести свою машину, поэтому опаздывали, то не успевали подойти, то мешали свидетели.

Вечером было уже темно, да и ждать его не хотелось – когда этот грузин вернется, кто его знает. А с утра отработали и порядок!..

Наконец наступило семнадцатое…

8.00. Квартира Хлебниковых переполнена каким-то предчувствием, даже ребенок замечает это. Муж внешне спокоен, но с голосом и эмоциями справляется с трудом. Суеты, как обычно, не видно, напротив, перед любым действием, мозг медленно и неуверенно принимает решение, включаясь только в моменты отключения или отвлечения.

На улице мороз. Дочь Нади Катечка собирается в школу. Тимур хочет подвезти и вернуться. Уже в дверях их обоих останавливает телефонный звонок Левы Шумахера. Разговор вышел продолжительный, как оказалось, пока отвел опасность – касался открытия магазина стройматериалов в Риге… В словах отца Катя, стоя в коридоре, первый раз за всю свою жизнь, слышала совершенно безэмоциональные нотки, как будто говорили из другого измерения. Как и любой ребенок, она приняла это на свой счет, задумавшись, чтобы могло быть тому причиной.

Дочка уже начинала представлять, как папа отчитает ее своим громоподобным голосом, конечно, было за что – но откуда он это мог узнать? Захотелось избежать этого любой ценой – а вдруг разлюбит?! Именно на этой мысли Тимур отстранил трубку телефона от уха, прикрыл ладонью микрофон, и, со слегка извиняющейся улыбкой, очень мягко произнес:

– Кисуль, ну видишь как. Разговор важный. Может, сама добежишь? Тут же всего 7 минуточек?..

«Киса» убежала в школу… А два вооруженных молодых человека уже ждали, внимательно всматриваясь в подъезд, окна квартиры, двор, видели выскочившего ребенка, проводили ее глазами. Нервы их не то чтобы были на пределе, они не чувствовали, перебарывая лишь постоянно появляющиеся опасения, связанные с предстоящим. Их было много, каждое требовало внимания, усилий, чтобы оттолкнув их, направить себя в нужное русло, чтобы при появлении и «прицепа» – валить и мать, и ребенка… «Кондрат» выглядел спокойным, в силу своей болезни этот человек был часто безэмоционален. Он знал, что «отработает» так же не задумываясь – отработает и уйдет, совершенно не задумываясь, хорошо он сделал или плохо. Просто сделал, потому что нужно, потому что сказали.

«Мясной» – совершенно другой человек. Юра нервозил, ёрзал, организм просил дозы, хотя пока не требовалось, в такие моменты неосторожный, ничем не обусловленный гнев мог прорваться наружу на долю секунды, так же быстро растворившись в следующей эмоции. Он ждал, уверенный, что справится не задумываясь, без доли сожаления или сомнения. Оба были готовы…

Еще вчера вечером они договорились прикатить пораньше. Сегодня старались изо всех сил не попасть на глаза жильцов, выгуливающих собак, уезжающих на работу. На улице ждать не хотелось – холодно. Окна уже давно горели светом – значит, скоро появятся. Чего только не пытались придумать, но мысли и предложения дальше, чем подойти и в упор расстрелять, не шли. Думали сделать это из двух стволов: АКСУ и пистолета, но передумали – кому-то прикрывать нужно. С автоматом казалось надежнее, такой ствол любой заметит и героизма не проявит, а вот пистолет случайный свидетель может не увидеть, да и не испугаться.

«Мясной» держал свой ствол под курточкой, с перекинутым через плечо, распущенным до конца, ремнем, чтобы стрелять было удобнее, а таким образом прицельно не получится, нужно расстегивать верхнюю одежду, но ему казалось, что все обойдется без этого. Леха, хоть и был уверен в том, что выстрелит не задумываясь, но сомневался в ловкости, с которой нужно будет вынуть оружие, дослать патрон в патронник и при этом остаться незамеченным Тимуром, поэтому ПМ заранее снимал с предохранителя, досылая патрон в патронник, убирал вверх стволом в рукав куртки, таким образом, чтобы подходя, вытянуть руку из рукава, при этом рукоятка последует за пальцами, которыми он придерживал пистолет. Из освободившейся полностью от одежды «валыны», которую останется только, опустив книзу срезом ствола, поднять, направить в сторону цели и стрелять на поражение.

При всей этой сложной комбинации, правда, легко можно либо выронить оружие, либо задеть спусковой крючок, выстрелив куда попало, но все компенсировало кажущаяся экономия времени, да и звука от передергивания затвора при досылании патрона в патронник не будет – мысли дилетанта, не уверенного в своем умении владеть оружием, но все же идущего на «дело»…

С 8 часов 25 минут Юра Тутылев и Кондратьев Алексей через окно дома напротив рассматривали место предполагаемой гибели. Первый представлял себя стоящего в десятке метров от стреляющего «Кондрата», буквально видя осколки дырявящихся стекол автомобиля, падающие на пол, сиденья салона машины, и одежду убиваемого смешанные с кусочками костей черепа, мозгами и кровью, как это было уже несколько раз. Ему нравилась мысль о входящих в живую пока плоть пулях, позволяющая ощущать себя почти богом. Не отдавая себе полностью в этом отчета, то есть не интересуясь, почему эти картинки приятны, он резко переносился в ближайшее будущее героинового дурмана, который познал совсем недавно, уже полностью отдавшись ему…

Денег, причитающихся за это «исполнение», хватит вполне на несколько месяцев, а потом…, а «потом» вообще сейчас не интересует. Как же «ПОТОМ» «Мяснова» контрастирует с «ПОТОМ» Надежды Хлебниковой!!!..

Леха уже решил, с какой стороны машины подойдет, и через какой именно фрагмент бокового стекла будет целиться и стрелять. Отсюда, сверху, глядя сквозь стекло окна лестничного пролета подъезда, этот выбор казался правильным и удобным, но как получится на самом деле, не знал никто. «А вдруг этот грузин в самый неподходящий момент повернется в мою сторону и все поймет?! Плевать! Буду стрелять! А если не попаду, ведь столько раз уже мазал? А может тогда пройду мимо, сделав вид, будто ищу собаку, а потом развернусь… Ага… А он снова посмотрит… Да пошел он, все равно застрелю… а если что, «Мясной» добьет! Да и с чего ему смотреть-то, я же со спины подойду… А если дети, баба? А что баба? Саныч сказал валить с «прицепом», значит, сами виноваты – сейчас богатая жизнь – всяк риск! А не стрельнешь, самого завалят – Олег Александрович никогда не шутит, сколько раз уже это видел! Главное не останавливаться и не думать, вытащил – выстрелил – ушел…».

Ровно в это же время на даче Хлебникова, где сейчас были родители Тимура вместе с его собакой, красным доберманом Боссом, призером всех выставок, считавшего своим главным хозяином именно главу семьи, пес неожиданно занервничал. Каким образом эти замечательные и преданные животные чувствуют приближение опасности, которая обязательно приведет к трагедии? Странно, ведь киллеры не первый раз ожидали указанную им «мишень», но именно сейчас впервые забеспокоился «друг человека». С каждой минутой его напряжение возрастало. Через пять он кидался на дверь, через десять ломал зубы о косяки, вис на ручке, пока не вырвался на улицу.

Пожилые люди, испугавшись, предположили бешенство, сторонились, звонили хозяевам, терялись, не зная, что предпринять.

На свежем воздухе Босска носился, врезаясь в ворота, прыгал на деревья, бился в двери. Вбегая в дом, подбегал к людям, «звал» их, требовал действий, но молчал, лишь иногда поскуливая. Так продолжалось час…

8.40. Москва, квартира Хлебникова. Годовалый Георгий уже насытился. Тимур, договорив по телефону с Левой Шумахером, сам принялся за еду, вкушая не спеша, будто желая прочувствовать вкус каждого кусочка во рту последний раз, на деле жуя, глядя в одну точку, совсем ничего не чувствуя – всю голову занимали сказанные вчера слова Головина о неизбежности смерти в случае оставления ситуации в прежнем состоянии. Семья как-то оставалась за рамками происходящего, лишь настоящее, пробивающееся неожиданно, сквозь эти думы, встряхивало его, заставляя говорить первые слова фраз почти криком.

Они позавтракали в ожидании Джулии, полагая, оставив ее с сыном, вместе доехать до офиса «Русджета», там пересев на машину с водителем, отправиться за покупкой нескольких коробок с детским питанием, овощей, фруктов на время командировки мужа – матери одной с детьми это представлялось неудобным.

Двадцать минут ожидания оказались тщетны. В 8.59. ничего не изменилось – Господь давал время, снова и снова, возвращая Тимура ко вчерашнему разговору с Головиным, наталкивая на принятие правильного решения, но часто ли мы пользуемся этими бесценными дарами?!

Происходящего с мужем не могла не чувствовать Надя. Как же потом она корила себя за то, что не взяла что-то тяжелое и не ударила этим по голове, отключив на пару часов, или не сделала какой-нибудь укол, не соблазнила, да мало ли что, хоть бы не пошла за день в полицию – ах, как мы любим сослагательным наклонением пытать себя, когда нужно жить! Интуитивно любая любящая женщина прикрывает своими телом возлюбленного, но жизнь и сопротивление супруга возвращает всегда к реалиям, погружая в суету настоящего:

– Тимур, малыш сейчас уснет по графику режима. Давай я его положу в «конверт» теплый, пусть поспит в машине в детском креслице, а мы пока сделаем все дела? А Джулия… пусть ждет под дверью. Просила же вчера – не опаздывать!.. – Пауза была сначала ответом, притом что ничего в мужчине не поменялось. Он не мог отказаться или освободиться от захвативших полностью мыслей, лишь выглядывал из них:

– Нет, давай сделаем так: я поеду в офис сейчас один. Овцу эту ждать не буду. Ты уложи ребенка, одевайся. Я доеду до «Русджета» и оттуда пришлю машину за тобой. Надеюсь, она (Джулия) появится…

– Ну, Тимур! Ты надолго уедешь завтра. Я хочу с тобой!..

Воздух снова разрядил жесткий окрик, говорящий о том, что пришлось, выпрыгнув из вчерашнего разговора, вернувшись в реальное ожидание смерти:

– Я сказал «НЕТ»!.. – Очень быстро приходит разочарование в такие минуты от своей слабости, но слабость ли это? Если несдержанность в моменты ощущения безисхода, касаются только тебя – это дело страха и ужаса одного человека, то захватывающая всю семью в «плен» безысходность будто специально, гипертрофируя переживание за каждого любимого ее члена, в этом месиве мыслей, идей, воспоминаний – сущий все поглощающий ад, касающийся всех, перебирающийся вслед за словами, взглядами, прикосновениями.

Опомнившись и будто ощутив впервые нахлынувшее чувство к этой женщине, как было много лет назад, Тимур постарался успокоить:

– Ну прости меня… Нет… Ну вот что за характер – зачем ребенка по морозу таскать? Пусть дома останется – ЦЕЛЕЕ будет. Посмотри, что за окном… – «Целее» он сам произнес, даже не отдавая себе отчета. И что он имел в виду фразой: «посмотри, что за окном»? Мороз? А за окном уже ждали убийцы…

Все вдруг стало второстепенным: подчиненные, идеи, планы, отношения, переживания о неувязках, данные обещания, любовница «на час», все-таки совратившая его в этом плещущем лавой вулкане страстей, пролетевшая бумажным корабликом по поверхности грязного потока соблазнов, плеснувшая в душу едким, не отмывающимся послевкусием предательства – южный характер мужчины иногда давал сбои совершенно немотивированно, глупо, незачем…

Всего лишь в каком-то мгновении в эти минуты находились Нади и младенец от своей гибели. Эти слова мужа и отца как бронежилетом прикрыли их от пуль, предназначенных только ему одному, хотя и он мог избежать этого. Мать не вынесла годовалого малыша на улицу, благодаря чему оба «до кучи» не попали под пули вместе с Тимуром – это на самом деле и стало тем самым «целее»…

Что я чувствую, выводя эти строки? Я сочувствую жене, вот-вот должной потерять мужа; сыну, лишающемуся отца, непрожитой, быть может, в счастье, оборванной безвременно чужой жизни, а быть может, она со временем изменилась бы с окончанием этого самого счастья, ведь все, что имеет начало, всегда преследует конец! Супруг, потерявший вторую половину, навсегда остается в том самом месте, в котором произошла потеря, перенося интонации этого времени на оставшуюся жизнь, совсем не предполагая, что она могла бы измениться через год, два, десять. Возможно, семья, разрушившись, своим неестественным часто окончанием, потушила бы и это счастье, благодаря чему потеря мужа воспринималась бы по-иному…

В том, что случится через несколько минут, мы различим не одну потерянную, в прежнем ее понимании этими людьми жизнь, а несколько, хоть и продолжающихся, но изменившихся после гибели Тимура кардинально – небо над головами его осиротевших родственников надолго примет цвет предгрозовой пасмурности. Конечно, стези не могли быть другими, ведь все предопределено, но как мы, ищущие виновных, любим обращаться гипотетическими мыслями к «ах, если бы все было не так»…

Можно сказать, что Тимур Хлебников сам выбрал такой конец… можно, но будет ли справедливой подобная констатация?! Я и подобные мне из тогдашнего поколения 90-х, молодые люди, пусть и далеко не всегда отдающие себе отчет, по какой именно стезе делать первые шаги в своем по большей части хаотичном движении, принимая решения, действительно не до конца понимали на что шли, пусть это и не воспринимается читателем правдой – шли не на смерть, уверенные, что избежим ее, как и тюрьмы, как и кровопролитий, которые и представить поначалу невозможно. Но это были мы, а не он, хотя и осознающий, чем такое упорство или нерешительность может для него закончится.

Я говорю не о принятии криминала, не о сговоре с ним, а о принятии решения, способного избавить от риска, и ведь такое было возможно. Но на то и мужчина, чтобы приняв, пусть и неверное решение, следовать ему до конца. «Самцы», в такие моменты вспоминайте о тех, за кого вы в ответе, учитывая, чему могут быть подвержены ваши семьи после вашего героического ухода из жизни, который, скорее всего проклянут ваши жены. Нет трусости в поступке, если он совершен в уничижении своей чести в виде жертвы ради своих жены и потомства – поверьте, что, скорее всего, вы ошибались и ваша честь вообще не при чем!.. Совесть, а с ней жесткость и жертвенность могут быть опорой и единомышленниками, если на то благословил Господь – да услышит и поймет каждый!..

9.24. Времени ждать больше нет, Тимур встает из-за стола, смотрит на жену, тонущую в этом взгляде, как и во всех, разом обрушившихся на нее сейчас, испытанных за все время их совместной жизни эмоциях и переживаниях. Охватывающее до сих пор счастье смешивается с разом осознанной возможностью беды, потухая в глубинах сознания так же быстро, как и возгорелись. Она не хочет отлипать от него, поплотней застегивает полупальто, которое он все равно расстегивает в свое время – он всегда ходит нараспашку: полы верхней одежды и пиджака в разные стороны, галстук на плече, шарф бесполезно висит, а грудь в одной рубашке прет навстречу ветру. Малыш Георгий, еще толком не ходящий, появился на четвереньках в проеме двери проводить своего отца. Добравшись до матери, поднимается, придерживаясь за полу ее халата, встает и… кусает её за бедро… От неожиданности та ойкает:

– Буся! Что ты делаешь? Зачем меня укусил?

Тимур целует её в висок, поднимает на руки Георгия, целуя, целуя, целуя:

– Ты моооя слааадость неописуууемая! До свидания, мой хороший! Смотри, мужик, маму без меня не обижай!.. – Последние слова гремели в ушах еще несколько минут, под них она закрыла за ним дверь, как проход в счастливое будущее, которого больше не будет…

Когда-то, уже далеко после смерти мужа, Наде задали вопрос: «А что было потом?», на что она ответила: «А «ПОТОМ» не было!». На деле же не было ни «ПОТОМ», ни «ЗАВТРА», ни ее самой!..

Тянулись горелой резиной последние мгновения в ее жизни, когда она еще чего-то ждала, жила будущим, планами, чего-то очень хотела, была способна чувствовать и ощущать глубоко… После того, как Надя закрыла за ним дверь – 9.24 утра 17 января 1995 года – по ее словам, она живет прошлым: «И этим можно жить… оказывается можно. Потому что в этом прошлом было СТОЛЬКО любви, тепла, переживаний, дней и ночей, наполненных радостью и нежностью… столько городов, стран, морей и неба, которые были только нашими… Ни у кого столько нет!.. Ну, не знаю. Есть, наверное… Не важно. Главное – у меня это было! А разве уже этого – мало?!»[127]

Час ожидания – совсем немного для человека, выбравшего своей профессией убийство. Ждут не часами – сутками, неделями, месяцами, бывает годами. В основном это время тратится на поиски заданной «цели», именно это основное занятие, которое можно охарактеризовать как время «охоты» от первого обнаруженного следа, оставленного, быть может, много лет назад, до выявления «лежки» и следующей за ней засады, или «засидки». Это целое искусство, захватывающее, интересное, интеллектуальное по смыслу, поскольку не только заключается в «пришел и выстрелил», а в предстоящих этому сложном, долгом, кропотливом поиске, анализе, проверках, подготовках, опасных, никогда не повторяющихся действиях, имеющих своей целью один единственный выстрел, при том, что вся эта жизнь окутана подсознательным ожиданием и своей смерти, и своих ареста или убийства… ожиданием, ожиданием, ожиданием…

Лично мне нравилось все, что не касалось ненавидимого последнего действия! Если бы не было окончательного финишного этапа, возможно, было бы заявить, что такой «рабой» можно не только увлекаться, но и гордиться.

Здесь же речь идет о другом. Час ожидания по заранее указанному адресу и пять выстрелов… А вам интересно, откуда у двоих, которых мы называем «они», появился адрес и фотография? Я не могу знать сам по себе, ибо не присутствовал при передаче ни того, ни другого, но прочитав материалы уголовного дела, имею право заявить смело: этим человеком был Дмитрий Семенович Ческис. Этот финансист, жаждущий власти, контроля, денег, беспрекословного авторитета, но сделавший как раз все, чтобы этого не стало ни у кого, что явилось последствием одной ошибки: забранная жизнь Тимура Хлебникова не мешала, а вот его смерть… – этому и посвящена вся оставшаяся часть книги, где главным героем суждено стать его супруге – Надежде…

За закрытой дверью, казавшийся спокойным, стоял у шахты подъезжающего лифта Тимур – она видела в глазок двери – ждет…

Звуки, звуки, звуки, пронеслась мысль: «Почему было не поставить видеокамеры внизу у лифта и у подъезда?».

Дверь подъезда открылась, появился рукав знакомого полупальто, застегнутого в этот раз полностью, поверх плотно замотанного шарфа.

«Мясной» подумал: «Если и носит валыну, то из-за застегнутого пальто не вынет быстро – надо пользоваться!»:

– Леха, давай…

– Че?!

– Вышел он – вот че!.. Пошли…

Босска по-прежнему носился по всей территории дачи, не понимая, почему эти умные существа не чувствуют явного для него. Хозяин для него только хозяин, друг, высшее существо из всех возможных иерархий, но для них-то он гораздо ближе и ценнее! Он вновь вбегал, уже слегка прикусывая части одежды человеков, поддергивая в сторону улицы, только пугая и без того оцепеневших пожилых людей. Сердце и нервная система начали выжигаться изнутри организма собаки, слюни закончились, скуление уже перешедшее в хриплый лай, надорвало голосовые связки – он хрипел, волоски на шкуре запутались, уже не в состоянии стоять дыбом. Вот-вот он умрет – как бы хотелось преданному псу покинуть этот мир первым, чтобы встретить там хозяина и друга, но он обидно не успевал… никуда!..

Москва. Надя положила ребенка – перед немного приоткрытым окном, благодаря чему он засыпал мгновенно в меховом конверте, повернулась, намереваясь подойти к кухонному окну – машина должна была уже уехать…

Тимур, как всегда открыл ключами машину, во дворе было по-зимнему тихо. Когда он подходил, прислушиваясь к скрипящему под подошвами снегу, подумалось: «Хм… Еще один союзник, если что предупредит о приближении убийцы». Дверь он, несмотря на холод, пока прогревал двигатель, не закрывал, ради возможности увеличения маневра при появлении опасности. Всегда лучше наступать! Почему-то он не парковал машину таким образом, чтобы быть лицом к возможному направлению появления опасности, кто знает, может быть, расслабляя таким образом нападающего, на деле имея возможность наблюдать за происходящим через отражение в поверхности зеркала.

Он ждал атаки, потому всегда и расстегивался, дабы освободиться от стягивающего и ограничивающего воздействия верхней одежды. Полагаясь на владение айкидо, он был уверен, что справится с любым, если только доберется до него. Как часто такие люди, не остерегающиеся очевидной опасности, благодаря упованию на навыки единоборств, делают ошибки, исходя из предполагаемого на основе своих действий. Пуля всегда покидает канал ствола раньше начала рукопашной схватки, если за дело берется киллер. Отсутствие охраны, хотя бы просто человека стоящего невдалеке, глядящего по сторонам и держащего руку за пазухой – уже ощутимая преграда, которую необходимо преодолеть или, как минимум, учитывать. И еще многое, многое, многое…

Алексей Кондратьев подходил со стороны открытой двери сзади. Оружие стояло на боевом взводе с досланным патроном в патронник. Оставалось вынуть пистолет из рукава и, направив в нужную сторону, нажать на спусковой крючок.

Приблизившись почти вплотную, «Кондрат» извлек отработанным движением ствол и быстро, не метясь, начал стрелять. Первые пули прошли сквозь стекло задней боковой двери, другие уже сквозь пространство открытой двери. После первого попадания Тимур встрепенулся, явно не ожидав нападения, вскинул руку прикрываясь иии… умер – очередная пуля, пробив ладонь, оставила след своей продолжаемой траектории на том самом месте, куда его поцеловала танцовщица на праздновании последнего Нового года, всего семнадцать дней назад.

Тело мозга мгновенно получило травму, не совместимую с жизнью, оборвав большинство путей нейронных связей. Остальные, пронизывая еще живые ткани, были уже лишними. Три из пяти пробили черепную коробку, две ушли в верхнюю часть тела, по всей видимости, и быв первыми…

Подходя к окну вплотную, чтобы посмотреть, уехал муж или еще прогревает двигатель, Надя услышала несколько сухих щелчков, похожих, как ей показалось, на стук костяшек пальцев по «вагонке». Входная дверь в квартиру Хлебниковых была сделана по спецзаказу в КБ Микояна, не горела, не простреливалась, гарантировала безопасность и от воздействия взрыва, но снаружи как раз такая вот обычная вагонка. После рождения ребенка Надя прикрепила записочку у звонка: «Просьба не звонить – стучите. Спит ребенок». Услышав подобие такого же стука, пошла открывать, радуясь своевременной выдумке – сын продолжал спать.

Босска на даче именно в 9.25, когда прозвучали выстрелы, принятые хозяйкой квартиры за стук в дверь, приплелся в одну из комнат дачи, упав в бессилии рядом с креслом, любимым хозяином… Упал… ровно на сорок дней…

Книга вторая

Одержимость

«Мне отмщение, Аз воздам»

(Второзаконие. Гл. 32; ст. 35)

Все еще семнадцатое

«Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, чем мертвому льву».

(Книга Экклезиаста. Гл. 9; ст. 2)

Сколько может человеческий мозг перемолоть информации за десять секунд? Что вообще можно сделать за это время в бытовых условиях, я не беру экстремальные задачи? Ровно столько понадобилось Надежде, в предчувственном состоянии ажитации, чтобы преодолеть расстояние от окна, в которое она так и не посмотрела, а ведь могла увидеть удаляющегося, только «отработавшего», стрелка, до входной двери в свою квартиру, за которой пока никого не было.

Мысли еще не обрели конкретные очертания – не успели даже проявиться в обычно предваряющих их помыслах, зато в кутерьме носилась друг за другом настоящая свора отрывочных моментов, «откушенных» бессознательно от давно овладевших ею страхов, оставляя женщину в состоянии недоумения, сотканного из прогоняемого сквозь них интуитивного предчувствия, выливающегося в предположение чего угодно, только не беды.

Хлебниковой что-то послышалось – это был сухой треск заглушенных обстоятельствами выстрелов, мгновенно вызвавших представляемые картины, карабкающиеся из уже произошедшего и бывшего, самого близкого прошлого: Джулия, хотя у нее был свой ключ; муж что-то забыл, вернулся, передумал; вернулась из школы дочь; приехали родители Тимура, да кто угодно, пусть даже невероятное. Почему-то очевидный звук, явно не похожий на стук о деревянную поверхность двери, навязчиво присваивался именно этому!

Ах, эта срединная нерешительность, когда ты понимаешь, что не стоит доводить начатое движение до конца, а нужное еще не полностью осознано и не введено мозгом в программу действий! Середина длинного коридора, как невидимая паутина, затормозила неясным желанием все же посмотреть в окно – надо убедиться, что он уехал… А вдруг это он и стучит, или убийцы, пробующие на прочность конструкция двери, пытаясь понять, есть ли за деревянной облицовкой железо – мало ли, опоздали и теперь стоят у порога!

Все же продолжив движение, Надежда посмотрела в глазок – никем не заполненный коридор, безжизненностью и пустой в зависшей недвижимости, почему-то не успокоил. Неужели показалось?! В голове било пульсирующим напором крови, покалывающим в нескольких точках, будто что-то буравило поверхность головного мозга, какой-то не своей, словно передающейся чьей-то болью.

Нет! Не показалось: «Это были… Что?! Что!? Что это было?! Это были выстрелы!..» – такая мысль пронзила, словно металлический разогретый добела лом, вогнанный снизу вверх, вошедший в районе при рождении завязанной пуповины, и выскочивший через затылок, вытащив за собой половину «серого вещества»!..

«Выйти? Выбежать! Нет, нет, мне же казалось и раньше столько разного бреда, но ведь все же по сей день хорошо – Тимур же сказал, что не посмеют, а он умный, умнее, Волошина с его сворой. Но что же машина – уехала?! Надо позвонить в офис… Срочно!» – быстро двинувшись в сторону окна, а это далеко по коридорам старых построек огромной двухсотметровой квартиры. По пути встретился телефонный аппарат. Трубка, побыв в руке секунду, опустилась в нерешительности на место. Снова к окну, так и оставшемуся недостигнутым – остановил телефонный звонок: «Ага, наверное, он!». Аппарат, висящий на стене, разрывается трезвоном, почти разбудив сопящего «Бусю».

Звонила тетя Иветта, вдова родного дяди Тимура. Как быстро летит время в суете, болтовне, отвлекшей от раздумий – ее всегда увлекали чужие проблемы, особенно, когда можно было помочь, хотя бы сопереживанием. Да! Она такая, большинство же и слушать о чужом не желают…

Голос в трубке надоел, не столько постоянным нытьем, сколько несвоевременностью, ведь мог позвонить он! Но почему-то не звонит: «Господи! Он хотя бы уехал?!». Именно в этот миг – частичкой настоящего, лежащей между «уже» и «еще», постучали в дверь: «Вот настоящий стук… не такой, как недавно… Хм… но это не Тимур. А кто?! Да и где же Тимур?! Хороша же я, даже не посмотрела в окно, а ведь всегда смотрю…».

Снова стук, уже продолжительный и настойчивый. Надя видит через глазок, какого-то дядечку в штатском и двух автоматчиков в зеленой униформе. «Неожиданно! Бандюки? Эх, мне бы с ними поговорить… с этим «Сильвестром»… или кто сейчас за него – я умею быть ненадолго отчаянно, а на большее обычно и не нужно… я бы быстро нашла общий язык, спасла Тимурищу и «закопала» этих Ческисов! Всего-то согласиться на сотрудничество, с условием убрать посредническое звено! Таааак… Хм, а этим-то… че этим-то надо?!».

В памяти быстро всплыли годовалой давности допросы Тимура в прокуратуре, сразу выстроилась логическая цепочка одной из причин этого появления: «Но ведь тогда всем стало понятно, что отгрузка ракет и двигателей в ЮАР от «МАРВОЛА» осуществлялась горе-финансистом Ческисом и генералом-бизнесменом Зинченко, без участия и согласования с Тимуром, его даже ради этого отправили в командировку. Может, напели, что-то? Просто здорово, что его нет дома! А я не открою. Сейчас ему позвоню – предупрежу… Илииии…»:

– Кто там?.. – Нарочито спокойным голосом хозяйка квартиры давала понять, что вообще не удивлена таким маскарадом.

– Московский уголовный розыск.

– Я не открою. Я вас боюююсь!.. – И в этом была настоящая правда, хоть и слова прозвучали с юморком…

– Скажите, кому из соседей Вы доверяете – мы покажем удостоверение и придем вместе с ними… – Хлебникова, сложив губы трубочкой, покачала головой: «Ага, а потом вместе с соседями и грохните! Эка! Хитрозадые какие!.. А с другой стороны, семи смертям не бывать, а одной не миновать!» – почему-то ей показалось, что не стоит этого дядечку бояться, а перед соседями позориться.

Дверь открылась, впуская двоих: дядечку и автоматчика, другой остается снаружи. С этого момента все казалось каким-то наигранным спектаклем… – и это, и следующее. Гражданский смотрел в упор. Ни укора, не подозрения, ни настойчивости – сосредоточенная, отработанная за годы службы привычка, стараться не переживать, или переживая, не соответствовать внешне своему внутреннему состоянию:

– Кто есть дома из взрослых?

– Здрасссьте… Куда уж взрослее! К вашим услугам…

– Извините… Кто проживает в квартире?

– Мой муж, я и наши двое детей.

– Ваш муж ночевал дома сегодня?.. – Пришедшая мысль даже развеселила: «Пронесло! Ура! Ошибка!!! Еще бы! Ночевал, и еще как…».

– Да! – Почти грохочет женщина, с восторгом мимолетно вспоминая подробности ночи, но быстро падает, словно спотыкаясь, в тьму охватывающих ее переживаний, в падении, отталкивая скопившийся ужас вместе с вскриком. Страхи отступают вместе со следующими ее словами, но не меняют ничего в выражении лица пришельца – почти ничего первые пять секунд…, пока, все-таки, не меняют:

– Да он минут 20 назад из дома ушел только!.. – Тишина, охватившая помещение, заполнила все пустоты, продолжала пребывать, давя на ушные перепонки, отчего оба начали глохнуть, пугаясь каждый своей мысли. Взгляд! Взгляд гражданского, поменявшийся мгновенно, так же быстро вынул из нее душу, переполнявшийся обращенной к ней жалостью, болью, совершенным непониманием, как ей сейчас ВСЕ ЭТО сказать… У Нади… БЫЛИ когда-то… необычные, полные жизни и движения глаза. Глядя в них, не хотелось врать. Тогда они были лучащиеся счастьем и радостью, сейчас же… Впрочем, описать это невозможно, но увидев их, вы испугаетесь пережитого и происходящего до сих пор в ее душе.

Боль – вот самое легко переживаемое чувство, с которым она живет последние двадцать лет! Часть этого, хотя и усердно сдерживаемого в себе избытка сразу материализующегося выплеска, переполненного грозами и молниями, моментально обжигает. Лишь преодолев это, вы сможете находиться рядом, и то, если она позволит…

– Можете показать фотографию мужа?.. – Опер тянул, стараясь, как-то подвести разговор к нужной теме, чувствуя, быть может впервые, свое бессилие перед этой женщиной.

– Не покажу!.. – Хлебникова выпалила первое, что пришло в голову, мысли продолжали ошибочный, хотя и стройный поток, казавшийся вполне логичным: «Ну, а если на него напали? Если он, от кого-то убегая, сбил? Убил?! Но убить он может только за меня или детей… наверное! Зачем им фотография Тимура?! Не дам! Ему нужно дать время – он же, наверное, скрываться будет?»…

– Да скажите уже, что случилось!..

– У Вашего подъезда, по описаниям соседей, машина, похожая на машину Вашего мужа. В машине труп…

– Что?! Труп?! Чей?!.. – Вот тут ей было уже не до смеха: «Так вот почему он вчера вечером и целую ночь не мог найти себе места, и к родителям ездил, да быстро как-то вернулся… Точно! Он ездил прятать труп и не успел!.. Может, он вчера кого-то убил… ааа… труп пришлось оставить на ночь в машине? Ческиса?! Туда ему и дорога – молодец, любимый. Эх! Почему же не сказал, я бы помогла! Илиии… на него напали… и он убил! Но все равно… мне-то почему не сказал?! И зачем труп до утра оставил? А сам-то где? Ну конечно! Он именно поэтому меня не взял, и всю ночь пронервозничал! Куда же он скрылся? Так. Сейчас главное не суетиться, чтобы не напортить Тимуру. Твою мать! Ну я же твоя жена, Тимур, почему ты меня так не уважаешь и не доверяешь мне?! Ничего сейчас я все тебе докажу!» – Это были истерически пляшущие мысли, будто сидящей расстроенной этим и разгневанной женщины, обиженной недоверием самого любимого человека, на берегу океана, под шелест о песок волн, только начинающей успокаиваться.

Тихий слабый бриз, приятно заполнявший пространство вокруг тела, убаюкивание волн, запахи, спокойное умиротворение, солнышко… солнчище! И вдруг от самого горизонта надвигается стена воды – цунами до небес! Бежать бесполезно! Упасть, уткнувшись лицом в песок? Нет! Для нее и Тимура всегда было лучшим и единственно приемлемым идти ей навстречу – этой неминуемой, быстро приближающейся катастрофе. Ведь самое страшное – ожидание смерти?..

Надя, будто очнувшись, оттолкнула дядечку, крикнула солдату с автоматом о годовалом ребенке, спящем в комнате, и метнулась вниз, только в одном халате, надетом на голое тело, развевающимся и трепещущим так же сумасшедше, как и пугающе подозрительные мысли. Тапочки слетели по дороге, нервные окончания босых ног не заметили перемены покрытия с каменного на ледяное и снежное…

* * *

Полчаса назад «Кондрат», отстрелявшись, направился в сторону невдалеке стоявшего на «подстраховке» «Мясного». Юра улыбался:

– Ну как? – Имея в виду состоянии, чем кончилось, он и так видел.

– Нормально. Пошли… – И они пошли к стоявшей в двух кварталах «семерке». «Жигули», будто только покинутые, завелись с пол-оборота. Прогревать не стали, тронулись неспешно, включив радио, в надежде услышать в ближайшее время сообщение о что только содеянном.

– Братух, ты по ходу ему весь чердак разнес?!

– Ошметки летели…

– На глушняк!

– На глушняк… – Юра повернулся в сторону товарища, разглядывая внешнее спокойствие, которое совершенно не совпадало с его перевозбужденностью, полностью завладевшей его разумом. Не зная как справиться, Алексей погрузился в мрак и так же мрачно застыл. Внезапно апатия передалась второму. Отвернувшись, «Мясной» повел машину в сторону квартиры Олега Пылева…

Тот встретил весело и радостно блестя глазами, предвкушая живой рассказ о новой смерти. Выслушав, разделил их успех на троих, велел ехать отдыхать, не высовываться, ждать сигнала… Что мучило его, только вкусившего запах власти над чужими душами, даже тех, кто сильнее, умнее, достойнее его, запах смердящий гарью геенны огненной? Именно мучило! Таких людей не удовлетворит никогда достигнутая цель, поскольку любая из них не ведет к созиданию, но только к разрушению. Лишь созидатель может насладиться конечностью своего творения, уже строя планы на следующее. Разрушающий, же крушит всегда чужое, а потому никогда не достигнет удовлетворения, поскольку разрушить все невозможно!..

В этом и парадокс: ненасытное зло всегда голодно, нерационально, непрозорливо, пусто́, именно поэтому не может существовать вечно, не может бороться с добром – созидаемое растет и увеличивается бесконечно, так же, как недоброе пожирает само себя… Аминь!

* * *

Как раз в это время я в Киеве простоял всю ночь у единственного тогда в столице Украины официального казино в ожидании Григория. Очередная тщетная половина суток прошли спокойно, вычитая еще один из ста, шанс, удаляющий от освобождения от сетей Гусятинского… но это знал только я, Пылевы могли лишь предполагать мое местопребывание в это время в Карелии, и то с моих слов.

Обстановка в «профсоюзе» упиралась в самое острие штыка, грозя разорваться смертельным конфликтом ежеминутно. Кто именно наткнется на это колющее оружие, зависело именно от меня. Чью сторону я займу, тот и выиграет, скорее всего. Григорий, скорее всего, не сомневался в моей преданности, отталкиваясь от своих личностных характеристик, но ее никогда не было, и не могло быть при насильственно-вынужденных методах принуждения к моей «работе». Я не забывал этого никогда, испытывая ненавистное давление, как и то, что за моей семьей раз от раза следят люди «Усатого» (Бачурина Юры), приближенного «Грини» (Гусятинского).

Моих настоящих отношений не могли понимать ни Олег, ни Андрей Пылевы, напротив, они, уверенные, что я готовлюсь рвануть по их следу в ближайшее время, прекрасно понимали: если я начну действовать – срыва не будет. Попытка старшего брата перетянуть меня на их сторону, по его мнению, не удалась, но то, что о ней Григорий не узнал, ему было ясно. Наверняка подобный вывод для него имел временный фактор, заставлявший думать о худшем – время многое меняет, и если ничего не предпринимать, то возможно и к гибельному.

Андрей, совсем не глупый человек, прекрасно понимал, что наше общение, заронив рациональное зерно, заставило меня задуматься, потому был уверен – мне потребуется время для раздумий, и если я не приму его сторону, то потребуются дни для подготовки, а значит, какие-то возможности для предупреждающего удара будут. К тому же я обещал при прощании: «Если что-то со стороны Гусятинского назреет – предупрежу в любом случае». Для старшего Пылева было очевидным, я этого и не скрывал – мое негативное отношение к своим обязанностям, что обещано было пересмотреть, если это окажется в его силах. Не правда ли, прекрасная перспектива?! У меня мелькнула даже мысль о «МАРВОЛЕ», что я считал и считаю до сих пор самым разумным моим назначением на то время…

Тогда он поинтересовался, что бы я предпочел и получил ответ: «МАРВОЛ»…

Гибель Тимура, случившаяся 17 января, была лишь точка в пунктире тогдашних проблем, имевшая смысл лишь в случае смерти Гриши. Именно ему позвонил Олег Пылев первому с докладом:

– Братух, здоров! Грузин успешно упокоился. Дорога свободна. Теперь дело за Ческисом… – На деле для Гусятинского это имело значение только в случае, если Пылевы перестанут существовать, он же обоснуется на Канарах, только номинально считаясь руководителем, только бы не трогали и дольку присылали…

Через несколько дней я вернусь в Москву, так ничего не добившись. Придется с трудом пережить разговор с братьями и снова направиться к прежней «цели», на сей раз обладая достаточной информацией, полученной с их помощью.

Через семь дней Григорий, смертельно раненный в голову, просуществует на аппаратах, искусственно поддерживающих жизнедеятельность организма, несколько суток, скончавшись с 30 на 31 января, так и не воспользовавшись ничем из приготовленного за рубежом. Две смерти: первая совершенно не нужная и не обоснованная, вторая – неизбежная, спасшая многие жизни, что признано даже оперативными сотрудниками и следователями, ведущими наше дело «Ореховско-медведковско-курганской» группировки – русской «Триады»…

Таким жена увидела мужа… мужа, которого больше нет… Вот это «нет» она до сих пор и не принимает! Фотография из материалов дела.

Жизни, конечно, были спасены, но если брать комплекс причинно-следственных связей, то на вершину Олимпа, заместив Гусятинского, поднялись Пылевы, поначалу мягко и аккуратно ведущие дела, но после[128], будто сорвавшиеся с привязи бешенные псы, начали рвать своих, совершенно сведя на нуль смысл прежней жертвы, хотя для них самих, конечно же, смерть бывшего главшпана была и остается по сей день спасением…

* * *

Московский двор, уже освященный дневным светом, переполненный людской массой, пришел в хаотическое движение, лишь только Надя вылетела из подъезда. Ошарашенная догадкой и увиденным, она поддавалась влиянию обнадеживающих сомнений – сознание делало вид, будто это какая-то дикая ошибка, и все происходящее не имеет отношения ни к ней, ни к Тимуру, но к чему угодно, что возможно заинтересует и ее: «Откуда столько людей? И что они все делают около нашей машины? А вообще – это наша машина? У нее же стекла целые были! А… наша – номера наши. Но что внутри – я не вижу! Что за сеточка трещин на стеклах?! Вот уроды! А что это за несколько круглых дырочек?![129] НЕТ! НЕТ! Не может быть!..»

Теперь ее Тимурище остался только в сердце… Фотография из материалов дела.

Внезапно в сознании начали проявляться знакомые лица – соседи. Все взгляды, устремленные на ее, говорили о том, что все это напрямую касается ее, но надежда и здесь не сдавалась: «А может тому виной мой внешний вид?». В поле зрения попал дядечка из угрозыска, пытавшийся взять ее за руку. Внезапно она поняла, что кричит ему, дергая за ручку дверцы автомобиля со стороны пассажира:

– Откройте мне дверь! – Милиционер смотрел на нее, прося кого-то опознать… Пыталась заглянуть в машину с правого крыла[130]. Не открывается! Рука не отрывается от ручки, конечности не слушаются, внезапная мысль «открыть любой ценой» толкает на удар лбом в боковое заднее, простреленное окно, поскольку одна рука занята, вторую крепко держат! Удар ничего не дал, но, поскользнувшись, она уперлась лицом в стекло, через которое открылась неожиданная картина: чуть сбоку со спины склоненная набок голова Тимура. Этот шарф на как всегда распахнутой груди, которым она несколько минут назад обматывала Тимуру шею… Дядечка вопрошая, кричит:

– Он? Он?!.. – Злые фразы сыплются то вслух, то про себя – ни до него, ни до кого… ни до жииизниии: «Да не буду я тебе отвечать! Отстань!». Он тянет ее за рукав халата. «Не на ту напал!» – Надя выдергивает руку, рукав спускается – под халатом ничего нет! «Плевать!» – с этим словами, ничего не чувствуя, мало что понимая, не отдавая отчета о происходящем вокруг, только Тимур и она – другого мира нет, а если и есть, то он не важен! По снегу босиком Хлебникова оббегает машину сзади, к месту водителя. Кто-то кричит «дядечке»:

– Ты чего ее полуголую вывел?!..

«Идиоты! Я сама пришла! Ну почему снег? Зачем столько народа? Тимурище завтра уезжает, а я… Господи, что он скажет, когда узнает, что я вот в таком виде здесь, с этими людьми… Автоматчики, люди, камера… Где мой сын?… «Буся»! Ах да, я оставила его с… с каким-то военным… или нет? С милиционером! А откуда они здесь? Что я скажу Тимуру? Наша машина здесь, взломанная, дверь на распашку… кто-то сидит за рулем? Эти придурки сказали, что его убили, но он не может… Он не может так поступить со мной!.. Кто сказал, что мороз, какой мороз – я ничего не чувствую! А раз не чувствую, значит сплю. Какой ужасный сон!» – Надя, не желая тормозить хаотически сталкивающиеся мысли, каким-то вторым, дублирующим основной, разумом разбирала медленно и глухо реалии, как пробирающееся сквозь теплые подводные течения холодное: «Нет, мороз должен быть, он разогревал двигатель – сейчас зима. Не чувствую, да и хрен с ним со всем, лишь бы он не замерз! Надо подойти к распахнутой двери машины… Нет, нет, нет!.. Я не хочу, я не могу! Тимурище, ты же должен бы уже уехать! Кажется, я единственная, кто работает разумом – эти другие мысли не мои, они сумасшедшие! Это их мысли, но какие навязчивые. Да это Тимур!.. Ты ранен – это факт! Господи, сколько крови! Почему ему не оказывают помощь?! Ничего, дорогой, я здесь… Сейчас, сейчас, милый! Сейчас я им всем покажу, я всех подыму на ноги, врачей, клиники, конечно в Германию – там все сделают, кровь купим…».

Газета «Коммерсантъ» от 18 января. Обратите внимание на заглавие статьи, говорящее о пяти громких убийствах, совершенных за один день – пять за один! А сколько еще оставалось неизвестными?

Все ближе и ближе, она приближалась ближе, несмотря на сопротивление со стороны «дядечки» и еще кого-то с ним: «Что это? Льдышечки на голове Тимура? Нет… Аааа… – это… какие-то кусочки косточек. Маскировка? Хотят представить его раненным? Странно – волосики вокруг кусочков шевелятся… – я гладила их сегодня ночью, целовала их сегодня утром… Хм, уже появились седенькие… Шевелятся – значит живой!!! Какие-то дыры… Откуда они? Точно живой – из них вытекает… Что это? Какой-то жир? Хрень собачья, оттуда только мозги могут вытекать!» – она никогда не видела мозгов! В мясном отделе, в магазине, впрочем… но там они выглядели по-другому…

«Это точно мозги! Умные мозги моего мужа. Купим!.. Нет, мать твою! Мозги купить нельзя, а как же!..» Встрепенувшись, почувствовав невероятный прилив сил, Надя крикнула:

– Где скорая?!.. – Потом говорили, что этот показавшийся ей крик, был настоящим рычанием. Люди, испугавшись, отступили, ненадолго растерявшись. Никто не отвечает. Рычание продолжалось:

– Идиоты, что ли?! Где скорая?.. – Этих моментов всегда ждут журналисты, для них это настоящий деликатес, чем больше в нем крови, костей, страданий, подобных трагических мгновений, тем больше слюны течет с уголков рта. Не удивительно, ведь не сами они поедают эти эмоции – ими питаются припадающие к экранам миллионы зрителей, голодных на зрелища, забывших о душе и человечности. Мы убивали, вторые снимали, третьи наслаждались, глядя на экраны, лишь некоторые соболезновали. Часто слышалось: «Так ему и надо! Понаехали тут!».

Всегда обозленные на жизнь, стечениями обстоятельств, своими глупостями, слабостями, ошибками, в которых винят других, находят они, во что смачнее выкрасить чужую трагедию. А ведь несчастны и первые, и вторые, и третьи, и они сами. Господи милостивый, дай нам разум это понять и сил исправить!..

На извергающую рыки Надю «наезжает» камера с логотипом «Дорожный патруль», а она не обращая на нее внимания, в праведном гневе рычит: «Этих успели вызвать, а скорую – нет?! Дебилы!!!». Лезет в машину, садясь верхом на застывшего супруга, дуреет от запаха, почти теряя сознание. Дрожащие руки, по-прежнему вырывающийся хрип, уже смешанный с пробивающимся сквозь него рыданием… Хрип – ни слез, ни вздрагиваний – вся оголенный нерв, оскалившийся, гневный, ненавидящий. Пытаясь собрать кусочки быстро замерзающего вещества, выпирающего из зияющих выходных отверстий ран на голове – мозгов, она старательно вминает их обратно, с одной мыслью «не потерять ничего, возместить их невозможно!.. Все, все обязательно нужно вложить на место, чтобы врачам было легче… Ничего, Тимурище, если что, я отдам свои!»

Неожиданно, с каким-то неприятным хрустом, и чуть слышным скрежетом, не очень твердого вещества, треснутые кости черепа «ломаются» в ее руках под кожей, как-то неуверенно обтягивающей голову, пальцы проваливаются внутрь, проходя сквозь отверстия ран, неожиданно там еще тепло! Один глаз приоткрывается, выпираемый под воздействием толкающего его изнутри мозга, слышится стон: «Это он! Конечно, его можно оживить, он не может умереть – это же Тимурище!». Она, всматриваясь, вынимает из головы хладеющего трупа свои провалившиеся внутрь фаланги пальцев, черепная коробка двигается снова, словно живая. Но ведь так не бывает у живых! Вдруг Надя замечает в левой щеке огромную дырку, справа над височной частью такая же. Вокруг обоих торчат косточки:

«Почему в голове такие тонкие косточки?! Так не может оказаться! Так не может быть! Я же помню… я обнимала его голову – она тяжелая, значит…». Ей кричат, но она не слышит сразу, а поняв, наконец, что это ей, начинает разбирать слова:

– Не меняйте положение трупа!.. – «Где тут еще труп они увидели? Это – мой муж. Он ранен! Он мягкий какой-то, безвольный. Ему, наверное, ужасно больно! И я должна его спасти. Тимур! Тимурище!.. Смотри на меня! Почему ты смотришь сквозь?! Смотри на меня!» – она заглядывает ему в приоткрытый глаз, пытаясь пробиться сквозь радужную его оболочку:

– Все хорошо, мой родной, потерпи немножко…

Кто-то с силой, самым паскудным образом, несколькими рывками выдергивает ее из машины, таща за капюшон халата, другой, кто-то вцепился в ногу, третий, ухватившись за рукав, сдернув который, оголяет вторую половину верхней части тела. Надежда, вцепляясь в руку мужа, как в последнюю надежду, убежденная в том, что разлучись они хоть на мгновение, он умрет. Рука Тимура, безвольно, тяжело всколыхнулась, слабеющая ее кисть скользит, пока не останавливается на запястье, где что-то кольнуло. Все затихло на мгновение. Укол заставил открыть его кисть, обнажив крупную дыру. Пальцы женщины вымазавшись в моментально застывающей крови, заскользили: «Господи! Ну что же они с ним сделали?!».

В его пальцах оказались ключи от машины, очень холодные: «Ну конечно, мороз же!»…

…«Наверное, в этот момент я сошла с ума. Или во мне что-то замерзло. Или умерло. Я не понимаю до сих пор, что это было. Меня выволокли из машины. Поправила халат. Он был белым, мне Тимур его покупал в Париже, длинный белый вафельный халат с поясом. А тут вдруг весь пропитался кровью. Она текла по мне, его кровь. Поправляю полы – все же люди вокруг, а я полуголая. И вдруг:

– SHOW MUST GO ON! – голос Фредди Меркьюри. – Шоу только начинается, господа! Теперь – мой выход. Моя очередь. Вот оно, чего я так боялась. Скорее наверх. Там – наш сын спит. Тимура здесь больше нет. Его вообще больше НЕТ. Это – не Тимур. Теперь я за него. И мало не покажется! Именно в тот момент я стала волчицей.»[131]

В мгновение ока Надя собирается с силами. Осознание, точнее до него еще далеко, целых несколько дней, но понимание есть – он мертв. Стряхнув с себя чужие руки, поправив халат, выпрямившись, она вздымает голову и всматривается в глаза «дядечки». Не выдерживая взгляда, пронзившего его насквозь раскаленным железом, он кивает в знак извинения и примирения, следуя за ней в дом.

Толпа шумит, телевизионщики в восторге, милицейское оцепление выдыхает с облегчением… Тимур не ожил – это вообще не он, потому что теперь он с ней, в ее сердце, разуме, воображении…

* * *

Ческис пребывал в неописуемом восторге – «поляна» открыта, планы строятся сами собой. Исписанные клочки ложатся в стопочку – столько дел, столько возможностей! Власть – наконец она! Теперь поток денег… деньжищ, пойдет через его руки: немножко из него всем, что-то заводам, чтобы заглохли, остальное себе! Лев! Ну просто лев! Но первая же конкретика сбивает с панталыку. Звонок Пылева ставит первый вопрос, ответить на который не просто:

– Бабки не забудь прислать сегодня за работу!

– Конечно, Олег Александрович… Ноооо…

– ЧТО?!

– Нет, нет… Все отлично, просто дела – нельзя упустить и минуточку, а потом сразу к Вам…

– И когда теперь потечет ручеек?

– Нууу… – это зависит…

– Число назови! От того, от кого зависело, больше не зависит… Или не так?

– Да, да… конечно, все так… Нууу…

– Число!

– Думаю, через полтора месяца…

– Ты че, оборзел или забыл, сколько и когда транши поступали через этого Хлебникова? Каждый месяц! Свои отдашь!.. Три недели тебе! Понятно?

– Конечно, конечно, очень справедливо… – Кладя трубку, уже про себя: «Какой там справедливо! Убили и думают, что это все! Убить просто – «бац» и готово, а потом… питекантропы! Ничего, я все припомню, думаете, я на вас работаю, конечно, я всеми силами… – «разделяй и властвуй!»…

Тутылев и Кондратьев, получив часть от причитавшегося гонорара, уже «подшившись» (уколовшись героином), вернулись к Олегу Пылеву, наслаждаясь, как им казалось, заслуженными лаврами. Сегодня был их день!

Олег действительно был доволен, готовился осыпать их почестями и премиями, но со временем все уменьшал и уменьшал сумму их вознаграждения в уме, полагая, что разумнее немного повысить им зарплату, когда с «МАРВОЛА» потечет поток предполагаемых средств.

В такие минуты многим начинает казаться – так будет всегда!..

Через полчаса

«Говори всегда правду с точностью и без уклончивости, и твоему простому слову будут верить, как клятве».

(Святитель Филарет Московский)

Любому вошедшему в эти минуты в квартиру Хлебниковых, могло показаться, что здесь царит мир и спокойствие. Ребенок спал безмятежным сном. Надя, все в том же халате, осторожно ступая, по полу кухни, будто боясь кого-то спугнуть, приготовила кофе, посаженому только что за стол тому самому, «дядечке», сидевшему тихо застыв, будто проглотивши лом, прямо, не шелохнувшись. Он ожидал возвращения такого же приступа негодования, припадка истерик, чего угодно, только не происходящего. К тому же по опыту он знал: отсутствие слез в такие моменты – это застывший выплеск страшной энергии, сводящий с ума любого человека. Пока этого не произойдет, индивид заживо съедает сам себя изнутри.

Извинившись, хозяйка квартиры отошла, объяснив, что обязана привести себя в порядок, он же пусть готовится к ведению допроса. Подобного гость совершенно не предполагал, конечно, подумав, что она, не выдержав, собирается что-то с собой сделать, поэтому прислушивался к каждому звуку, присматриваясь, по возможности, к каждому движению, следя, готовый остановить и спасти…

В ванной под струями душа, согревающееся тело приятными ощущениями немного отвлекает от переживаний, но лишь настолько, чтобы мысли могли приобрести хоть какую-то стройность. Каждую из них пронизывает увиденное и пережитое недавно. Осознания, что это навсегда, еще нет. Взгляд уперт в дно ванной в быстро струящуюся по нему воду… Только через полминуты она замечает – вода ярко-красная! Далее взгляд перебирается на брошенный на пол халат – его придется выкинуть, такое не отстирать! Кровь: «ЕГО КРОВЬ!.. Так… Надо быстро – меня же ждут! Шоу начинается, нельзя откладывать! Я не буду терять время на слезы! Их и нет во мне. Они выжжены, как и все остальные женские и человеческие эмоции. Себя жалеть нельзя! Сейчас главное – убийцы! Поехать в офис «МАРВОЛ», убить Ческиса топориком для разделки мяса? Нет, чуть позже. Ведь есть еще дети… Мои и его дети! Родители Тимура! Твоооююю… блин, а ведь они ничего не знаю! Как им сказать?!»

Отталкивая от себя мысли о полной потери всего, что связано с Тимуром – этого перенести она не в состоянии, уже вдова концентрирует свои усилия и всю мозговую деятельность на преступниках, людях, имеющих к этому отношение, расследованию, возможной мести, отметая пока даже мысли о похоронах – этого и в голове нет, потому что все это ждет черной зловонной густой массой за пропастью, которую за этот, сегодняшний день нужно преодолеть.

Эта масса – самое страшное, что представляется в ее жизни, она настолько пугающа, неприязненна, противна, что отвергается раз за разом, вместе с чем отметаются и все мысли, заполняющие ее: «Пока так… пока так… Я не хочу… не хочу даже смотреть на эту пропасть, я хочу во «вчера»! Дайте мне «вчера»!.. Или… или если я перебью всех этих гадов, «вчера» наступит само собой, и я все исправлю! Бред какой-то! А что не бред… Надя, возьми себя в руки! Так! Что же не бред, с чего начать?! Конечно, конечно сынок, мужик на кухне, кровь на халате… Кровь, кровь, кровь! Это не Тимура – это наша с ним кровь, кровь нашего малыша, я отмщу за них! Начать… начать – вот что главное! Бегом на кухню… А может быть… у этого дядечки точно есть пистолет! Нет! Не так, это успеется! Продам квартиру и куплю всех наемных убийц – разнесу все к чертям собачим! Но не сейчас, сначала оформить бумаги дать показания, указать на убийц… дети! Господи! У меня же дети!.. Тогда все по-порядочку… – показания! Шоу продолжается!»…

По выходу из ванный Надя слышит стук в дверь, не задумываясь, открывает – самое плохое уже произошло, значит это нужное. Как раз приехал дежурный по Москве от МУРа – Иван Иванович Смольников. Он приводит снизу судмедэксперта с поставленной задачей осмотреть и привезти ее в более-менее разумное состояние, если нужно, сделать укол. Женщина, работа которой обязывает ее не только прекрасно разбираться в людях, держать себе в руках, но администрировать, создавать, сразу расставляет все на свои места несколькими фразами, тем более теперь у потерпевшей имеется план, который она воплотит, чего бы это ни стоило:

– Здравствуйте. Я в порядке. Мне не надо уколов. Я же не плачу, Вы видите? Я знаю все! Ну или почти все… Садитесь и записывайте. Кофе кто-то хочет?… «Show must go on!»…

– Что? Простите…

– Я никогда ничего не начинаю, если не уверена, что обязательно закончу!.. – Смольников безоговорочно подчинился, хоть и предложил поначалу сейчас дать отдохнуть, а допрос начать завтра или когда женщине удобнее.

Очень скоро раздался первый телефонный звонок… первый после смерти ее мужа! Ей сказали ответить. Звонила Эмма Калинина, хотя в такое время они созванивались крайне редко:

– Наденька, привет! У вас все нормально? Мне сегодня такой сон приснился…

– Эмма, Эммочка… Только что убили Тимура… – В трубке раздался дикий крик! После отбой и гудки… Через полчаса Эмма обнимала подругу. Всего через час, отменив запись на ТВ, приехал прямо в концертном костюме Александр Калинин. Слов не было, они не могли произнести ни слова. Ни Александр, ни Эмма не были готовы к тому, что убийство произошло прямо у дома. Проходя мимо, они увидели машину с прострелянными стеклами, с озерцом около нее уже подмерзшей крови, на месте, куда положили Тимура, когда вынули из автомобиля для первичного осмотра тела.

Кое-как Надя рассказала Эмме, как Тимур выглядел в машине, признавшись, что не знает, как его показать матери…

– Эммочка, я понимаю, что его больше… что, наверное… да-да… будут похороны… Я не знаю как, но я очень прошу – я хочу, чтобы последнюю ночь он был дома!.. Дома! А не в холодильнике… – И Александр с Эммой уехали. К этому моменту в квартире собралось уже много народа, и их уход она не заметила, если она вообще что-то могла замечать…

Что значит настоящие друзья? Это значит, что в такие минуты нет ни рангов, ни своих дел, ни своих желаний, и главное, что так должно быть не один момент, просто выражение соболезнования, желание оказать помощь, сопереживание, как о своем, но на все оставшееся время, поскольку друг – это навсегда!

Оказывается, Калинины, не говоря ни слова, поехали в морг. Эмма – как врач, Александр – как известный артист, воспользовались своим авторитетом и связями, чтобы пройти туда, где лежал муж Надежды и их друг. С затаенным дыханием, чуть позже, оба рассказывали, как им показалось при их появлении возле тела Тимура, будто он вздрогнул, почувствовав их присутствие… – показалось сразу обоим!

Супруги договорились с танатопрактиком о гриме, дабы была возможность хоронить в открытом гробу, о реставрации головы, лица, пробитой кисти руки, которой он пытался интуитивно закрыться от выстрела. Они приезжали каждый день с утра, привозя самое необходимое: памперсы и детское питание. Мама певца Ангелина Анатольевна, ставшая почти родной осиротевшим Хлебниковым, присылала сотнями домашние пельмени, банки с салатами, котлеты – в опустевшем счастьем доме теперь было очень много людей, гостей, свои дети, всех надо было кормить.

Вспоминая те дни, Надя не переставала удивляться тому, как светская дама Эмма, больше аристократ, чем домохозяйка, заботилась о чужом хозяйстве, принимая горе близко к сердцу: накрывала на стол, мыла посуду, убирала грязные тарелки, буквально следила за каждым шагом подруги, предупреждая движение, дававшиеся последней с большим трудом…

Однажды, проходя мимо большой комнаты, где часто сидевшие в больших креслах Тимур с Сашей, слушая музыку, потягивали вино или виски с яблочным соком, ведя свои неторопливые мужские разговоры, Надя заметила Калинина сидевшего со своим распущенным знаменитый длинным хвостом… – он рыдал в голос…

Второй, после Смольникова, пришла опоздавшая няня Георгия, Джулия. Поняв в чем дело, ошарашенная, по восточной привычке она попыталась устроить традиционные «плакания», на что Надя, быстро отреагировав, рявкнула:

– Молчать! Идите к ребенку! У меня много дел… – Оказалось, что ее опоздание было обоснованным – именно в то утро при входе на станцию метро «ВДНХ», сломался один из двух эскалаторов, ведущих ко входу. Скопившаяся толпа и послужила причиной такой задержки. Именно этим Господь спас жизни матери и ребенка, ведь выйди они вместе с Тимуром, то выполняя приказ Пылева Олега Александровича «валить с прицепом», «исполнитель» задумываться бы не стал!..

Приехавшая раньше Надина мама видела, как Тимура вынимали из машины. Она закрывала ему глаза.

Одновременно с Александром Калининым приехал Зураб Кохокия («Зурик», как зовут его друзья). «Я даже не помню, как Зурик узнал, что Тимур убит… Он просто появился на кухне. Он просто включился в процесс подготовки похорон. Он настолько органичен, приятен, гибок и доброжелателен в общении, что обладает способностью очаровывать всех, кто с ним знакомится. Калинины, которые видели до того дня Зурика только на дне рождения Тимура, с легкостью начали с ним общение…»[132]

К этому времени Эмма что-то втирала вдове в виски и поставила укол, что не было предупреждающей мерой – не выдерживающий нагрузки разум периодически отключал сознание, чтобы не «перегорели» нейронные связи. Он не мог выносить того, что был вынужден осмыслять! Тяжелее всего становилось в моменты его «включения», когда еще не произошло полного анализа обстановки последних часов перед отключением. В эти мгновения – какие-то секунды, она совершенно не понимала, что, собственно, случилось… Только потом в сознание проникали эти страшные, обжигающие пламенем ада мысли – ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! Их обоих больше нет! Жизнь больше не имеет смысла…

Все больше и больше людей узнавало о горе, ворвавшемся в дом Хлебникова, в стороне никто не остался, за исключением Волошина, начавшего обещать через третьих лиц горы льгот, деньги, поддержку, на деле оказавшиеся, как всегда, миражами, видимо, стоматолог не смог подняться выше выбранной им в молодости профессии, мня себя императором одного «песчаного карьера».

После приехали Александр Тобак, как говорит Надежда Юрьевна – впоследствии, очень талантливо изображавший дружбу. Его привез Андрей Камаров, талантливейший человек, проникшийся настолько произошедшим, что принял огромное участие и в дальнейшем. Вот что об этих двух людях говорит «Черный дневник» Нади:

«Когда убили Тимура, Андрею позвонила Вероника, на тот период гражданская жена Тобака. И вечером того же дня он привез Сашу, сняв его с пути между перелетами, и они приехали вдвоем. Конечно, Андрюша понимал намного больше, чем считал нужным показать. Он очень помог с похоронами – ну, во всяком случае, будучи вхожим в Правительство Москвы, место на Ваганьковском добыл именно он. Он всем своим видом ВСЕМ дал понять, что он – рядом со мной, и на похоронах, и на поминках. Он приезжал ко мне домой, один и с супругой, довольно часто. Я бывала у них в офисе. Мне, конечно, нужна была помощь! Я рассчитывала на то, что Андрей с его весом, авторитетом поможет мне со связями в прокуратуре, включая Ильюшенко, тогдашнего Генпрокурора (это он и сделал впоследствии). Что он со мной или без меня встретится со следователями и даст им полную раскладку ситуации. То ли он не верил следствию и его эффективности, то ли статус правозащитника не позволил ему снизойти до общения с классовыми противниками, то ли он в принципе не верил в успех моей затеи докопаться до истины и наказать… Но факт остается фактом: Андрей был рядом со мной везде, в самом главном! Но, в отличие от Тобака, который и мнения-то своего по сути никогда не имел, к Андрею на эту тему у меня нет ни претензий, ни обид. Это было его право. Потом, в отличии от Тобака, он никогда не «бил себя пяткой в грудь», какой он дражайший друг номер «раз» у Тимура. Друг, жена – они и не могут иначе, как рвать себе нервы, чтобы найти, доказать, отомстить, наказать… А просто как хороший приятель он и так сделал намного больше, чем я могла ожидать. Так же, кстати, он вел себя и в отношении следствия по делу Влада Листьева. Андрей человек со своими принципами, которым никогда не изменяет. Можно их, эти принципы, принимать или нет. Но его последовательность и честность хотя бы перед самим собой – очевидны.

Они застали Надю вцепившейся в «газовый» пистолет, ей казалось – надо охранять сына. Андрей прислал охранника, который вплоть до похорон не покидал вдову и сына Хлебниковой, не столько из-за опасений, сколько ради облегчения ее возвращения в адекватное состояние…

Надя, какими-то не всегда ожидаемыми всплесками, осознавала не столько происходящее, сколько самих участников, мелькающих в этот день в квартире, где еще недавно хозяевами были Тимур и она. Куда бы она не направлялась, везде были люди, периодами несчастная пыталась уединиться, но дела, вопросы, действия только прибавлялись, превращаясь в кутерьму, в которой каждая мелочь невероятным образом начинала играть огромное значение: «Если я не обращу на это внимание или не сделаю вот это, то не смогу быть достойной мужа» – от этого, ей казалось, зависит, чуть ли не их совместное будущее, в которое почему-то верилось, и которое уже ожидалось – будущее в Вечности, где не женятся, не выходят замуж…

Невероятное, неизвестное до сегодняшнего дня ощущение, будто все творящееся сейчас, происходит как бы вчера, будто перематываемая назад, после воспроизводимое в записи. Невозможно понять какой именно раз, нельзя остановить или промотать вперед не глядя тяжелые моменты, остается только смотреть, переживать, страдать, умирая и снова возрождаясь для этого же мучения и пыток.

Она никогда уже не сможет спокойно видеть кровь, даже на экране телевизора, лишь представляя ее, пусть мельком, чувствуя металлический приторно-соленый вкус на губах. Этот запах заставляет пошатнуться, затмевает зрение, нарушает временно координацию. Надя не сможет больше готовить еду из фарша, резать мясо – ее пальцы помнят ощущение мозгов самого любимого ею человека, любовь, а точнее страсть к которому не только не уменьшилась, но бесконечно возрастает, давно превзойдя нормальное должное при настоящих чувствах к мужу…

* * *

Иван Иванович Смольников, тот самый, что был в это злополучное утро в Москве дежурным по ГУВД и приехал на «труп» не сразу, а через час-полтора после совершенного убийства. Осмотрев место преступления, поднялся в квартиру, где, по его собственному заверению, высказанному много позже, был удивлен. За многие годы работы опером «такое» видел первый раз: жена, потерявшая мужа, вполне в сознании, без истерики, абсолютно сухой взгляд, фразы четкие, произносимые складно и связно – осознание потери еще не пришло, но действия находились в прямой зависимости от уже поставленной цели: противостоять и отомстить. Пока отомстить, а не добиться справедливости. Предложив приехать за показаниями после похорон, на что Надежда имела полное право, милиционер в ответ услышал:

– Записывайте прямо сейчас. У Вас есть время? Я слишком много знаю! Чем больше я Вам расскажу сейчас – тем больше шансов, что меня не тронут и моих детей…

Он посмотрел прямо в глаза говорившей, подумал с десяток секунд, и стал оформлять «оперативный опрос».

Этим не кончилось. Следом Хлебникова потребовала без санкции навестить офис «МАРВОЛА», расположенный на Октябрьской улице. Хоть и не сразу, Иван Иванович поддался неудержимому напору:

– Надежда Юрьевна, может быть после, ведь можем не застать, спугнем…

– Нет! Сегодня и сейчас! Они должны с сегодняшнего дня жить в страхе. Если убить не смогу, то жизнь испорчу однозначно.

Поездка оказавшись не тщетной, позволила застать Дмитрия Ческиса не подготовленным и не ожидавшим, такого быстрого появления милиции. По его реакции опытный опер безошибочно определил – все записанное со слов вдовы ложилось точно «в цвет»…

Невысокого роста, с кажущейся простой, почти непривлекательной внешностью, с глазами, подёрнутыми хитрецой, взгляд которых всегда смотрел с полуулыбкой, затрудняющей понимание его намерений. Он мог задавать совершенно неожиданные вопросы, путая собеседника, делая вид при разговоре, что информацию воспринимает в пол-уха, в то же время цепко запоминая абсолютно все – мелочей для него не было!

Он оставил сразу Надежде свои (редкость по тем временам) номера мобильного телефона и пейджера. После ее звонков отзванивался практически сразу, принимая любую, даже самую мелкую, кажущуюся не нужной, информацию: кто-то приехал, что-то сказал, о чем-то вспомнил, чем создавал впечатление, будто кроме дела «Хлебникова» у него другого не было.

О нем и о том времени «Черный дневник» содержит следующие строки:

«Просто время было такое! Выживший из ума и пропивший Российскую Империю Ельцин был безмозглой марионеткой в руках преступников высокого полета. Он – самый первый виновник в том, что уничтожено на 3/4 целое поколение молодых, сильных, так желающих жить, ребят! Он пустил бандитизм на самотек – ему так было спокойнее… пить. И эти ребята встали по разные стороны баррикад, убивая друг друга, часто не понимая зачем! Ну уж в любом случае не получая то, ради чего одни убивали, а другие «ловили пули».

Военные профессионалы первый раз в истории России оказались не нужными. А профессионалы типа Ивана Ивановича Смольникова, все понимающие, много чего умеющие, ничего не могли сделать в этой ситуации, и вынуждены были извиняться за то, что самый главный преступник в стране недосягаем. Мы говорили с Иваном и об этом! Ох, как говорили!.. И он утверждал, что мечтает в профессиональном плане о двух вещах: чтобы дожить до того, как «примут» виновных в гибели Тимура; и как (пусть и после смерти) история осудит Ельцина, объективно дав оценку его преступной деятельности, чтобы в том числе и все убитые на улицах Москвы и других городов, как в период Гражданской войны, будут инкриминированы именно Ельцину…»…

Похороны. Поминки. 40 дней. Прочее

«Мы живем в мире, который во зле лежит. Но то, что лежит во зле, само-то злом не является! По-прежнему любой злодей есть Творение Божие»

(Игорь Цезаревич Миронович, «Лекции по священной Библейской истории Ветхого и Нового Заветов», с. 834)

Мы не сможем так же подробно, как 17 января, описать следующие дни. Хотя дни ли это были! Здесь больше подходит понятие суток, не дней и ночей, а суток, что сразу дает понятие количества часов, тянущихся, жгущих изнутри, выматывающих своей бесконечностью, проведенных в самопытках сознания, не желающего ни принимать, ни соглашаться с произошедшим.

Такая концентрация усилий вдовы после убийства мужа, заставляющая держать себя в необходимых рамках, позволяющих не только поступать рационально, но и требовать необходимого от растерявшихся других людей, которым Тимур не был так близок и бесценен, как ей, ни что иное, как защитная реакция мозга, оттягивающая максимальное воздействие последствий трагедии на несколько дней.

Пик пришелся на похороны! Но до этого события вокруг этой необычной пары, один из которых был уже мертв, но еще не похоронен, а второй скорее мертв, чем жив, мир существовал своей обычной суетой, допускавшей стечения обстоятельств, которые своей накапливающейся массой со временем переполнив емкость страданий, привели Надежду к крайнему шагу. Позволит Господь выбраться ей из ловушки безысходности или нет, мы узнаем через несколько дней по нашей хронологии…

Если мы постараемся вспомнить себя в разные тяжелые минуты нашей жизни, то, наверняка, с позиции здесь написанного, высветятся в памяти каждого читателя неожиданными воспоминаниями появляющиеся очень вовремя люди или обстоятельства, нами не предвиденные и не предполагаемые. По себе знаю – неожиданная помощь в тупиковые моменты может прийти, буквально из-за угла, откуда ждешь нападения или вообще не замечаешь его.

Ценность таких эпизодов, выраженная как материально, так и морально, что тоже дорогого стоит, поскольку поддерживает мотивацию жить, в моменты, когда делать этого не на что и незачем, переоценить невозможно…

Вечером 17 января, когда Хлебникова находилась в почти обморочном состоянии, не способная от перенапряжения воспринимать слабо давящие на нее эмоциональные моменты, когда разошлись все, кто посчитал нужным приехать и поддержать, остались только несколько, готовые жертвовать чем угодно, среди которых, в конце концов, самыми терпеливыми оказались дети, родители Тимура, сиделка и еще несколько молодых, но серьезных мужчин, собравшихся в одном из зданий на Шаболовской улице (не дом номер шесть, где тогда размещался печально известный РУОП).

Это были спортсмены, знавшие её мужа. Таково воспитание тогдашних приверженцев спорта, не чета большинству сегодняшних, зачастую разобщенному, считавших своим долгом брать на себя заботу о тех, кто нуждается в их покровительстве. Конечно, подобное не может касаться всех – только тех, кто был близок по татами и ушел из жизни.

Дмитрий, Дмитрий, Михаил, Сергей и еще несколько крепких и сильных согласились с предложением брата Семена Дмитриева патронировать оставшихся в сложных обстоятельствах Хлебниковых – Тимур тренировался вместе с ними, вместе с ними и оставался после своей смерти.

Семена, которому брат незадолго до трагедии посоветовал покинуть «МАРВОЛ», был определен как их представитель, прикрепленный для надзора и облегчения появляющихся сложностей у вдовы. Любая проявляющаяся проблема у Нади была определена причиной, по которой было решено «свистать всех наверх». Ни одно торжество, ни один праздник не обходились без присутствия вдовы с детьми. Семью это заменить не помогло, но придало понимание своей неодинокости, даже нужности и здесь надо понимать, чего это стоит тем, кто изо всех сил пытается помочь…

* * *

19 января, около 16.00 часов на телефонный номер, зарегистрированный за квартирой Чеснокова Юрия Борисовича – величайшего из спортсменов прошедшей эпохи, раздался звонок. Трубку подняла супруга Галина, звонил старый знакомый хозяина – генерал Жанн Федорович Зинченко. Два дня он молчал, хотя должен был бы позвонить именно Наде в первый день, сразу, как узнал о гибели ее мужа, поддержать, как близкий человек к семье Чесноковых, да и не посторонний для семьи Хлебниковых, работающий к тому же в одной связке с Тимуром Илларионовичем. Странной была задержка, но еще более странной и сам разговор. Начало его не столько для нас интересно, сколько продолжение (этот номер прослушивался, существует запись на аудионосителе):

– …

– …Галочка, ты что, тоже меня обвиняешь?! (значит, обвиняли еще кто-то)

– В чем?

– В том, что я втянул его (Тимура) в это дело…

– В какое дело! Я не знаю…

– Я не позвонил раньше, так… так как… два дня провел в прокуратуре (и пяти минут не нашлось!). Мы разрабатывали версии. (Разумеется, это ложь). Не разборчиво… Пьет? Галочка, а может быть, тут замешана женщина? (с чьей-то подачи, исходящей от человека, очень близкого к семье Хлебниковых, в эти дни начала, в том числе и в печати, муссироваться версия «заказа» убийства Тимура его женой!).

– Да, и ревнивый мужик расстрел Тимура у подъезда. Жанн, ты же знаешь, что он любил Наденьку до сумасшествия!..

– А деньги у него не вымогали?

– На работе?.. – Это уже с издевкой, поскольку мама Надежды Юрьевны прекрасно понимала наигранность этого спектакля.

– Нет, на работе у них денег нет, я знаю. Может дома?

– А дома-то у них никогда денег не было. Надьке сейчас нечем ни за похороны, ни за детскую поликлинику заплатить.

– Галочка, мы дадим ей сколько денег, сколько нужно, я вам привезу. (Вот воистину нет чести у человека – до сих пор везут!).

– А зачем нам? Звони жене, вези ей! (Что разумно и понятно).

– Нет, я хочу встретиться и поговорить с Юрой. (То есть без этой встречи не повезет и ничего не даст – странная зависимость!)

– Не надо… Звони Наде…

– Я не могу. Я сейчас очень занят. Должен прилететь очень важный человек – я обеспечиваю ему охрану… Автоматчиков… Охраняемый особняк… Вот если с ним что-нибудь случится, она вообще ничего не получит. (Это речь о Марке Волошине, с которым, по всей видимости, все же что-то случилось, поскольку вдова ничего и не получила! Да и странно: к Юре с деньгами есть время заехать, а к его дочери – нет…).

– А что с ним может случиться?

– А мы не знаем, кто из нас будет следующим. А у Нади сейчас все уляжется. Она молодая женщина. Я лично заберу ее с детьми жить в Германию. (Охотно верим… Наверное этот генерал сосед такому преданному России и народу Её, как и единственный президент СССР Горбачев, что так точно выполняет обещания!).

– Жанн, по всем вопросам звони ей.

– Ну, может быть, я встречусь с Юрой, деньги подвезу? Я хочу с ним поговорить…

– Ему с тобой незачем встречаться!..

Кроме распечатки этого разговора в материалах дела, он сохранился записанным дословно на страницах «Черного дневника» – Надежда Юрьевна переписала разговор из материалов дела в один из приезд в прокуратуру…

Думается, что толкования на эти строки излишни, пояснения ждут своего времени, и прежде всего объяснений ожидает сама Надежда Юрьевна. Мама ее упокоилась несколько месяцев назад – Царствие ей Небесное! Жанн же Федорович навряд ли сможет перебороть себя, представ с поникшей виноватой головой, принося свои извинения. Да! Он русский офицер, и да – как он заявит скоро Пылеву, – на предательство не способен, во что мы охотно верим, так же как и в то, что только что прочитанное не что иное как ошибка, по какой-то причине совершенная и забытая. Я, как тоже русский офицер, смею напомнить о ней, ибо считаю, что исправленная таковой уже не считается. Все в Ваших руках, господин генерал! Либо о нас с Вами будут помнить как о бывших военных, окончивших свою карьеру на службе у криминала, либо… – я свой выбор сделал, он очевиден в этих строках…

* * *

Примерно 19 января я вернулся из Киева, не достигнув цели. «Цель» на этот период находилась вне моей досягаемости. Только 22 января, то есть на следующий день, после состоявшихся похорон Тимура, Григорий Гусятинский вернется с острова Тенериф Канарского архипелага, что мне станет известно на следующий день.

Добравшись на скором поезде до Москвы с купленным в столице Украины огромным синтезатором, в котором возвратился в столицу разобранный карабин, я отдохнув несколько часов, позвонил Андрею Пылеву, пологая получить от него хоть какую-то информацию о своем шефе, ибо отступать от своих планов не собирался! В его голосе слышались нотки нервозности и неуверенности. Попросив перезвонить через несколько минут, он позвонил сам, приглашая приехать к нему домой вечером, дружелюбно добавив: «Поболтаем, чайку попьем», что чуть не обернулось для меня последними минутами моей жизни.

Я подробно описал произошедшее в этот вечер в своих воспоминаниях «Ликвидатор», что стало поворотным моментом, причем не только в моем существовании. Отмечу лишь – смыслы этой встречи для братьев Пылевых и для меня разнились, но по прощании имели один – смерть Гриши. Первое, что было сделано Олегом Пылевым, через запугивание и проверки – выяснение причины моей поездки в Киев. Поняв, зачем я совершил это путешествие, оба обрадовались, поскольку видели в устранении Гусятинского для себя единственный выход для спасения своих жизней. Общение вытекло в другое русло – спокойное, миролюбивое в отношении меня, обещающее много в перспективах. Последнее меня не очень интересовало в союзе совместном с Пылевыми, поэтому, получив уверения в помощи в виде информации, я откланялся, радуясь, что остался жив, здоров и не лишившимся надежды на предполагаемое освобождение от оков…

Точный день отъезда назначен не был, ориентировочно 23 января. В помощь мне, а скорее, присмотра ради, был определен Сергей Елизаров, единокровный брат обоих, впрочем, весьма достойный человек, занимавшийся в основном вопросами быта старших родственников.

В разговоре была затронута тема «МАРВОЛА» и перспективы, открывшиеся теперь перед «профсоюзом», правда, никакой конкретики, только общие фразы. А ведь было видно насколько трагедия одного человека, только потерявшего мужа, в глазах Олега была уже далеко в прошлом, не интересна, будто ничего и не случилось. Наверное, так со многими происходит, тем более что на смену одной решенной проблеме приходили во множестве следующие. Эти головы «лирнейской гидры» вырастали, делая многих менее чувствительными к чужим переживаниям, предполагаемым потерям, смертям – главное, сегодня не мы потеряли, не нас хоронят, не мы арестованы!..

Двадцатого, как просила вдова, гроб с телом ее мужа привезли домой. Только ей известно, что это было за событие, и чего стоило для нее. Превозмогаемые, еще не остывшие эмоции недавнего счастья, пылавшей страсти, теперь не находящие отзыва, еще чувствуемые прикосновения, слышимый голос, произносимые им слова, не осознанная потеря того, кто сейчас возлежал грудой остывшего мяса, когда-то бывшей Тимурищем. Ее тянуло к нему, и отталкивало одновременно, интуитивно отбивая в мозгу: «Это уже не он, все, что осталось, хранится в памяти и сердце!».

Если долго смотреть на человека, лежащего в гробу, приходит странная мысль: «О чем он сейчас думает?»[133] – ответ перебарывает очевидное «ни о чем» и звучит в висках, какими-то утверждениями. Стоит ли удивляться, ведь в это время душа усопшего еще не покинула этот мир, путешествует по прежним местам, навещает дорогих когда-то людей, присутствует на соответствующих мероприятиях, и было бы невероятным, что раскрытые, переживающие по-настоящему сердца не чувствовали близко находящейся ауры любимого ими человека…

Двадцатого же на похороны прилетели Марк Волошин и Лева Шумахер. Разумеется, находясь в полушоковом состоянии, они внимали сразу прибывшему к ним Ческису, задачей которого было устранить их присутствие не только на похоронах, но и в России, дабы распоряжаться здесь полностью хоть какой-то промежуток времени. Вместе с Галушко оба настойчиво советовали не появляться на кладбище, поскольку это очень опасно, ведь смерть не так страшно, а вот пропасть без вести… – многое было сказано, у автора только отрывочные сведения. Скажем, коварный финансист, плетя сеть каверзных интриг, утверждал, приводя множественные примеры обвинений, сыплющиеся, якобы, со всех сторон в сторону этих двух людей, в организации убийства именно ими. Тут же он успокаивал, уверяя в имеющемся выходе, разумеется, только через его усилия, мол, ничего страшного, что с минуту на минуту правоохранительные органы объявят эту парочку в розыск, ведь он имеет возможность сделать документы, позволяющие завтра же покинуть эту страшную страну по поддельным паспортам. Он, конечно, очень рискует, но ради спасения любимого начальства и самого проекта, который теперь можно доверить, разумеется, только ему, он согласен на любою опасность!

Сложно сказать, что он хотел этим добиться в полном объеме. Почему бы при согласии испуганных бизнесменов, на что Ческис очень надеялся, воспользоваться фальшивыми документами, не сдать их тем же «органам» со «всеми потрохами»? Настоящей опасности на деле не существовало, и надо быть просто трезвомыслящим человеком, чтобы понять это сразу, тем более прожив большую часть своей жизни в СССР. Какие интересные интриги плетут вокруг друга мошенники разных мастей. В этом случае «мелкая рыбешка» пыталась завлечь в сети более крупную, пользуясь незнанием менталитета, правил или их отсутствия, существовавших в тогдашних условиях, и ведь не безуспешно!

Вполне могло получиться так, что Дмитрий Ческис имел бы стопроцентную гарантию невозвращения Волошина и Шумахера в Россию, как и полный контроль над деньгами «Супер Миража» – просто и со вкусом, но Бог милостив, а потому задумка удалась лишь частично: «С толчка сдуло» только Волошина, перепугавшегося настолько, что он боялся перечить тандему Ческис – Галушко, допуская что угодно, непонятно на что надеясь.

Конечно, здесь была и другая задача – ни в коем случае не допустить разговора вдовы с Марком тет-а-тет, поскольку эта женщина вполне могла убедить в чем угодно, точно нарушила бы все планы. По-человечески к такому разговору обязан был стремиться именно глава «МАРВОЛ», но это же по-человечески, а не по-волошински…

Шумахер же оказался мужественным человеком, послав всех чисто по-русски в «края необитаемые», поехал на следующий день «провожать» друга детства в «последний путь». На удивление, какими же разными оказались эти два компаньона: Шумахер и Волошин. Запомните эти фамилии – как неприятен, в конце концов, окажется второй, и какие добрые чувства будет вызывать первый. Я не зря поставил их в такой последовательности, ибо это верно!

Показательным будет и их поведение завтра…

* * *

Черный, лакированный, огромного размера катафалк въезжал через ворота Ваганьковского кладбища. Праздно шатающийся народ из любителей посещать подобные места, расступался, видя сзади надвигающуюся армаду безысходной печали, одинокой беды, пока незаметно, но уже нарастающего эмоционального шторма. Припарковывая свои автомобили, прибывшие на похороны, постепенно расширяли хаотический заслон вокруг автомобиля «последнего пути». Каждый, сжимающий букет с четным количеством мерзнувших на морозе бутонов, собирался подносить их с разными чувствами, но на одну могилу, которой суждено было вырасти сегодня только в маленький холмик, заменяющий визуально когда-то живого человека.

Люди – недолго живущие существа, треть своей жизни спящие, многое делающие для приближения собственной смерти, не верящие осознанно в свою кончину, но радующиеся тому, что сегодня не их черед. Красиво, хорошо организованный для покойника последний день, вплотную приблизивший его к зияющей пасти могилы, может у некоторых вызывать зависть, мол, вот бы мне такие похороны после смерти. Такие «завистники» в воображении своем могут, легко поменявшись местами с упокоившимся, эгоистично наслаждаться вниманием, сожалением, уважением пришедших, к личности, когда-то занимавшей бренное тело, лежащее во гробе, смешанными с воздаваемой данью заслугам, легко и беззастенчиво принимаемыми такими субъектами на свой счет. Но мне кажется, что стоит только разглядеть безжизненные изменившиеся черты лица, закрываемые на века крышкой гроба, как сразу понимаешь – нет разницы, каким и как ляжешь в могилу, важно куда и с чем ты покинешь этот мир!

Хочу обратить твое внимание на интересную мысль, уважаемый читатель, а именно на сборище людей, приходящих проводить в последний путь упокоившегося человека. Как разно оно, как непохожи мотивы появления каждого. Великого Моцарта провожали единицы в молчании, скинув труп в общую могилу, Достоевского провожали десятки тысяч, и крупнее той процессии в то время не было. Выжившего из ума Ульянова-Ленина в жуткий мороз сопровождали голодные толпы ничего не понимающих в происходящем, растерянных людей на протяжении десятков километров несущих на руках гроб того, кого и помнить не следует. Многие, многие, многие, но… мукам Христа сопереживали единицы, снимали Спасителя с Креста единицы, пришли помазать благовониями единицы! Но по прошествии стольких лет забыты великие того времени, а Господь все Тот же как был и будет пребывать вечно! Мы всегда что-то значимое пропускаем, присутствуя там, где нам быть не нужно, а главное – покойнику безразличны чествования, но важны молитвы!..

Красивая, очаровывавшая своим счастливым блеском глаз еще вчера, будучи рядом с мужем чувствовавшая уверенно завтрашний, не хуже сегодняшнего, день, радуясь каждой минуте, проведенной с ним, сегодня – мишень для разномастных взглядов, половина из которых рассматривает ее как женщину для… – тут у каждого свои мысли, ядовито несущиеся из закоулков страстей, спрятанных, влекущих, стыдящих. Кто-то жалеет, кто-то злорадствует, кому-то мнится постель с ней, редкий уверен, что поможет и не обманет, совсем редкий сделает это без меркантильных интересов.

Дети, стоящие у гроба, всегда вызывают порывы благородные и добрые, но единицы способны воплотить их в жизни, все больше в том же, разошедшемся уже воображении, причем со способностью принимать благодарность из мечты, которую после будут ощущать вполне физически.

Да, Господь ценит и учитывает даже намерения, но лишь тогда, когда они не воплотились по причинам, не зависящим от самого человека, а не остались просто намерениями неживыми изначально.

Есть ли место гостям в сознании несчастной вдовы, когда каждое мгновение перед захоронением не только последнее, но и бесценное. Вот таким она не увидит его больше никогда, нигде, ни за что, даже неживым, никаким! Это так же верно, как и то, что любая любящая женщина с неподдельным ужасом ассоциативно, с чем-то случайным несчастным, неожиданно представляет, обнимающего ее любящего мужа, что мгновенно рождает всплеск такого урагана эмоций, что невозможно сдержать ни слезы, ни отяжелевшее дыхание, ни возбуждение, и только взаимная волна способна погасить привидевшийся бред… впрочем, в свое время обязательно материализующийся…

С этой минуты мужчины определялись вдовой только одной характеристикой – способные поддержать ее, говорящие правду. Остальные, даже вынужденные по понятным причинам молчать, записывались в «тряпки», хорошо, если не во враги.

Заняв место у изголовья гроба супруга, внесенного в церковь Ваганьковского погоста для отпевания, вглядываясь в сменяющих друг друга прощающихся, пронизывая насквозь взглядом каждого, еще издалека, вдова запечатлевала то их душевное состояние, которое под атакой этих глаз раскрывалось полностью в настоящем виде. Она чувствовала даже запах, но не одежды и тела, а самих душ…

Так об этом говорит ставший уже нашим проводником «Черный дневник»:

«Голушка шмыгал носом. После мороза в церкви сопли и слюни потекли. Глаза бегали. Стоял поближе к Славику Беззубикову, ища в нем защиты. Меня, увидев, типа «дружески» кивнул: «Добрый день» – вежливый! Я даже отвечать не стала, мол, «куда уж добрее». При прощании мимо гроба просеменил – наблюдая, как на него смотрят окружающие. Явно в его «котелке» крутилась мысль «чур меня!». Убийство Тимура лишний раз убедило его, что он выбрал правильную сторону, встав за спиной тех, с кем сила. Если следствие и Небо обошли его вниманием, то только в силу его ничтожности!»

Я пишу эти строки, снова вспоминая о том времени, не потому что хочу или мне это нравится – люди, большей частью честные и во многом замечательные, хоть и попавшие в криминал, так же как и я тогдашний, притягивают меня из прошлого, словно прося: ««Солдат», скажи о нас, мы тоже были люди! Скажи, иначе другие, приходящие такими же незрячими, уйдут вслед нам!» – я возвращаюсь, но всегда прохожу мимо вот таких ничтожеств, волею судеб часто оказывающихся выше более достойных, отвечающих запросам времени и требованиям обстоятельств. Эти боятся рядом с собой иметь лучших себя, опасаясь за свою участь, опираются не на себя и свое, а на кого-то и чужое, с наслаждением наблюдая, как это чья-то сила расправляется с настоящими индивидуальностями по их наводке, часто ошибочной и всегда ненужной…

Так было испокон века, имеет место сегодня, тем же полон будет социум и в будущем! Для меня всегда было загадкой, каким образом бесталанность, бездарность, вредность, очевидные всем и каждому, находят опоры и рычаги для движения наверх. Вся ценность людей, обладающих такими качествами, состоит лишь в мираже преданности, растворяющемся при первом же легком ветерке только кажущейся опасности, а их невероятная выживаемость воплощается в нахождении следующего кормильца, ищущего пресмыкающегося льстивого ординарца для своего эгоизма – коль есть товар, значит есть и спрос…

«Юрий Петрович Головин держался с «марволятами», – продолжают строки того же дневника, – «под «прикрытием» того же Вячеслава, видно, что не полностью правильно понимающего происходящее. Не доволен он был и парой крепких ребят, присланных ему в помощь, как сказал Ческис. Толи в нем сомневались, толи дело не чисто…

Обострившееся зрение и нюх, как у хищника, кидали мое внимание в разные стороны, ища, откуда лучил негатив. Не многих я запомнила, но эту группу товарищей память зафиксировала навсегда, вплоть до рисунков на шарфиках и запахов одеколонов.

Саркисов, так же сразу выделив их, не подал никому руки. В глазах Ческиса и Галушко был точно страх, замешательство. Это заметили многие! Головин же смотрел мне в глаза скорее с сожалением, виноватостью, мол, не мог ничего сделать, хотя и старался…

При прощании, после отпевания в храме, Юра подошел немашинально к Тимуру, как будто просил прощения – дотронулся до края гроба. Не могу это объяснить – но его оттолкнуть мне не захотелось.» – «Черный дневник» глаголет словами истины, расставляя все сегодня на свои места, хотя и призван был поначалу стать просто урной для сливаемых избыточествуемых переживаний:

«Ческис был напряжен, не расстроен. Зорко следил за реакцией. Прилетевшему на похороны Марку настоятельно посоветовал не идти на кладбище: «там нас всех перестреляют». Сам пришел. Смелый такой?! Попрощаться?! Отнюдь! Ческис, зная, что Марк не отдал Тимуру обещанные деньги, я думаю, кроме всего прочего, хотел стрелки перевести на него, мол, деньги зажал. Убил. На похороны не пришел. И поначалу это почти удалось. Но «ПОЧТИ» – ключевое слово! Когда он (Ческис) подошел ко гробу – я встала между ним и мужем. Он быстро вышел из церкви и уехал. К могиле не пошел».

У каждого человека может быть своя правда, но Господь знает каждого, каждого и судить будет!

Что можно еще добавить?

Только то, что это обычные реалии того времени. А поведение самого Дмитрия Семеновича Ческиса, крепкие парни, намерения – норма, наблюдаемая и на похоронах криминальных лидеров того времени. Тосты и обещания, не соответствующие им последующие действия – обычные маски, но что слова, когда и люди не те! Не Ческис принимал конечное решение, не он воплощал, хотя и думал, что способен управлять отморозками, которые на самом деле «пожирали» таких как он десятками в год.

Пока он еще не догадывается о своей участи, строит планы, «перетягивая одеяло на себя». «Стропила»[134] держащие над ним «крышу», знали почти каждый его шаг, но не они также принимали решения, а сама надстройка, далеко не всегда принимавшая истину такой, какой она была на самом деле. Именно поэтому и погиб Тимур Илларионович, а Дмитрий Семенович тщеславился про себя своей мнящейся властью…

На 21 января, в субботу, незадолго до смерти, Тимур пригласил Александра и Эмму Калининых в их с Надеждой только что достроенный дом, правда, пока еще без отделки, ради выходных на воздухе. Уже установились крещенские морозы. Тимур, как и Саша, хотя один вырос на юге, второй – на севере (Александр из Екатеринбурга), очень любили русскую зиму и скрип искрящегося снег… Когда 21 января Надежда с Калининым шли к выходу с кладбища от свежей, только насыпанной, могилы Тимура, под радостно скрипящий под ногами снег, хулиганисто сверкающий и слепящий, певец произнес:

– Вот видишь, Тимур, ты и собрал нас всех в выходной день на свежем воздухе… как и обещал…

В последний приезд Калининых к Хлебниковым, Тимур, приобняв Эмму, приехавшую в шубке из лисы с пушистым капюшоном, сказал:

– Эмма, ну ты прямо как нанаец!.. – Когда она прощалась в той же шубке с Тимуром у гроба, ей показалось, что он так же приобняв ее, прошептал на ухо, чтобы слышала только она:

– Прощай, нанаец!..

В день похорон, в более чем двадцатиградусный мороз, несмотря на необходимость беречь голосовые связки, Калинин всю процедуру простоял с непокрытой головой… Эмма впервые, не думая о присутствовавших телекамерах, огромном количестве людей, конечно, узнававших звездную чету, пришла с опухшими от слез глазами и совершенно без косметики…

* * *

Весной этого жуткого 1995 года Александр выпустил альбом «Лучшие романсы», где на первой странице стоит посвящение: «Этот альбом я посвящаю моим друзьям – Владу Листьеву и Тимуру «Хлебникову». Светлая им память!».

Ческис после похорон сразу помчался к Волошину в гостиницу, зная, что туда же направляется весь генералитет, участвующий в проекте. Глава «МАРВОЛ» к этому времени успел влить в себя весь мини-бар, еле «лыко вязал», орал, а не говорил, обвиняя всех кого угодно, являя собой только страх и отчаяние, трясясь за свою жизнь.

Дмитрий Семенович успел как раз вовремя, чтобы направить все, как ему казалось, в нужное русло, но Марка несло. Шеф с выпученными глазами метался между генералами, конструкторами с мировым именем, среди которых были: А. Саркисов, Д. Зазулов, А. Степанов, генерал Ж. Зинченко, еще трое – всего семь человек, и кричал, обращаясь к Саркисову: «Это ты виноват! Это ты не дал мне Тимура снять! И ОНИ его убрали!»…

Вернулся и Лева Шумахер, почти протрезвев от холода и пережитого на кладбище, он быстро понял и вычислил виновника несчастья, глядя на него с презрением.

Через несколько лет, когда Надя, собирая доказательства, записывая подряд все разговоры, заманила Марка Волошина к себе домой, где среди прочего сказанного было и такое:

– Говорил ты такое или нет?!

– Говорил…

– Кто это «они» – те, кто убил Тимура?

– Ческис, Галушко были в теме изначально. Головина не посвящали, он вряд ли мог понимать. За Ческисом стояли конкретные бандюки…

– Марк, ну и сученыш ты! Знал и молчал столько лет! Я же просила… Теперь у меня нет мужа. У Георгия нет отца… У тебя – твоего бабла…

– Ты бы Тимура не вернула.

– Но ты не потерял бы свои бабки! А теперь, потеряв, ты расплатился за свою трусость. Каждый из нас потерял самое дорогое: я – Тимура, ты – деньги и имя… – Этот, как и десятки других разговоров, Надя скрупулезно собирала, чтобы много позже передать следствию. Прощать она не умела, а в этом случае и не могла!..

Обратимся на несколько дней назад. Почти сразу после убийства Тимура, вернувшись в квартиру, в невероятных усилиях и перенапряжении, Хлебникова позвонила в Санкт-Петербург на завод имени Климова. Это был третий звонок! Александра Александровича Саркисова – главного конструктора – на месте не оказалось, он был на полигоне. Как только ему передали о звонке супруги его друга, он перезвонил с какого-то радиотелефона, совершенно не подозревая о несчастье.

Вдова, уже вдова, двумя словами довела ужаснувшую его новость:

– Сан Саныч… дорогой… час назад убили Тимура… – Последовала пауза – даже гениям необходимо время, чтобы осмыслить такое! Следом эфир оглушил невероятный крик:

– ЧТО?!!! Я сегодня приеду в Москву…

– Сан Саныч… Пожалуйста… Будьте аккуратней…

Он приехал на следующий день, за который невероятным образом почернел и выгорел. Лицо посерело и осунулось. В глазах – боль.

Вы видели, когда-нибудь боль, выражаемую взглядом, не наигранную, одеваемую часто как противосолнечные очки в моменты недействительной боли, наигранной, не продолжительной, лишь немного обжигающей, заволакиваемой своими чувствами и мыслями о том, что это нас не коснулось. Я говорю о боли, затмевающей все личное, общественное, любое. Так полыхают только настоящие открытые сердца, которых оказалось рядом с этой семьей достаточно много, и это не случайность!

Когда тема разговора коснулась Марка и его подчиненных, к выражению его глаз прибавилась злость, которую никто никогда раньше не видел на лице этого улыбчивого человека. В тот период, понимая и зная намного больше неё, с самых первых слов, услышанных еще по телефону, он начал решать одну из тяжелейших задач в его жизни: «Как быть?»; «Как поступить?!!!». С одной стороны – проект, завод, люди, все, за что он отвечает; его жизнь, которую он посвятил своим коллективам, «оборонке», Родине, долгу. С другой – Тимур, Надя, их дети; те, кто уничтожил эту обожаемую им идиллию. Неоднозначно Саркисов оценивал роль Марка, не сразу поняв степень его участия и осведомленности, которые однозначно имели место быть. Потом этот гениальный человек разберется во всем сам, многое, объяснив и ей.

Он сразу понял: каким бы Волошин ни был махинатором и скупердяем, из-за не выплаченных Тимуру 300 тысяч долларов, бывших по сравнению со стоимостью и значимостью перспектив проекта «Супер Мираж», копейками, он не стал бы делать подобное. Более того, бывший стоматолог, ставший посредником в контрабанде оружия на государственном уровне, не мог не понимать – убийство генерального директора СП «Русджет» усложнит работу по проекту, настроит против него ключевых людей – конструкторов; возникнут проблемы со следствием, хотя зная – из-за трусости мог и не противостоять этому.

Другими словами: убийство Тимура Хлебникова для Марка Волошина влекло за собой колоссальные проблемы и никаких выгод. Того же мнения придерживались и главные конструкторы других предприятий ВПК, участвующие в проекте: Виктор Зазулов и Валентин Степанов.

Несколько позже, по прошествии поминок, Александр Александрович, отдавая дань уважения, что было только началом, отужинав с Верой и ее детьми, выпив водочки, спев ей свою любимую «Виноградную косточку в землю зарою», уже прощаясь, не сдерживая слезы, надрывным голосом сказал:

– Прости, что я жив!..

* * *

Таня с Зуриком Кахокия, бросив все свои дела, находились постоянно рядом с вдовой. Зурик, заручившись помощью шведов – партнеров «Найт Флайта» организовал поминки в самом большом на тот период банкетном зале столицы – на 400 человек, в старом здании гостиницы «Москва». После, приехав к Вере домой… они не знали, что делать дальше? Как лечь спать? Как утром проснуться? Они не могли уйти, даже невзирая на усталость, накопившуюся за эти дни, валившую с ног, в сон, в другой мир, лишь бы забыть сегодняшний.

Родители Надежды держались с ее дочерью Катечкой. Когда мать вдовы спросили: «Почему она не подходит к дочери?» – та со смущением ответила: «Надя вся черная, искрит, как оголенный провод, даже дотронуться страшно…».

Еще вечером, перед днем похорон, на кухню зашел Александр Калинин и, посмотрев на вдову, бессознательно мешавшую ложкой ребенку кашку, тихо произнес:

– Иди, Тимур тебя ждет… – Он привез гроб с телом, сделав это тихо и, как обещал, вовремя, хотя его и не хотели отдавать – криминальный трупп, кавказец… но под напором вынуждены были отдать, хоть и после закрытия.

Утро похорон началось с ним (Тимуром), продолжилось поездкой жены вместе с мужем в катафалке, как она потом сказала: «Везла закапывать его»… Надежда никого не узнавала из родни прибывшей из Грузии, глядя сквозь, не в состоянии сконцентрировать свой взгляд хоть на ком-нибудь, кроме него. Пока священник совершал обряд, вдова никому не позволяла приблизиться, опасаясь даже тени, падающей от подходящих – все никак не могла насмотреться на недавно еще живое лицо, закрытые глаза, будто сжатые, на деле склеенные или сшитые танатопрактиком губы[135], три дня назад так страстно целовавшие ее последний раз…

Гроб закрыли крышкой еще в церкви, у могилы не открывали – ей казалось, он может замерзнуть…

Потом его переставили на специальные сани, сделанные на заказ на военном заводе[136] и повезли по дорожке, где не проходил автомобиль. Сани катились быстро, она изо всех сил спешила за ними, стараясь не отрывать руки от краешка гроба, будто держась за его руку…

Зурик подвел ее к краю могилы бросить песок, Калинин и он крепко держали, полагая, что она может броситься вслед за усопшим мужем. Но она и не собиралась…

Именно сейчас мать Тимура разорвала тишину погоста проклятием: – Пусть будут прокляты виновники твоей гибели!.. – И это стали последние слова, которые вдова слышала, прежде чем потерять сознание.

Все виделось происходящим в тумане, Надежда Юрьевна безотрывно смотрела на дверь банкетного зала, ей казалось, что вот-вот войдет он, закончив весь этот ужас. Уже у Хлебниковой дома, после поминок, Зурик незаметно положил на стол деньги, оставшиеся от оплаты за стол в ресторане, он… плакал. Со слезами же передал, что эта сумма за их с Тимуром вклад в создание «Найт Флайта», тем более, что последний и после регистрации СП решал многие текущие вопросы, так же шведы решили для детей назначить пенсию… В тот период, когда она временно не работала, будучи беременной (родить так и не получилось, плод не вынес гибели отца), а дома оставалось в то утро, после всех растрат, едва 200 долларов, эти деньги стали единственным, на что семья могла рассчитывать…

К сожалению, шведские учредители оказались много порядочнее тех, кто при жизни Тимура Илларионовича хотел казаться его друзьями. Прошло не так много времени и Александр Тобак вместе с Аверченковой Мариной, бывшей старшим менеджером клуба «Найт Флайт», устроенная по милосердному заступничеству Тимура Хлебникова на эту должность, по ее просьбам, в момент практически нищенского существования. Понимая, что протекающие через нее деньги, могут оседать в ее карманах, что и происходило по доверчивости шведских учредителей, она восприняла эту пенсию, как угрозу своего благополучия. Странно не понимать, что такая мерзость в поступках, вырастает, прежде всего, как оболочка своего сердца, в котором сразу же заводится гниль – рыба гниет с головы, а человек, страстями пораженный, раб их есть. Эти два «замечательных человека» решили, что мужу Надежды Юрьевны на Небесах деньги не нужны! Его жене и детям, тем более…

Вскоре после похорон Иван Иванович Смольников (опер, прибывший на «труп») повез Хлебникову на «Петровку» в техническую лабораторию делать фоторобот парня, осматривавшего входную дверь. Смольников просил позвонить, как только женщина почувствует себя способной это сделать. На следующий день, в первые часы свободного времени, она и сообщила об этом. На сей раз подробно рассказав о случившемся в день убийства, сидя на кухни, вдова и настояла на поездке.

Подъехав, оба вышли из машины где-то во дворе. Опер ненадолго оставил попутчицу в тупике глухого дворика лабиринта старых домов, куда-то исчезнув. Надю неожиданно охватил невероятный страх: «Ну надо же быть такой дуррой! Конечно, я же все рассказала… сама рассказала, что мои знания бесценны для следствия, а он в ответ посмотрел с прищуром, и только покачал головой. Хотя он же записывал в протокол… или не в протокол – я же подписала просто бумагу, а не заполненный бланк, который он вполне мог уничтожить… Еще с цветочками приперся! Вот дура! Как отсюда выбраться? Я ведь даже не представляю где я! Сейчас меня… сюда придут убивать…». Но он появился, так же неожиданно, как и исчез, приведя в кабинет, помог сделать фоторобот с техническим сотрудником, отвез домой, хотя по работе точно не обязан был с ней возиться.

Уже дома Хлебникова рассказала о мыслях, одолевших ее во дворах. Ответом был смех, сравнимый только со ржанием.

* * *

На что способен перенапряженный мозг человека – не смогут ответить и все вместе собравшиеся ученейшие психиатры. Возможности его бесконечны, ибо он, в том числе, и проводник из подсознания, глубины которого скрыты навсегда, недосягаемы нашему сознанию.

Поздний вечер «девятого» дня – а ведь не зря православная церковь заостряет внимание на третьем, девятом и сороковом – закончился, незаметно перейдя в ночь. Надя сидела на кухне с двоюродной сестрой Тимура, Кариной – с ней в этот период постоянно кто-то находился. Близкие, зная, что потеряла она вместе с мужем, опасались чего угодно. Это создавало массу проблем для друзей и родственников, но эта нервотрепка стоила того, что бы сохранить жизнь вдове, матери, человеку…

Они были втроем: Карина, Надя и… Тимур, на портрете, перед которым горела зажженная свеча. Слов не было, как и слез, слышалось только дыхание, то совсем незаметное, то близкое к стону в глубине груди – почти тишина, которую неожиданно разорвал телефонный звонок:

– Да…

– Можно Тимура Илларионовича?

– Его нет.

– А когда он будет?

– А кому он понадобился ночью?!.. – Голос был женский, что возбудило во вдове жгучую ревность, перекрывавшую все остальное. Трубку положили. Эти гудки и стали каплей, перебравшей меру разумного противостояния горю. Девять дней она держалась, теряя только сознание, без сна, отдыха, так и не осознав, и не прияв до конца произошедшее.

Случилась первая истерика. Без слез, сухая, как треск пробегающего разряда при коротком замыкании, выбившем предохранители. Вдова, встав на колени перед окном, взирая с возмущением с четвертого этажа на чистое темное, невозмутимое небо, громко крикнула, сквозь охватившее ее отчаяние:

– Бог! Если Ты есть – именно сейчас покажи мне, что Ты есть!!! Что Тимур у Тебя Там, но что он не исчез! Сейчаааас!!!

Такие же неожиданные четыре удара в оконное стекло, будто костяшками пальцев с внешней стороны, опрокинули взмолившуюся в глубь помещения.

Обе женщины в шоке пересматриваются, пытаясь понять, что это было. «Восклицательный знак» в конце звука четырех ударов, обрубил пиковый всплеск эмоционального взрыва, открыв вход только одной мысли Нади: «Если это мне показалось, ни за что ей не скажу – в психушку упекут!»

Но Карина, смотрящая в шоке на нее, своим взглядом, сопровождаемым словами, дала понять – случилось неординарное:

– Наичка, ты ничего не слышала?

– Прекрати нести чушь!

– Это Тимур стучал. Встань, открой окно.

– Глупости. Души могут проходить через закрытые двери, окна, стены.

– Но ведь ты просила дать тебе знак… – Страх преодолен, сомнений больше нет – это было! Обе открывают окно: вдова в поиске истины, Карина еще и страхуя. Темнота и холод охватывают обеих зимней промозглостью.

– И где он?!

– Тут. Рядом с тобой. Ты так кричала, что Бог тебя услышал. И показал тебе, что Он есть…

На следующий день приехавшие Александр Калинин и Зурик поначалу с сомнением слушали рассказываемое Кариной, Надя разумно молчала, понимая – ей могут не поверить. Мужчины осмотрели окно изнутри, выглядывали наружу, но так и нашли то, что там могло стучать: ни веток, ни досок. Ничего. О массовой галлюцинации речи быть не могло, тем более все они – люди верующие.

После этого, Надя так больше не просит, понимая, что у Господа таких как она очень много, и всем что-то нужно…

Знакомые настоящие и возможные

«Сила наша да будет законом правды,

ибо бессилие оказывается бесполезным»

(Книга Премудрости Соломона, гл. 2, ст. 11)

Господь сводит стези людей – именно так! Если человек, не задумываясь над этим, даже замечая не случайность, отметает ненавязчивого старого знакомого, появившегося на минуточку, то упускает одну из нитей своей жизни. Истончаясь, они сокращают шансы и возможности, ведущие к Вечности. Говорящий же: «Чудны дела Твои, Господи!», радующегося каждому лучику, пущенному в душу Спасителем, в свое время обязательно воспользуется крепостью подставленной руки, причем именно там, где, казалось бы, она совсем не кстати…

Еще будучи школьницей и многообещающим спортсменом-легкоатлетом, Надя проводила большую часть своего времени на базах спортивного общества «Спартак». На крытом стадионе братьев Знаменских проходили основные тренировки. Именно там она познакомилась со старшеклассником. Ничего особенного поначалу – просто совпадения времени тренировок, и обычное общение, присущее всем спортсменам-одновидовикам. Но вот со временем… Закончив школу, он продолжал занятия на стадионе, тренировки заканчивались в одно время, что позволяло вместе возвращаться домой.

Повзрослев, тогда еще Надя Чеснокова, взглянула на него не как на друга, а на мужчину. Завязался роман, позже прервавшийся – их жизненные пути разошлись. Иногда они пересекались, подтверждая свои только дружеские отношения. Олег (назовем его так, ибо это не простой человек… был, есть и будет) успешно осваивал выбранный путь, вырастая по карьерной лестнице, получал очередные звания. Постоянные разъезды и командировки не позволяли обрести не только семейного покоя, но и сам семейный очаг с его обитателями. Где бы он ни был, мужчина исправно поздравлял ее с днем рождения и с рождением ее детей.

17 января 1995 года «Дорожный патруль» показал сюжет про убийство Тимура, Олег его увидел по телевизору. Пораженный несчастьем и увиденным репортажем, где во весь экран показали раздираемую горем полуобнаженную супругу генерального директора СП «Русджет», не желающую отрываться от тела своего мужа, выволакиваемую бесцеремонно за капюшон от халата и ногу из машины, он вернулся в Москву. На следующий день друг юности позвонил:

– Надя! Надечка! Я все видел! Держись! Если тебе нужна охрана, деньги, любая защита детям, любая помощь – дай мне знать. Запиши мои прямые телефоны…

Она машинально записала. Этот звонок стал началом конца проекта «Супер Мираж», ради продолжения которого Тимур «положил» свою голову. Мы вернемся к этому, когда подойдет время. Полгода прождет бумажка с цифрами своего часа. Ровно столько же люди, считающие себя теперь хозяевами положения, будут пользоваться денежными потоками, теперь деля их на части, а не полностью перенаправляя на оборонные нужды…

Страницей выше описываемое событие, произошедшее 26 января на кухне квартиры Нади Хлебниковой, не имело практического значения. Им как-то спасалась душа, поглощаемая жаждой мести, злобой к убийцам, ненавистью к тем, кого она подозревала. Мир перестал существовать, вместе с мужчинами и женщинами, разделившись на тех, кто может помочь, и тех, кто отказал в этом. Особо в стороне держались виновники, которых вдова определила в первый же день безошибочно и бесповоротно…

* * *

Двадцать третьего я, в сопровождении Сергея Елизарова, выдвинулся с Киевского вокзала в столицу Украины, уже давно самостоятельного государства, и уже постепенно раздираемого изнутри противоречиями, которые достигнут своего апогея только к 2013-му…

Мое желание работать, как я привык, в одиночестве, не нашло поддержки у братьев Пылевых, что не удивляло – одиночке редко доверяют, к тому же когда он отправляется устранять своего бывшего шефа.

24 января, ближе к вечеру, уединившись в ванной комнате, я распаковывал, спрятанный все в том же синтезаторе карабин Браунинг ВАР Сафари ВОСС, калибра 30–06. Как нарочно, человек его заказавший, в виде одной из опций пожелал иметь золотой спусковой крючок, но по стечению обстоятельств достался он мне, ради всего одного выстрела. Ничего необычного – ни на точность, ни на кучность это не влияет, обычный «понт», но в данном случае дает пищу для воображения…

Этим же вечером мы осмотрели несколько точек, остановившись на квартире проживания, снятой людьми Гусятинского на несколько месяцев. Угол стрельбы крутоват, но больше вопросов оставляли полностью зашторенные занавески.

Следующим днем прозвучавший выстрел приостановил нормальное функционирование жизнедеятельности организма Григория, за три дня до этого вернувшегося в Киев с островов Канарского архипелага. Тяжелая проникающая рана головы, разрушившая часть мозга, с последствиями которой врачи боролись за хоть какое-нибудь существование человека всеми возможными и невозможными методами пять суток, оказалась смертельной…

Двадцать шестого января на другой съемной квартире, арендованной мною еще в первый приезд, меня посетил Олег Пылев, радостный и восторженный, что было связано с выполнением мною данного обещания, с отсутствием шансов на выживание «Грини», соответственно, полностью открытой дорогой к обогащению и единовластию над готовой бригадой – «профсоюзом» «медведковских».

Через полчаса разговора он уехал, чем дал мне полную возможность вернуться домой и готовиться исчезнуть. Но далеко не всегда происходит так, как нам хочется…

А ведь окажись я преданным шефу, что невозможно в тех условиях и при таких его планах для нормального человека, то погибли бы Пылевы, вместе с еще десятком молодых людей, считающимися их близкими. Для меня выбор очевиден, о чем я не жалею. Пожалуй, это единственный случай, который я могу признать действительно необходимым мне лично…

Евгений Любимов – «Женек». Фотография из фототаблиц материалов дела.

Ликвидация Пылевых не спасла бы Тимура Хлебникова, он бы успел погибнуть. Другое дело, что мстить Наде было бы некому, кроме Ческиса, который остался бы без «крыши»…

Итак, 31 января 1995 года в ресторане «Золотой дракон» на Каланчевке собрались несколько супружеских пар – я с супругой и мои друзья детства с женами. В самый разгар в круг танцующих быстро вошли несколько крупных, спортивного вида, молодых людей, хмурых, серьезно настроенных. Это оказалась охрана братьев Пылевых, решивших своим появлением засвидетельствовать свое почтение человеку, как они сами сказали – «спасшему им жизнь». Через две недели мне предстояло это сделать снова.

Меня объявили «третьим братом» со всеми выходящими последствиями, преподнесли часы «Картье Паша» с тремя сапфирами, и удалились готовиться принимать в свои руки огромную империю Гусятинского, уже начавшуюся рушиться, причем именно с СП «Русджет», еще недавно обещавшую приносить невероятные барыши…

На тот момент я еще был уверен, что через пару дней исчезну, представив свое исчезновение, как месть за убийство Гриши с чьей угодно стороны. Но планам этим не суждено было сбыться – появились кровожадные Юра Бачурин – «Усатый» и Евгений Любимов – «Женек» – «лианозовские» братки, пару месяцев назад занявшие место Олега Пылева рядом с Гришей, и теперь сознавшие явно сделанную ошибку в выборе…

31 января 1995 года мне исполнилось 28 лет. Мы праздновали до полуночи. В момент, когда гости разъезжались, в другом месте, что не удивительно, тоже происходили события…

Еще днем, изнемогая от мук сознания, не желающего мириться с потерей, Надежда меняла свечу у портрета Тимура. Немного погорев, огонь заплясал без видимых причин. «Пляска» не утихала несколько минут, притягивая к себе взгляд вдовы. Ей казалось, что с той стороны муж что-то хочет ей сказать, но кроме загадочного танца больше ничего не происходило. Она усмехнулась где-то слышанному: «До сорока дней усопшие не являются живым из-за сильной «занятости»». Но порыв остался, вылившись в короткий монолог:

– Прикольно. Занят ты Там?! Ну уж нет! Изволь мне присниться!..

Выпив какие-то таблетки для сна – теперь она не могла без них, а когда они переставали действовать, запивала водкой, разведенной водой из-под крана, для верности, чтобы не ощущать явь. Сон завладевал перерывами, то наваливаясь, то отступая. В очередной раз, не понятно от чего именно, она услышала телефонный звонок, последствия которого сохранились в «Черном дневнике», текст которого я решил пересказать, точно придерживаясь сути. Кто знает что это: сон, явь, галлюцинация, материализовавшееся воображение, однозначно – явно предупреждающее о чем-то:

«Звонили из «Русджета»:

– Надежда Юрьевна, в Тимура Илларионовича только что стреляли…

Не одеваясь, она выскакивает на улицу, почему-то здание офиса в нескольких метрах от подъезда. Вот уже одним прыжком преодолевая это расстояние, она, почему-то, приземляется на ту же ступень, с которой отталкивалась. Опустив голову вниз, понимает – наледь под ногами, над головой дождь со снегом. Плюнув, Надя встала на четвереньки и поползла.

Преодолев дорогу до входа, вскочила и ну ходу по лестнице. Офис на втором этаже! Но между ним и входными дверями, в коридорах, на лестничной площадке, даже тамбурах и курилках – люди. Здесь Волошин, Саркисов, Зинченко, еще кто-то, кого она не знает. Тут и ненавистный Ческис! Она направляется в его сторону, делая отчаянный рывок, ища по сторонам любое подручное средство, могущее облегчить его убийство, но, не находя, пытается схватить хотя бы за свитер. Её отдирают почти сразу, как тогда от Тимура. Свитер рвется, из его карманов выпадают бумажные деньги, сам он трусливо прячется за спинами остальных. Вокруг все молчат.

Видя такую, складывающуюся не в ее пользу обстановку, Надя, делая вид, что ее порыв ослабевает, почти без эмоций, на самом деле задыхаясь, говорит:

– Ладно, тварь! Сейчас главное – Тимур. А с тобой я разберусь потом!

Разворачиваясь, бежит вверх, и, пролетая еще один лестничный марш, входит в офис. Распахивая дверь, видит сидящего на подоконнике Тимура. Муж смотрит в окно. Оно небольшое, очень высоко расположенное от пола, который он, такой высокий, не достает ногами. За стеклом летит серый дождь с грязным снегом. Не в силах пока пошевелиться, боясь спугнуть или сделать, что-то не так, Надя, впитывая каждую мелочь, рассматривает любимого. Он одет в свою реальную одежду: джинсы и коричневый свитерок с тремя пуговицами и воротничком, очень любимый, тот, что куплен ими вместе в Стокгольме. Супруг сидит не шевелясь, куря одну за другой сигарету, быстро, сосредоточенно. Она не выдерживает:

– Тимур! В тебя же стреляли! Это Ческис?! Он прячется. Он сейчас сбежит. Что нужно делать?

Будто ни в чем не бывало, ничего не случилось, а происходящее обычнее обычного, Тимур поворачивается к ней:

– Наичка, ты уже ничего не сможешь изменить. Тебе ничего не надо делать. Я со всем разберусь сам. Посмотри лучше, какими станут дети!.. – Указывает ей на происходящее за окном, которое удобно для обозрения неожиданно раздвигается в стороны и вертикально – от потолка до пола и от стены до другой стены. Взору вдовы открылась залитая солнечным светом полянка, по центру стоят Катя и Георгий. Годовалый Георгий на глазах вытянулся, превратившись почти во взрослого мужчину, одетого в камуфляжную форму, с короткой стрижкой и небольшими залысинами ото лба. Рядом таким же образом одиннадцатилетняя Катечка превратилась во взрослую женщину, показав в мгновение ока все перемены еще только должные произойти в ней. Повзрослевшая, она стояла, держа на своих руках совсем маленького мальчика – сына, а за ее юбку держалась девочка полутора-двух от силы лет.

Она не могла оторвать взгляда от них, но больше тянуло к нему… непреодолимо, настолько сильно, что это будущее она легко бы променяла на мгновение с ним. Боясь снова пошевелиться, Надя со слезами надежды в глазах чуть не крикнула, больше моля, чем интересуясь:

– Ну а сейчас-то что мне делать, Тимур?!

– Я скучаю по тебе. Иди в мой кабинет. Я приду.

Вбегает в коридор офиса, дергает по очереди все двери – все закрыты. Ручки от одного только касания рассыпаются в ее руках или становятся мягкими, как сырая печенка, а может как фарш, или как… мозги! Впопыхах, охваченная ужасом, все-таки нашла кабинет, но дверь… – дверь закрыта, а из-под нее вытекает лужа: «Кровь! Чья это кровь?! Что за фигня?!» – с криком бежит она назад, к лестнице, к Тимуру. Подоконник – уже пустой. Окно – снова маленькое – дождь со снегом…».

…Более чем через десять лет Надежда Юрьевна видела сына Георгия в этой форме, когда приезжала навещать его в Суворовское училище. Именно таким!.. Даже с такой же стрижкой.

А дочка… Когда мать узнала, что у нее будет малыш, то перед самым обследованием УЗИ бабушка знала – будет девочка. Екатерина хотела мальчика, но врач, вслед за бабушкой, подтвердил – пол ребенка женский.

Кто знает, что это было, ведь именно воинствующие духи злобы, пытаясь направить человека в сторону своей погибели, пересказывают им подслушанное у Ангелов, очень часто ошибаясь. Не станем думать о мистике, тем более опираться на нее в принятии жизненно важных решений…

«После гибели Тимура от меня многие шарахались как от чумы. Думали, я нуждаюсь в помощи, жалости, теплых словах. Рассказывали под водочку, какой Тимур был хороший, умный, железный, честный и т. д., и т. п. Что обычно принято в таких случаях – и про землю пухом, и про Царствие Небесное, и про мгновенную смерть праведника, и про райские сады, по которым он сейчас гуляет… И про то, как нужно им гордиться – модернизированный «Мираж» на движке от МИГ-29 такие фортели высшего пилотажа «исполнял», что… Я всех просила только об одном: «Ну вы же знаете!!! Ну расскажите!». Мне рассказывали, под хорошую закуску, такие все крутые и проницательные. Подтверждали, что да, Марк Волошин лег под бандитов. Что Ческис там уже свой крутяк, всеми рулит. Но пойти и рассказать под подпись никто не мог.»[137]

Мы, обычные люди, часто оказываемся слабыми созданиями перед лицом неизбежности и неизвестности. Чтобы преодолеть страх, навязывающиеся картины неотступно надвигающегося, мы должны совершить буквально подвиг, чтобы забыться хотя бы ненадолго. Знаю по себе: каждое утро в тюрьме, до самого дня объявления вердикта коллегией присяжных заседателей, мне приходилось, начиная с утра, «притуплять» «дамоклов меч», зависший надо мной пожизненным приговором не столько над плечом, как у знаменитого в древности ритора, сколько над, сходящим с ума от этого, разумом.

«Ожидание смерти страшнее самой смерти» – что уж говорить, о потере невосполнимой, не сравнимой ни с чем, даже с пожизненным заключением, хотя поставь перед любой вдовой, любящей своего ушедшего мужа условие: получает она ПЖ и он возвращается к жизни – она не задумываясь замурует себя сама, радуясь уже тем, что дышит одним с ним воздухом!..

Почти полтора месяца не видела вдова Босса – их любимую собаку. Первый раз это произошло после гибели Тимура на 40-й день к вечеру на даче, где продолжались поминальные застолья. Добермана было не узнать – окрас его шерсти из ярко-коричневого превратился в серую, тусклую, перхоть рябила белыми пятнышками меж волосками, торчавшие ребра напоминали сложенные и овядшие крылья, голова висела, глаза мутные, страдальческие, потерянные… Мама Тимура – Нора, не питая особой любви к собакам, откармливала его с ложки молотым геркулесом, смешанным с кефиром, творожком, разбавляя, откуда ни возьмись, любовью…

* * *

Сорок дней отмечалось 25 февраля. Несколькими днями раньше в «другом мире», в одной из бань, недалеко от Алтуфьевского шоссе, происходило событие, поставившее финишную точку в череде проблем, мешающих «коронации» братьев Пылевых. В помещение бани, принадлежавшей Ананьевскому Сергею, один за другим входили молодые люди. Какие-то оставались на улице в машинах, но выходящие изнутри не успокаивались, пока все приехавшие, без исключения, наконец, не оказались «гостями» заведения.

Через несколько часов через эту же дверь выносили два больших свертка, с первого взгляда определявшиеся как человеческие тела, замотанные в ткань. Остальные, еще связанные и избитые, сваленные в отдельной комнате, ожидали решения своей участи. Задушенными оказались Бачурин Юрий – «Усатый» и Алексей Садовников – «Банщик». Смерть последнего была явно лишней, он не был опасен, хотя и преданно служил первому, совершенно не понимая, что им пользуются, как прокладкой безопасности, толкая в самое пекло. Искренне жаль этого парня, но так же, как он мог погибнуть в этот раз любой из вошедших в эту баню этим вечером, из принадлежавших к бригаде «лианозовских».

Этот вечер стал последствием обращения ко мне Бачурина в день, предшествовавший ночи, когда я собирался исчезнуть. Ничего не подозревая, я спешил к старому знакомому, попросившему выручить деньгами. По стечению обстоятельств, он оказался знаком «Усатому», который напрямую меня достать не мог. Со знакомым я не встретился, зато был окружен «лианозовской» сворой во главе с Юрой, к которому питал только легкую неприязнь.

От разговора уйти не получилось. Он касался смерти Григория в Киеве, чему «Усатый» был почти свидетель. В том, что виновниками его гибели были Пылевы, сомнений у него не возникало, а зная меня, как «личного ликвидатора» Гусятинского, ибо он и привел меня к этому путем ухищрений, шантажа, запугиваний, надеялся перетянуть и теперь меня на свою сторону. Я в основном слушал, вращая головой на 360 градусов, понимая, что только этим может не кончиться, и сделал вид, что принял его сторону.

Мы разъехались, полагая встретиться завтра в «Золотом драконе». Понимая, что на самотек подобного оставлять нельзя – и слепой бы осознал: грядет война, где обязательно погибнут ставшие за это время близкими мне люди.

Предположив, что задержка в несколько дней ничего не решит, поехал к Андрею Пылеву. Видя в нем на тот период разумного, не злого человека, предупредил, и стал готовиться к завтрашнему дню.

Следующая встреча, как и остальные, окончилась не только пониманием братьями моей правоты, но доказательной фактурой в виде аудиозаписей, где голос, принадлежавший «Усатому», предлагал мне по 200 000 долларов за голову каждого Пылева. Четыреста тысяч долларов! Тимур Хлебников должен был за три года получить от Волошина миллион, а я за один день мог заработать почти половину этой суммы! Заманчиво? Но не для меня! Я никогда не был, как это ни странно может звучать, сторонником кровопролитий, не деньги решали и решают для меня все.

Бачурин Юрий – «Усатый». Фотография из фототаблиц материалов уголовного дела.

Кроме того можно было предположить любой ход развития событий после ликвидации обоих Пылевых, к тому же одни они никогда со мной не встречались, а значит, жертв могло бы быть в разы больше. Не сумасшествие ли это?!

Поскольку меня не интересовали ни эти условия, никакие другие, намерения мои исчезнуть не претерпели изменений, я передал всю накопленную информацию Олегу Пылеву и направился домой. Сделать этого не получилось – пришлось вернуться. Готовилось что-то грандиозное и меня не хотели отпускать, на всякий случай держа в поле видимости. Только с утра я покинул квартиру Олега, набитую десятками вооруженных до зубов, бойцов, а вечером был звонок, разговор с Ананьевским Сергеем я приводил в прежних томах, думаю, нет смысла его повторять…

На следующее утро я узнал, что ни «Усатого», ни Лехи Садовникова больше нет…

Помехой оставался только «Женек» – Евгений Любимов, чего уже никто не боялся, поскольку у «лианозовских» исполнителей не было. Исчезнуть мне так и не получилось, время шло, а после обещания Андрея, что убивать мне больше никого не нужно будет, я остался. Но со временем меняется всё и все, убивать все же пришлось, но только через несколько лет…

Двадцать восьмого февраля был день рождение Надежды… Ничего не желая слышать, она покинула дом с утра, попросив отца отвезти ее на могилу к Тимуру. Не желая ни гостей, ни самого события, ни даже просто шевелиться, пробыла там довольно долго, не замечая времени и холода. Вернувшись с кладбища ближе к вечеру, она застали полную квартиру людей. Дочка сделала ее любимый салат оливье, мамы напекли хачапури и пироги.

Были Калинины, Саркисовы, Зурики, сестра Тимура – Карина, Александр Тобак, даже Алена Разумкова – бывшая, когда-то женой погибшего. Дарили, как оказалось, самое необходимое: Калинины целый гардероб вещей, кофты, свитера, маечки, в том числе брендовое дорогое платье. Чета Сахокия тоже преподнесли подобные подарки, коими завалили весь диван, представившийся тогда холмиком черного… именно только черного цвета!.. Все пригодилось – Надя носила траур год, оставив его и после, совершенно не обращая внимание на просьбы детей, родственников, друзей хоть что-то поменять. Мама Тимура – Нора, всегда носит черное, решив не одевать цветного до конца жизни.

В конце дня позвонил Влад Листьев. Хлебниковы периодически встречались у Калининых. Тимур познакомился с ним на каком-то экономическом форуме в Сочи, с тех пор поддерживал теплые отношения. В трубке прозвучал его успокаивающий голос:

– Надюшь, я знаю, что ты мужественный солдатик. Я тебе обязательно помогу. Но сейчас так замотан с открытием Первого канала… Мы завтра начинаем! Обязательно заеду – расскажешь, и вместе подумаем, что делать… – Завтра настало Первое марта и вечером Листьева тоже не стало. Та же кровь, та же смерть прежде времени, то же горе…

Калинины хотели заехать за ней, но этот удар совершенно добил ее. Только через экран телевизора могла она несколько мгновений наблюдать за происходящим. На Александра и Эмму, по ее воспоминаниям, смотреть было совсем невозможно, свалившееся просто разбило их. Она хотела, собравшись, поехать на следующий день, но вновь не смогла, подумав, что утешать будет нечем, сказать, как говорили ей недавно: «Ну потерпи и все постепенно затихнет!» – не могла, знала – это неправда!

* * *

Прощание с Владом Листьевым…

Все эти дни от похорон до поминок были насыщены всевозможными мероприятиями по сбору допросов, другими следственными действиями, но как разнились слова, сказанные на похоронах и поминках с написанным в протоколах, а ведь на «девять дней», перед которыми мать Тимура и вдова готовили всю ночь, мест не хватило, заняты были все сидячие места, протиснуться было непросто, туалет всегда занят, как и балкон, Надя обращалась к сидящим в уголке Саркисову, Зазулову, Степанову, маститым конструкторам, героям труда, гениям науки, настоящим мужикам, прожившим основную часть жизни при Союзе, положившим свои силы и почти всю жизнь на алтарь служения Родине. Когда она подошла, мужчины встали. Посмотрев на каждого, вдова произнесла:

– Если боитесь, я вас пойму. Но я должна знать – вы скажите правду или нет? Если нет – просто скажите…

Они обещали…

Когда она читала через несколько недель протоколы показаний, слезы обиды катились градом: оказывается, эти люди даже не могли представить, кто мог убить ее мужа, их коллегу, жестко отстаивающего их права, достигнутые договоренности, суммы, которые так желали украсть, за что и погиб. Не станем осуждать, ведь ими могло двигать очевидное желание сохранить заказы, заводы, коллективы, себя, в конце концов, что несравнимо больше, чем оглашение их предположений, к тому же не бывших фактами, вдова же хотела обвинений из их уст, чего ожидать было вряд ли разумно…

Материнский инстинкт невозможно забить ничем другим, если он есть и не подвержен страстям типа пьянства и наркомании. Надежда старалась дать детям необходимое, и давала, но не было главного: любви и тепла, получая все остальное, несмотря ни на что, они отвечают ей тем же, хотя было бы несправедливым не отметить, что зона тепла все же появилась – внуки. Как-то ее выросшая дочь, ставшая матерью, сказала:

– Мам, я даже не представляла, что ты сможешь относиться к моим детям теплее, чем к нам. С нами ты была как в шорах – на автомате нас кормила, учила, лечила, одевала, возила отдыхать… Но в твоем сердце была мерзлая могила, и не было места нам.

Что она могла ей ответить? Дочь права… Пылева и Ческиса можно обвинить в краже любви к ее детям, впрочем, как и меня, пишущего эти строки. Я помню, что отнимал отцов и мужей, пусть они были такими же как я и сами в свою очередь творили зло, но их дела – их проблемы и их ответственность, а мое – только мое и никого больше!

Как-то Александр Калинин сказал Надежде:

– Не ставь на себе крест! Ты красивая женщина… Ты встретишь еще свою судьбу…

Хлебникова с разочарованием отвечала, откровенно не понимая, почему люди не мыслят как она:

– Детей у меня может быть несколько, но Тимур – он один. Был и есть…

Конечно, она далеко не святая – Тимур был далеко не единственный. И до него, и после были романы и масса романчиков. Мало того, наступило время, когда Надежда невзлюбив назойливых мужчин, раскаляла их докрасна, давая попробовать «остатки былой сладости», затем бросала, наслаждаясь их мучениями в непонимании, почему только начавшемуся роману пришел такой неожиданный конец.

Она возненавидела мужчин за решения, которые не учитывают женского счастья, выбирают разумом, а не душой, воюют друг с другом, часто без особой причины изменяют, не считая это предательством, не любят чувствовать себя зависимыми, но стараются все поставить в зависимость от себя, оставляя таковым даже после своей смерти. Подобное она могла простить Тимуру, часто даже не замечая этого, но его смерть заставила возненавидеть эти качества, даже в минимальных их проявления… ненавидеть, наказывая за них…

Все плохое в погибшем муже она переносила на других, порой и не обладавших ничем из перечисленного, благодаря чему Тимур озарялся чуть ли не светом целомудренности и безгреховности, а «мальчик для битья» принимал на себя всю ненависть и гнев.

Был момент, когда она одномоментно решила покончить… нет, не с собой, а с болью, с раздирающими изнутри мыслями об убийстве всех, теперь, как ей казалось, предавших ее, молчавших, а значит, вставших на сторону убийц. Только ее настоящие друзья знают, чего им стоило, превозмогая опасения, забывая о себе, приходить, а иногда и приползать, ради, хоть одного слова поддержки.

Многие женщины лишаются и мужей, и любимых, часто это происходит до свадьбы в разгар самого пика счастья, но и после этого обрушившиеся в бездну переживаний, находят в себе силы подняться и начать новую жизнь, как я писал, подобное пережили и мои сестренки, но Надя не смогла, оказавшись слабой перед обстоятельствами и своей страстью.

Одна тема жила в ней, навсегда обосновавшись на ее языке – Тимур. Немногие выдержали потоки изливающегося горя, сносящие все и вся. Даже когда через несколько месяцев она перестала нуждаться, не без помощи добрых людей, и ей хватало для содержания детей, собаки и себя, знакомые, не выдерживая этих навязчивых излияний, сторонились или пропадали вовсе…

Её отец, олимпийский чемпион Юрий Чесноков, поначалу не был в восторге от появления Тимура, переехавшего в ее однокомнатную квартиру на ВДНХ жить. Он говорил:

– Зачем тебе это надо? У тебя есть дочь, работа, образование. Я как мужик тебе говорю – ты эффектная женщина. Живи и радуйся! Зачем тебе эти заморочки?..

Правда, его мнение резко изменилось, когда жилищные условия уже четы Хлебниковых изменились к лучшему, появились успехи, положение, связи, которыми можно было гордиться. Как и многие родственники Тимура, её родители стали часто приезжать в гости, оказывать повышенное внимание, уважение, обращались с просьбами, пользовались его добротой и безотказностью…

Её отец просил шикарный «Мерседес» для встречи заграничных боссов по линии волейбола, государство ничуть тогда об этом не заботилось, приходилось его замещать генеральному директору СП «Русджет». Тимур предложил пользоваться их с дочерью, двухсотметровой квартирой, оставшейся теперь богатым наследством, как офисом для деловых встреч, что было прекрасным выходом, которым когда-то великий спортсмен, а теперь функционер, пользовался. Надя была недовольна, но, заметив это, Тимур резко высказался наедине по этому поводу:

– Ничего мне не говори! Это твои родители. И что смогу – я сделаю. Я горжусь, что они мне вырастили такую жену, с такой родословной. Твой характер это копия твоего отца. При мне слова чтобы я не слышал неуважительного о Юрии Борисовиче и Галине Александровне!

Они забрали Катечку в день убийства из дома. Георгия Надежда не отдала, не найдя в себе сил выпустить из рук частичку Тимура.

Катя вернулась домой только с похорон, через пару дней пошла в школу, где директриса, Ирина Григорьевна, приятельница вдовы, прекрасно знавшая и Тимура, посчитала необходимым сопроводить ребенка в класс, обратившись к одноклассникам:

– Ребята! У Катечки произошло горе в семье. Погиб ее папа. Будьте к ней особо внимательны.

Уже став сама мамой, Екатерина рассказывала: «Дети прониклись, окружили вниманием, давали списывать пропущенные уроки, кто-то ластик подарил… кто-то яблочком угощал…». Дети бывают невероятно злы, но, начав сопереживать, становятся ангелами.

В один из первых дней ее окружили дети, и она первый раз разрыдалась: «Я так и не успела его назвать папой!..»

Катя полностью после похорон заместила мать, пока та была занята «поминальными» делами, следствием, поиском средств к существованию. Беря деньги у матери, платила за квартиру, покупала памперсы для малыша, везде таская с собой, сидела с ним дома, мыла, кормила, готовила, укладывала спать… До сих пор, раскаиваясь изредка в своем тогдашнем отношении к детям, Надежда роняет: «Если бы не она – я не знаю, как бы я справилась!..»

После

И после устранения Тимура поначалу планы Ческиса сбывались один за другим: генеральным директором СП «Русджет» назначили Головина Юрия Петровича, того самого, что предупреждал и пытался убедить Тимура принять меры за день за его гибели. Назначение было чисто номинальным, теперь финансовые потоки потекли через «МАРВОЛ ГРУПП», то есть через Ческиса. Скоро Олег Пылев, раздавая первую крупную премию своим бойцам, гордо скажет:

– Под нашим контролем крупный оборонный проект, скоро мы сможем сопоставить наши прибыли с заводами-гигантами… – Эта сумма составляла 5000 долларов каждому, что было большими деньгами для рядовых членов «медведковского профсоюза» того времени. Правда, с этого проекта деньги поступили всего однажды, позже я расскажу, по какой причине.

Марк Волошин и Лева Шумахер перепугались, поняв, наконец, с кем имеют дело. Саркисов, Зазулов, Степанов – конструкторы с мировыми именами и другие участники проекта «Супер Мираж» пребывали в шоке и замешательстве. Но довести дело до конца было необходимо: в деньгах нуждались и их заводы, и они лично, получая большие гонорары, разумеется, неофициально, в гораздо больших объемах, чем Тимур. Так что исчез человек – не стало и проблем.

Ческис, став не только хозяином ситуации, но теперь и ее заложником, обязан был показать Пылевым не столько свою значимость, сколько обоснованность требования убрать Тимура. Безусловно, ему нравилось показывать свою причастность к «пацанам», тогда это было престижно! Но как оказалось, последовавшая после смерти Надиного мужа обратная волна была сродни цунами.

Дмитрий Семенович, хоть и чувствовал страх людей перед собой в офисе, но ощущал и неприязнь, что подсказывало – добром это не кончится. Следствие с первых дней «вцепилось зубами» именно в те места, которые он не успел прикрыть, не ожидав такого напора. Решить эти проблемы сам он был снова не в состоянии, а вот этого уже «реальные пацаны» понять не захотят!

Было ясно, что катализатор тормозящих неприятностей проживает по тому же адресу, что и убитый Тимур, а потому финансист, зная о тяжелом финансовом положении вдовы, начал предлагать помощь, пытаясь задорого купить её. Зная, что от него лично она ничего не примет, постарался это предложить через «засланного казачка» – Лешу Гуревича, финансового директора СП «Русджет». Вдове предлагалось: выйти на работу в «Русджет»; некое подобие пенсии детям ежемесячно; единовременную очень крупную сумму, гораздо бо́льшую, чем Волошин не доплатил ее мужу.

В виде ответа посредник Ческису передал послание, перевод которого означал, как бы это помягче сказать: «Мерзавец, спрячься в свою задницу, откуда я тебя все равно достану!» – вполне понятно, что вдова не желала ни перемирия, ни зависимости от убийцы своего мужа, неосторожно дав понять ему, что смерть любимого человека просто так не оставит!

* * *

Когда появился Босс, еще щенком, Тимур привез из очередной командировки каталог собачьих будок. Они оба смеялись дизайну, удивлялись продуманности, интерьеру и цене, в конце концов, домик для добермана выбрали. Именно этот каталог и стоявшая, доставленная в свое время будочка и натолкнула ее на мысль заняться производством жилищ для собак.

Строительные материалы бесплатно привозили строители с окрестных строек, довольные тем, что не нужно тратить бензин до свалок. Очень быстро пронесся слух о необычных домиках для животных, а кто не хочет порадовать своих любимых питомцев! Одновременно в свободное время, изредка, Надя, владеющая английским языком, занималась переводом текстов с экономической спецификой. Она не была творческим человеком, поэтому такой заработок не был характерен для нее, со временем ей предложили заняться другим бизнесом, и она согласилась, в результате на Покровке появился первый профессиональный магазин для парикмахеров. Друзья Тимуры – спортсмены предоставили ей и офис, где уже находился Семен Дмитриев, «раскрутившись», она смогла и платить аренду, которая была по дружбе, мизером для такого хорошего места.

Клиенты прибавлялись толпами, залетали косяками – только у нее можно было купить профессиональные фены и инструменты в розницу, всевозможные шампуни, укладочные средства и уход профессиональных марок, продающихся только в салонах красоты по гораздо более высоким ценам. Клиенты приезжали из других городов и даже государств, бывших союзных республик СССР!

Надежда Юрьевна очень быстро «обросла» связями в нише индустрии красоты, ее имя стало узнаваемым, а фирма «Компания ВТ» стала официально представлять «L’OREAL Professional» и «Шварцкопф профэшнл» в России и ряде других городов, на правах дистрибьютора.

Чуть позже Хлебникова завезла в Россию на правах эксклюзивного дистрибьютора свою марку – «Вилла Боргини» из Италии, от самого производителя. Для этого пришлось проходить обучение в Ареццо на факультете бионаучной дерматологии при университете города Сиенны, где экзамены принимаются на итальянском или английском языках!

Неуемная работоспособность и изобретательность помогли своими усилиями создать «Клуб ПИК» вместе с маэстро Александром Мысиным – клуб профессионалов индустрии красоты, и учредить ежегодную «ПИК-Премию» индустрии красоты, которые стали элитными светскими мероприятиями для профессионалов.

* * *

Ситуацию, сложившуюся с супругой погибшего Хлебникова, решать было необходимо. Это понимал и Марк Волошин. Для Ческиса, не имеющего ни шансов, ни возможностей устранить Надю мирным путем, другого не было. По-иному этим заниматься бы никто не стал – Пылев засмеял бы неудачливого финансиста, скажи тот, что не может сладить с женщиной.

Все передаваемые предложения, исходящие от него, Надя отвергала не дослушав. Оставался Марк. Глава «МАРВОЛ» и сам понимал необходимость каким-либо образом уладить конфликтную ситуацию, но будучи жадным, поддавался только силе, которой у вдовы не было.

Бывший стоматолог решил начать переговоры, пригласив для этого Хлебникову в офис. Он прислал машину к подъезду, но перед самым отъездом позвонил и попросил взять с собой сына бывшего подчиненного, обосновав это желанием познакомиться с отпрыском человека, которого не только «уважал, но и любил».

Фотография, сделанная автором у храма во время отпевания тела Ананьевского Сергея. Крайний слева Федулов, крайний справа Пономарев.

Через полчаса мальчик с довольным личиком рассматривал новые стены, обстановку, людей, особенно мужчин, ища среди них папу. Марк, встретивший вдову только у лифта, сделал пальцами «козу», заигрывая с годовалым малышом, предложил, оставив его у секретарши, самим пройти в кабинет. Как потом он сам рассказывал, Ческис, узнавший об этом посещении, пришел в ярость, испугавшись, что увидев его, «эта сумасшедшая» может выхватить из-за пазухи топорик и наброситься на него. Именно поэтому он потребовал, на всякий случай, заложника в виде мальчика.

Вдова понимала с самого начала, не имея дурных намерений именно такого плана (она строила другие), не задумываясь, выполнила просьбу. Войдя в кабинет и, кроме ожидаемой, отдающей горечью и гнилью парочки Ческис – Галушко, она удивилась присутствию еще двух представителей «профсоюза»: «Шарпея» (Юрий Федулов) и «Моряка» (Вячеслав Пономарев).

Подойдя к ним вплотную, посмотрев в глаза и не отводя своих, с сарказмом произнесла:

– Марк, не ожидала, что вы все испугаетесь меня одну. Чего боитесь-то, у вас в приемной такой заложник?!..

В основном сожалением, надуманными обязательствами, объяснениями, которые она пропускала «мимо ушей», был наполнен этот разговор, по сути прошедший впустую. Ничего нового Хлебникова не вынесла из него, за исключением факта: Марк Волошин лег полностью под Ческиса и его бандитов, а значит, ждать от него нечего.

Ей было понятно – Марку совершенно плевать, что творится здесь, неважно, куда идут деньги, оставшиеся после того, как он уже откусил свою долю на счетах офшора, а проект считал почти законченным, поскольку основное было сделано, и все без исключения желали его удачного выхода на промышленные масштабы.

То, что кто-то погиб – так ли важно, когда это ни он сам и ни тот, от которого что-то зависело. Украдет Ческис почти все деньги ВПК – ну ладно, там согласны пахать и за оставшиеся копейки. Одиннадцать двигателей, из которых только два существовали в действительности и четырнадцать сверхсекретных ракет он продал, заработав семьдесят миллионов долларов, и не его забота, что скоро их нужно будет возвращать по договоренности, отмеченной в контракте. То есть, он в любом случае уже провернул удачную сделку и может «умывать руки», тем более что впереди грядет основная часть разработанного им плана – переоснащение истребителей, а здесь, как ему не очень умно предполагалось, кроме как с ним ни одна, ни другая сторона подписывать контракты не станут.

Так или иначе, Волошин считал именно себя «пупом земли», но не так считали «Росвооружение», Ческис и, тем более, Надежда Хлебникова…

При прощании Марк, по своей изначальной многообещающей внешней галантности не оказался благородным щедрым мачо на деле, ничем не помог вдове своего друга (как теперь заявлял всегда и везде), но с опорой на свою значимость, произнес: «Если что – звони мне напрямую по любому вопросу»…

И она позвонила через неделю-две в Ганновер. Как раз в это время проходило совещание, но ему доложили. По рассказу Лео Шумахер, Марк, выслушав вошедшую секретаршу, приказал соединить. В кабинете присутствовали Ческис, Галушко, Головин, разумеется, сам Шумахер. Прозвучавшие слова девушки произвели впечатление вошедшей бесцеремонно смерти, причем только с одной целью: забрать всех без исключения с собой. Ческис потребовал разговаривать по громкой связи. Надя, при первом произнесенном слове, благодаря наличию эха, поняла что ее слышат все присутствующие, и, сделав безошибочный вывод о персонах в кабинете, начала с сути, сразу готовясь перейти в атаку.

Озвучивая свою имеющуюся проблему нехватки денег на памятник Тимуру (тогда вдова заказала 7 тонн мрамора из Молдавии, что оказалось достаточно дорого, надежды на продажу своей однокомнатной квартиру на ВДНХ под это не сбылись), попросила выделить ей из тех денег, что Волошин остался должен её мужу. Миллионер, подумав, ответил:

– Да, Наденька, конечно, тебе деньги привезут в течение двух дней (разговор шел о 17 тысячах долларов – памятник стоил девятнадцать, две у нее были). Может быть, чем-то еще могу помочь или что-то сделать для тебя? Какие-то просьбы? Не стесняйся…

– Да, Марк. Пожалуйста, береги себя и Леву. Люди, с которыми вы связались, могут убить и вас. Вы, ваши близкие, ваш бизнес – в опасности!

– Надя, ты сама никуда не лезь! Подумай о детях! Тимура нам всем очень не хватает, я его любил как брата. Но его не вернешь…

– Марк. У меня к тебе только одна еще просьба…

– Да, Надя, слушаю!

– Если тем, кто убил Тимура, понадобится моя жизнь, пусть только стреляют не подло в затылок.

– Надя! Надя!!! Зачем ты МНЕ это говоришь?

– Затем, что они – рядом с тобой!

Её несло, как бывало в последнее время, не осознавая, что делает в этом состоянии, она дерзила в отчаянии, даже не предполагая, что все ее «обидчики» в этот момент, не только находились в этом кабинете, но и слышали сказанное. Говоря же «рядом» имела ввиду – в кругу общения. Предполагая самое худшее, Ческис, взбесился не на шутку:

– Марк Семенович! Откуда эта женщина знает, что мы у Вас?..

* * *

Как бы Надежда Юрьевна не старалась и как бы многое из задуманного не получалось, оставались активы, не использовать которые было бы глупо. Одной из таких возможностей был тот самый лимузин «Мерседес-Бенц», купленный супругами вместе за собственные деньги. Проблема только в одной мелочи – Тимур, чтобы не платить таможенную пошлину, оформил автомобиль, как вклад в Уставный фонд СП «Русджет»[138] и пользовался им по доверенности, которую как генеральный директор выписал себе сам. После его гибели, «марволята» во главе с Ческисом решили, машину не отдавать вдове, мол, плохо себя ведет, да и причина шантажа прекрасная.

Очередная ошибка человека, охваченного страхом, а, как известно, страх плохой советчик, опасный попутчик, наихудший союзник. Снова Хлебникова позвонила Марку:

– Марк, дай указание своим цепным псам, чтобы вернули мне машину, которую Тимур покупал.

– Ой! Там какие-то сложности с оформлением… – Глава «МАРВОЛА» не хотел связываться по мелочам с теми, кто уже считал его под своим крылом, чтобы не оказаться заложником ситуации – так ему было спокойнее.

– Не морочь мне голову. Пусть оформят, как продажу за условные деньги. А потом мне их вернут.

– Надя, мне очень жаль… Там всем сейчас заправляет Ческис с Галушко… – «Ну хоть на это у стоматолога сил хватило!» – подумалось ей, что нисколько не облегчило положение.

На должность генерального директора СП «Русджет» Ческис поставил, как я уже писал, Головина Юрия, который после неудачной попытки предупредить Тимура и сам побаивался возмездия, в случае если узнают о его разговоре с Тимуром. Надя прекрасно его знала, а помня, что Тимур говорил о нем, как о единственном нормальным мужике в этой компании, попробовала позвонить ему через секретаря. Соединяют:

– Да, Надя. Чем-то помочь? Как дела?

– Вашими молитвами… Юр, верни мне машину.

– Она на балансе. Я не знаю… ты же понимаешь, я здесь… – это Ческису надо звонить.

– Да он вас всех что, запугал так? Тебе не стыдно, Юра?

– Извини, пожалуйста… но звони Ческису.

– Пошел ты! Не дам ему, этой суке, задохнутся от счастья! Чтобы я Ческису звонила и просила!!!

Но так оставлять нельзя было!!!!

Я помню это время. Моему другу Вячеславу поставили задачу отвезти эту машину на сервис, кто-то поцарапал крыло. Я еще посмеялся, говоря:

– Славунь, ну тебе нельзя доверять такие тачки – не опасаешься, что украдут?!

– Лелик, блин! Ээээта (когда он волнуется, то начинает слегка заикаться) ниии та маааашина, нааа которой я хотел бы ееездить.

– Че такое? Нормальная же тачка…

– Тааачка – да, нооо ее бы… – Тут он замкнулся в себе, давая понять, что хочет отдать ее поскорее и больше не касаться…

Зная, где стоит машина, вдова подумал, и поняв, чего не хватает, вынула из шкафа коробку, куда положила все вынесенное за пазухой из кабинета мужа, в день, когда ее не пускали, и когда она все равно пробралась. Чистые бланки лежали на самом верху, и уже с печатью совместного предприятия. Там же технический паспорт, немецкий заводской на машину, запасной ключ с пультом от сигнализации.

С этим набором вдова, быстро собравшись, ибо привыкла делать все сразу, не откладывая, поехала к одному знакомому, и застав его, объяснила положение дел, обрисовав некрасивую ситуацию. Он согласился помочь, познакомив с нужными людьми, предупредив, что остальное его не касается. Пока ждали их приезда, написали типа двух доверенностей на бланке, жена расписалась за Тимура и отдала документы на машину с ключом и пультом.

Довольно быстро машина Тимура покинула стоянку «МАРВОЛ», укатив в неизвестном никому направлении.

Позже знакомец, позвонив по телефону, спросил:

– Надь, мне нужно сказать… сколько денег?

– А сколько они хотят?

– Нет. Ты сколько хочешь?

– Я не продаю машину в угон. Я прошу сделать для меня работу. Так что мне нисколько не надо. Спасибо, что сделают за так.

Через пару дней Хлебниковой звонил Игорь Константинов, бывший у Тимура в офисе «хозяйственником», всегда нравившийся ей, как человек:

– Вер, у тебя техпаспорт есть на Тимура машину?

– А с какой целью интересуешься?

– Да у них там проблемка возникла с машиной. Просили тебе позвонить.

– А сами что? Кишка тонка?

– Ну ты меня пойми. Я человек подневольный.

– Я тебя поняла. И ты меня пойми. Я человек… вольный! Скажи – позвонил, спросил. Я ответила: да, техпаспорт у меня. Дальше что?

– Что передать-то в итоге?

– Передай им от меня огромное человеческое спасибо и на «х…р» пошли – тоже от меня.

– Надь. С огнем играешь.

– Нет, Игорь. Я играю с плесенью.

Потом Игорь рассказал, как приехал Ческис к Головину в «Русджет» (а когда он приезжал, то садился в кабинете Тимура, ни куда-нибудь, а показательно в его кресло, остальных рассаживая на стульчики рядом). Собрав подчиненных, вызвал и Константинова.

– Звонил жене Хлебникова?

– Звонил.

– Техпаспорт у нее?

– У нее.

– Отдаст?

– Нет.

– Почему?

– Сами позвоните и спросите! – Это показалось наглостью, которую быстро и аккуратно разъяснил отвечающий:

– Она так сказала…

– Что еще она сказала?

– На «х…р» послала.

– Тебя?

– Нет… Дмитрий Семенович, Вас…

– Я так и знал, что это работа этой суки. Как кость в горле торчит!..

Продолжения разговора Константинов не слышал…

Незадолго до этого Ческис пришел на могилу к Тимуру в его день рождения (седьмого апреля). Увидев вдову, не постеснялся подойти, наверное, для этого и прибыл, протянул без слов четыре гвоздички.

– Ну сам и положи…

– Тут, в оградке, места мало!.. – Все вокруг было усыпано цветами, венками, лентами, уже свежими, преподнесенными еще с утра.

– Ничего, Дим… я тебе здесь место найду!.. – Он и бывшие с ним опешили, растерянно постояли еще несколько минут в тишине за ее спиной и скоро засуетившись, удалились…

* * *

Следствие, по объективным причинам того времени, не могло идти полным ходом, хотя и не прекращалось, что радовало, но время, отведенное для этого законом, имеет свои, как кажется, обоснованные границы. Понимая, что люди не желают по разным причинам помогать, сбившиеся с ног опера, не в состоянии раскопать хоть что-то стоящее, ведь, кроме уверенности Нади были только общие слова, интуитивное чутье Смольникова Ивана Ивановича и огромная стопка допросов, не дающие права даже продлить сроки расследования. Вдова пыталась хоть что-то узнать, но в голову более ничего, кроме как пригласить на рюмочку и разболтать человека, придумать не могла. Записывая на кухне под водочку любую узнанную мелочь расклеившегося собеседника, даже не подозревавшего, она надеялась, что рано или поздно это пригодиться.

Когда Смольниковым «бытовая» версия была исследована и убрана из рабочих, он внимал рассказам Надежды, часто повторяющимся, с большим количеством предположений, которых и слушать бы никто не стал, часами! Никогда не торопился. Слушал, переспрашивал, никогда ничего не записывал. Приезжал после оперативных допросов (иногда с аудиозаписью) Ческиса, Сидоркова, Зинченко. Давал ей слушать, просил комментировать каждое слово. Потому как полной правды не было ни в чьих словах! Так всегда бывает… но так не хочется! В его глазах можно было прочитать, как будто бы чувство вины: он понимал верное направление и без Нади, силился найти в ее словах подсказку, но находил почти одну боль. Было понятно, что Ческиса нужно трясти как грушу, что Зинченко, Волошин, Галушко, Головин, Степанов знают все или почти все, но молчат! И он ничего не мог сделать. Не было оснований для санкций. Получить их было невозможно. Куча нераскрытых заказных убийств, а эта одержимая женщина требует не только внимания, но и действий, как единственная потерпевшая в городе. Подобное было далеко не исключением, других он одергивал, ее почему-то терпел и пытался хоть как-то успокоить.

Смольников объехал по «кругу», и не одному, всех друзей и знакомых, был даже с Надеждой на даче ради разговора с родителями Тимура – очень тепло по-человечески, беседовал с ними. Неоднократно встречался он и с отцом, и мамой самой вдовы, приезжал на кладбище в день памяти и день рождения погибшего. Опер, не задумываясь, по первому звонку приезжал, чтобы помочь поменять колеса, когда она только села за руль, не зная ничего из так называемого обслуживания технического средства. Этот уже немолодой человек, имея свою благополучную семью, безумно любящий супругу и детей, находил время, что бы встретить Катю с каких-то мероприятий, провожал ребенка до самого дома. Разговаривая с Георгием про оружие, про следователей, приезжая на домашние праздники, он всегда находил не свойственные, согласно бытующему мнению о милиционерах, теплые человеческие слова, часто лишь с одной целью – чтобы вдова знала: про ее дело помнят! Ничего не забыто!..

В мае 1995 года Надежда, вернувшись домой с Катей, Георгий остался на даче с няней, выходя из лифта, увидели в ручке двери цветы. Красивый стильный букетик – не банальные розы, аккуратно красовался на уровне груди. Девочка, обрадовавшись, со смехом бросилась к цветам, но встала, как вкопанная после испуганного окрика матери:

– СТОЯТЬ!!!!

– Мам… ты чего?!

– Отойди. Мееедленно.

Мать и дочь, спустившись на улицу, боялись даже в глаза друг другу посмотреть. Хлебникова позвонила Смольникову:

– Иван Иванович. У меня букет…

– Поздравляю!

– Блин… Цветы в двери.

– Приехать в воду поставить помочь?

– А если там взрывчатка?!

– Бляха-муха! Сейчас приеду!.. – Всегдашняя не меняемая поговорка предшествовала любой фразе, нуждающейся в акценте…

Приехал, обследовал, убедившись, что просто букет, взял. Втроем зашли домой, цветы обрели вазу с водой, а стол чашечки с кофе и сладкое:

– Надежда Юрьевна! Знаешь, что я тебе хочу сказать?

– Знаю… Когда все закончится, мне лечиться надо… – Он широко улыбнулся:

– Тебе бесполезно. А мне вот точно придется… из-за тебя. У меня от твоих звонков уже весь отдел вздрагивает. Пинкертон хренов…

Когда Надя накопила необходимую сумму на первую свою дорогую машину – Toyota RAV4, оплачивать ее, как простой охранник, напросился Иван Иванович. На всякий случай они договорились, что если спросят, откуда у нее столько денег, он должен сказать – у меня заняла. Посмеявшись, он согласился…

* * *

Мне всегда казалось, что могу предугадать низость человеческого падения, но бывало, что я испытывал разочарование от ошибочности своих предположений. Прошло уже больше пятнадцати лет с момента, когда я чуть было не подорвал несколько десятков «братков» на Введенском кладбище по указанию своих «главшпанов». Не знаю, что на меня тогда нашло! Слава Богу, вовремя остановившись, я настолько испугался нависшей надо мной мглы, оказавшейся способной затмить разум на несколько часов, что до сих пор, вспоминая те моменты, покрываюсь испариной. Соверши я тогда эти не хватающие до трагедии полшага, Господь оставил бы меня на съедения червям пожизненно, что само по себе менее страшно, чем гибель души!

Наверное, этот страх от осознанного, чуть было не сделанного не по стечению обстоятельств, а своими руками, намеренно, никогда не покинет меня, так же как память о той, погибшей при взрыве на Осеннем бульваре, девочке[139]…

Человеческая сущность со времен создания мира настолько изменилась, что способна пасть в любую пропасть, если обездуховлена, беспринципна, сожжена страстями стяжательства, гордыни, зависти, власти. Что же движет человеком, способным надругаться не над себе подобным, а над его памятью – все, что осталось родственникам, любящим его и после его смерти?! Это останется навечно на совести совершающее святотатство…

Как-то подходя к месту захоронения Тимура, Наде показалось странным состояние могилы – это «что-то не так» выглядело сломанным заграждением и двумя воткнутыми крест-накрест арматуринами возле портрета мужа, угрожающе намекая на требование остановки любых действий.

Вид варварства вместо испуга породил агрессию невероятной мощности. Попадись сейчас ей на глаза совершившие это нелюди, пленных бы не осталось!..

Подобных случаев на Ваганьковском не было. Недолго думая, она набрала номер телефона Смольникова, который примчался с группой через пятнадцать минут. Все описав, сделав фото, Иван Иванович, не долго думая, решил рвануть в офис к Ческису, и чуть позже был уже с «докладом» у вдовы дома, озабоченно вертя диктофон с записью беседы с финансистом.

Ческис не на шутку перепугался неожиданному появлению, от всего отнекиваясь, уверял, что вдова зря их побеспокоила, мол, уж починить-то оградку он может ей помочь…

Тем и кончился этот инцидент, отслоившись тоненькой неприятной прослойкой между множеством и более серьезных остальных…

После гибели Тимура от вдовы многие шарахались, как от чумы. Никому не хотелось постоянно слушать о ее муже, их жизни, разделять ненависть к Ческису, утешать, а не дай Бог, и помогать материально. Действительно, она нуждалась, но в единственном – помощи в отмщении.

Именно местью, а не восстановлением справедливости пылало ее сердце! Ни генеральные конструкторы, представляющие в воображении свои катящиеся голов по асфальту, ни генералы, пасующие перед бритоголовыми парнями в кожаных куртках, ни тем более низшие чины, боящиеся потерять работу, что было равносильно голодной смерти, не были в состоянии рассказать, как просила Надя, хотя бы о своих гонорарах «в конвертах». Своя рубашка и тарелка ближе к телу. Будь она на их месте, и она бы сделала то же самое, но почему об этом не хотелось думать.

Глядя на Хлебникову, улыбаясь в глаза, они думали: сейчас она перебесится, успокоится, и все затихнет, как и должно быть на поверхности замечательного, родного болота. А пока можно, скажем, вручить Почетную грамоту (посмертно) её выдающемуся супругу за такой же выдающийся вклад в развитие российского военного авиапрома… Пусть будет так, пусть за это моментами бывает стыдно, зато мы умные и главное – такие живые, будем продолжать получать свою часть пирога, поднимая тосты и нося цветочки на могилу этого прекрасного человека…

Полгода прошло в безуспешных попытках заставить говорить «друзей», пока вдруг на одном из банкетов, когда в очередной раз кто-то вещал с поднятой рюмкой о мужестве и неординарности, она обнаружила в своей косметичке, записанные на клочке салфетки, цифры. В памяти тут же всплыли обстоятельства появления этой надписи и имя Олег.

Молнией догадка врезалась в мозг: этим каналом она еще не пользовалась, нужно попробовать, вдруг что-то получится. Позвонив другу молодости, напрямую сказала, что ей нужна помощь. Через несколько часов они сидели за одним столиком в кафе на Старом Арбате.

Разговор выходил сухим, без раскланиваний и взаимных реверансов, обоих интересовало только дело:

– Чем я могу тебе помочь?

– Олег… Я знаю, что прошу невозможного. Но о «возможном» я не стала бы и просить… Прежде, чем изложить свой план, я должна понимать твои возможности. Где ты работаешь?

– Пусть будет… служба безопасности…, работающая за рубежом…

– Гм… Идет. Значит так. Мне нужно организовать встречу с представителями американской, израильской или французской разведки.

– Еще раз… – Она повторила. Немного помолчав, видимо взвешивая, стоит продолжать или нет, и, взвесив все, разведчик все же поинтересовался:

– Ты хорошо подумала?

– Да.

– Тема встречи?

– Хочу сдать секретные данные по военному проекту, который разрабатывался последние годы совместно с «АРМСКОР» – военно-воздушным ведомством ЮАР, в условиях эмбарго.

– Твоя цель?

– Тимура убили из-за денег. Я хочу перекрыть всем источник получения этих денег… все равно стране ничего не достанется…

– Объясни.

– Военно-воздушный парк ЮАР «обут» «Миражами». Но «лягушатники» (французы) не оказывают гарантийного обслуживания, не поставляют запчасти, пока у власти Де Клерк, так как ЮАР в режиме апартеида попал под международное эмбарго. Сейчас к власти придет Правительство Народного Единства Нельсона Манделы и рынок ЮАР будет открыт. Я хочу, чтобы Россию убрали с этого рынка. Я готова передать все параметры по проекту на Запад (технические характеристики, финансовые и временные условия договора), чтобы официальное предложение со стороны Запада выглядело заманчивее, чем русское.

– Ты уверена? Надь, но это в принципе измена Родине… – Он понимал, что всегда есть интересы действительно Родины, а не кучки людей, жаждущих наживы за счет разработок произведенных прежним государством. Находясь примерно в теме подобных афер, офицер прекрасно понимал, что основные средства пойдут в личные карманы и лишь мизерная часть на поддержание ВВП. Секреты уже давно проданы, а то, что предполагали конструкторы и руководители заводов, были только их мысли, но как только проект дойдет до промышленных масштабов, на него «наложат руки» совершенно другие люди. Вся польза будет состоять в «поддержании штанов» персонала непосредственно работающего на проект.

Надо признать, что в условиях того кризиса это было совсем не мало, но в любое время существуют интересы поважнее просто сытого существования нескольких десятков человек, скажем, это может стать важным козырем при обсуждении сохранения мирных договоренностей на карте Европы, которые в то время сильно пошатнулись благодаря проводимой политике не столько президентом, сколько его ближайшим окружением.

Он знал, что такие козырные карты в рукавах политиков всегда в ограниченных количествах, и решил рискнуть, хотя бы разобраться, есть ли в этом смысл. Надя продолжала:

– Мне по барабану. Если правительство Ельцина не может защитить жизнь своих граждан, не может наказать убийц, то почему меня должны «парить» их интересы?! Ты поможешь? Или я пошла.

– Я подумаю. Я с тобой свяжусь. Пока только не дергайся никуда. Не дай Бог, в «цвет влетишь»…

* * *

Представьте себе самку, потерявшую своего самца. Теперь она должна занять самый низ иерархии, ее дети, скорее всего, погибнут, ненависть к убившим защитника зашкаливает и благодаря посттравматическому синдрому разовьется в маниакальную навязчивость. Люди, хоть и разумные существа, но поступающие разумно не так часто, как хотелось бы! Другие самцы, опасаясь убийц, падают ниц перед подлым хищником, нанесшим удар из-за спины. Одним движением, да пожалуй, желанием, можно перебить хребет, напугавшему их, но они предпочитают закабалить свою волю, поменяв ее на доход с комфортом, на другие обоснования, лихо выстраиваемые мозгом приспособленца. Стыд поглаживает изворотливый ум, выдумывающий любые оправдания, звучащие помпезно и громко. Но ей-то до этого что?! Она не в состоянии думать сейчас о других, ведь и о своих детях она помнит только благодаря рефлексам, а не чувствам.

* * *

Незадолго до этой встречи с другом молодости, Надя умудрилась достать Генерального прокурора РФ.

Прошло несколько месяцев, но дело почти не двинулось с места, уперевшись в одни голые предположения, стена, наплывая со всех сторон, окружала метущуюся в муках душу. Надежды родственников и друзей на успокоение со временем энергичного противостояния в одиночку, не оправдывались.

Случилось это на помпезно отпразднованном дне рождении Александра Тобака в апреле 1995 года, куда в виде гостя, стараниями одного из друзей, прибыл Ильюшенко…

Вдова не стала ждать, пока ее представят, улучив удобный для себя момент, эффектно подошла к чиновнику, представилась. Зная о постигшем ее несчастье, он поинтересовался «как она», добавив о ее блистательной внешности.

– Вы бы еще сказали, что все произошедшее мне на пользу пошло… Я очень хотела Вас попросить мне помочь!

– Да, конечно, у меня работа такая, людям помогать. Чем помочь?

– Возьмите дело об убийстве моего мужа под контроль Генеральной Прокуратуры, пусть присвоят статус «бессрочно», переведут из Краснопресненской прокуратуры в город, и я требую лучшего, на мой взгляд, следователя – Супруненко Андрея Борисовича.

– Всего-то?.. – Нейтральная интонация подкрасилась пробежавшей по лоснящемуся лицу масляной улыбочкой «мартовского кота», почувствовавшего новую добычу:

– Ну давай не тут – шумно. Можем поужинать как-нибудь, там и «порешаем».

– Я могу Вас на ужин пригласить с Вашей женой, кажется, Ольгой… – Улыбка слетела, как стертая вонючей тряпкой, оставив соответствующую гримасу:

– Ну хорошо. Я постараюсь.

– Да Вам не надо стараться! Это 43 секунды!

– Извини, сегодня праздник большой (это была Пасха). Грех о делах… – Что означало: без постели нет и темы – у меня таких просителей – как грязи.

«Тварь! Будь ты проклят, свиное рыло!» – подумалось Хлебниковой. Проклятье оказалось не только кстати, но и действенным: через пару месяцев Ильюшенко был арестован за взятки. Радости от этого она не испытала, но уверенность в наличии справедливости на земле укрепилась: «Одним меньше! Значит, справедливость есть?».

Если нельзя прямиком, значит можно в обход! Раз прошел один, пройдет и другой. Упертости ей было не занимать, что было подкреплено еще одним качеством: когда человек перебирает в уме возможные варианты, то прежде отбрасывает кажущиеся невозможными, она же могла начать именно с них!..

Супруненко Андрей Борисович. От нервного перенапряжения его всегда спокойный, человечный взгляд показался ей наполненным миллионом осколков льда. Именно ему было «спущено» уголовное дело об убийстве Тимура, но, как и десятки других, лежащих неподъемной тяжестью на плечах следователя, оставалось лишь одним из многих, над которым он работал, не выделяя из числа прочих. Ускорить, упросить уделить особое внимание – остальное было не важным! В здание прокуратуры помог попасть снова Олег – безотказный, наверное, еще переживающий слегка остатки прежнего чувства, как и в те замечательные дни молодости. Проведя ее в здание, он поцеловал ручку и исчез, пожелав удачи, хоть и понимал, что та может сейчас изменить.

Супруненко Андрей Борисович…

У кабинета куча народа, люди входят, выходят, все суета сует, но войти ей невозможно, чтобы поговорить один на один. Выходит сам, но не один, возвращается обратно в глубокой задумчивости с кипой бумаг, не прокуратура – кабинет Ленина! Неожиданно появился снова, уходя, одеваясь на ходу – оказывается в тюрьму, допрашивать очередного подозреваемого, коих было не счесть. Через несколько часов вернулся и снова занят – все та же суета, накурено, никому нет дела ни до чего, хотя все великое всегда под рукой или ногами, нужно лишь заметить и захотеть разглядеть суть.

Уже в самом конце дня, много позже окончания рабочих часов, следователь «важняк» возвращается в кабинет. Устало посмотрев на «наседавшую муху», от которой не отмахнуться – ведь ей еще хуже, чем ему, буркнул:

– Долго Вы будете тут сидеть?

– Это от Вас зависит. Я хотела бы в Ваш кабинет попасть.

– Редкое для меня желание. Я знаю про Вас. Я не могу заниматься только Вашим делом! Поймите, пожалуйста, сегодня, как большинство других – это такой же «висяк»! Сейчас такое либо раскрывается сразу, что редкое исключение, либо… это ужасно, но раскрытие заказных убийств сейчас по статистике нулевое. Я не имею права отказываться от дела и не отказываюсь, но также я не имею права в ущерб другим, которые возможно раскрою по горячим следам, заниматься только вашим. Сейчас не время!.. Если я займусь Вами, то не сделаю чего-то более важного…

– А вы возьмите – раскройте… когда время придет.

– Поймите пожалуйста, заниматься вашим делом, смертью вашего мужа – это моя обязанность, как и по отношению ко многим другим, которые я сейчас веду, нооо… вы думаете, другие не хотят узнать кто убил и как ответит по справедливости?.. – Стоя в проеме, что-то вспомнив, перелистнул стопку бумаг, нашел искомое, поднял брови, иии… вспомнил о ней:

– Почему именно я?!

– Мне сказали, что Вы – лучший по Москве. И мне другого не надо… – В задумчивости пробегая глазами нужную строчку в верхнем листе, он сжал губы, затем словно вспомнив недовы-ясненый вопрос, глядя на нее:

– Я даю Вам… – Сдержанно досадуя на неудобство, созданное занятыми руками и необходимостью одновременно посмотреть на ручные часы, спрятавшиеся под лацканом пиджака, ухмыльнувшись про себя, неожиданно вежливо пригласил:

– Максимум 4 минуты. Я ведь не могу вас лишить возможности меня убедить в рациональности заняться им в ущерб другим.

Из кабинета вдова вышла через три… часа. Потом, уже по окончанию им возможной части розыскных и следственных мероприятиях, он признавался, что ждал слез, конвертов, чего угодно. Время шло, и он ждал, слушая, не перебивая – эмоциональный выплеск, легший в основу этого повествования, внимательно наблюдаемый следователем, стал самым лучшим исследованием сути произошедшей трагедии. Сюда помещались и предпосылки, и причины, и море предположений женщины, без налета надуманности или наигранности, только правда, звучавшая настоящей в подобные минуты, чем не воспользоваться опытный следователь просто не мог. Из опыта подобных сцен Супруненко знал – она должна заплакать, хотя бы по законам жанра, ждал этого, уже начав сопереживать, но и представить не мог, что это случится только через двадцать лет…

Супруненко занимался расследованием уголовного дела по факту убийства Тимура несколько лет, пока оно не было передано под другую юрисдикцию, где позже объединено с другим, более массивным уголовным делом в 2002 году, напрямую касавшимся «Триады». С тех пор, засучив рукава, «копать» начали Игорь Анатольевич Рядовский и Виталий Викторович Ванин. Оперативное сопровождение было передано из тогда еще РУОП в МУР, и попало в руки старшего оперуполномоченного Трушкина Александра Ивановича, возглавлявшего оперативную группу по расследованию преступной деятельности «орехово-медведковско-одинцовской» преступной группировки.

Не стоит думать, что именно сама передача уголовного дела из одних рук в другие стала причиной успешного достижения финиша. Нисколько! Напротив, проделанная глобальная работа следователем по особо важным делам управления по расследованию бандитизма и убийств прокуратуры города Москвы. Им не пришлось, разрабатывая уже проверенные версии, тратить время зря, что позволило бросить все силы на «ореховско-медведковско-одинцовских». И конечно, массив основного дела, с которым объединили дело об убийстве Тимура Хлебникова, был в разы больше и сложнее, хотя бы потому, что содержал в себе расследования преступлений гораздо более запутанных, чем это, да и было их не одно, а десятки подобных же. Что стоило хотя бы убийство Квантришвили, которое, кстати, также начинал расследовать, создав базу, тот же А. Б. Супруненко…

Но вернемся к первой встрече Надежды Юрьевны и Андрея Борисовича, которые после этого происходили довольно часто. Успех теперь ей казался неминуем, как и любому несведущему человеку…

Конечно, сначала пришлось, как в таких случаях бывает, отработать бытовую версию, которую журналисты пытались представить основной. Следователь подошел к этому вопросу очень основательно, тщательно, подробно рассматривая каждую мелочь под «микроскопом», чтобы уже в случае, если дойдет до суда, это не повторять.

Далее был отработан «грузинский след», далее еще что-то, пока, наконец, Андрей Борисович не сказал вдове, при одной из последних встреч:

– Пока все. Это не то… это совсем не то, что ты думаешь… Это не просто жадный финансист решил подгрести под себя бабки, заняв место твоего мужа. Если это то, что я думаю… то это намного серьезней… опасней… иии самое главное – время раздавить эту мразь еще не пришло…

– Что мне делать?

– Ждать!

– Я не умею!

– Учись…

– Но Ческис при делах? Вы обещали если не посадить, то назвать имя!

– Ческис в теме… Но не конечное звено. И у меня к тебе просьба: если надоест ждать, то просьба: чтобы на «моей земле» без «двухсотых» (без трупов). Но хочу тебя предупредить: завалишь Ческиса – упустишь организатора! Сработаешь грубо – ты у меня первая под подозрением. Все ясно?

– Более чем. Спасибо. До свидания.

– И… Надя. Прости. Я не «не хочу» – это просто сейчас не возможно. Удачи тебе. Если что – звони. Береги себя…

Я не знаком с Супруненко лично, как с несколькими его коллегами, поэтому мне сложно точно описать этого неординарного человека по рассказам других. Поскольку упустить эту личность из мемуаров невозможно, я ради составления личного мнения посмотрел передачу о «битцевском маньяке», поимка которого стала результатом его работы, и лишь после этого, сведя все воедино, могу сказать следующее: этот человек – легенда в своем мире, через его руки прошло множество раскрытых им преступлений, достаточно вспомнить запутанное убийство Кивилиди, дело банды Лазовского, начало расследования убийства Квантришвили.

С экрана говорил человек совершенно уверенный в себе, понимающий свой уровень профессионализма, но не считающий себя богом, напротив, ставящий себя на уровень со всеми остальными. Меня удивило его отношение к непрофессиональности других сотрудников, о которых шла речь. Дело в том, что Печушкина – «битцевского маньяка» могли задержать раньше, но милиционеры, к которым обращался потерпевший, проигнорировали сигнал.

Второй ситуацией было преследование убегающего мужчины, вызвавшего подозрение у сотрудников, принявшего их за преступников. Слова: «А я бы тоже принял их за преступников!» раскрывают в нем совершенно человеческие качества справедливо мыслящего профессионала. Поразило, что в этой фразе не было ноток осуждения, лишь удивление.

Очень внимательный, не всегда вовремя, как ожидается, закрываемый веками взгляд. В нем не чувствуется темного ореола, присущего большинству представителей этой отрасли. Спокойный, приятный голос, четко выстроенные фразы, объясняющие суть, создают впечатление, будто всю свою жизнь он проработал на телевидении. Сталкиваясь с таким человеком на допросе, задержанный обязательно почувствует к нему уважение. На мой взгляд, Супруненко один из немногих, кому не нужно применять экстраординарные методы воздействия, его конек сбор информации, её фильтрация, анализ – работа интеллектуальная. Именно с этой позиции он и подходил к ее сбору, понимая, что именно, а главное, как это нужно делать, чтобы добиться максимального успеха.

Крепкая нервная система, умение скрывать свои эмоции, выглядя при этом «человечным человеком» не только для преступивших закон, но и соратников, просто граждан. И главное – я понял, что этот профессионал не способен подбивать факты под имеющегося человека, не потому что не может это делать, но в силу честности и этических норм, вытекающих из того же самого профессионализма…

Олег Пылев, отдавший приказ на ликвидацию Тимура, со своим другом Андреем Мастеровым. Апрель 1995 года. Ресторан «Валери». Фото сделано автором «скрытой съемкой». Олег в черном костюме, стоит левым боком перед высоким крепким человеком в очках – Андреем «Мастером».

Сергей Володин «Дракон» на подходе к ресторану «Валери» за несколько месяцев до своей смерти. Апрель 1995 года. Фото, сделанное автором. Сергей – крайний справа.

Влад Тыщенко и Максим Зотов соответственно. Ресторан «Валери». Апрель 1995 года. Фото, сделанное автором. Последние три фотографии уже были в предыдущих книгах, но и здесь они показались уместными и своевременными.

Это не гимн незнакомому человеку, но взгляд, с вашего позволения, тоже профессионала, имевшего примерно такой же подход к своей «работе», а значит понимающего тонкости, поскольку они схожи, если не совсем одинаковы. Я не был никогда противником этой системы, видя тогдашнюю свою стезю, пусть и своеобразно, но точно не противостоящей. Если бы противостояние все же состоялось, то именно с этим человеком почел бы состязаться за честь…

* * *

Примерно в это же время, когда происходило знакомство Хлебниковой с Супруненко, обретшие полную свободу действий Пылевы, еще полгода назад и не подозревавшие о таких огромных возможностях, теперь твердо держали бразды правления «медведковским профсоюзом» – по крайней мере, так казалось.

Апрель 1995, проходивший уже под звездой братьев, в третьей декаде ознаменовался праздником, посвященным не столько дням рождениям Андрея и Олега (оба родились в этом месяце с разницей в несколько дней), сколько обращением к миру криминала: теперь здесь рулим мы! Это услышали и приняли.

Ресторан «Валери», расположенный немного в стороне от Ленинского проспекта, в трехстах метрах от здания Министерства внутренних дел по адресу улица Житная, дом 11, принимал гостей крепкого телосложения, в подавляющем большинстве мужчин, несущих дорогие подарки, по два каждый, ибо одного из братьев обойти было бы не хорошо.

Здесь можно было увидеть: самих братьев Пылевых, Сергея Ананьевского «Культика», Сергея Буторина «Осю», Сергея Володина «Дракона», Сашу «Злого-медведковского», Николая Витошкина «Витоху», Андрея Бондаря, еще многих из лиги «Несбывшихся надежд» (в ближайшее время большинство из них поляжет в перестрелках и покушениях), бизнесмена Александра Таранцева, банкиров Влада Тыщенко и Максима Зотова, и еще многих, подтверждавших свою лояльность и преданность.

Такими полярными были эти дни для вдовы и ее противников, о которых она еще и не подозревает, точа ножи только против Ческиса и компании. Такими останутся они навсегда, меняясь полярностью, комфортностью, надежностью, безопасностью.

* * *

В июле 1995 года, через шесть месяцев после гибели Тимура, Саркисов пригласил вдову в Питер, на завод имени Климова, для вручения награды за «выдающийся вклад в разработку двигателя РД-33» ее мужу ПОСМЕРТНО!

– Александр Александрович, я могу приехать не одна?

– Конечно, Наденька!.. – главный конструктор думал, что второй приедет ее дочь Катя…

Но вторым номером прибыл следователь, знакомый, все того же друга детства Нади Олега, действующий по его просьбе, державшийся незаметно, скромно, в отдалении.

Хлебниковой вручили книжечку и значок, далее экскурсия по заводу, лишь после она попала, как близкий друг конструктора, в его кабинет на коньяк, фрукты, разговоры про проект.

Ничего не подозревающему академику жена Тимура задавала ненавязчиво наводящие вопросы: помнит ли он то; помнит ли это – распереживавшись и проникнувшись соболезнованием «Сан Саныч» рассказал многое, чем и воспользовался, как оказалось следователь, прибывший с ней. Андрей Янишевский из Шестого отдела РУБОП, тоже спрашивал и о Ческисе, и о бандитах… Наконец Саркисов закончил, начали собираться на ужин в любимый ресторан Тимура и Нади, типа рыбного, у храма «Спаса на Крови». Именно тут Андрей, улучив, как ему показалось удобный момент, обратился к конструктору, раскрыв свои карты полностью:

– Александр Александрович! Я майор РУБОП, шестой отдел. Участвую в расследовании убийства Тимура Илларионовича Хлебникова. Все, что Вы мне рассказали, очень важно для следствия. Могу я попросить Вас подписать протокольчик? Вас как-то не хочется отрывать повестками…

Хотя это и была чистой воды не очень корректная акция со стороны Надежды – Саркисов, никого не виня, рассмеялся от души:

– Ты своего добьешься! Эх, счастливый мужик был Тимур!.. – Надя не выдержала, хоть и не хотела язвить:

– Да, Александр Александрович – ему из вас из всех больше всего повезло…

Последним рейсом вдова и следователь вернулись в Москву. Янишевский довез её до дома. Пустая квартира, дети у родителей на даче, навеянные воспоминания от слов Саркисова только возбудили память, смешавшуюся с воображением. «Странно… – подумалось уже засыпающей женщине, – …я ведь ничего не делаю скрыто, обо всем можно узнать, так почему же нет должного противодействия?! Ну не может такого быть! Прошли все сроки! Я ведь даже надеялась на смерть от их рук, как же тяжело без тебя, мой Тимурище! Наверное, ждать осталось не долго, они же не идиоты, должны понимать, что я не остановлюсь! Еще чуть… еще чуть…».

Сквозь сон что-то послышалось – резкое, громкое, опасное. Проснувшись, как показалось, от… взрыва, Надя прислушалась. Кроме тишины – ничего: ни шагов, ни запаха гари, ничего… Быстро приходя в себя, она тихо, осторожно сползла на пол, юркнула под кровать, спряталась. Не прошло и минуты, как буйный нрав толкнул вперед, мол, я же у себя дома! Подползла к двери – тишина: «Да пошли они! Хорошо, детей нет дома. Взорвали дверь, наверное… ублюдки!» – с этими словами распахнула дверь, продолжив уже вслух: «Да зае… ли вы уже!» – идя полуголая навстречу своей смерти…

Пустота коридора мирно «улыбалась» ей в ответ. Все на месте: входная стальная дверь, окна, пол, потолок… Пройдя на кухню, сразу споткнулась взглядом о лежащий на полу большой металлический предмет: именно в ночь приезда из Питера сорвалась с крепления массивная вытяжка, рухнувшая на плиту, после на пол.

Первый раз после гибели Тимура его супруга, не сдерживаясь, смеялась гомерическим смехом, сидя на полу, вываливая накопившиеся эмоции в безразличную тишину летней ночи…

Допрос главного конструктора завода авиационных двигателей имени Климова академика А. А. Саркисова от 21 июня 1995 года:

«В 1991 году было создано СП «Русджет» с целью проведения конструкторских работ по модернизации «Миражей», стоящих на вооружении ВВС ЮАР за счет «миговских» двигателей РД-33. Между СП «Русджет» и заводом им. Климова был заключен договор о совместной деятельности. Материальные затраты по договору оплачивались СП «Русджет». Все переговоры по деятельности в рамках СП «Русджет» я вел с Хлебниковым Т. И. От него же я узнал, что к денежным средствам, направляемым на наш проект «тянут руки» Галушко и Ческис. После убийства Хлебникова на счет завода Климова деньги поступили один раз и не в полном объеме.

Хлебников неоднократно говорил мне, что проект под угрозой срыва, так как Волошин влез «в грязные игры с бандитами». По моему мнению, именно Ческис и Галушко осуществляли с ними взаимодействие.

На этой почве у Хлебникова с Волошиным были неоднократные дискуссии. Это, скорее всего, послужило причиной того, что Волошин в ноябре-декабре 1994 года предложил освободить Хлебникова от должности генерального директора СП «Русджета». Так как я был в курсе основной причины этого кадрового решения, то предупредил Волошина, что в случае ухода Хлебникова я лично и завод Климова выходят из проекта, так как я тоже не считал возможным продолжать работу над проектом под контролем криминала! Хлебникова мне говорил, что Ческис и Галушко представляют интересы бандитов.

После убийства Хлебникова мне стало понятно, что, возможно, это дело рук именно этих бандитов.

Свои показания готов повторить в суде лично.»

На тот период, наверное, это был единственный человек, не побоявшийся заявить об этом открыто…

Виражи вне миражей

К этому времени я уже несколько лет поддерживал довольно близкие отношения с главой совместного предприятия «Ноулидж» Романом. Всегда приветливый, готовый помочь, почувствовав во мне потенциал, он отвечал на мои появления в его офисе радушием, уделяя много времени нашему общению.

Компания занималась поставками спецтехники от узконаправленного оборудования спецсредств самообороны до средств для снятия и добычи информации любого свойства и характера. Я достаточно потратил денежных средств, принадлежащих не только мне, но большей частью «профсоюзу», в его офисе. Скажем, для наблюдения и прослушивания виллы, где проживал Солоник, незадолго до его смерти, была мною приобретена специальная аппаратура, причем не только иностранного производства (Америка, Германия, Япония), но и отечественного, поставленного из НИИ Спецтехники, расположенного в Санкт-Петербурге, общей стоимостью более 60 000 долларов. Общая же сумма далеко зашкаливала за третью часть миллиона.

В конечном итоге мы подружились. Я приобрел участок недалеко от его дома, в Калужской губернии, где раз в месяц уединялся для отдыха и стрелковых тренировок минимум на неделю.

Как раз в описываемое сейчас время мы встретились в очередной раз. Разговор зашел о Солонике, несколько месяцев назад бежавшем из специальной тюрьмы, расположенной внутри централа «Матросская тишина», в который мне самому в будущем предстояло задержаться на долгих три с половиной года.

Я знал, где прячется беглец, но поведал только о людях, помогавших ему в побеге. Сразу поняв, к чему он клонит, я развивал тему до тех пор, пока мы не дошли до сути.

Один из знакомых Романа – высокопоставленный офицер МВД, потерял своего друга во время перестрелки на рынке у станции метро Петровско-Разумовская, где был ранен и задержан и сам Александр Солоник («Валерьяныч»). Мне было крайне интересно такое знакомство, и я согласился на встречу, заранее предупредив, что почувствовав подвох, я не только скроюсь, но и неожиданно вернусь.

Разумеется, никто из них и представить себе не мог, с кем именно они общаются. Как Роман, так впоследствии и Андрей Саратов – о нем идет речь, знали лишь имя Алексей и мое греческое гражданство. Со временем им стали известны паспортные данные на имя Саридиса Ромайеса, которыми я на тот период иногда пользовался. (Подробно об этом написано в моих воспоминаниях «Ликвидатор», здесь лишь временная отметка, для создания понимания общей атмосферы окружающего меня мира того периода).

Первая встреча стала ознакомительной. Я записывал все переговоры на аудионоситель, а на бумагу после каждой все сказанное собой, чтобы не забыть ту, не совсем правду, которая создавала нужную для меня картину.

Пока опера и следователи по крупицам собирала информацию о Ческисе и тех, кто делал его сильным и даже могущественным, я усердно разбрасывал почти или полуправду.

Ореол человека, умеющего лавировать по скрытым течениям криминального мира, добывая любую информацию, как самая желанная начинка заглотилась, надежно застряв острием в самом потаенном месте сознания полковника Саратова. Ему было достаточно этого, как и мне. Обмен информацией был далеко не равнозначен, хотя и представлялся полезным. В конечном итоге каждый из нас делал свою работу.

Начиная со дня, когда я первый раз говорил с Ческисом, только прощупывая его в 1993 году, надеясь, что на этом закончится моя карьера «ликвидатора» и возьмет начало нечто мирное именно в этом СП, устранением Гусятинского в Киеве и оканчивая встречей с тем же Ческисом, умирающим от страха с мольбой взывающем о спасении его от Олега Пылева под крылышком его брата[140].

* * *

Дальнейшие события, после празднования «дня рождения» братьев Пылевых, в течении года, развивались достаточно бурно. Расстрел Сергея Ананьевского у американского посольства, далее ореховских «Витохи», «Рыжего», «Дракона» (Володина Сергея), последовательно пытавшихся занять его место, далее «Наума младшего»[141] в полусотне метров от проходной в комплекс МУР на Петровке, дом 38, ко времени гибели последнего вилла, где проживал Солоник, была напичкана моими подчиненными в каждой подходящей для этого точке. Это позволило узнать многие подробности о непосредственном участии курганских в убийствах, перечисленных ранее. Эту бригаду можно назвать паразитом на теле паразитов общества. Пригретые на груди, они убивали своих благодетелей, получая за предательство свои 30 сребреников, которые еще никто никогда не мог потратить с пользой, став не только счастливым, но и оставшись живым. Олег Нелюбин[142], скопив таким образом несколько миллионов, предлагал по 50 000 долларов в день за свою жизнь сокамерникам, но не смог купить и нескольких – содеянное перетянуло на другую чашу весов – с утра его нашли мертвым.

Павел Зеленин[143], застреливший Сергея Ананьевского, и еще многия, многия, многия, был найден, якобы с передозировкой наркотических средств в хорошо охраняемой камере медицинской части тюрьмы «Матросская тишина» мертвым. Временно избежал подобной же участи Андрей Колегов[144], арестованный на два дня раньше смерти Саши Солоника («Валерьян»), от которого направлялся в Москву на день-два.

Несколько позже этот предводитель курганцев на камеру оперативным сотрудникам МУР подробно рассказал все хранящее на полочках его памяти, почему и стал для них важной персоной. Даже о своих главных союзниках «измайловских», пытавшихся его вытащить, не забыл сказать. На «камеру», но под обещания не вносить информацию в протоколы допроса, с этой точки зрения он оставался чист. Но ничто тайное не остается не узнанным по воле Создателя.

Последняя фотография «Валерьяныча» (найденное по схеме, переданной автором Саратову, тело Александра Солоника). Греция, Варрибоби.

Одну из двух видеокассет[145] я просматривал в Мабелье под присмотром Андрея Пылева. Сказанное впечатлило. Еще больше увиденное. «Шеф» Солоника, Зеленина, еще парочки менее успешных «ликвидаторов», вольготно раскачиваясь на стуле, поедая бутерброды, запиваемые кофе, вещал два с половиной часа о том, что и сами освещаемые им люди давно забыли.

Он прожил дольше всех, отправленный на самый север. Но и его настигло «карающее око» старых «законников» (воров в законе) – его нашли, незадолго до моего задержания, повешенным на «решке» (оконной решетке) в транзитной камере тульского «централа»… Жесткий мир с жесткими правилами, с узкими путями, скрытый для непосвященных, овеянный больше надуманной романтикой, чем и притягателен для несведущих…

Большинство курганской братвы после смерти «Валерьяна» от рук соединенной команды «орехово-медведковско-одинцовских», как правильнее было бы называть ту структуру, которую мы из себя представляли, попали за решетку.

Именно с этих арестов произведенных тем же Дмитрием Баженовым и началась эпопея, в конечном итоге приведшая к фиаско эту «Триаду», упоминание о которой будоражит умы людей по сей день. Но это будет в 1997 году. Справедливости ради замечу, что не будь этой работы Баженова, показаний Колегова, некоторых его подчиненных, последовавших за этим арестов и вновь показаний, которые легли фундаментом для показаний Грибкова, о котором уже шла речь, у А. Трушкина и его команды, не было бы тех оснований заниматься «Триадой», поскольку один Грибков мало, что значил…

Начиная с января, я уже имел достаточный массив информации, частично передаваемый в МУР и РУОП. Подготовка к удару закончилась к 31 числу того же месяца – это был день смерти Солоника. За два дня до этого был задержан Колегов Андрей, и в течении нескольких суток с курганскими было покончено совершенно! Основных добивали в камерах, по «малявам с воли». До сих пор никто не может понять, каким образом это получилось, хлопают в ладоши выполнившим поставленную задачу милиционерам, совершенно не оценивая ни масштаба, ни быстроты проведенной операции, задуманной и осуществленной самим криминалом, где основную руководящую роль сыграл Буторин Сергей – «Ося».

Готовилась она несколько месяцев, собранная информация стекалась в одно место. Необходимо было учесть многие факторы и интересы «ореховских», «медведковских», «коптевских», «бауманских», «одинцовских», даже тех же «курганских», правда, другой ветки, не имеющей отношения к «колеговской». В заключении, когда МУР рвал и метал в предвкушении мгновенной победы над целой бригадой киллеров, не имеющих ничего общего с «человеческим», «благородным», «порядочным», на Петровку 38 невзрачный человек, выполняющий просьбу Сергея Зимина («Зема»), отвез тетрадку с четырнадцатью адресами, где были указаны: имена, фамилии, отношение к конкретным преступлениям, подчиненность и далее самый рациональный порядок ареста, соблюдение которого позволит заключить под стражу максимальное большинство преступников, поскольку у них существовал метод оповещения об опасности.

Всех сразу накрыть не удалось, но большая часть оказалась в сетях. Никогда Россия не видела более успешной операции, никогда не было более подготовленной и более теневой. При этом те, кто мог что-то рассказать о «Триаде», погибли почти сразу, остальные, брошенные на алтарь жертвенника, говорили в основном об уже упокоившихся. Исключение составил сам Колегов, до него не получилось дотянуться. Мне передавали только копии его посланий на волю – «маляв», которые лишь злили «руководство», в душе я радовался, что имел ко всему этому непосредственное отношение не в виде ликвидатора, но основного добытчика сведений, аналитика и разработчика некоторой части планов в отношении Колегова и передачи тела Солоника[146]. Это не пустые слова, поскольку в составленных мною списках имелись адреса не только в Греции, но Испании, России, Италии…

Если меня спросят: «Горжусь ли я чем-то содеянным в 90-е», я укажу именно на эту «операцию», начало которой было положено летом 1995 года, на встрече тогда еще с полковником РУОП Андреем Саратовым, первым российским гражданином осматривающим через полгода труп Солоника в предместье Афин – Варрибоби…

Это лето стало одним из самых насыщенных по собранным фактам, имеющим касательство к рассматриваемым нами. Невозможно теперь сказать, какое событие было впереди, какое следовало после, да и не столько важно точно соблюдать эту последовательность. Почти одновременно с поездкой Надежды на завод имени Климова, на острове Кипр, стечением обстоятельств, совершенно неожиданно встретились друг Тимура Василий Безъязычнов и неудачливый финансист Дмитрий Ческис, изо всех сил пытающийся «закрыть» рот этой же женщине.

Краткая беседа, состоявшаяся между мужчинами, со стороны финансиста выглядевшая как попытка убедить близкого к семье Хлебникова человека в необходимости остановить вдову в ее якобы неадекватных порывах, мол, они вместе, как друзья, должны уговорить Надежду прекратить «копать», чем создается угроза проекту «Супер Мираж», что может быть опасно при таких денежных оборотах и интересах государственных структур. На что собеседник, не лукавя, ответил:

– Она – жена. Хотел бы я, случись что, чтобы за меня так моя копала! Все, что считаю нужным, на правах друга, я ей уже сказал. А «денежные обороты»… Не удивлюсь, если Надя будет единственным человеком, кто сумеет с этого проекта хоть что-то получить… «Опасность»? Роет могилу, хочешь сказать? Не исключено. Вопрос – кому?!.. – Этот разговор Безъязычнов пересказал слово в слово вдове по возвращении в Москву в апреле…

Следующим, на мой взгляд, произошло событие, ставшее не просто вехой, но той отправной точкой, опираясь на которую Надя смогла добиться своего. Скорее всего, она и не предполагала последствий, поскольку все ее планы строятся без учетов последствий каждого шага, прорываясь в любом уступающем её напору направлении, выбирая это интуитивно…

Прежде, чем продолжить, я прошу читателя вспомнить её встречу с другом молодости, произошедшую в кафе на Старом Арбате, закончившуюся фразой Олега:

– Я подумаю и с тобой свяжусь. Пока только не дергайся никуда. Не дай Бог, в «цвет влетишь»…

Стояла жара, настроения никакого, глядевший с портрета Тимур давно молчал, хотя свеча не тухла, цветы в вазочке рядом не успевали вянуть, а слова Нади только увеличивались в своей эмоциональности. Она вздрогнула от телефонного звонка. Как всегда, звонивший Олег, был краток и быстр:

– Здравствуй!

– Привет, Олег!..

– У тебя заграничный паспорт есть?

– Дааа…

– Когда заканчивается?

– Не скоро: полтора-два года.

– Ты помнишь наш разговор в кафе?

– Конечно…

– Не передумала?

– Конечно, нет!

– Детали не важны. Ставь визу в Испанию и жди…

– Поняла… – Ей даже не хотелось задавать вопросы. С первого дня смерти Тимура эта женщина, готовая на любой поступок ради мести или справедливого возмездия, могла облепиться взрывчаткой и подорвать себя в офисе «МАРВОЛ», если бы заметила в этом рациональное зерно…

Вскоре паспорт лежал с открытой визой в Королевство Испания у самого портрета мужа в ожидании дальнейших указаний. Совершенно ничего не поменялось бы, узнай она, что должна состояться поездка в Марбелью, точнее, через Марбелью, дальше, где проживал на тот период Андрей Пылев (арестуют его только через несколько лет). Нисколько не смущаясь, она, взяв автомат, спокойно вошла бы в дом и выпустила полный рожок, скажи ей, что именно это и есть один из заказчиков смерти её мужа[147]…

Здесь мы вновь прервемся, поскольку разведка – дело тонкое, а подготовка к любой, даже самой простой операции, может занимать годы. Итак, виза открыта и Надя ждет…

Август месяц начался пропажами коммерческой и технической документаций из офиса СП «Русджет», что стало ответом Ческиса Волошину, пытавшемуся навязать свои шаги, а точнее, настолько испугавшемуся после убийства Хлебникова, что он начал искать выход из ситуации, где его бывший, да и сегодняшний подчиненный держал шефа практически за глотку, диктуя условия.

Перебрав алкоголя на юбилее Волошина, прямо ему в лицо Дмитрий Семенович, расхрабрившись, кричал, разбрызгивая слюну: «Черножопого мы завалили и вас завалим!». Это стало последнее каплей, подтолкнувшей, как ни странно, к еще более глупому поступку.

В этой «драке» между бывшими единомышленниками бывали и такие шаги, приносящие мелкие неудобства одной стороне и небольшие от этого радости – другой.

Не придумав ничего умнее, Волошин и Шумахер обращаются, как к третейскому судье, к некоему «Михасю», всегда принимавшему в свои распростертые объятия любого нуждающегося в помощи, готового при этом заплатить нужную сумму. Сто тысяч долларов предоплаты не смутили бизнесменов, и оба в свое время скинувшись, перевели требуемую сумму, надеясь таким образом решить разом все проблемы. Кто же мог предположить, что столько, и то по доброте душевной, было определено влиятельным, как нынче принято говорить, авторитетным бизнесменом, только за «здрасьте», то есть, в принципе, за хороший тон в начале разговора…

Чуть раньше состоялась встреча рассорившихся Марка Волошина, Левы Шумахера и Жанна Федоровича Зинченко с одной стороны, и Дмитрия Ческиса, Олега Галушко, Сергея Махалина с бригадой «скорой помощи», Максима Зотова (содиректора банка «Капитал-Экспресс») с другой. Переговоры, проходившие в отеле «ХАЯК» в Будапеште не имели успеха, предложенные суммы отступных только поначалу устраивали команду «Ческис и компания», но неожиданно после выросли в разы. Тогда бывший стоматолог-миллионер предложил в виде отступного отдать вино со своей виллы. Посоветовавшись, представители «Триады» решили присоединиться к поездке в ЮАР к Марку ради дегустации вина, а заодно отдохнуть с размахом за его денежки.

Разумеется, путешествие в Южно-Африканскую Республику имело другую цель – внимательно присмотреться, что еще можно забрать. Это была та самая поездка, отмеченная групповой фотографией, снятой на дороге-серпантине. У парапета, на фоне каменной стены крутого спуска, стоит группа крепких товарищей с голым торсом, не старше тридцати пяти лет: Андрей Пылев, Сергей Ананьевский, Сергей Буторин, Павел Гусев, Дмитрий Чернухин[148]…

Вернувшись из Африки, было решено отправляться в Ганновер (Германия) в «гости» к Марку и Леве, ибо, как сказал Олег Пылев Махалину: «Эти комерсы совсем берега потеряли!». Эти самые «края суши» быстро обнаружились у бассейна на вилле Волошина в Германии, где совсем не ожидавших приезда непрошенных гостей бизнесменов, расположившихся уютно у края бассейна, совершенно уверенных в своей безопасности, застали врасплох Махалин и команда.

Почему-то думается, что смена мизансцены, происходившая неожиданно и больно для изнеженных телес – малоприятный фактор, почти всегда сподвигающий к нужному решению для тех, кто лупит и настаивает. Так и вышло…

Не станем углубляться, каким образом узнали «хлопцы» о предстоящей встрече Волошина и Шумахера с «Михасем», просто констатируем – мысли «беглецов» и кажущегося «защитником» в отношении предполагаемых ими изменений, были не самыми блестящими в их жизни умозаключениями. Именно они послужили причиной моей готовящейся поездки в Будапешт, где обосновался Сергей Михайлов, ради сокращения дней жизни которого я заранее передал одному из подручных Пылева мелкокалиберную винтовку, совершившую путешествие туда и обратно, благополучно вернувшись к «папочке», не выстрелив ни разу.

Забранную кругленькую сумму у теперь уже неудачливых бизнесменов поделили поровну по пятьдесят тысяч. Одна половина осталась (в принципе, копейки, но важен принцип), «солнцевскому» авторитетному бизнесмену. Впрочем, необходимо убрать кавычки, ибо вскоре шведская Фемида определила отсутствие организованных преступных сообществ в России, а значит, понятие «солнцевский» носит сугубо территориальный аспект, касающийся всех без исключения граждан Российской Федерации, проживающий на территории микрорайона «Солнцево», что мне тоже очень по душе – не нужно лезть в наше исконно русское, все равно не поймете!

Вторая часть – 50 000 разошлась на представительские расходы Буторина («Ося»), Пылевых, и премию Махалина («Лысый») с двумя помощниками. То есть решение было принято мгновенно, совершенно без учета предполагаемого коммерсантами вначале, главное, что было в «протоколе» «тёрок» между пацанами, которые были предоставлены Марку и Леве во всех красках, разумеется, с пояснением того, что их с трудом удалось спасти, за что… ну дальше, как всегда, идут фразы о нависшем долге над спасенными…

«Постановили» же следующее: оба комерса хотели соскочить из-под «крыши» «медведковских» под другую «крышу», ввели в блуд «солнцевских», будто ни с кем не «работают», чем подставили последних под стволы близких братков. Заключив мир, обе стороны пришли к соглашению – выставить на бабки блудливых комерсов, а уже имеющуюся сумму подербанить поровну, как за «сделанную» совместную работу.

Если бы было по-другому, то пришлось бы мне ехать в Будапешт, искать счастья для этого самого авторитетного бизнесмена… слава Богу, все срослось!

Недовольный такой попыткой «марволят», раздосадованный Пылев Олег, к тому же узнавший наконец о потугах Надежды, вызвал на «ковер» Ческиса, и на первый раз просто настойчиво указал на неудовлетворительную работу, мол: «Как хочешь, а с бабой договорись! Хочешь денег предложи, долю, что угодно, но чтобы она заткнулась!» – додумывать пришлось несчастному Дмитрию Семеновичу самому, об устранении не могло быть и речи.

Проблема в том, что к этому моменту Ческис испробовал любые возможные варианты, и все бесполезно! Доложить об этом, значило, скорее всего, поставить на себе крест. Ситуацию облегчал первый прошедший через финансиста «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ» крупный транш – оставшееся после откусывания Марком Волошиным себе около половины в июле месяце. В адрес заводов – исполнителей заказов по адаптации движков и ракет к «Миражам» Дмитрий Семенович перевел менее четверти, уполовинив оставшуюся сумму, тоже теперь считающий правильным для себя поживиться от этого пирога. Как раз на это и указывал А. А. Саркисов, как на неполный, несвоевременный, и как окажется позже – единственный перевод денег, в котором не хватало 600 000 долларов. Исходя из этой суммы, можно только примерно представить жадность и непорядочность главы и финансиста.

Теперь можно понять, почему вдова задумала всех этих ненасытных и прожорливых нуворишей лишить наживы, ибо понимала, что не лишает страну финансовой поддержки, а не допускает набивать свои карманы непорядочных людей, делая, таким образом, их усилия, связанные с убийством Тимура, тщетными.

Пылевы были уверены в том, что получат доступ к огромным суммам и смогут влиять, по их мнению, должным образом на воплощение проекта, только готовившегося вступать в фазу действительно громадную, судя по расчетным финансовым оборотам. Пока же им передали для начала гораздо меньшую, чем ту, что присвоил себе Ческис с первого транша, до которого наконец дотянулся. Раздав по пять тысяч долларов как премии даже рядовым «сотрудникам профсоюза», они уверяли подчиненных в наставшем при жизни «рае», оказавшимся на поверку лишь полыхнувшей молнией, только разжегшей аппетиты, прежде всего их собственные…

Все ближе и ближе Ческис оказывался к пропасти безысходности. Чувствуя это, должен был искать новые выходы и возможности, но что можно предложить женщине, потерявшей не все, но единственное, чем она дорожила больше всего на свете, и что возместить невозможно!..

Очередной удар по «марволятам» нанес Супруненко Андрей Борисович, вынесший 21 августа «Постановление о произведении единовременных обысков в офисах компаний: «МАРВОЛ»; «Русджет», «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ», «Росстекло». Он же постарался сделать так, что обыски начались одновременно в каждом из них и, конечно, без предупреждения. Обыски сопровождались массовостью выезжающих на места сотрудников спецназа, вооруженных, в масках, с дубинками. Бойцы вели себя, как принято и теперь, нарочито грубо и бесцеремонно. Тогда это было ново.

Во время обысков Хлебникова, сидя в автобусе спецназа, корректировала точки нанесения ударов в помещениях офисов, это было просто, поскольку до этого Семен Дмитриев нарисовал точный план офиса «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ», а она сама офиса СП «Русджет».

Все ценное и важное было найдено и конфисковано для изучения. Грузовики отходили набитые компьютерами, папками, документацией, сейфами. Как минимум, Надежде удалось навредить работе волошенских предприятий, надолго выбив из состояния равновесия руководство.

Все изъятое было отдано на финансовую экспертизу и ревизию. Специалисту вдове пришлось платить лично из своего кармана, поскольку шествуя официальным путем, все затянулось бы на месяцы, и неизвестно чем закончилось, именно поэтому она предпринимала все, что, казалось, может когда-либо пригодиться или хоть немного сдвинет эту махину с места.

Экспертом была очень образованная женщина, обнаружившая воровство – присвоение денег, еще первым генеральным директором «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ» Шамбой, занимавшим эту должность до Галушко, они оказались мизерными по сравнению с украденными самим Галушко – 1 миллион 900 тысяч долларов. Эта сумма, озвученная на суде, просто убила Олега Пылева, мгновенно посчитавшего это своей личной потерей, что было странно при грозящем пожизненном приговоре – жизнь на нитке, а он все о прибытке!..

На все это уходили деньги, непомерные усилия, иссякала надежда, вновь укрепляемая ненавистью, добивали казавшиеся все более и более тщетными попытки, видевшиеся вдове очередными, возможно не нужными, звеньями в бесконечной череде усилий. Какая-то безысходность снова нависла своей непроницаемостью. Лишь невероятное могло дать толчок, позволяющий почувствовать хоть какой-то толк, достичь хоть какую-то, пусть и промежуточную, цель.

Как-то Супруненко, выбивавшийся из сил по другим уголовным делам, но не отступавший ни на минуту и от этого, сказал:

– Давно бы взяли бы твоего Ческиса, но нужен повод – хоть какие-то доказательства!..

И она, недолго думая, решила найти этот повод, самостоятельно приняв меры. До сих пор ей негласно помогали некоторые оперативные сотрудники, ранее участвовавшие в расследовании. Один из них предложил использовать, раз есть такая нужда, пистолет, из которого, на сто процентов, был застрелен несколько лет до этих событий их сотрудник где-то в Подмосковье. Она не стала задумываться, понимая, что это чье-то упущение, которое не знали теперь каким образом устранить или списать, как это часто бывает.

Оставалось только решить, каким образом это связать с ненавистным ею человеком. С тем же сотрудником, предоставившим ей эту улику, понятное дело, не бесплатно, разумеется, не вводя в курс дела – он бы на это ни за что не пошел, они договорились так: Ческиса останавливают для досмотра машины, мол, на точно такой же совершено вооруженное нападением, для этого должны быть готовы «свои» понятые, в чем проблем никогда не было – для того времени это была обычная практика РУОП. «Неожиданно» в машине «находят» этот ствол. Для его отпечатков Надежда купила какие-то папки из офиса «МАРВОЛ», через хороших знакомых, которых финансист постоянно касался, в которые предполагалось завернуть оружие – несколько странно звучит, но пусть будет.

Все организовали, осталось красиво исполнить, а потом преподнести Супруненко на блюдечке с золотой каемочкой. Возьмет, не возьмет – это уже другое дело, главное поставить перед фактом. Невероятные строки «Черного дневника» расскажут последствия:

«И вот сижу я перед этим утром дома ночью, и неспокойно мне. Ну не так я хотела! А если не возьмет Супруненко, а если не расколют? А если примут Ческиса – а кто-то другой уйдет от нас? Про Пылева я тогда не знала. А уже люди были все подготовлены, наружка, которая его должна была вести, человек с «пестиком», понятые, деньги заплачены… Целая бригада… Я промучилась часов до 6 утра. Потом решила – НЕТ! Что-то не так. Я так не хочу! Или уж лучше из этого «пестика» его замочить нахрен, или ждать… Но кто идет по такому пути – подстав, тот сам в свою яму и рухнет. Нужно же доказывать – как он убил этого «мента», а вдруг его и в России точно не было… В 7.30 я всех обзвонила и дала «отбой». Спросили, что делать со стволом? Я сказала:

– Не знаю ни про какие стволы!

– А деньги?

– Не знаю ни про какие деньги! Просто ОТБОЙ на сегодня!..

Дров могла наломать? Думала – УРА! Позвоню Супруненко, скажу: «Хотели Ческиса? Получите!» – хорошо, вовремя одумалась… И они его… уже столько на него было! – не смогли «принять»… Вот почему так?! Этих бандюшков пачками брали, а на этого все мало?! Трушкин за бандитами гонялся, а эту гадину все на потом откладывали…» – и как оказалось, навсегда.

Оставим эту несбывшуюся историю без комментариев… Однако один вывод, на всякий случай сделаем – неплохо бы задумываться, строя планы о последствиях предпринимаемого…

* * *

Я допустил намеренно один существенный пропуск. Наше повествование остановилось перед самой осенью, или вначале ее. Теперь мы знаем, что происходило в головах каждого участника событий, их размышления, намерения, страхи, желания.

Как же часто принимая решения, мы сетуем на недостаток информации, пытаясь просчитывать ход мыслей противоположной стороны, осознаем пробелы в его намерения, а порой и промежуточных мотивациях по пути к цели.

Что же, все-таки, думали предпринять Пылевы? Что может показаться, исходя из важности дел и забот ими решаемых? Не одна их дума, совместная или частная, не могла проходить без касания мнений выросших приближенных. Рядом уже находились несколько человек, способные вполне заменить их обоих. Федулов («Шарпей») и Смирнов («Моряк») могли подсказать, высказать свои мысли, Махалин Сергей («Лысый», «Камбала»), совсем не глупый человек, честно говоря, я предпочел бы видеть его на месте Олега Александровича, хотя дел с ним иметь также не хотел. Был и Шарапов Александр («Шарап»), хоть и ленивый, но дальновидный и совсем не простой. Все эти люди не очень-то рвались наверх, а если и позволяли себе что-то, то не заходили дальше «огрызаний» и оспариваний некоторых команд административного характера.

Махалин Сергей – «Камбала», «Лысый». Фотография из фототаблиц материалов уголовного дела.

Игорь Смирнов – «Шульц» и Юрий Федулов – «Шарпей», неосторожно забылись, наивно полагая, что поставленные Пылевыми старшими на рынках, стали незаменимы, их благополучное положения навсегда останется достаточным в финансовом отношении, а власть в своей вотчине непререкаема и независима. Таким поведением, не осознавая этого, эти люди противопоставили себя безоговорочной власти братьев, что вовремя заметили и, конечно, пресекли выстрелами в голову на борту катера, принадлежавшего Сергею Буторину, плавно режущему носом волны Средиземного моря, где и покоятся по сей день их останки.

Конец же лета и начало осени 1995 года еще не принесли этих подозрений, только сплотившаяся команда «медведковских» пировала на могиле бывшего «главшпана» Григория Гусятинского, отмечая новые назначения, повышенную заработанную плату, невероятные перспективы. Но именно сейчас, под самым столом, между ног пирующих и начинали выползать змейки, довольно быстро набирающие вес, силу, опыт и, конечно же, яд.

Саша Шарапов – «Шарап»…

В моменты фуроров и победной эйфории победители редко продолжают быть начеку в отличии от поверженных. Приведшая к победе примененная стратегия, кажется, оправдала себя, а значит можно применять вновь и вновь. Именно здесь и вкрадывается ошибка.

Вопрос: кто больше рвался к власти – Ческис или Пылев? Наверное, каждый в своем болоте, но второй был уверен в своем главенстве над первым, при этом поддаваясь на его увещевания.

Понимая, что не справляется с Волошиным и Шумахером, Дмитрий Семенович, наверняка предпринимал что-то, чтобы каким-то образом заставить их подчиниться себе. Что он говорил Пылеву останется за кадром, но поступки «бандидос» говорят сами за себя. В некоторых наблюдается нерациональность и даже глупость, какие-то похожи на истерические выпады, бывали и похожие на неожиданные срывы…

В 1994 году Махалин привлек своего бывшего сослуживца по срочной службе Михайлова Олега. В общем-то, знакомый не собирался заниматься ничем криминальным, ориентируясь на первую информацию, рассказанную Сергеем. ЧОП, охрана, поездки. Так делалось всегда. Для начала предоставили квартиру за счет фирмы, но стоило только перевезти семью, как ее забирали, предлагая снимать на собственные средства, которых не могло хватать при их мизерности. Заболела дочь, затем супруга, гражданство Украины не давало больших перспектив, что подвигло Михайлова попросить сверхурочные заработки.

Этого было хоть отбавляй. Начали с элементарного прослушивания телефонных переговоров – сиди да слушай, об услышанном докладывай, ничем не рискуй. Дальше больше, пока не дошло до предложения убийства с хорошей оплатой, которой хватило бы на все и еще бы осталось. Согласился! Думаете, дал слабинку? Возможно, ведь многие обычные граждане бывшего СССР так и жили впроголодь, впятером в одной комнате, перебиваясь с заработка на подачку, не позволяя переступать черту – честь Им и хвала, брошенным на произвол судьбы, забытым государством, правительством, обществом! Но если представить, что молодой человек, охваченный стремлениями к бо́льшим возможностям и независимости, просто не мог довольствоваться влачением такого нищенского существования, понимая, «что или дочь или жена вот-вот покинут его и этот мир» (слова Михайлова, произнесенные на суде), то станет понятно – такие люди предпочтут действие, пусть и криминального характера, упованию на волю Божию и в правовом поле, живя от зарплате к зарплате у себя на Родине, надрываясь на трех работах! Это понимали и Пылевы, и Махалин, и еще многие, научившиеся пользоваться подобным для своего блага и выгоды. Правда, отступая от темы, подметим мнение следователей, подтвержденное самим Махалиным – Михайлов согласился сразу, и как-то высказался, что исполнять подобные задачи ему нравится…

Участь любого пассионария в условиях подобных девяностым – гибнуть, двигаясь вперед, с той лишь разницей, что кто-то сгорает в горячем пламене со знаком плюс, а кто-то полыхает враз в топке зла, участвуя в его свершении! Это не красивые слова, а один из законов существования человеческих обществ, притом, что и то, и другое существует одновременно, выбор делается самостоятельно, хотя и не всегда осознанно.

Те же Ананьевские, Махалины, Шерстобитовы, Пономаревы, Шараповы, но только не Пылевы и Буторины, рвали бы и метали на других полях деятельности, направь их энергию государство вовремя в нужное русло. Именно такие осиливали любые стройки, завоевывали что и кого угодно, обороняли свое и даже чужое, чем нравилось заниматься Российским императорам, и советским вождям, именно такие существуют в том или ином количестве в любое время, именно они нуждаются в указании правильного направления. В противном случае они найдут его сами, и не факт, что верный!..

Согласившийся на предложение Сергея Махалина, Олег Михайлов становится сначала человеком для особых поручений, затем очень быстро берет в руки оружие, которым научился владеть в ВДВ и получает задание за заданием, постепенно не только привыкая, но и входя во вкус.

Сослуживцы. Срочная служба в ВДВ – Сергей Махалин в верхнем ряду первый слева, Олег Михайлов – в нижнем правый…

Очередным оказалось прослушивание квартиры генерала Жанна Зинченко в старом доме в Староконюшенном переулке. В июле бывший сослуживец докладывает Махалину о разговоре с Волошиным и Шумахером о поездке на Украину в город Бор, по какому-то новому проекту, связанному с поставкой древесины.

Об этом Михайлов рассказал во время дачи показаний на первом суде летом 2005 года:

Судья:

– Что вы сделали, после того, как узнали о готовящейся поездке Зинченко, Волошина, Шумахера на Украину?

Михайлов:

– Доложил Махалину.

– Что было после?

– Махалин приказал готовиться к поездке в город Бор.

– А зачем вам туда нужно было ехать?

– Исходя из моей работы на тот период… понятно зачем…

– А кем вы тогда работали?

– Штатным киллером группировки…

Другими словами, в том момент, когда происходили события, описанные выше, Пылев – Махалин пришли к выводу, что сейчас подходящий момент для устранения всей верхушки СП «МАРВОЛ». Заметьте, именно через Марка Волошина поступали финансы, генерал Зинченко стал на тот момент связующим звеном, заменив Чернухина, на жизнь которого я покушался, соединяющим властные структуры государства посредством своих знакомств в правительстве, и заводы, выполняющие заказы для «МАРВОЛ» с юридическим адресом за рубежом. Так какой же смысл их убирать с дистанции, вместо того, чтобы крепко держать и «доить»?

… и на суде, слева направо: Андрей Филиппов, Грибков Владимир, за ним сразу Саша Федин, «перечеркнут» цепью – Олег Михайлов, к нему наклоняется Дмитрий Туркин. Это следующий по счету суд после суда, в котором участвовала Надежда Хлебникова. 2006 год, Московский городской суд.

На это вопрос я так и не нашел ответ, имеется в виду разумный. Звучавший всегда в таких случаях: «Убив, мы завладели бы его счетами!» – оканчивался постоянными разочарованиями, как в случае с «Танзанитами», Сашей Фишером и другими. Счета оставались неприступны, а люди гибли от ненасытной жадности, никогда не находящей себе удовлетворения[149].

Если бы это групповое убийство состоялось, то послужило бы сигналом к арестам Ческиса и далее по цепочке. Уже тогда Дмитрий Семенович находился в миллиметрах от ареста, а следствие в сантиметре от раскрытия преступления. Но…

Уже при написании книги выяснились некоторые, кое-что объясняющие подробности. Незадолго до этой предполагаемой поездки состоялись две встречи, первая с Левой Шумахером, где ему Сергеем Махалиным было предложено предать Волошина, каким именно образом не объяснялось, хотя вариантов представлялось множество, Лева отказался, открыв нашему вниманию замечательную черты своего характера – преданность и порядочность, что для этого коллектива совсем не типично.

Такая же встреча состоялась буквально через несколько дней с Жанном Федоровичем Зинченко. Генерал настолько опешил, что не сразу понял, что ему предлагают. Быстро собравшись, он нашел в себе силы ответить:

– Вы, молодой человек, видимо меня с кем-то перепутали. Я не просто генерал, я РУССКИЙ генерал! И хоть не все так просто… я честь имею! – На том и разошлись.

Очень скоро Пылев Олег давал наставления:

– Этих двух честных придурков в расход (Зинченко и Шумахера) вслед этого еврейчика (Волошина) – не терплю, когда мне отказывают… а Ческис… – этот сученыш уже бесполезен, и не дай Бог когда-нибудь сдаст, припомнив кому и чего заказывал. Послал же Бог подельничка!.. – в этом и кроется объяснение причины устранить всех сразу: «Не терплю, когда мне отказывают!». Правда, знакомо?!

В любом случае поездка отложилась по неизвестной мне причине, могу предположить, что ею могли послужить инициированные Супруненко «наезды» прокуратуры на офисы «МАРВОЛ», что испугало Ческиса, бросившегося к ногам Пылева, дабы остановить изначально глупость, и что, разумеется, напрягло самого «главшпана», возможно, впервые после смерти Гусятинского, намекнув на зависимость его от этого мира, а не наоборот…

* * *

В сентябре Андрей Пылев передал мне просьбу Буторина («Оси») – подготовить спецсредства и спецтехнику для установки в большом частном доме. Предположив примерное количество точек и их специфику, я заказал и оплатил необходимое. В течении нескольких недель заказ с разных точек планеты доставили на улицу Алабяна в известный, всем спецслужбам того времени офис.

Подписав каждую мелочь, определив ее назначение и применение, добавив инструкцию, я передал все лицу, имевшему своей задачей переправить груз в Грецию. Остальное меня не касалось.

Где-то в начале октября пришлось быстро оформлять визу по поддельным паспортам моим технарям Александру Погорелову и Сергею Чаплыгину, оказалось, что задачу по установке и наладке выполнить никто не в состоянии. Но и после было не легче – обслужить уже установленное и приведенное в «боевое положение» также было некому.

Так началось поступление потока информации из места проживания Солоника, о чем я недавно упоминал. Немного дополню. Прослушивались не только большой зал, кухня, несколько спален, но и тренажерный зал, мастерская, веранда. При необходимости мой человек по команде занимал, заранее выбранную точку для фотографирования, одной из которых была помойка. Так появились фотографии игравших в нарды, обедавших на балконе, просто прогуливающихся самого Александра, бывших у него в гостях Андрея Колегова, Олега Нелюбина, Виталия Игнатова, нескольких неопознанных лиц, разговоры с которыми, в основном были записаны.

Был зафиксирован приезд и новой подруги «Валерьяна» (это единственная «погремуха» Солоника, которую я слышал при его жизни) Котовой, и прибытие в гости Юрия Ивахно с супругой, которого позже, уже после смерти известного киллера, по приезду в Москву убили по указанию Буторина и Пылевых, дабы убрать неудобного свидетеля, а заодно и сэкономить долг в размере 200 000 долларов, образовавшийся в результате оформления на них греческого гражданства…

Подошли к концу работы по адаптации двигателя РД-33 к «Миражам», приблизив окончание проекта. Все участники находились в ожидании огромных прибылей и барышей. Предположительно именно в этот период времени состоялась поездка нескольких представителей «Триады» на виллу Волошина в ЮАР.

Крепкие и здоровые спортсмены со светящимися взглядами и улыбками, по возвращению в Москву с трофеями охоты в прерии, шкурами зебр, львов, косуль, пойдут по своим стезям, приведшим всего через несколько месяцев Ананьевского и Володина к могиле, остальных в свое время к большим срокам: Буторина, Махалина и еще пятерых к пожизненным, остальных от 10 до 23 лет. Обвинить оказалось не в чем только Дмитрия Чернухина и Эдика Сучкова, верой и правдой служивших Андрею личными телохранителями, оставаясь с семьей Андрея и после его ареста…

Мне тоже было предложено присоединиться к поездке в Афины, но пытаясь избежать лишних рисков, я всегда отказывался от участия в массовых мероприятиях, тем более за чужой счет. Исключение составила поездка на остров Тенерифе на празднование «Миллениума», когда увильнуть не удалось (подробно, при желании, можно прочитать в прежних томах «Ликвидатора»)…

Чтобы через несколько минут, растянувшись на удобном кресле или диване, отложив книгу на несколько минут в попытке осознать невероятную судьбу этой женщины, ее поступки, пожалуй, часто непродуманные, сожалея о неспособности государственных структур того времени искать, находить, использовать в соответствующие моменты, соответствующих им людей, после чего нам придется снова вспомнить друга молодости Надежды Юрьевны – «Олега».

После последней беседы с другом юности прошло довольно времени для проведения любых переговоров, самой продуманной скрупулезной подготовки, а потому, открыв испанскую визу, как мы помним, лежавшую вместе с паспортом у портрета Тимура, Надежда была готова к чему угодно, очередь чего и настала.

В итоге в ноябре Олег повез подругу юности в Королевство Испания. Приземлились в аэропорту города Малаги, далее Марбелья, последнее место пристанища Андрея Пылева, куда он, скорее всего, вернется лет через десять-двенадцать, даст Бог. На следующий день состоялась неожиданная туристическая поездка через Гибралтар на материк Африка, прямиком в Тунис. Конечная остановка этого дня была на вилле же Туниса, так называется столица этого государства, где под покровительством то ли Александро, то ли Алихандро и провели еще пару дней.

Парочка гуляла по городу, посещала кафешки, магазинчики, другие интересности, ничем не отличаясь от заправских туристов, шастающих повсеместно с открытыми ртами. Вдова ждала, что на одной грязной улочке или площади к ним пристанет кто-то, и дальше разыграется целый спектакль с проверками слежки, прятками, погонями. Но экскурсии не заканчивались, а на главную тему так и не было проронено ни одного слова. Между тем обратный билет в Москву был взят через шесть дней, отсчитывая от дня прибытия. Наутро третьего дня Олег заявил, что они едут ловить карпов на живописное озеро, расположенное близ города.

Ехали втроем, как полагается в воскресение, на одной машине, забитой снастями, удочками, столиками, стульями, другими причиндалами. Пока, после пыльной дороги, мужчины раскладывали удочки и раскладную мебель, посуду, бутылки и снедь, Надя любовалась на игру мелких волн прозрачной воды, представляя рядом Тимура и детей, мысли же все равно касались только дела: «Прикольное озеро… но осталось только два дня…».

Потом, улыбаясь и показывая на приготовленный шатер, подошел Олег, но заговорил совсем о другом:

– Ты не передумала?

– Карпы, конечно, тоже круто, но… нет!

– Ну тогда иди. Видишь, метрах в 50 отсюда у воды стоит мужик?

– И что мне ему сказать?

– Это не мое дело. Ты хотела – иди… – Напоследок, через с силой сомкнутые зубы процедил:

– Ненормальная…

Пятьдесят метров – кажется не так много для ходьбы, но они тянулись, если не столетия, то годы. Песок шелестел под босыми ступнями, приятно обжигая кожу. То по нему, то по воде, меняя ощущения, добралась она до, как могло бы показаться, совсем не обращающего на нее внимания рыбака.

Мужчина, явно европеец, пропорциональной сложенный, славянской наружности, приятной спортивной внешности, военной выправки, наслаждался выдавшимся редким отдыхом, и вряд ли обратил бы внимание, если бы она прошла мимо. Но Надя подошла и обратилась по-английски. Оба хорошо и свободно говорили на этом языке, но было очевидно, что и для них этот язык не родной:

– Мадам. Я Вас слушаю.

– Я хочу сообщить данные по проекту «Супер Мираж» – и дальше по списку: характеристики движка, проблемы с масляным фильтром, результаты стендовых испытаний, где они проводились, опробирование и результаты первых летательных испытаний, фамилии разработчиков, финансовые условия контракта, сроки, график и количество планируемых поставок… – Все это она помнила наизусть. Он слушал, не спуская глаз с поплавка.

– Вы не записываете?

– А Вы, мадам?

– Я это помню.

– Теперь это помню и я… Мадам, при всем уважении, нам нужно проверить Вашу информацию. И только потом мы можем обсуждать условия.

– Какие условия?

– Ваш возможный гонорар…

– Мне не нужен гонорар.

– А что Вы хотите? Гражданство?

– Нет. Я хочу, чтобы люди, думающие, будто они мужчины, потеряли этот проект.

– Почему Вы этого хотите?

– Меня обидели. Я хочу наказать их.

– Мадам, у Вас есть муж?

– Да.

– А как он смотрит на то, чем вы занимаетесь.

– Сверху – с Небес…

– Хорошо, мадам. Спасибо. Хорошего дня.

Она ждала опустошения, оно не наступало, песок вновь зашуршал под ногами. Хлебникова поняла, что поступила правильно. Впереди ждали карпы, вода, солнце, вино… но не он – её Тимурище! Пройдя метров десять, она услышала:

– Мадам! Еще один вопрос!

– Да?

– Мне это важно знать. А я Вас ничем не обидел?..

– Нет…

Олег сосредоточенно ловил рыбу, он помолчал. Встав рядом, женщина попыталась сделать такой же вид – не получилось. Поняв ее состояние, разведчик посмотрел на часы:

– Хм… Измена Родине заняла у тебя меньше 40 минут. Талантище!.. – Это была шутка – он прекрасно понимал, что все деньги, выгори этот контракт по «переобуванию» «Миражей» в русские двигатели, поделили бы те же семья президента, Сосковец, Березовский, Волошин, Пылевы, Зинченко – кто угодно, только ни Родина и ни ее народ!

Можно, как угодно относиться к этому поступку, но главное произошло: Волошин, заработал семьдесят миллионов долларов и как посредник, и как вор, продав непродаваемые двигатели и секретные ракеты[150], заводы все же получили подпитку, были накормлены рабочие и инженеры, кто хотел, получил огромные взятки, и только Надежда потеряла все! Разве не имела она права прекратить этот «пир Вальтасара» на могиле своего мужа?! Имела и прекратила!..

Больше ни он, ни она к этому вопросу никогда не возвращались…

Когда спустя некоторое время великие деятели, уже поделившие все прибыли, никак не могли понять – почему грузовой танкер с движками для «Миражей» развернули посередине океана, отправив его назад, вдогонку пришла телеграмма от Генерала Гербера (начальник ВВС ЮАР того времени), содержавшая примерный смысл: «Спасибо за сотрудничество, коллеги» – и все!

««АРМСКОР» – юаровский аналог «Росвооружения» перекрыл денежные транши на счета СП «МАРВОЛ», соответственно, и СП «РУСДЖЕТ» «просел по финансам», далее по списку: конструкторы, и, главное, Ческис, Голушко, спортсмены с автоматами, которым подобное не понравилось, я это помню, быв очевидцем недовольства. Казавшаяся надежной цепочка, разорвалась, её же звенья до сих пор гадают, каким образом такой уникальный проект накрылся «медным тазом».

Примерная цена попадания: парк ВВС ЮАР – порядка 64 бортов. Но сделав интеллектуальную собственность совместной (именно по модернизированному двигателю с МИГ-29 для «Миражей») Россия и ЮАР планировали переобуть все африканские страны, преимущественно французские колонии в прошлом, на эти движки. А это не менее 600 бортов только в северной, центральной и восточной частях материка. Минимальная чистая прибыль российской стороны – 5 миллионов долларов с одного борта, то есть три миллиарда долларов США.

Как пела в то время Алла Пугачева: «Не делайте мне больно, господа!»… – Возможно Пугачева и пела о Хлебниковой, совершенно об этом не подозревая…

В ноябре, совсем скоро после этой поездки к озеру с карпами, когда не были известны её плоды, ВВС ЮАР по случаю 75-летия независимости страны организовало показательные полеты омоложенных «Миражей». Присутствовавший при этом Олег Сосковец наверняка вспоминал и о своем участии в судьбе этих машин, чувствуя удовлетворение от оказанной этому проекту помощи.

Поздравив друг друга, Олег Сосковец и Джо Модиссе обменялись памятными подарками. Взглянув на свой, россиянин обомлел, увидев россыпь бриллиантов на огромной золотой звезде!..

Чем выше положение, тем больше почет, и, как ни странно, заслуги. Часто несоизмеримость заслуг объясняется занимаемой должностью, что тоже далеко не всегда соответствует индивидуальным качествам, интеллекту, знаниям, способностям человека – так мы, люди, изменили свой мир, теперь почти не похожий на мир Истины, Справедливости, Милосердия.

Что же в это же время может происходить с теми, кто только своими трудом, выполнением долга, желанием соблюсти договорные обязательства с обеих сторон, стремлениями своей гордыни покинул этот самый мир?

Вдова к концу года, мучимая не только жаждой возмездия, стремлениями поднять детей, заработать денег, но и жгучей ненавистью, постепенно испепеляющей в ней ростки любви и чувственности к своему потомству, шла не останавливаясь к любой подвернувшейся промежуточной цели, могущей приблизить ее к основной. Она хотела «голову» Ческиса!

Господь все прощает, но только из раскаянного. Иногда Надежда в чем-то каялась, вспоминая то, что казалось важным, что было обернуто в более мелкое, что равно пред Богом, но удивила священника нежеланием простить одного человека – Ческиса, забыть о нем, оставить на волю Божию. Наверняка многие ее поддержат, обосновывая пожаром внутри и ветхобиблейское «око за око», что отверг пришедший Спаситель, сказав: «Я есть отмщение, Я воздам!» – говоря так, Господь, даруя нам уверенность в неотвратимости справедливости, рано или поздно наступающей, чем освобождает нас для жизни. Это так, но далеко не всеми принимается!

Многим невозможно сделать этот маленький шажок, заставить себя если не простить (какое уже тут прощение), то передать в руки «Не упускающего» ни один грех, «Воздающего» по заслугам, чем губят не только себя, но многое предпринимаемое ранее, надежды, упования, обретая страх, который научаются со временем преодолевать. Простой ли это страх, или данный нам во вразумление, чтобы, переступив через эгоизм и тщеславие, мы вернули «данные нам таланты со сторицей Давшему»?

Создатель простил Наде попытку нарушить Его планы желанием убить себя. Укрепил, научил, сподвиг к материнскому инстинкту, чему оказалось следовать сложно, но ухватившись за который, она с трудом делала шаг за шагом. С каждым новым ощущала вдова утихание материнской теплоты, замещающейся обжигающим огнем ненависти и жаждой отмщения.

Тому были причины, и основная – мистическая ответственность перед Тимуром, словно взирающим сверху. Именно его она не могла позволить себе подвести, как будто душа мужа оставалась ответственной перед Богом за судьбы детей. Мысль о семье оказалась в конце перечня списка мотиваций, а ведь это один из основных даров, отказавшись от которых, мы не имеем новую возможность обрести следующие, но теряем навсегда уже бывшее и принадлежащее нам.

Сам же пример с судьбой Тимуром Илларионовичем слишком показателен и быстр. Между тем, в подавляющем большинстве случаев он легко перекладывается чуть не на каждого человека, уверенного, что его сегодняшний выбор будет полезен и нужен любимой женщине, детям, сохранению чувств и отношений, совершенно не обращающего внимания, на что именно опирается разум в этот момент.

При всей безграничной любви к мужу, Надя так и не сможет ему простить это решение. Убеждая его плюнуть на деньги, ведь это всего лишь средства, которые вполне можно заработать еще, она руководствовалась эгоизмом не своим, но эгоизмом своей любви – ты со мной и этого мне более чем достаточно! Опасение из-за перемены мнения о себе в глазах великих, заслуженных людей могут ли сравниться с двадцатью годами переживаний вдовы, трусостью этих самых «великих» перед лицом обстоятельств, боязни потерять деньги в случае оглашения ими правды. Не насмешка ли это самого порока гордости, бичующего души проходящих мытарства?!

Мы все там будет, но в таком ли положении оставим своих возлюбленных, своих потомков, не доведенные до конца обязательства, не выполненные обещания?

Тимур был таким: честным по отношению к делу; расчетливым везде; рассудительным, но больше поверхностно; эгоистично добрым, гордым, обладал тщеславным гонором, держал слово, но был нерешительным в перемене прежде принятого решения, когда необходимость этого была очевидна, тем более находясь на острие опасности, грозящей ему и семье.

Мы можем осуждать его, а можем найти и в себе что-то присущее ему: неготовность иметь семью к моменту рождения первого ребенка; последовавший затем через несколько лет брак по расчету; его последнее решение, но это лишь малая часть поступков всей его жизни, в основном честных, добрых, жертвенных.

Да это было, но молодость любого человека вообще часто испещрена событиями далеко не всегда понимаемым им же в старости. С момента его гибели прошло больше двадцати лет. Придите на могилу 7 апреля и 17 января (день рождения и день смерти) и вы увидите ответы на все вопросы и свои осуждения. Не думаю, что многие могилы усопших видят такое же вниманием через столько лет. Посмотрите на «героев» 90-х, чьими гранитными стелами усыпаны кладбища России, многих ли помнят о них до сих пор?

А потому не смотрите, чем кто-то плох, привыкайте замечать, чем он хорош!

В дни празднования семидесятипятилетия независимости ЮАР, приехавшей на дачу вдове, открылась картина дотлевающей бани, построенной еще Тимуром. Соседи рассказывали, о каких-то молодых людях, крутившихся невдалеке, после появившихся огоньках пламени снаружи, поэтому подозрения почти сразу уступили место уверенности – поджог! Совершенно ясно при этом, с какой стороны «дул ветер».

Усмехнувшись череде событий, больше похожих на детский лепет, что говорило не о вмешательстве самих бандитов, расстрелявших мужа, а потугах растерянного и мятущегося Ческиса, боящегося им признаться в своих слабости и просчетах.

Такие действия откровенно говорили о удачно выбранном пути и о действенности принимаемых мер. Теперь, сидя на пепелище, вдова ощутила остроту гонки, на каждом сантиметре дистанции которой, соревнующиеся не на жизнь, а на смерть, предпринимали усилия как при рывке перед самым концом дистанции. Речь уже шла не о том, кто придет к финишу первый, а кто его достигнет – место у ленточки было только одно, и это понимал каждый!..

Разделяй и властвуй

«Землю теперь населяют железные люди. Не будет Им передышки ни ночью, ни днем от трудов и от горя, И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им. Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут. Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю – хозяин, Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то… …Скорбно с широкодорожной Земли на Олимп многоглавый, Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело, К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных, Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет»

(Гесиод «Труды и дни» перевод В. Верещагина)

Казавшаяся сплоченной команда «мавролят» постепенно начала обнаруживать уже давно имеющиеся в своей основе трещины. Расстояние между бывшими соратниками увеличивалось каждый день. Причиной тому были разные положения участников, заключающиеся в том, что Марк Волошин заработал свои деньги в самом начале, продав одиннадцать двигателей и четырнадцать ракет еще в 1992 году. 70 000 000 долларов, уже почти потраченные им, оказались крупной оплеухой «бригаде» Ческиса и компании, ведь им барыши были только обещаны, а кредиты не полностью отданы. Они поняли состоявшиеся планы Волошина, заключавшиеся не столько в развитии или вложении во что-то, а именно в этом мошенничестве по продаже секретов бывших «Советов». При этом он отговаривался, что многое потратил на взятки чиновников, содержание офисов, разработку проектов. Только вот беда: все это проходило с их непосредственным участием: и взятки они носили – не такие уж и большие суммы; и траты на офисы знали, помнили свои зарплаты, а проекты и вовсе отсутствовали.

Это и было обидным фактором, что лег в основу маленькой войны, принесшей, как и положено, свои жертвы.

Бывший стоматолог беспроигрышно разыграл свою партию, проглотив сначала жаворонка, после ожидая свежеприготовленного журавля. Если бы не поездка вдовы в Тунис, возможно, так бы и было. Ситуация, влившись в неприятное русло, наконец-то напоролась на первый водоворот. Впрыснутый адреналин заставил искать новоиспеченных противников главы «МАРВОЛ» немедленный выход. Он оказался прост: заставить вернуть ЮАР проданное Волошиным на основании контракта, строки которого гласили: «необходимо вернуть!».

Не станем умствовать лукаво, лучше обратимся к авторитетному печатному изданию «Коммерсантъ», образца 1996 года:

«… По мере того, как работы по подгонке миговских движков под «Миражи» подходили к завершению, близился и оговоренный контрактом срок возврата военной техники (двигателей, ракет и сопутствующего оборудования) в Россию. И тут юаровцы начали вести себя странно. По словам гендиректора «Русджета» Юрия Головина, с начала 1995 года ARMSCOR (аналог «Росвооружения») резко изменил отношение к сотрудничеству с русскими. Начались бесконечные придирки со стороны ARMSCOR. И вскоре стало ясно, что ВВС ЮАР просто ищут повод для разрыва контракта с русскими, явно утратив интерес к работам по модификации РД-33 и последующему совместному (ЮАР и РФ) выходу с ним на мировой рынок «Миражей-1» и «Миражей-3».

Неожиданно выясняется и другое: ни четыре двигателя РД-33, оказавшиеся к тому времени в ЮАР, ни сопутствующее оборудование, ни боевые ракеты (14 ракет все-таки оказалось в ЮАР через несколько месяцев после ареста борта в Ахтубинске и закрытия соответствующего уголовного дела) юаровцы возвращать в Россию, как предписано контрактом, не собираются (а ведь работы по интеграции двигателей и ракет на «Миражи» проводились СП «Русджет» и «СИВ» по контрактам с «Марволом» на условиях вывоза оборудования из России в ЮАР на испытания «на зарубежные полигоны «Марвола»», но с обязательным возвратом после завершения работ!). Кроме того, ARMSCOR выдвигает претензии еще на семь двигателей, участвовавших по проекту в НИОКР, но находящихся на заводе им. Климова в Санкт-Петербурге. В ARMSCOR почему-то убеждены, что и они тоже собственность ЮАР. Дирекцию же «Русджета» и «СИВ» (по таможенным документам, вывезенные в ЮАР двигатели, ракеты и оборудование «висят» на их балансах) атакуют представители таможни – ведь срок возврата истекает. В общем, ситуация становится крайне запутанной и скандальной.

Тут-то оказавшиеся «крайними» во всей этой истории нынешние директора «Русджета» и «СИВ» и выяснили, что их просто «кинули»: еще в 1992 году Волошин продал ARMSCOR не только двигатели, но и права на сам проект. Доказательства же волошинской сделки 1992 года о продаже двигателей им удалось получить совсем недавно (тогда «Русджетом» еще руководили другие). Основанием для покупки ARMSCOR авиатехники (безвозвратно) стала подписанная 18 мая 1992 года Марком Волошиным и генконструктором НПП им. Климова академиком транспорта Александром Саркисовым декларации о передаче прав собственности на 11 двигателей РД-33, участвующих в проекте, некоей компании COAB, также принадлежащей Волошину. Знали ли в ARMSCOR о подоплеке сделки? Похоже, что да, а поэтому не сомневались в существовании некоего тайного соглашения, заключенного на высоком уровне, позволяющего расторгнуть контракт с россиянами на определенном этапе и спрятать концы в воду. О чем в юаровской ARMSCOR могли действительно не догадываться, так это о размерах сумм, осевших на банковских счетах Волошина».

Там же, но чуть ниже:

«…Срок возврата двигателей и ракет все ближе. Что делать? В начале 1996 года на авансцену вновь выходит Жанн Зинченко. Он все еще вице-президент «Марвола» и все так же вхож в высокие кабинеты. За подписью Зинченко 19 января 1996 года уходит в правительство письмо с предложением не возвращать «оборудование» в Россию, а «утилизовать его в ЮАР» или продать «по остаточной стоимости в учебных целях». Мол, Бог с ним, с этим оборудованием. А уже в феврале за подписью вице-премьера Сосковца появляется распоряжение в адрес заинтересованных ведомств (ГКВП РФ, ГК «Росвооружение», ФСБ, СВР и пр.) «детально проработать и решить поставленные вопросы». Одновременно «Марвол» начинает обработку предприятий ВПК. План Волошина прост: оформить сделку о продаже двигателей «Марволу» задним числом. План почти удался: одна из фирм «Авиаэкспорта» – «Авиадвигатель» – подписала 16 мая с «Марвол Проджект «(фирмой-фантомом!) контракт о продаже двигателей. Причем – просто за «прощение» полученных ранее «Русджетом» и заводом им. Климова кредитов. Контракт оформляется задним числом – 3 октября 1995 года (тогда у фирмы еще была лицензия на проведение таких сделок) и без ведома дирекции «Русджета». Но после протеста нового руководства «Русджета» контракт был аннулирован, а Волошин предупрежден, что все последующие попытки провести сделку по «продаже» уже проданных им юаровцам РД-33 задним числом будут пресечены (что и было сделано, когда Волошин вышел через того же Саркисова с аналогичной идеей уже на МАПО).».

Обратите внимание на число – 19 января 1996 года. Тимур Хлебников в дни годовщины своей кончины будто начинает расставлять все на свои места, освещая всех участников вместе и порознь.

Мы же понимаем, что за один день ничего не делается. Любое заявление, любой документ имеют причину, так же как и в основе любого действия лежит мотивация.

Вспомним арест с участием спецназа ГРУ «борта», загруженного двигателями и ракетами, при этом присутствовали сам Ческис (Тимур Хлебников в это время был вызван в Ганновер Волошиным, хотя, возможно, он и сам отправился туда, сейчас это покрыто мраком тайны! Мы никогда не узнаем – знал он или не знал; участвовал или не участвовал; знаем только, что подпись его под документом о передачи «СОАВ», находящегося в этом грузе, есть), заместитель директора СП «Русджет» Игорь Тимофеев, подпись которого стоит под всеми документами, касающимися этого мероприятия, и еще ряд товарищей, но не так засветившихся документально.

За два дня до подписания отставным генералом Жанном Зинченко документа – 16 января 1996 года Игорь Тимофеев (это не «Сильвестр», но однофамилец), якобы, неожиданно скончался на улице от сердечного приступа. Свидетелей этому не было, его труп просто обнаружили…

Через пару недель, в феврале 1996 года несколько автоматных выстрелов прошили автомобиль главного конструктора «Русджета» Степанова, проезжавшего по Ленинградскому шоссе. Целостность его головы спасла стойка от корпуса машины.

Можно оставить все эти факты без внимания, но почему-то лично у меня появляется вопрос, остающийся пока без ответа. Читатель наверняка заметил, что все эти неприятности обрушились на русджетовских руководителей только к концу 1995 – началу 1996 года. Если с гибелью Тимура Хлебникова все предельно ясно – это дело рук нашей группировки, то кто же мог так заботливо стараться лишить жизни Тимофеева и Степанова, ведь ни «медведковских», ни самой «Триады» рядом с Марком уже не было?

Заостряю ваше внимание – «Триада» стояла за спиной Ческиса, который в это время подмял под свое влияние СП «Русджет», поставив после смерти Хлебникова лояльного по отношению к себе Юрия Петровича Головина, под руководством которого и начали отправляться бумаги, требующие возврата двигателей и ракет. Именно поэтому покушения не могли быть организованы с подачи Пылева.

Тогда кто же стоял за спиной «исполнителей»? Возможно, это не так важно, поскольку понятны заказчики. Не станем обвинять, но никто не может запретить назвать людей, кровно заинтересованных в устранении этих свидетелей.

Итак, еще раз. В начале 1996 года из офиса СП «Русждет» пропадают, причем в несколько заходов, документы по проекту «СУПЕР МИРАЖ»: технические, договорные, контракты. Это явно на руку людям, желающим оставить «оборудование» на территории ЮАР, поскольку эта документация необходима для запросов и направления претензий. Кстати, среди прочего, из офиса пропали также фотографии и видеоматериалы отдыха многих высокопоставленных товарищей на Волошинской вилле в ЮАР.

Тем же людям, после пропажи бумаг, интересно устранить и тех, кто, выполняя их поручения, отправлял это оборудование. Так кто же это? После расслоения «МАРВОЛА» на два лагеря, заинтересованными остались только Марк Волошин и Жанн Зинченко. Мы не суд, настаивать не будем, но констатируем, поскольку на это каждый право имеет: эти люди не в состоянии ни правил придерживаться, ни обязательств выполнять.

Марк Волошин говорит, что благодарен «Владимиру Путину за то, что президент дал указание разобраться со скандалом, и Сергею Чемезову (в 1999–2000 годах – гендиректор «Промэкспорта». – РБК daily) за то, что разобрался с ним (с вопросом возврата секретной техники, после того, как все российские секреты рассекретили за рубежом)». «Если бы не они, я бы с вами сегодня не сидел, – говорит бизнесмен. – В 1999 году делегация из России приезжала в ЮАР и убедилась, что все находится на месте, никто ничего не своровал, НИКОГО НЕ УБИЛИ[151]. В итоге все, что должно было вернуться в Россию, было возвращено. Никаких претензий ЮАР не имела, а только благодарность».

Что же удивляться этой лжи (или Тимур Хлебников не погиб?!!), когда в той же статье он сам продолжает:

«…В конце концов ЮАР отказалась от российского предложения. «По политическим причинам страна решила закупать новые шведские самолеты JAS-39 Grippen, – сожалеет глава Marvol. – До сих пор в южноафриканском парламенте и прессе задается вопрос, почему страна отказалась от российского проекта, который обошелся бы бюджету в разы дешевле.

Marvotech все равно наварилась на «оружейной сделке», предполагает источник РБК daily в комиссии по ее расследованию. «Хотя ЮАР в итоге и закупила самолеты у Швеции, Marvotech все же получила контракт на модернизацию старых южноафриканских самолетов, проданных Эквадору».

То есть, кроме полученной наживы от несанкционированной продажи одиннадцати двигателей РД-33 и четырнадцати ракет, Марк Волошин, получив на руки украденную в СП «Русджет» в 1996 году техническую документацию, получил контракт на модернизацию старых южноафриканских самолетов только теперь уже в Эквадоре».

Воистину талантливейший человек и прежде всего своей бессовестностью!

Что же касается проведенной проверки невозвращенного «оборудования», странно было бы предположить, что чиновники ЮАР могли бы нерачительно поступить, заранее оплатив покупку, за счет бюджета своей страны, этих двигателей и ракет. Наверное, они приобрели желаемый и выгодный товар, и явно не ради его уничтожения или тем более возвращения. Остальное пусть остается на совести… а вот чьей, история умалчивает… пока…

Можно добавить, что о возвращении техники говорится только в одном месте: фильме, повествующем об этом проекте, хотя и есть некоторые «НО»: Фильм снят на деньги Марка Волошина его женой Инной Волошиной, а успокаивающие слова произносит никто иной, как Жанн Федорович Зинченко!.. Думаю, не сложно догадаться, чем вызвана необходимость появления такого фильма…

* * *

Приближался Новый год… Каждый день 1995-го, не прожитый Надеждой, но выстраданный, каждой секундочкой ранящий сердце отсутствием мужа, пустотой окружающего мира, которую обычно переполняло только одно существования Тимура в ее жизни, отголоски чего чувствовались даже сейчас. Так и говорила она себе каждый раз в моменты, омрачающиеся неурядицами или неудобствами: «Главное, что Тимур со мной!». Нечем было гасить сегодня печаль, скорбь пленяла все двадцать четыре часа, жажда мести прогоняла любые благие мысли, хотя много доброго и хорошего успевала делать вдова и в эти дни.

Каждый новый был как первый, проведенный без него: сначала 18 января, следом – 19, 20, 21… Такими были и первые праздники, шедшие своей чередой, на которые она могла смотреть только как на последствия этой «первости».

Первые события без него – их оказалось бесконечное количество, от прогулки с ребенком, который уже начал ходить, его первые шаги, до похода в ресторан, где он сам осознанно выбирал блюда. Каким-то из пытающихся за ней ухаживать мужчинам, вдова уступала молча, другим совсем пресно и безэмоционально могла сказать:

– Вы хотите переспать с трупом?.. – И они исчезали, как сдуваемые ветром дымные призраки. Каким-то могла Надя добавить:

– Помогите мне достать убийц моего мужа, и можете делать со мной, что хотите… – Почему-то это действовало безотказно, несмотря на всю ее привлекательность. Их было много, одновременно всегда несколько, этих желающих – странный холодный огонь, пылающий в ее глазах, привлекал многих.

Даже следователи и опера, общавшиеся с ней за весь период до самого суда, привыкли видеть ответы на все вопросы в ее взгляде. Слова только начинали звучать, а ответ «конечно», уже светящийся в глазах, сопровождался ударами друг о друга ее, совершенно сухих ресниц, чуть позже с трудом выдавливаемый из горла комками скорби. Надежда очень быстро надоедала, в том числе и им, поскольку все ее интересы, вопросы, стремления, рассказы носили одно имя. Она могла несколько раз за день звонить, задавая один и тот же вопрос, зная заранее, что ничего не изменилось, но звонила и интересовалась.

Рыча про себя от бессилия и безвыходности на могиле любимого, она сама слышала этот звук, разрывающий тишину кладбища, заряжающий все окружающее ненавистью – настолько высока была концентрация злобы. Собирая в кулак и копя силы для преодоления следующего часа, она помнила только одну фразу, сказанную ей как бы самим Богом.

В день её прощания с телом Тимура дома, ее уединение прервал неожиданно вошедший Александр Калинин, державший в руках Библию:

– Надюшь, открой на любой странице.

– Ну…

– Теперь прочитай первую строчку, на которую упадет взгляд.

– «СПОТЫКАЮТСЯ ТОРОПЛИВЫЕ НОГИ»…

– Это слова, которые хочет тебе сейчас сказать на прощание твой муж… – Каждый день она не только вспоминала эту фразу и саму прерванную ей мысль, одолевающую ее постоянно: «Первое, что я завтра сделаю – возьму пистолет, доберусь до офиса «МАРВОЛ», дождусь Ческиса и разряжу в него всю обойму!» – и ничего не помогало!

Ослушаться она не могла, поскольку была уверена – именно Тимур направляет ее и останавливает, хотя ждать до сих пор так и не научилась! Терпение и ожидание – это еще две добавочные мучительно стягивающие веревки, мучившие ее постоянно. Но она почему-то знала: если выдержать этот день, то можно и следующий. И это верно – Господь дает силы на каждый сегодняшний, значит, даст и на завтрашний. Так прошло десять с половиной лет!..

Первый Новый год без НЕГО праздновался в клубе «Арлекино». Ее пригласили те самые спортсмены, «соклубники» мужа. Через три недели, после Нового года ребята решили, поддерживая Надю, посетить могилу Тимура именно в день гибели, что логично. В этот день они стояли вокруг нее и её родственников против собравшихся «марволят»: Галушко, Ческиса, Головина в сопровождении крепких парней, присланных Олегом Пылевым. Брат Дмитрия принес двухгодовалого Георгия с цветочками для папы в ручках.

Эти дни оказались для «марволят» днями противостояния, как я писал выше: конфликтом «отца» «МАРВОЛА» Марком Волошиным со своими «детьми» по поводу возврата двигателей и ракет. В конечном итоге сила оказалась на стороне правды. Раскрытые мошеннические действия с подделкой контракта, оформленного Волошиным и Зинченко задним числом на старых выкраденных бланках СП «Русджет», прошли безнаказанно для злодеев, хотя и с предупреждением больше так не поступать…

К этому моменту по центральному телевидению с неделю показывали кадры вытаскивания тела Солоника на дорогу. Это стало сенсацией начавшегося года. Только ленивый и уже находящийся под ножом патологоанатома не обратили на это внимание, но вряд ли сделали хоть какой-то верный вывод.

За два дня до этого арестованный Андрей Колегов наблюдал эти кадры, не веря своим глазам. Его намеренно определили в камеру с хорошими условиями, окружили вниманием и безопасностью, просматривая всю «почту», прослушивая все переговоры. Он смог пока выжить, благодаря заступничеству и людей с воли, и самих милиционеров, но только пока…

* * *

Транши от «АРМСКОР» на счета «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ» больше не поступали, что означало – большой правительственный проект Пылевы больше не контролируют. Виновник нашелся сразу, совсем не странно, что им оказался Дмитрий Семенович Ческис. Его пригласили, как часто это делали, на встречу. Как ни в чем не бывало, финансист приехал с надуманными объяснениями, надеясь, что голос, близкий к разумному, должен сыграть свою роль.

Но реальные пацаны руководствуются всегда только одним звуком – звоном падающих в их карманы монет. Когда этот поток прекращается, нужно искать причину и, как можно скорее исправлять положение.

Ни один довод не удовлетворил Олега Александровича, поскольку по убийству Хлебникова Ческис обещал полный контроль за деньгами братьям, чего почему-то не вышло. Вместо этого копание прокуратуры, опасные виражи, исполняемые вдовой, которая начинает уже не просто надоедать, а реально угрожать. Именно потому Ческису было в грубой форме указано «угомонить бабу», что было и в его интересах, так как он понимал, случись что не так, с молотка пойдет не только его собственность, но все, что ему дорого, включая собственную бесценную задницу…

Он снова предложил деньги вдове, на сей раз напрямую, подослав «голубя мира» – Лешу Гуревича, как я уже писал, что закончилось очередным оскорбление горе-финансиста: «Леш, передай ему, что он еще столько не украл (это слово звучало по иному – да не при детях будет прочитано их родителями), чтобы купить у меня мертвого мужа!».

Так и порываюсь сказать, что любое планирование, основанное на единственном стремлении украсть, всегда оканчивается разочарованием. Даже в случае успеха деньги не могут принести удовлетворения. Острота ощущений, возбужденная адреналином, быстро сглаживается, превращается в ровный бесцветный лист бумаги, требующий новых текстов. Но что может написать умеющий организовывать интриги и воровать?!

Волошин, не умеющий подбирать себе подчиненных, собрал отвратительную команду, с самого начала старавшуюся не дело сделать, а кусок пожирнее урвать. В сущности, пока ключевое место занимал Тимур Илларионович, проект не имел шансов на провал. Рассмотреть это было совсем не сложно, зная мнения конструкторов, инженеров, военных. Но стоматолог, привыкший смотреть на зубы, считает прибыли именно с этой части тела, не замечая остального окружающего мира.

Не будучи созидателями, люди способны быть только разрушителями. После отказа от отношений с русскими, проект «Супер Мираж» рухнул раз и навсегда. Поскольку весь огромный, созданный организм «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ» без него был только надувным шариком, ничего не производящим, и ничего не значащим, посыпалось и само хрупкое здание. Каждый отрывал то, за что держался и за что отвечал.

Единственная единица, имеющая возможность что-то приносить при должном подходе – МВ-Банк (Марк Волошин – Банк) на улице Красина, дом два, спешно был разворован в прямом смысле. Лично Дмитрий Ческис и Олег Галушко с помощью Семена Дмитриева, ни сном, ни духом не понимающего, в чем участвует, выносили несколько часов наличность через черный ход, ушедшую после в неизвестном направлении. Замечу – что это не прошло мимо карманов Олега Александровича и Андрея Александровича Пылевых.

Нужно отдать должное Ческису, хотя скорее его жадности, способной преодолеть любой страх, заставлявшей прикидываться пострадавшим, несчастным, обманутым, во что начинал верить и он сам. Как же интересно читать его показания, в которых он умудрялся вспоминать тончайшие подробности о других, забывая при этом важные и основные моменты, касающиеся его темной стороны. Уж, вертящийся на сковородке живодера, покраснел бы от зависти и сдался на милость победителя, обнаружив в Дмитрии Семеновиче такой пропадающий талант.

Скажите, что это хорошая сумма, а бандидос обманывать можно, и ничего зазорного в этом нет? А я не стану спорить, скажу лишь: «бандидос» бывают разные, а деньги счастья так и не принесли ни ему, ни Галушко. Первый скончался в страхе, никогда его не покидающем в возрасте 52 лет, второй обанкротился и был вынужден, скрываясь от неприятностей, покинуть Родину, похоже навсегда.

Опустошение банка привело к конфликту с его учредителями, требующими возвратить свое с процентами, заместитель председателя, разводя руками, а это и был сам Ческис, указывал на Марка Семеновича, который и правда не понимал и не знал, как «прекрасный руководитель и бизнесмен», что происходит в его вотчине.

Хотим ли мы понимать начальство неспособное вести дело, заниматься бизнесом, осуществлять грандиозные проекты, если оно получило прибыль с лихвой, обманув, в том числе и нас, если и прописанной в контракте сумме не суждено перекочевать в наши кошельки?

Ческис, украв пару миллионов, требовал после этого свои деньги и деньги работников от главы «МАРВОЛ», Марк, понимая, что его опять обманули, отказал всем, как когда-то поступил с Чернухиным, которого попросил устранить Григория Гусятинского. Это тот самый Чернухин, гендиректор «Экопром», который вместе с Волошиным и Жанном Зинченко начинал этот проект еще до ГКЧП. Тот самый, за неудачное покушение на которого Волошин, по словам Гусятинского, заплатил 50 000 долларов.

А. Таранцев с министром МВД Куликовым. Какие головокружительные связи, ничем не отличающиеся от волошинских, и тоже не помогли…

Кстати, история очень похожая на предысторию с заказом на убийство Александром Таранцевым Иосифа Глоцера, да и сумма «благодарности» та же. Правда Таранцева, рано или поздно, привлекут к ответственности, если, конечно найдут, а вот Марк Семенович…

Таранцев, конечно, простой преступник, под личиной крупного бизнеса порочащий гильдию честных людей, а Волошин – мошенник международного масштаба, до сих пор не снявший белых перчаток. Может быть, так и осталось бы, отдай вы эти, не такие уж и большие, для вас деньги. А так: что жил – все зря!..

В марте 1996 г. Юрий Головин, поставленный на место погибшего Тимура Хлебникова, написал заявление о сложении с себя полномочий генерального директора «Русджет», а в июне 1996 г. был уволен решением правления из «Дженерал технолоджис», где занимал тот же пост. Но не так-то просто было вернуть Марку эту компанию. Здесь включились другие рычаги воздействий. И вот почему.

Ческис украл большую сумму, но сказать о ней Пылеву посчитал лишним – действительно, зачем?! Эти слова только уполовинили бы ее. Все бы ничего, но где же обещанные барыши после убийства Хлебникова?! В преступном мире подобное никогда не остается безнаказанным и совершенное тяжкое преступление по «наводке» подобных финансистов, в случае не состоявшихся ожидаемых дивидендов, взыскивается, неважно как, с интригана. Почему-то Ческису повезло.

Король Иордании и Марк Волошин на открытии завода по производству реактивных противотанковых гранатометов российской конструкции. Очередная схема в действии, где в основе нового «рывка» небольшие вложения, много шума, новый обман… и снова в России.

И вот почему. Он умудрился убедить неискушенных в бизнесе братьев Пылевых, хотя у Олега и Андрея были хорошие консультанты, чего стоит только один Влад Тыщенко, владелец «Экспресс-банка», подмять с его, Дмитрия Семеновича помощью, «Росстекло» и СП «Дженерал Технолоджис». В принципе, что одно предприятие не приносило доходов, что второе было оценено в 200 000 долларов уставного фонда в виде акций. Но это хоть что-то. А поэтому Олег Александрович (Пылев) поставил Махалину задачу ко времени готовности мероприятия изъятия акций «Росстекло», быть в состоянии устранить Нусуева Вячеслава, возглавляющего эту фирму, о чем и рассказал на суде Олег Михайлов, тот самый «штатный киллер», который должен был ехать в город Бор на Украину для устранения Волошина, Шумахера, Зинченко…

Так и хочется написать, что на гербе «МАРВОЛ» должен быть изображен клубок из целующихся змей – что почище творившегося у нас в «Триаде».

Смысл происходящего в течении 1996 года сводился к одной сути. Проект, теперь мы знаем, чьими усилиями, провалился, благодаря чему ожидаемых новых барышей Марк не получил. Добытого в 1992 году благодаря теневой сделки от продажи ракет и двигателей – 70 000 000 долларов, уже не осталось. Одно дело украсть, другое дело удачно вложить! Волошин бессовестно забыл о всех без исключения обязательствах, чем вынуждает действовать бывших подчиненных на свой страх и риск.

Что-то «марволята» начинают делать сами, что-то берет на себя «Триада» «Ореховско-медведковско-одинцовских». Как результат приведу выдержку из показаний генерала в отставке Жанна Зинченко, сетующего на нехороших людей, которых он и Марк выбрали себе в подчиненные сами:

«В августе 1996 г. юрисконсульт МАРВОЛ Групп Комарицкий сообщил, что на него вышел Илья Рыжков – адвокат Головина, Ческиса и Галушко[152]. Он сообщил, что в июне и марте 1996 г. были подготовлены протоколы собраний акционеров, на котором акции были переданы компании «Витара инвестмент лимитед» – это офшорная компания, зарегистрированная Галушко на Вирджинских островах. Протокол был якобы подписан Шумахером и Волошиным.

Комарицкий обратился к Волошину, Шумахеру и Степанову Андрею, еще одному учредителю, и получил ответы, что ни один из них протоколы не подписывал. Это был удар и по «МВ Банку», так как «Дженерал Технолоджис» владел примерно 20 % акций банка».

Удар был нанесен, правда, чуть раньше – хранилище банка уже опустело!

Докладная записка Комарицкого на имя Шумахера.

Интересно, что показания Галушко Олега выглядят немного, мягко говоря, иначе. Некоторые из них будут приведены в полной мере в конце книге. Вот небольшая выдержка:

«В 1995 году, в конце, проект «Русджет» подходил к концу. Нужно было вернуть из ЮАР какое-то оборудование, но выяснилось, что Волошин его там продал. Мы рассчитывали по окончании проекта на вознаграждение. Волошин сказал, что что-то нам заплатит, если мы как-то прикроем вопрос с оборудованием этим. Волошин так же имел обязательства перед ПЕТРОКОММЕРЦ БАНКОМ (который участвовал в создании МВ БАНКА), но эти обязательства выполнять отказывался.

Шумахер предъявили нам документы, что мы (я, Ческис и Головин) уволены. Но мы отказались выполнять это требование. Шумахера не пустили в офис «МАРВОЛ» в Октябрьском переулке. И обратились в правоохранительные органы на тему не возврата оборудования из ЮАР.

В 1996 году мы создали ООО «Окамет» (я, Головин, Ческис, Беззубиков). В 1997 и 2001 годах были кризисы на рынке металлов. Ческис и Головин вышли из ООО и устроились на работу в «Норильский никель».

Наш офис располагался на ул. Клары Цеткин. В итоге в этот офис приехал зам. Ген. директора ЧОПа «Великая держава плюс». Это был Махалин. С ним нас знакомил ранее Ческис. И мы поняли, что нас как коммерсантов не собираются отпускать, так как знали, в какую банду входил Махалин изначально».

Последние строки, я специально не стал убирать, чтобы привести пример характера Ческиса. Казалось, ну ушел ты, найдя другое применение своим способностям, ну зачем же людям портить жизнь. Сам грешен – каюсь! «МАРВОЛ» и все, что с ним связано, принимаю на свой счет. Не будь меня, не было и протектората «Триады».

Кстати, упоминаемый ЧОП, как я уже писал, возглавлял сын самого знаменитого разведчика Советского Союза Конона Трофимовича Моло́дого – Трофим Кононович Моло́дый, в пошлом майор КГБ…

Несчастные «марволята», предполагая, что Надежда Юрьевна все забыла, обратились к ней(!!!) за помощью, умоляя встретиться с корреспондентами издания «КоммерсантЪ» Александром Карецким и Валерием Сычевым. Ей звонили, просили о встрече, намекая на Дмитрия Ческиса и Олега Галушко. В ответ звонящий получил ответ: «Они сами воры и бандиты!». Ее номер телефона оказался у корреспондентов, конечно, заботами Ческиса.

Журналисты, вняв словам вдовы, подошли внимательно и скрупулезно к изучению темы. В результате вышел довольно серьезный репортаж, на который, в том числе, я здесь и ссылаюсь, когда речь идет о нюансах, точно мне не известных.

Начинается он словами, объясняющими состояние бывших подчиненных Марка Волошина. Нужно отметить, что не все в тексте из напечатанного им нравилось, но на то и журналистское расследование, чтобы проверить все данные, исправляя ошибки или специально измененную информацию:

«Оказавшимся 24 апреля 1993 года на военном аэродроме в Ахтубинске могло показаться, что там снимают остросюжетный боевик: на летном поле словно из-под земли возникла группа захвата. Спецназовцы взяли в кольцо прогревавший двигатели «Руслан». Невзирая на высокие воинские чины сопровождавших груз и кипу «охранных грамот» за подписями высокопоставленных лиц, военные контрразведчики (а это были они) вскрыли загруженные в «Руслан» контейнеры. Внутри оказались детали двух модифицированных МиГовских двигателей РД-33, а также 14 новейших ракет Р-73 класса «воздух-воздух», не имеющих аналогов в мире. В таможенных документах улетавший в ЮАР груз значился как «холодильное оборудование». ЮАР в то время (и до весны 1994 года) находилась под санкциями ООН, запрещавшими странам – членам ООН сотрудничать с Преторией в военной области. Если бы тогда эта история была предана огласке, разразился бы громкий международный скандал: конечно, из ООН Россию не исключили бы, но отношения со многими странами могли быть испорчены, кое-кто мог заговорить о санкциях уже в отношениях Москвы, могли возникнуть и большие трудности с получением западных кредитов (в том числе МВФ) и финансовой помощи, которые тогда имели для российского бюджета очень важное значение.

Первые документы, с которых начали свое расследование АЛЕКСАНДР Ъ-КОРЕЦКИЙ и ВАЛЕРИЯ Ъ-СЫЧЕВА, попали в редакцию Ъ случайно. Просто некоторые из участников этой сделки в какой-то момент не захотели оказаться крайними. Журналисты потянули за «веревочку». И вот что вытянули…».

Ческис рассчитывал, что статья начнется со второго абзаца, неожиданно же появившийся первый должен был просто убить его, ведь именно он присутствовал при этой погрузке вместе с полковников КГБ Николаевым, курирующий тогда СП «Русджет». Тимур, как я писал, был отправлен в командировку в Ганновер к Марку Волошину, хотя, после возбуждения уголовного дела, именно он и расхлебывал заварушку государственного масштаба, если не сказать – внешнеполитического, что удалось как нельзя лучше.

Поэтому во втором абзаце правильнее было бы написать не «некоторые участники этой сделки», а организаторы. Я намеренно второй раз привел первые несколько строк из этой статьи, чтобы уже ознакомленному читателю, стало более ясно, о чем идет речь, чем вызвана эта публикация, какова ее настоящая подноготная. Полностью она будет приведена на сайте «www.anabasis-book.ru».

* * *

Надеюсь, уважаемый читатель легко вспомнит один из разговоров Надежды Юрьевны со следователем Супруненко. Приведу еще раз, поскольку он важен для понимания отчаянного поведения вдовы, не умеющей ни прощать, ни тем более забывать. Это была одна из последних встреч:

– Пока все. Это не то, что ты думаешь. Это не просто жадный финансист решил подгрести под себя бабки, заняв место твоего мужа. Если это то, что я думаю, то это намного серьезней. И опасней. И время раздавить эту мразь еще не пришло.

– Что мне делать?

– Ждать.

– Я не умею.

– Учись.

– Но Ческис при делах? Вы обещали если не посадить, то назвать имя!

– Ческис в теме, но не конечное звено. И у меня к тебе просьба: если надоест ждать…, то чтобы на моей земле без «двухсотых». Но хочу тебя предупредить: завалишь Ческиса – упустишь организатора. Сработаешь грубо – ты у меня первая под подозрением. Все ясно?

– Более чем. Спасибо. До свидания.

Официальный запрос следователя Супруненко.

Это подтвержденный ответ на запрос Супруненко. Интересно обратить внимание на слова «компания МАРВОЛ не определена». Такое бывает только в одном случае – жизнедеятельность проверяемой фирмы равна нулю, то есть налоги не платятся. Как просто было проверить серьезность человека и его намерения государственным структурам перед началом работы, однако произошло это только после неизбежного провала программы «Супер Мираж».

Через несколько месяцев началась предвыборная президентская компания Ельцина. Позвонил друг молодости Олег, как всегда конкретный, без подготовки – зачем позвонил, то и спросил:

– Чем помочь?

– Я хочу встречу с кем угодно… мне по барабану, ну с тем, кто может повлиять на ход следствия. Пусть даже это тот, кто отвечает за безопасность Президента.

– Хочешь Президента взять в заложники?

– Кому он нужен, ваш президент? Его предвыборную кампанию нужно назвать «мумия возвращается». Его авторитет на западе.

– Тебя куда несет?!.. – Ее не просто несло, но толкало на амбразуру, неважно чьих пулеметов! Привыкшая говорить то, что думает, она не привыкла лебезить, но знала: движение в любом направлении – это лучше, чем стояние на месте. Вот и перла, как тяжелый танк с горы, не разбирая препятствий:

– Пока не понимаю… Короче, можешь? Дай в 2–3 абзацах, что у тебя есть… – А что у неё было? Была лишь копия документа со входящим и исходящим номерами канцелярии Президента, в которой на представлении проекта «РУСДЖЕТ» за подписью Сосковца стояла одобрительная резолюция самого Ельцина. То есть – одобрение контрабанды оружия в международных масштабах: двигатели для истребителей – оружие; нарушение эмбарго и есть контрабанда. Эту копию Надежда и передала своему другу.

Через два дня он позвонил:

– Собирайся.

– С вещами?

– Она еще шутит! Через 15 минут спускайся.

Сказано – сделано. Машина тронулась, маршрут был странным, движение нелогичным. На светофоре переговоры посредством рации:

– Мы там-то… Есть…

Опять поворот в никуда. У очередного светофора:

– Мы там-то… Есть…

Вдова наконец-то поняла, как выглядит в природе броуновское движение, на фоне чего женское любопытство, не дававшее покоя, наконец, не выдержало:

– Ты заблудился?

– Отвянь. Говори мало. Отвечай только на вопросы.

– Твои?

– У меня к тебе вопросов нет. Мне все ясно с тобой. Ты сошла с ума!

– А зачем ты тогда на такой крутой машине за мной приехал?

– Ты права. Я идиот. Тебе уже давно нужен катафалк…

Петляния продолжались еще с полчаса, пока таким образом они не подъехали к мостику от скверика перед английским посольством на другую сторону речки, что невдалеке от кинотеатра «Ударник».

– Выходи… Иди туда… И учти – работает «наружка»…

– И что?

– Так – на всякий случай…

Хлебникова, с надеждой вздохнув, направилась к указанному центру скверика. Издалека еще заметила спокойно стоящего большого человека. Подумалось: «Убить, что ли хотят – всех задолбала!». Эту ерунду сменила другая мысль, хуже и страшнее первой в разы: «ё!.. Коржаков! Значит, будет еще хуже!». Хоть и сперло дыхание, но уверенности прибавилось. Когда она подошла, все прошло. Он начал первый, не здороваясь:

– Что Вам надо?

– У меня убили мужа…

– ВАМ что надо?

– Убийц наказать!

– Я причем?

– Больше никто не может.

– Президент причем?

– А как Вас еще промотивировать? Если с моими детьми или со мной что-то случится – эта бумага будет опубликована за границей. И весь мир узнает, что наш бывший – будущий Президент – контрабандист оружием в международном масштабе… – Пока говорила, в висках стучало: «Точно грохнут! А может… и наградят…».

Награждение Александра Васильевича Коржакова президентом России. Генерал-лейтенант запаса, бывший начальный охраны президента Ельцина, имеющий право испытывать сегодня неприязнь к бывшему «патрону».

– Что Вы выиграете?

– Лучше подумайте, что Вы потеряете. Я прошу то, что для Вас ничего не стоит.

– Где гарантии?

– Какие?

– Где оригинал письма? В канцелярии Кремля его нет.

– Я в курсе. Ну вот оригинал и будет гарантией… – Друзья и любящие ее родственники называют ее не иначе как «невероятное существо». По всей видимости, это заметно невооруженным взглядом – такие, наверняка, занесены в красную книгу выдающихся человеков, а значит неприкосновенны.

Он помог, пусть и не существенно, наверняка по причине уже состоявшегося своего «отлучения от престола», за что Хлебникова остается благодарной Коржакову и по сей день.

Чуть позже, когда стала очевидна помощь этого властного человека, он спросил, через Олега: «Где оригинал?!». Удивительно, но она сыграла в блеф, совершенно не зная, где он: «Спросите у секретаря канцелярии, Филиппова». Слава Богу, дальше они разбирались, как-то сами…

* * *

В марте 1996-го почти напротив американского посольства «курганские» (Паша Зеленин) расстреливают Ананьевского Сергея. «Культик» гибнет в расцвете сил, вместе с ним «Триаду» покидает разумность и дальновидность, но не жадность, опрометчивость, непродуманность. Через полгода, «Ося» (Буторин Сергей) с группой поддержки отправится в Израиль к Григорию Лернеру выколачивать деньги «Сильвестра», результатом чего окажется известное открытое письмо, направленное в центральную печать Лернером, но адресованное Буторину Сергею лично. Содержание поражает своей оригинальностью, а сама ситуация подобной переписки – неординарностью:

«Если вы ставили своей задачей напугать меня, вы этого добились. Если вы ставили своей задачей унизить меня, вы этого добились – впервые «дети Сильвестра» посмели разговаривать в таком тоне, впервые сделали постановку с запиранием дверей, с шестеркой в углу, с удавкой из шнура на видном месте. Вы меня ни с кем не перепутали? Вы еще в армиях на коммунистов работали, когда меня жулики на зоне в кузнице сжечь пытались. Вы еще имени Иваныча не слышали, когда я под чеченским ножом сидел. Вы еще рубль криминальный не заработали, когда я в 1988 году отдавал «Иванычу» («Сильвестр»), не ему (он с меня никогда гроша не брал), а пацанам по 100 тысяч рублей в месяц. Никогда я не работал с «Сильвестром» за «боюсь» и не платил за «боюсь». И не буду, даже если вы еще четырех шнырей по углам посадите. Ни Дима, ни Юра, ни Миша, ни «Культик» (Ананьевский Сергей), ни «Дракон» (Володин Сергей) не позволяли себе устраивать со мной такие встречи. Вы оскорбили меня до самого сердца, и Сергей Иванович («Сильвестр») действительно вчера вертелся в гробу, и «Культик», и «Дракон»… Я не проститутка, которая переходит из рук в руки от сутенера к сутенеру. Я работал и работаю только с одним человеком – с «Иванычем», и отвечаю только перед его памятью»…

Этот же год выдался ужасным в смысле неожиданностей, которые невозможно было просчитать наперед, я имею в виду именно лиц – участников описываемых событий, касающихся проекта «Супер Мираж». Другие стечения обстоятельств – возможно! Но ни эти…

Мы можем считать, что именно убийство Тимура Хлебникова имело такие последствия, но будет верным утверждать, что он был единственным препятствием гнусному потоку мерзких событий, который задерживал вплоть до последнего дня. Господь, забрав его к Себе, оставил находящихся в «прелести власти и гордыни» поглощать обрушившиеся на них водопады следующих несчастий и разочарований. Странно, но эти люди разочаровывались кем угодно, оставаясь, как и прежде, в состоянии самоочарования…

Если мы присмотримся к происходящему год назад, то рассмотрим ранее незамеченное. Я не стал возвращаться и исправлять. Дело в том, что во время написания этой книги, материал прибавлялся не постоянно, а условия, как и условия любого арестанта, не всегда позволяют в любое время разложить ворох бумаг, фотографий, сканированных копий материалов дел, отмечая нужное, выписывая по-порядочку необходимое. Здесь и цветные маркеры Правило Внутреннего Распорядка учреждения запрещает. Ну и слава Богу! Неизвестно, что бы у меня получилось в «тепличных» квартирных условиях, о существовании которых пишут некоторые странные люди.

Именно поэтому, как грибы после дождя, объявлялись дополнения, которые вставить оказалось нелегко. Тогда я подумал: а зачем, если можно просто дополнять, заодно освежая память уважаемого читателя. Может быть, потом я и перепишу образовавшееся недоразумение, хотя лично мне видится в таком отступлении некий привкус настоящего путешествия во время, которое мы совершаем совместно, я – из арестантской «келейки», как привык называть свою замечательную жилую секцию, а мой читатель – с любого места, где бы ни находился в удобных, надеюсь, для него условиях…

Считаю нужным уточнить причиной первого скандала между Хлебниковым и Волошином, еще в 1993 году, была исчезающая часть денежных средств, приходящая, как оказалось, изначально на счета СП «МАРВОЛ РОССИЯ» (Лишь после этого скандала суммы начали поступать на счета СП «РУДЖЕТ», минуя «МАРВОЛ ГРУПП РОССИЯ», то есть через Ческиса. До этого Дмитрий Семенович уже имел опыт забирать себе часть, что и пресек Тимур). Не сразу, часть причитающаяся заводам попадала на счета СП «Русджет», до этого времени финансы протекали именно через первое совместное предприятие. Благодаря такой возможности, а это были суммы несравнимые с другими оборотами «МАРВОЛ», Ческис по своему усмотрению направлял потоки, куда считал необходимым. Первым его фортелем, стала организованная им и Юрием Лыковым (впрочем, последний вряд ли догадывался о имевшем месте сговоре) закупка редкоземельных металлов, с дальнейшими планами лицензированного вывоза за границу. Все бы не плохо, но делалось это сначала на кредитные деньги, поступающие из английского «Барклайс банка», который, почувствовав подвох, отказал в очередном кредите. Волошин и проект «Супер Мираж» – это не банк, их и обмануть можно. Здесь он попробовал впервые провернуть, причитающиеся оборонным заводам деньги – получилось. Причем в виду прямого общения Хлебников и Волошина без посредников, причина задержки не была выяснена, а значит, не было и наказания.

Обычно жадным и глупым хватает только почувствовать возможность, которой они сразу пользуются, не задумываясь о последствиях. В следующий раз Дмитрий Семенович Ческис, не задумываясь над кредитованием, сразу направил деньги на оплату металла, задержку в этот раз заметили, пожурили, поставили на вид, правда, сдуру пообещали помощь. Этим обещанием Волошина финансист и воспользовался.

На этот раз, имея прикрытие в виде ввода в курс дела шефа, он, познакомившись с человеком, ну откуда Ческису было знать, что тот и его обманет, договорился заключить фиктивный контракт. Снятый поставщиком лжеофис в квартире жилого дома, естественно опустел в день перевода денег. Хоть и уверял и «божился» финансист, а денежки испарились в неизвестном направлении. Оказывается, сумма была много большей, чем он говорил поначалу – не 60 000, а 300 000 долларов, естественно не дополученная заводами совершенно.

Во тут и разразился конфликт Тимура и Волошина, закончившийся переводами на счета СП «Русджет» минуя мягкие липкие лапки Ческиса. Вот в чем начальная причина ненависти к Тимуру Илларионовичу. Вот в чем заключалась мотивация попыток унизить достоинство генерального директора СП «Русджет» через обвинения его в воровстве из поступающих средств, мошенничестве, нечестности.

Вспомним то самое письмо в желтом конверте, что оставил вместе с контрактом между юаровским аналогом «РОСВООРУЖЕНИЯ» – «АРМСКОР» и «МАРВОЛ ГАННОВЕР», Тимур. Именно в этом конверте были указаны настоящие цифры, которые следовало потратить Волошину на проект «СУПЕР МИРАЖ». Они были подтерты, но экспертиза подтвердила: сумма контракта означала СОРОК ДВА миллиона долларов. На деле Марк Семенович перевел меньше десяти! И чего это стоило Хлебникову, выбивавшему каждый транш почти с кровью! Теперь понятно, сколько Волошин собирался откусить от предполагаемых четырех миллиардов за переоборудование всех «Миражей» стран Африканского континента – три миллиарда долларов.

Так что же мы получаем? Марк Волошин, в общей сложности, «заработал», впрочем, не чище, чем зарабатывали «медведковские», «ореховские», «одинцовские», да хоть «какосовские», 70 000 000 на нелегальной продаже не только одиннадцати, еще не адаптированных к «Миражам» двигателей, четырнадцати секретных ракет (кстати, еще к ним шла засекреченная техника, способная анализировать и проверять боевое состояние оружия – несколько комплектов), в обход и заводов, и государства, плюс еще тридцать на экономии на нашей рабочей силе и нетребовательной гениальности российских ученых. Всего сто миллионов, в то время как России перепало десять плюс десять, из которых, кое-что упер еще и Ческис! Воистину «благодетель», как называли этого замечательного стоматолога, пролечившего Россию, некоторые люди, оправдывая тем, что он привез для развития и поддержания тогдашнего ВПК миллионы, а по мне так просто вез и не довез. И да рассудит всех Господь!..

Бандиты тоже люди, и кушать очень хотят, причем, за свое могут съесть целиком, не жуя и самого должника. Задолжать им просто – нужно только посмотреть в их сторону. Ческис не только взглянул, он летел, думая, что его несет ветер удачи и достатка…

Очередной порыв занес его на дачу покойного Гусятинского, где Пылев приготовил расправу над несчастным рядовым членом «профсоюза» Пироговым. Почти на глазах гостя, молодого человека в восторженной истерии забил почти до смерти «Булочник», а полумертвого заставили додушить друга детства пострадавшего, думаю, не стоит его здесь называть. Дмитрий Семенович понял, что сей кровавый спектакль имеет к нему непосредственной отношение, как предупреждение, и он вполне может стать следующим, если ничего не сможет объяснить на тему: «Где деньги, Зин?!».

В течении получаса у него пытались получить ответ, финансист, находящийся в полуобмороке, дошел до сердечного приступа. Его еле откачали, было видно, что боялся он уже сам себя, но объяснить ничего не смог, зато указать на источник угрожающей опасности, очень даже. Уважаемый читатель наверняка догадался, что этим ужасом, теперь постоянно живущим и угрожающим в его сознании, была никто иная, как вдова…

Это было то время, все тот же год. В истерии, «оставшиеся» без денег и субсидий «марволята» рвали, что могли и откуда могли. Волошин и компания, боясь появиться в России, сопротивлялись из-за рубежа. Оставшиеся здесь, теперь стоящие в оппозиции, писали письма с одной лишь надеждой – выжать из Марка деньги, он же и его люди писали в отместку заявления в ФСБ, МВД, куда угодно, требуя и жалуясь, с другой целью – хоть как-то навредить. Друг друга увольняли, вычеркивали, обвиняли. Появились даже бумаги о создании преступного сообщества в составе Ческиса, Галушко, Головина, что в общем-то не так далеко от правды, с учетом того, что таковое было с обеих сторон, то есть и Волошин с Зинченко, а третье – где-то между, пытающееся ухватить тоже свой кусок от обоих…

1997–2000. Тяжёлое затишье. Друзья. Родственники

«Далеко от спасения моего слова вопля моего.

Боже мой! я вопию днем – и Ты не внемлешь,

ночью, – и нет мне успокоения»

(Псалом 21 ст. 2–3)

Очень часто человек, проходящий сквозь такие испытания, неожиданно предстает пред очень ясным ощущением Господа. Нельзя сказать, что он видел – это невозможно, так же, как ошибиться в своих ощущениях.

Они сами заговаривают об этом, сначала скромно, словно по касательной, потом ближе к волнующей теме, в конце концов, постепенно замечаешь, что оба охвачены одним и тем же оставшимся в памяти довольно четким воспоминанием. Такое навсегда очень подробно остается оттиском, довольно офизиченным, связанным с духовной составляющей, обязательно служащим тем связывающим мостиком, что позволяет мысли проследовать в неведомое и возвратиться уже оформившейся частичкой веры, с которой преодолеваешь любое испытание, улыбаясь этой милости.

Господи! Может быть, говоря о Тебе с другими, или в моменты написания подобных строк и текстов, я и молюсь по-настоящему, складывая во фразы слова, запавшие в самое сердце. «Где двое говорят обо Мне, там и Я между ними» – сказал Господь. Читая сейчас написанное, ты, читатель, вторишь моему обращению, так может быть, сейчас мы и есть эти двое, обращающиеся к Создателю?!..

Зачем Господь хранит человека? Почему лезущего на «рожон», понимающего, к чему это приведет, проводит Бог узкими тропами, не только оставляя его живым, но и вполне здоровым психически, в то время как другим попускает погибнуть от одного беспричинного страха? На то воля Его!

Он забрал Тимура, но хранил и хранит вдову, как своё любимое чадо, позволяя то сходить с ума, то возвращая рассудок, Он терпеливо слушал ее стенания с требованиями наказать убийц, с любовью слышал, но откликался на просьбы помочь найти и убить по-Своему, и только в Свое время. Расставляя знаки на ее стезе, Он напоминал, что всегда рядом, убеждая, что, несмотря на все, придет время!

Что Он предпринимал с другой стороной? Чем пытался остановить Ческиса, Пылева, и посылаемых ими? Я уверен, зная по себе, что Господь не забывает и так же любит подобных нам, но мы слепые и глухие, верно идем к переполнению своей меры зла, и вот тут, последний раз Бог предупреждает, ставя преграду раз и навсегда: кому неизлечимую болезнь, кому новую жизнь, кому пожизненное заключение, кому долгожданное отмщение. Но что же мы, люди? Как каждый из нас воспринимает произошедшее? А мы видим в этом, в большинстве своем: незаслуженные беды, слишком маленький шанс, недостаточную сатисфакцию, виним кого угодно, только не себя, и лишь в одиночестве, очень редко, говорим, как бы оправдываясь перед самим собой: «Да, я заслужил, и теперь я должен сделать единственно возможное полезное для спасения своей души» – говорим и сразу забываем…

* * *

Это был 1997 год, зима. Возвращаясь вечером, около девяти часов, домой Надя, совершенно вымотавшаяся за день, подошла к лифту и вызвала кабину на первый этаж. Сзади подошел молодой человек в вязанной шапочке. Пролетела мысль, не объятая страхом, а напротив, успокаивающая, мол, слава Богу!

Неожиданно голову слегка обожгло, сознание помутилось, и, перед тем как пропасть, почувствовалось невероятно приятное тепло, совсем как во сне, когда тебя… убивают… Ничего не взяв, даже не покопавшись в сумочке, хотя там явно было чем поживиться, не подхватив выпавший из руки телефон, исчез, как будто и не появлялся.

Неизвестно сколько прошло времени, пока Хлебникова не очнулась. Придя в себя, пошатываясь, поднялась домой. Войдя, совершенно автоматически попросила дочь убрать малыша, чтобы не видел, и вызвать карету скорой помощи.

Травмы оказались совместимыми с жизнью, угроза опухоли миновала, но избежать сильного сотрясения мозга, перелома кости черепа не удалось. Крови было немного. Ей провели несложную операцию, вытащили несколько кусочков кости, зашили и через десять дней выпустили домой.

Забирал отец с дочерью. Катя урывками смотрела на мать и в конце концов не стерпела:

– Мама, ааа… ну там, внутри мозг-то целый?.. – Девочка еще не знала, как это правильно называется, но, помня отца, боялась за нее. Дед посмотрел сначала на свою дочь, потом на внучку, качнул недовольно головой и в сердцах, явно не одобряя борьбу Нади, произнес:

– То, чего нет, разрушить нельзя…

Голова Надежды Юрьевны была обрита наголо, торчала только щетина, успевшая вырасти за полторы недели. К моменту «освобождения» все зажило, швы стянулись. Сама пострадавшая предпочла думать о происшедшем как о случайности, не стала никому жаловаться. Милиция была рада – зачем им нераскрытое преступление?! Это было разумно, потому, как если бы не «случайность», то ее отодвинули бы от следствия, которое уже столько лет было главным в ее жизни…

Через несколько недель, еще до сдачи своих прав весне, поздней зимой, точно так же, как недавно, Надя совершенно замотанная, с мыслями о единственной по-настоящему важной цели, подъехала домой, припарковалась капотом к стене, и, заглушив двигатель, зарылась в своих, разбросанных по салону, причиндалах: сигареты, зажигалка, губная помада, бумаги, чеки, мелочь. Показалось, что-то мелькнуло в боковом зрении. Но она продолжала – подъезжая, никого не видела, значит и сейчас не может быть.

Вспомнив о чем-то, приподнялась на боку, чтобы дотянуться до дальнего уголка бардачка, и снова что-то показалось. Взяв необходимое, села прямо и осторожно повела голову в сторону, откуда чувствовалась опасность. Всмотрелась в боковое водительское зеркальце – ничего. Неожиданно что-то мелькнуло – боковым зрением заметило то, что попало в «мертвую зону». Вдоль стены медленно подбирался мужчина: «Ишь ты со стеной слился, су…а!».

Уже не сдерживаясь, сначала тихо, потом с воплем:

– Твари! Да как вы за…ли уже! – Открыв дверь, замахнулась мобильным увесистым телефоном, и с силой кинула нападающему в лицо. Тот вскрикнул, поскользнулся, упал…, и оказался водителем Александра Калинина. Петр привез пригласительные билеты на концерт, шел аккуратно, опасаясь поскользнуться, а не подходил вплотную, ожидая, пока она выйдет из машины, что бы в узком месте не создавать суеты.

Наде было ужасно стыдно, поэтому ее, конечно, простили…

* * *

Не знаю как у вас, а я ловил себя на мысли, что зачем-то в жизни возникают моменты, как бы контурно напоминающие что-то происходящее ранее. Даже клякса или лужица пролитой жидкости может неожиданно своей формой натолкнуть на воспоминание целого отрезка вашего существования – всего лишь маленькая лужица на краю стола! Что она может напомнить? Все, что угодно! Этот процесс не контролируется нашим мозгом. Происходящее, где-то глубже, только наталкивает наш разум на моментально открывающуюся ячейку памяти, куда мы, не задумываясь, ныряем за подсказкой или какими-то эмоциями.

Что можно подумать, если речь пойдет о совпадениях, ясно восстанавливающих в нашем воображении самые страшные минуты нашей прожитой жизни, не забываемые до сих пор, непрестанно мучающие, ищущие выхода, нуждающиеся в отмщении или необходимости воздания справедливости?! Зачем Господь напоминает иногда то, что хочется забыть, но оказалось невозможным, зачем ставит акцент? Укрепляет? Дает понять, что горе ваше не одиноко? Дает таким образом знак – Я есть отмщение, Я воздам?!..

Где-то между двумя майскими праздниками стояла теплая замечательная погода. Окна распахнуты настежь. Еще раннее утро. Сон прогоняют птичьи перепевы, городские звуки, иии… слышимые опять во сне выстрелы…

После этого Надежда уже не может спать – следующее после этого она хорошо знает, ненавидит, не знает, как превозмочь, но борется и терпит. Первая затяжка сигаретным дымком у окна окутывает легкие, согревая их изнутри. Немного задерживая выдох, она позволяет себе немного почувствовать головокружение. Ей нравится это время года, оживляющее все на земле, правда, почему-то забывающее это сделать с ее Тимурищем.

Взгляд опускается вниз, где четыре с небольшим года назад она пыталась собрать его разваливающуюся кровоточащую голову… – страшные, болезненные кадры пробегают перед глазами. Она справляется – «кино» рассеивается вместе с сигаретным дымом, и взору предстают два парня, праздно сидящих на скамейке. Кажется, они ждут собак, бегающих невдалеке около других людей. Видно – немного нервничают: один, тот, что покрепче, постоянно сдвигает и раздвигает ноги, наклоняясь взад вперед, как заведенная обезьянка. Второй подрагивает одной ногой, то опуская, то подымая поочередно носок и пятку над асфальтом. Делая это очень быстро, он иногда включает и вторую ногу…

Они о чем-то тихо переговариваются, иногда посматривая на верхние окна. Кепки-бейсболки надежно прикрывают их лица, что-то кажется подозрительным или не входящим в ритм двора в их поведении, но она курит, отстраненно глядя на происходящее.

Утро. Тепло. Не хватает только его. Взгляд привлекает вкатывающаяся дорогая легковая машина – БМВ, принадлежащая соседу со второго этажа – «крутого» кавказца, водочного короля Роберта. Она хорошо его знает, знал и Тимур…

Машина подъезжает и паркуется недалеко от подъезда. Двое встают, направляются к иномарке. Надя вспоминая о приснившихся недавно выстрелах, и уже представляет что будет дальше. Хочется, крикнув, предупредить, но ясно, что будет это бесполезно. Одолевает такое же бессилие, как в день гибели Тимура. Женщина порывается в тапочках и халате рвануть вниз, но огромная двухсотметровая квартира не позволит сделать это быстро – даже до входной двери не добежит!

Глаза судорожно ищут предмет, которым можно отвлечь киллеров, бросив его им под ноги. Не находя такого, замирает. Все как в кино в замедленном воспроизведении. В руках появляются пистолеты. Их не видно точно, просто черные предметы. Руки с ними приближаются к другим, соприкасающимся с железом, передергиваются затворы. Как синхронизированы их движения!..

Опять те же звуки! Только сейчас они более глухие. Бизнесмен покидает автомобиль, закрывает его, и ничего не заметив, подставляется под пули – они не мажут. Под ведущейся стрельбой он не успевает забежать в подъезд, уже раненным прячется за машину, оставленную рядом (точно стоящую на месте, где стояли 17 января 1995 года «Жигули» Тимура). Стрельба продолжается, он падает. К лежащему подходит тот, что оказался ближе, и добивает в голову. Оба неспешно скрываются, через арку, уходя не на Садовое кольцо, а через дворы…

Хлебникова высовывается по пояс, прислушивается – слышен стон. Нервы на пределе, путается «сегодня» с 17 января. Еще минута и она быстро приходит в норму, будит дочь Екатерину:

– Срочно звони в скорую и милицию!

Берет что-то из аптечки, устремляясь на помощь. Находит еще живого в луже крови, дает понюхать нашатырь на ватке, чтобы не терял, по возможности, сознание. Мужчина дышит, стонет, не говорит. Зато кричит она:

– Смотри на меня! Не закрывай глаза! Видишь меня? Сейчас тебе помогут.

Мозг пронизан мыслью: «То же место! Опять кровь на ТОМ ЖЕ САМОМ МЕСТЕ! Это не кончится НИКОГДА!». Шокированные соседи, видевшие последствия, выползая, вместо помощи удивлялись и судачили, говоря: «Опять она!». Смотрели то на ее, то на букет цветов, вставленный в водосточную трубу, под которой снова виднелось бурого цвета пятно. Приехала «скорая», забрав раненного еще в сознании. Он забылся по пути, а умер через двое суток в институте имени профессора Склифосовского…

* * *

Прошло несколько лет со дня смерти Тимура Хлебникова, отношение к нему жены, теперь вдовы, нисколько не поменялось. Каждый день начинался так же, будто его убили только вчера…

Её дети обожали и обожают друг друга. Катя кормила маленького Георгия, меняла памперсы. Они постоянно обнимались. Они сами этими тягой, вниманием, любовью друг к другу компенсировали недостаток материнского внимания и тепла. Надя закоченела, замерзнув изнутри, ее чада грелись собой, отогревая периодически и мать.

Однажды в детском садике воспитатели готовились с детьми к празднику 23 февраля. Основной акцент был поставлен на поздравлении отцов. Георгия, чтобы не отличался от остальных, тоже попросили рисовать танк, салют и цветочек, увенчанные надписью: «Дорогой папа! С праздником!». Он выполнил, закусив губу.

На утренник он пришел нарядный, пел в строю песню, посвященную сильному и доброму отцу… пел с огромными немигающими глазами цвета ореха, какие были когда-то у отца, но у сына переполненные… пустотой. Дети улыбались навстречу восторженным и довольным взглядам родителей мужского пола, а он смотрел на мать, не улыбаясь, не плача, не понимая, за что ему это, но пел…

Когда сыну шел шестой годик, мать повела детей в зоопарк. Около вольера с маленькими обезьянками сына окружила толпа взрослых с детьми разных возрастов смеющихся, выкрикивающих разные шутки, веселящихся, радующихся представлению – обезьяньи детки кувыркались, играя и кривляясь, что действительно не могло не приводить в восторг даже родителей. Надя и дети не могли протиснуться сквозь толпу, как и многие другие, оказавшиеся за заслоном первых рядов. Папы быстро находили выход из создавшейся ситуации, сажая детей себе на плечи.

Как не пытались взгромоздить Георгия себе на плечи, ничего не получалось – мальчик уже в этом возрасте стал для дам неподъемным. Он так и остался стоять на земле, глядя то на мать, то на смеющихся детей, то на небо. Вдова НИКОГДА не сможет забыть этого взгляда, будто снова вырывающего сердце из груди, вместе со всеми, тянущимися за ним сосудами…

Заглянув во внутренний мир Надежды, мы не смогли бы остаться спокойны, хотя и оглохли бы от его пустоты и выжжености. Не было ни одного уголка, не помнящего боль или не трепещущего воспоминаниями о потерянном муже, счастье, самой жизни. Как большинство знакомых, неспособных переносить чужое горе, находясь рядом, как сдавшая свои позиции отошедшая когорта, взирала бы на муки со стороны, а то и вовсе ретировалась за скрывающий чужую надоедливую печаль, последний редут.

Строки «Черного дневника» открыто признают справедливость предположения о редкости настоящих друзей, с честью переносящих чужую беду, сопереживающих не в стороне, а сердцем к сердцу:

«…Я была как Каренин у Толстого, который понимал, что «… не может отвратить от себя ненависти людей от того, что он постыдно и отвратительно несчастлив. Он чувствовал, что за это, за то самое, что сердце его истерзано, они будут безжалостны к нему. Он чувствовал, что люди уничтожат его, как собаки задушат истерзанную, визжащую от боли, собаку».

Сначала меня терпели, участливо кивая головами. Приходили – понимали, что я в состоянии говорить только о Тимуре… и приходили все реже, перестав приходить совсем, тем более приглашать меня – ну сколько можно?! Я не могла отвлечься на светские сплетни, разговоры о морщинках, лишнем весе, новых шубах… Я как бы выпала из привычной обоймы… Я стала раздражать людей…

И это один из плюсов выхода из тусовки – понимаешь, кто есть кто, кто настоящий, а кто подделка, кто золото, а кто дешевая китайская позолота».

Калинины не забывали – приходили сами или приглашали ее с детьми в гости. Однажды после концерта они вместе приехали. Еще на подъезде Надя старалась поймать их на входе, глядя сверху из окна. Выглянула в очередной раз, чуть не вскрикнула – место, пропитанное кровью Тимура, было покрыто, как ковром, цветами, которые подарили Александру Калинину на концерте…

Георгию было четыре годика, когда на очередном концерте, он выбежал на сцену и направился прямиком к певцу. Калинин в длинном концертном пиджаке, похожем на блестящее серебряное пальто, наблюдал за этим приближением, совершенно забыв о зале. И каком зале! Малыш подошел и с ангельским видом, глядя огромными глазами, протягивая ручку, произнес:

– Саш, дай микрофон!

Кремлевский дворец затих…:

– Микрофон тебе дать?!

Шесть с половиной тысяч зрителей начав улыбаться, очень быстро перешли на смех и рукоплескания… Надя, присутствовавшая тоже, сидела в первом ряду. На ее лице играла очень редкая улыбка, наверное, первая, соответствующая настроению со дня гибели мужа. Александр, посмотрев на мать и получив утвердительный кивок, мол, все нормально, протянул микрофон. Через секунду весь зал услышал победное:

– Калинин! Ты классно поешь!!!!..

* * *

Хорошие знакомые, друзья, люди, с которыми человек может поделиться чем-то, не опасаясь, что это станет достоянием всех, их всегда мало! Масса примеров из собственной жизни и многих других, когда бывший круг общения оказывается, в большинстве своем, состоял из способных легко потеряться или растаять «близких», а ни тех, кто полностью совпадает с твоей душой, твоими порывами, поддержит в сложную минуту, может сорадоваться и сопереживать, хоть изо всех сил и хочет показаться таким. Как только «климат» благополучия вокруг тебя меняется не минутной проблемкой, а долгим всеобъемлющим несчастьем, так большинство покидает тебя: кто сразу, кто постепенно, бывают и такие, мерцающие своим присутствием, передающие приветы и соболезнования через других, преданных и настоящих – эти «мерцающие», вроде бы и с тобой, помнят, имеют хорошие намерения, но всегда где-то в отдалении.

Андрей Александрович Пылев – вполне респектабельный человек…

И как неожиданно и бесценно бывает обретение совсем незначимых до этого в твоей жизни людей, или совсем незнакомых, в одночасье проявляющих не разовую заботу, а постоянную, причем такую, от которой веет жизнью, когда ты почти мертв, поддерживающих надежду, когда она все же потеряна, подарком новой мотивации, когда и на себя сил не хватает…

Низко кланяюсь каждому «настоящему» и жду с вами встречи, так же как и вы со мной!

* * *

В конце девяностых Андрей Пылев вывал меня в Марбелью. Очередная «командировка» стала приятным времяпрепровождением на фешенебельном курорте, тем более, как всегда, за счет шефа – командировочные оплачивались и составляли на тот момент для меня 400 долларов в день.

Я всегда по интонации первого слова, сказанного по телефону, понимал, ожидать подвоха или нет. В этот раз все было спокойно.

На вилле «Елена» меня встретила хозяйка, Андрей должен был появиться с минуту на минуту, и я, взяв чашечку предложенного невероятно ароматного кофе, уселся у бассейна любоваться открывающимся видом.

Дом стоял на «третьей линии» от моря, в километре – полутора от среза воды, и в трехстах метрах над её уровнем. Хоть и далеко, но посылаемые бьющимися о берег, набегающими потоками запахи, при сопутствующем ветре, доносились и сюда. Поверхность стройно и тяжело наступающих волн, сливающихся в одну шероховатую стальную плоскость, бликовала отражающимся солнцем Гибралтара. Притягивающая в недосягаемом далеке полоска встречи воды и неба, смешиваясь, образовывала застывающую границу, то обманчиво приближающуюся, то отдаляющуюся от меня, почему-то напоминая о текущем безостановочно невосполнимом времени и надвигающейся неизбежности, в которой для меня всегда был привкус смерти – моей собственной или чужой…

Пылев приветливо поздоровался. Он не был похож ни на своего младшего брата, ни на Гусятинского, присутствие которых заставляло почувствовать оскомину легкого негатива. В особенности от первого исходило дыхание подозрительности и опасения, окутанных осознанием его собственной неограниченной власти над кем угодно. Его манера доводить до тебя нужную ему мысль и реакция на слышимое от собеседника, создавали ощущение, будто он и есть последняя инстанция, что было ошибочно, опасно, заставляло возвращаться к началу, выискивать ловушку, и, опровергая, искать причину такого подхода. Причин не было – просто привычка, действующая либо однажды, потом пропускаемая мимо ушей, либо всегда, если человек не умел задумываться.

Чем расположеннее к тебе казался Олег, тем больше стоило напрягаться. Лучше было стараться разговаривать один на один, тогда играть у него получалось плохо, а беседа ложилась в краткое русло сути.

Андрей – полная его противоположность, если интересовался твоей семьей, значит, действительно это ему было интересно и не ради создания опасности или неудобства, как это было при Гусятинском. Понимая, что мне нужно знать, если не мотивы, то хоть какие-нибудь подробности конфликтов, несущих дальнейшие задания, он допускал, насколько это было возможно, некоторый экскурс.

«Курганские» со своими «подопечными» бизнесменами создавшими клубы «Арлекино»: Олег Нелюбин («Слон», «Нелюба»), Феликс, Анатолий Гусев, Андрей Колегов, Александр Черкасов, …, Виталий Игнатов («Игнат») – у ворот такой близкой, но не сбывшейся мечты…

На сей раз, поболтав об отстраненных личных темах, мы перешли к делу. После устранения со всех позиций «курганских» клуб «Арлекино» и бизнесмены, имеющие к нему отношение: Анатолий Гусев и Александр Черкасов, плотно общавшиеся с «утилизированной» недавно братвой, остались «бесхозными». Буторин («Ося») решил вести обсуждение своих вопросов по доле, принадлежавшей ему, с позиции силы. У нас тоже была некоторая доля в этом клубе, поэтому мы присоединились. Устраивал только один выход – полный расход с откупными.

История этого периода была продолжительной и не простой для коммерсантов. Для начала Андрей поинтересовался – возможно ли установить наблюдение за офисом Черкасова и Гусева для сбора информации, на основе которой можно будет делать какие-то выводы. Какие именно мне не объяснил, но сложного в этом я не видел, а потому уже через неделю мой «Санчес» (Саша Погорелов), устроившись ремонтником, вовсю шпиговал офисные помещения акустическими и телефонными закладками.

Ничего существенного по делу услышать не удавалось – одна офисная, деловая суета сплетен и осуждений. Хотя с точки зрения ведения бизнеса многого интересного, о чем я в сокращенном виде докладывал начальству. Через месяц стало понятно, что важную роль в связях с официальными и силовыми структурами играет Анатолий Гусев. Почему-то это напрягло и через неделю он пал вместе с телохранителем на заднем дворе комплекса, расстрелянный точными выстрелами из окна рядом стоящего дома. С точки зрения исполнителя, пардон – очень квалифицированная работа.

Далее настала очередь Черкасова. Его пугали, приглашали на беседы, встречи за рубежом, откуда увозили почти насильно в другую страну, правда, не полностью лишая свободы. Набравшись смелости, Александр самостоятельно покинул отведенный ему номер в отеле и «всплыл» только в Москве. Вскоре он появился в РУОП на Шаболовской, куда его вызвал тогда еще подполковник Андрей Саратов. Случилось это по наводке Махалина Сергея, как-то самостоятельно познакомившегося с начальником одного из отделов[153].

Уже в коридоре совершенно запуганный Черкасов встретился со старым знакомым. Разговорились, собеседник предложил разрешить все проблемы еще одной встречей. Александр согласился. Через десять минут попал в кабинет тогдашнего начальника РУОП Рушайло. Сложности как ветром сдуло, но не оговоренные обязательства долга, который он не вернул «Триаде». Такие обиды не прощаются, а потому через день после перевода необходимой суммы его «Тойоту Ланд Крузер» расстреляли на Сретенском бульваре. Один из охранников погиб, сам бизнесмен получил тяжелейшее ранение в голову…

Тремя месяцами раньше это покушение должен был совершить я. Найдя подходящую, очень удобную точку, дающую стопроцентную гарантию попадания, а значит, и ликвидации, я отказался стрелять, узнав точно, что этот человек не имеет отношения к криминалу. Пылеву объяснил, что выбранное место оказалось проблемным из-за непредсказуемого потока автомобилей.

Это был самый центр – другая сторона относительно принадлежащего Черкасову клуба «Луксор»…

Каким-то образом спортсмены-одноклубники Тимура оказались довольно близкими знакомыми Черкасова. Именно они первыми откликнулись на несчастье, быстро организовав помощь в первые дни.

Спасающие жизнь врачи объявили, что сделать это наверняка получится только используя специальный аппарат, разработанный военными медиками и находящийся только в военном госпитале имени Бурденко.

Отец Надежды договорился о такой возможности, но оказалось, что перевозить раненого равнозначно контрольному выстрелу. Пришлось подключаться еще раз, и бизнесмен был спасен.

На празднование выздоровления Александра ребята пригласили заслуженно вдову. За одной из рюмок, проникшись ее горем, так и не утихшем по прошествии стольких лет, один из спортсменов, незнакомых с Тимуром, но принимавших посильное участие в ее судьбе, поинтересовался о его убийцах:

– Знаешь, кто?

– Знаю. Но не всех.

– Сказать не хочешь?

– Нет.

– Ну смотри. Если что нужно – рады всегда помочь. Эх, счастливый мужик твой Тимур был. Жалко, не привелось при жизни с ним познакомиться…

* * *

В 1992 году Марк Волошин, разжившись на продаже еще не адаптированных двигателей РД-33 для «Миражей» и еще не доставленных ракет, начал скупать все казавшееся мало-мальски привлекательным. В сфере «зеленой энергетики» он выбрал первый в ЮАР завод по сборке солнечных батарей Helios Power (позднее переименован в Liselo Solar), который он в 1999 году с выгодой перепродал американцам. Это было удачным вложением, но только для него, а не для учредителей. Одним из них был Тимур Хлебников, приобретший при жизни две акции на общую сумму сто двадцать тысяч долларов.

Естественно, Волошин и не собирался вспоминать о нуждах вдовы, хотя с должной периодичностью передавал приветы.

Здесь есть место еще очень интересной истории одного многообещающего офицера шестого отдела РУБОП Андрея Бориславовича Янишевского. Того самого, что ездил с Надеждой Юрьевной в Санкт-Петербург на вручение ей премии и памятного знака за большой вклад ее мужа. Тот самый, что записал показания главного конструктора завода имени Климова А. А. Саркисова и несколько лет после помогал собирать информацию, вел редкие допросы, имевших отношение к Тимуру и его деятельности.

Так вот, этот офицер очень скрупулезно собирал все, что относилось к Марку Волошину и к «МАРВОЛУ» вообще. Однажды он попросил ни о чем не подозревающую вдову принести эти самые акции. Передача состоялась из рук в руки с уверениями, что бумаги будут вложены сейчас же в уголовное дело. Такие же акции Янишевский взял по той же причине и у знакомого Тимура Александра Тобака.

Недавно вспомнив о причитающихся ей деньгах и процентах, Надежда обратилась в канцелярию Следственного Комитета России письменно. Следователи перерыли все имеющиеся тома, где могли бы быть акции, но не нашли даже упоминания о них…

Вот тут и всплыли у вдовы интересные воспоминания, связанные с этим офицером. Как-то уже в 2000 годах, прогуливаясь по павильонам очередного авиасалона «МАКС», проводимого в Жуковском под руку с Саркисовым, они обратили внимание на знакомую надпись «МАРВОЛ». Подойдя ближе, обнаружили беседующего с иностранцами, широко улыбающегося Андрея Бориславовича, оказавшегося начальником безопасности этой фирмы.

Не станем уточнять, откуда Волошин получал информацию о ходе расследования и усилий Надежды, но в этой связи прослеживается определенная цепочка проникновения этого человека в структуру, возглавляемую Марком. Возможно, принеся всю собранную Хлебниковой информацию по убийству ее мужа и акции, принадлежавшие ей и адвокату Тобаку, он был принят с распростертыми объятиями бывшим стоматологом.

Одному Богу известно, сколько подобных «порядочных» людей воспользовались ситуацией, делая вид, будто помогают, сколько действительно пострадало, к примеру, в состоявшемся покушении на первого следователя Сукачева, ведущего дело об убийстве ее Тимура, раненного и ограбленного в подъезде собственного дома, когда «ушли» все собранные на тот период материалы, сколько было других форс-мажоров, отталкиваний, противоборства, покушений на нее саму, непонимания родственников, моря лжи, путаницы и других обстоятельств!..

Волошин в это время, как принято говорить, за деньги Надежды, не отданные ей по акциям и контрактам, хотя здесь деньги и заводов, и конструкторов, и нашего государства, заказывает яйца Фаберже, одно из которых дарит президенту Нельсону Манделе на юбилей, одно оставляет себе, остальные расходятся по цене около полумиллиона долларов. Ему доступно приобрести старинное винное имение Хейзендал, вкладывая в него не менее 4 000 000 долларов и делать себе в убыток вино, одну бутылку которого он даже умудрился всучить в 2002 году президенту России Путину на пятидесятилетие. Воистину непотопляем этот человек. Кроме этого он купил еще четыре довольно дорогих вилы.

Это винное имение Волошин наполнил приобретенными ценностями: коллекцией из 150 картин, ювелирными изделиями, иконами из храмов своей бывшей Родины, что само по себе выгоднейшие вложения, но почему не исполнить при всем при этом свой долг перед вдовой, бьющейся в одиночестве с безысходностью, ведь сумма этого долга не превышает цены одного новодельного «яйца Фаберже»?!..

Видимо, ответов можно дождаться только от имеющего честь человека, а не от перезванивающего общим знакомым и интересующимся у них – зачем его искала Надежда Хлебникова, в боязни сделать этот звонок самому?! А искала, чтобы задать только один вопрос: «Способен ли отдать долг чести этот человек?». Поскольку вдове дозвониться не получилось, мы задаем этот вопрос здесь, впрочем, не особенно ожидая ответа… Надеюсь, Марк Семенович, эта книга дала вам наконец понимание, что претензии к вам забыты, также как теперь обрушена всякая надежда на ваши планы в России – надеюсь, после прочтения этой книги, сегодня с вами никто не захочет иметь дело!..

Я еще раз приведу выдержку из рекламной статьи из РБК Дейли, появившейся явно к нужному времени его новой попытке что-то провернуть в России в лице нового представителя теперь другой страны. В приведенном отрывке есть явно издевательская реплика в отношении вдовы, да и не все понятно с самой ситуацией, тут указанной (этот отрывок автор уже включал, но сейчас мы рассмотрим его с другого ракурса):

«Марк Волошин говорит, что благодарен «Владимиру Путину за то, что дал указание разобраться со скандалом, и Сергею Чемезову (в 1999–2000 годах – гендиректор «Промэкспорта». – РБК daily) за то, что разобрался с ним». «Если бы не они, я бы с вами сегодня не сидел, – говорит бизнесмен. – В 1999 году делегация из России приезжала в ЮАР и убедилась, что все находится на месте, НИКТО НИЧЕГО НЕ СВОРОВАЛ, НИКОГО НЕ УБИЛИ. В итоге все, что должно было вернуться в Россию, БЫЛО ВОЗВРАЩЕНО. Никаких претензий ЮАР не имела, а только благодарность».

«Никого не убили!» – и это уже после задержания Алексея Кондратьева, давшего признательные показания в отношении совершенного им покушения на главу СП «Русджет», а так же арестованного Олега Пылева, в показаниях которого не раз мелькали и имя самого Волошина, и название его раздутого «МАРВОЛ»!

Разумеется, Президент давал такое указание исходя из лучших побуждений, но как их исполнили, остается до сих пор тайной. Ну не верится мне, что чиновники ЮАР уничтожат приобретенные за баснословные деньги «железки», не использовав их полностью, только ради выполнения чужих договоренностей, ведь в заключенных ими контрактах с «МАРВОЛ» черными чернилами по белой бумаге явно выписано «приобретено», причем не ради того, чтобы уничтожить – не люблю повторяться, но приходится…

Рывок «сторон» на одной дистанции

«Почему поникло лице твое?

Когда делаешь добро,

не поднимаешь ли лица вверх?

А когда зло, то грех лежит

у порога: он влечет тебя к себе,

но ты господствуй над ним»

(Быт. 4; 6–7).

«Миллениум 2000» ознаменовался сменой власти на российском престоле. О самом событии и его последствиях можно рассуждать бесконечно, однако на факты, лежащие в основе нашего повествования, оно оказало решающее значение…

Мир переступил в новое тысячелетие, хотя в сущности ничего не произошло, не считая смену цифры на календаре на следующую, просто очень круглую. Но ведь и она пройдет, так же как и каждый из нас, канет в небытие.

Самым важным событием начала этого года был звонок Смольникова, торжественно объявившего о новом, только подписанном приказе о создании на «Петровке, 38» отдела по пресечению деятельности преступных группировок и заказных убийств, куда и было передано оперативное сопровождение дела по убийству Хлебникова, возбужденного в Краснопресненской прокуратуре в 1995 году. Тут-то и появляется на театре оперативных действий старший уполномоченный Александр Трушкин со своим коллективом, взявшийся, «засучив рукава», за собранные материалы по «Триаде», в тематику которой и вливалось волнующее Надежду Юрьевну расследование.

В 2002 году «их с Тимуром» уголовное дело будет соединено с непомерно бо́льшим, по сравнению с ним, как я написал несколькими строчками выше – уголовным делом по расследованию преступной деятельности «Триады». Весь массив попадет в Управление по расследованию бандитизма и убийств прокуратуры города Москвы, где им займутся Рядовский Игорь Анатольевич и Ванин Виталий Викторович со своим товарищами.

Трушкин позвонил вдове в тот же вечер. Не имея привычки перекладывать дела на завтрашний день, предложил познакомиться прямо сейчас, получив согласие, заскочил на минуточку, оставшись на пять часов.

Затянувшееся знакомство продолжилось далеко за полночь, соответственно рассказу истории создания и существования СП «РУСДЖЕТ», схемам «МАРВОЛ» за границей и в России, данным характеристикам всех действующих лиц. Для наглядности, Надя передала ему несколько склеенных в одну большую «скатерть» листов миллиметровой бумаги, с наглядными потоками, направлениями взаимодействий, связями между фирмами, ключевыми фигурами, координатами, адресами, движениями денежных потоков.

Пять лет проходили в изыскании и оттачивании информации именно ради этого дня. Не было и часа, чтобы она не думала о финальном поединке. Иначе она просто не смогла бы жить.

Поток рассказываемого содержал все возможные, даже надуманные, причины и мотивы убийства. Более всего, разумеется, акцент был поставлен на Дмитрии Семеновиче Ческисе – дальше этого персонажа Наде не получалось двинуться.

Опер, внимательно прослушав, попросил «слова». Вкратце он рассказал о своей работе, имеющей целью одну из самый организованных криминальных бригад Москвы. Оказалось, что недавно был задержан один из рядовых ее членов, с испугу наговоривший разной нелепицы, как думали сотрудники. Начав проверять показания, подтверждающиеся одно за другим, они поняли, что полученная информация точно ложится в данные ранее участниками других бригад, каждая из которых в свое время была близка к «медведковской», а именно: отсеяв надуманное в сообщенном задержанным, что тоже было непросто, сыщики нашли множество пересечений с показаниями «курганских» братков, «одинцовского» Пустовалова, и некоторых «коптевских», осужденных ранее. На фоне показаний этих людей, что и послужило базой для удачного расследования преступлений «Триады», работать со всем приходящим, в том числе от Хлебниковой, было гораздо проще. На самом деле, было достаточно хорошенько систематизировать уже имеющееся.

По большому счету Трушкин взялся печь уже наполовину «готовый пирог», который тщательно готовили его предшественники, кстати, можно сказать, что основные усилия к этому приложил тот самый Дмитрий Баженов, его предшественник, за что и получил таки в 2016 году, на праздновании очередной годовщине образования МУР, вполне заслуженную награду. Не думаю, что это можно оспаривать, ведь его вклад, несмотря на теплые отношения с братвой (а у кого их нет в среде оперов) очень весом!

Думаю, что нужно будет констатировать странный факт – на этот юбилей сам Александр Трушкин, еще за год до этого возглавлявший этот главк, приглашен не был – чудны дела Твои Господи!..

Вернемся к тому вечеру. Надя не обладала исчерпывающей информацией, в основном со слов мужа, что равноценно домыслам или, в лучшем случае, предположениям. Что-то слышавшая, но не имеющая возможности связать воедино запутанный клубок, поскольку не было для этого и самих оснований, вдова теперь ясно понимала – появилась довольно реальная возможность сделать это.

Трушкин долго просматривал исписанные странички большой записной черной книжки с надписью «Тимур», благодарил и попросил выписать некоторые номера телефонов. Напоследок Александр Иванович, немного шокированный услышанной подборкой, и увиденной выкладкой выводов, попросил организовать ему встречу с людьми, которых проще сорганизовать для помощи следствию ей, чтобы не вызывать их официальным путем, а сделать все тихо. Так казалось ему проще, да к тому же он понимал, что Надя настроит их на должный лад. Так состоялись встречи Трушкина с Семеном Дмитриевым[154], Саркисовым, Шумахером, другими сотрудниками «МАРВОЛ».

Ванин Виталий Викторович…

Трушкин же первый раз привез Надежду в Управление по расследованию бандитизма и заказных убийств при прокуратуре города Москвы, располагавшуюся на Бакунинской улице. Прекрасно помню это место, хотя подвозили меня всегда к черному входу, держа в кругу осуществлявших конвой офицеров ОМСН.

Вдова сначала познакомилась с Рядовский Игорем Анатольевичем – в первый приезд он оказался один. Второе ее появление было ознаменовано присутствием Ванина Виталия Викторовича. Об обоих я подробно писал в своих предыдущих воспоминаниях «Ликвидатор 1 и 2». Мое отношение к ним было, как к профессионалам своего дела и очень интересным людям, которых я не воспринимал никогда ни как врагов, ни как соперников, но просто выполнявших свои должностные обязанности, в данном случае имевшие своей целью влепить мне по «самое не балуйся»…

Всегда все ее визиты в прокуратуру были достаточно затяжными. Обычно Надя садилась за стол напротив Рядовского, Ванин занимал место сбоку, чуть сзади. Беседа шла «на троих». Ей не очень нравилась такая расстановка, а поскольку она не была подследственной, то попросила Виталия Викторовича не маячить у нее за спиной – ей всегда важно видеть перед собой всех.

Надежда вспоминает об этих двух людях:

«Если проводить аналогии, ссылаясь на собак для образности, то Рядовский – доберман, Ванин – ротвейлер. Их манера поведения, реакции, как они ведут беседу – направлено на одну цель, «единство противоположностей», но немного разными путями. Прекрасный тандем «хорошего и плохого» следователей! У Виталия даже вид был более устрашающим: горящие глаза, низкий голос, резкие жесты, взъерошенные черные волосы – почти что постоянно «холка дыбом». Рвущийся с поводка ротвейлер. Совершенно бескомпромиссный. Игорь более элегантен с виду, как и доберман в отличии от ротвейлера: больше «меда» в глазах, тише голос, меньше перебивает. Говорит спокойно и уверенно – так коварный доберман нарезает круги вокруг того, на кого собирается броситься, изматывает нервы, а потом рвет при первом намеке на опасность. Прямолинейность Ванина смешивалась с многоходовыми комбинациями Рядовского. В одной упряжке они были идеальными напарниками! Пока Ванин отвлекал на эмоции, якобы поддавался желанию «поговорить за жизнь» – Игорь, молча наблюдал. Поэтому их, конечно, обоих нужно видеть перед собой. Ванин готов был броситься в лобовую атаку. Игорь сначала оценит расстановку сил, займет беспроигрышную позицию, а потом вцепится сразу в глотку и порвет в молниеносном броске. Его атаки быстры, почти незаметны, он заманивает в смертельную ловушку. Виталий же спец по мертвой хватке. Неважно – за какое место схватил, будет крошить до победного… Вот такими я их увидела, стараясь представить себя на месте своих врагов. Ванин должен был устрашать и давить. Игорь – объяснять, почему нет шансов. Вернее – есть. Но один – все рассказать. В противном случае, «что ж, придется дальше пообщаться с Ваниным».

Такую схему взаимодействие следователи пробовали в отношении меня только однажды и больше не применяли, допрашивая поодиночке. Не стану делать вывод почему так, пусть останется просто фактом…

Мы не замечаем, как интересно, разумно, рационально устроен мир, стараясь изменить его под себя. Не в состоянии сделать лучше, нарушаем правильный и единственно верный кровоток зависимостей и следствий. Пытаясь, рассчитывая наперед течение своей жизни, что само по себе странно, спотыкаемся, а заметив, появление условий от нас совсем не зависящих, даже не понимаем, что если убыло у нас, то значит, где-то прибыло.

Расследование набирало обороты, что не могло оставаться тайной. Несмотря на это, день за днем любой живущий на планете Земля продолжает свое существование. Что же Марк Волошин – удачливый бизнесмен, о котором иногда писали газеты стран, где он пытался вести бизнес? В основном публикации хвалили его, а на деле украсть было больше негде, потому все приходило в упадок. Эгоизм требовал поддержания прежних амбиций, стоящих весьма не дешево, жажда прежней власти, порождающая жадность, толкала на противостояние с прежними подчиненными, которые все как один настроились против него, поскольку он не умеет соблюдать договоренности до конца.

Покинуть полностью Россию, что требовал разумный подход, не позволяла гордыня, и он, как девушка, ставшая проституткой, приехавшая некогда с периферии, провалившая экзамен в институт, и стыдящаяся вернуться на малую родину, в чем ничего зазорного быть не может, пустился во все тяжкие, теряя больше, чем мог сэкономить.

В результате, вложив в винное имение Hazendal за десять лет сладкой жизни за счет России более 4 000 000 долларов, он пытается продать его в 2003 году за 25 000 000 рэндов, то есть 2 500 000 долларов, на аукционе предложили на треть меньше, и человек «заработавший» на воровстве двигателей и ракет 70 000 000 долларов не смог погасить кредит Standard Bank всего в 6 600 000 рэндов – около 660 000 долларов!

Трудно не согласиться с тем, что деловой человек испытывает как взлеты, так и падения. Вкладывая с рисками, получают бо́льшую прибыль, чем не рискуя, невозможно учесть форс-мажор, обстоятельства смен власти, политических течений, составы новых правительств, засухи, катастрофы, а то и сумасшествие людей, от которых многое зависит. Уверяю вас, здесь не тот вариант…

«Как большинство иностранцев, которые приобретают огромные богатства при сомнительных обстоятельствах, он был слишком щедр», – писало о нем южноафриканское издание Business Report в 2004 году. На русский манер это звучит иначе: «Что досталось не кровью и потом – не ценится и теряется»…

В 1996 году подчиненные Марка: Ческис, Галушко, Головин, Беззубиков, справедливо полагая, что контракты с ними расторгнуты, но полагающиеся вознаграждения не выплачены, осознавая развал структуры «МАРВОЛ», на перепавшую им часть вывезенных из банка «МВ-Банк» нескольких сот тысяч долларов, создают ООО «Окамет». Производство, обосновавшееся в Рязани на литейном заводе, приносит хорошую прибыль. Скупающийся за копейки лом меди, перелитый в слитки, уходил на Запад, еще не успев остыть.

В 1997 и 2001 годах кризисы на рынке металлов бьют по не только по карманам, но и по производству. Добавляют «перца» попытки Марка Волошина, считающего себя ограбленным, хоть как-то насолить, в результате Ческис и Галушко выходят из ООО и устраиваются на работу в «Норильский никель», причем первый умудряется стать ответственным за всю «логистику» огромного монстра, что позволят нам поверить в хорошие организаторские способности и имеющиеся у Ческиса таланты.

«Окамет» перестает существовать, лишая доходов и «Триаду», все это время державшую «руку на пульсе» Ческиса – в виде заместителя генерального директора ЧОП «Великая держава плюс» Махалина Сергея, нам уже известного.

Как заявляет в своем допросе Головин Юрий Петрович: «С его первым приездом в офис, расположенный на улице Клары Цеткин, мы поняли, что нас, как коммерсантов не собираются выпускать, так как знали, в какую банду входил Махалин изначально.»…

В 1998 году, на мой взгляд «медведковский профсоюз» стал представлять из себя доходное предприятие для верхушки – Пылевых. Все финансовые средства концентрировались на их счетах. Понятия: забота о личном составе, повышение его благосостояния, поддержание так называемого «общака», который давно уже покоился на тех же счетах и тратился в своих интересах, помощи в случае ареста, острой необходимости, перестали существовать. С первыми арестами талантливые управители, перепугавшись возможных осложнений, пришли к выводу, что нужно сокращать участников своего формирования, причем не увольнением с выдачей пособий по «безработице», а отправления в последний путь за счет усилий двух-трех более доверенных и приближенных, которые, скорее всего, в свое время тоже последовали бы вслед захороненным в лесах и болотах.

С 1998 года денежные содержания резко сократились, а к 2001 и совсем иссяк источник. Теперь, все финансы, ставшие личными средствами, Пылевы вкладывали по своему разумению, что приносило обычно убытки. Президент «Русского золота» умудрялся поставить ведение своего бизнеса таким образом, что вкладываемые братьями суммы приносили прибыль, но не соответствующую вложенному. Появлялись то издержки по предъявленным претензиям за неуплату налогов, то предложения участия в чем-то пополам, после чего свою долю «Петрович» возвращал сразу, а чужие возвращались с задержками, поскольку использовались им по личному усмотрению. Все предложения, кажущиеся выгодными, скажем, оставленные в виде залога за кредит, выданный Пылевым Андреем, фешенебельные квартиры и передача в собственность двух рынков, оказались неликвидными за те суммы, а рынки и совсем скоро перестали существовать. Александр Петрович, будучи старым и опытным мошенником, ибо отбывал за это срок еще при Союзе в семидесятых годах, умел просчитывать хотя бы пару шагов вперед, редко ошибаясь.

Арест самого Андрея Пылева в Марбелье. 2002 год.

Так, понимая, что нависшая несколько лет назад угроза может привести к аресту, поскольку количество показаний на него на сегодняшний день сравнимо лишь с количеством показаний на Пылевых, бизнесмен организовал кражу ценностей и дорогих картин из своего дома в Ницце на несколько десятков миллионов долларов, а затем, через несколько лет, когда Андрей Пылев дал согласие подтвердить показания брата[155], Александр Петрович Таранцев бесследно исчез. Наверняка сейчас наслаждается видом на берег и волны какого-нибудь моря или океана в окружении своего «украденного» богатства.

Кто знает, возможно, Марк Волошин может присоединиться, составляя ему приятную компанию…

Первый арест, и это уже интересно, повлек за собой привычную для таких случаев тактику ведения переговоров, направленную на возможность и «рыбку съесть, и на банане покататься».

Оперативным сопровождением расследования Краснопресненской прокуратурой дела об убийстве мужа Надежды до начала 2000 года занимался РУОП, но быстро взлетевшая структура зарвалась, подавляющее большинство арестов было направлено на выманивание денег, налаживания связей, ради выгоды, о чем говорили увеличившееся благосостояние «трудящихся» и растущее спокойствие шпаны. Всегда проще было договориться, чем «сесть», ведь вину еще доказать нужно.

Мой знакомый Андрей Саратов, к маю 2001 года с рядом своих подчиненных, поменяв структуру, переехал из здания на улице Шаболовка, дом 6, поближе к центру в Управление Собственной Безопасности МВД РФ в подчинение генерала Ромадановского. Это, скорее всего, спасло их от некоторых неприятностей, подарив неприкосновенность.

В 2000 же году, ближе к лету, его заместитель Дмитрий, не станем упоминать его фамилии, ибо он еще «при погонах», попросил подъехать в скверик, расположенный за киноконцертным залом «Пушкинский». Он пробыл несколько часов в кабинете Трушкина, вынужден был отвечать на некоторые неприятные вопросы, пока не под протокол. Вряд ли до этого дошло бы дело, но беспокойство после этой беседы не покидало его еще довольно долго. При появлении в моем поле зрения полковника, я не заметил на его лице привычной улыбки[156]:

– Привет!

– Что-то случилось?

– Дааа, есть пара человек… – не живется им спокойно…

– Проблемы?

– Скорее у твоих знакомых… – Он знал меня, как и Андрей Саратов, как человека, занимающегося сбором информации по заказу, урегулированием некоторых вопросов и конфликтных ситуаций, знающего добрую половину деловой Москвы. По их мнению, среди моих клиентов были многие криминальные элементы, бизнесмены, в том числе и они с шефом, что и было во многом правдой. По этой легенде имел я общение и с «медведковскими», а посему не составляло труда передать им что нужно.

Почему Трушкин решил воспользоваться этой связью? Все просто. Еще в дни, предшествующие убийству Солоника, я передавал некоторые записи, конечно, урезанные, Андрею Саратову. Просил он иногда сделать дубликаты и для коллег с «Петровки». Этими коллегами и были Трушкин «со сотоварищи», тогда еще только задумывающиеся заниматься «Триадой»…

– Каких же именно?

– «Ося», «медведковские»…

– «Медведковские»?

– Ну да – Пылевы… Андрей, Олег… – В том, что их знают ничего особенного или удивительного не было – о них шли разговоры открытым текстом еще до 2000-х, правда, в них не было ничего стоящего, просто фамилии, предположения, некоторые акценты, все, как у всех остальных, но пока без конкретики…

– Это тебе только удалось узнать… или это информация имеет какую-то давность?

– Да не в этом дело… Предложение… так сказать, только озвучено. Думай ты… думай, как преподнести им, я вот лично не знаю, что с этим делать, хотя поначалу кажется обычным предложением – Пылевы им бабки, дольку и расход… ну в смысле – сотрудничество, поддержку…

– А с чего братьям поверить в такой бред? Чем их можно прижать-то? Солоником? Так они краями… Там «Ося» рулил и принимал решение… пусть и «Зема»… Ну не важно – на Пылевых есть что-то конкретное?

– Полный расклад…

– Хм… Что-то не вериться… – К этому времени я уже прекрасно знал, что перепуганный Грибков никак не может остановиться и милиционеры уже сами перестали понимать, где в его словах правда, а где вымысел. Он рассказал что знал, потом, понимая, что если перестанет интересовать, будет переведен в обычную тюрьму, где его достанут в два счета, как Нелюбина и Зеленина. А значит, рассказанное им должно перевешивать все, что могли предложить Пылевы, которые на этот, третий раз его прощать не собирались.

Не то чтобы информация была исчерпывающий – на Пылевых-то пока как раз почти ничего особенного: домыслы, предположения, личные впечатления, попытки выводов. Будучи в течении полутора лет водителем и охранником Олега Пылева, он безусловно что-то видел, но это были крохи. Об Андрее знать он почти ничего тоже не мог. Но он многое рассказал об их подчиненных, некоторых убийствах, в том числе совершенных пяти своих, от которых у оперов кровь в жилах стыла.

Понимая не только огромность массива показаний, но и их шаткость, предложение о переговорах – хороший ход, к тому же проверенный на опыте и опробованный временем.

– Я так понимаю, что это их «говорящая голова» наплела достаточно. Это нормальная практика…

– Так-с… А я-то тут причем?.. – Этим вопросом хотелось узнать – есть ли что-то на меня, напрямую спрашивать, значит доверять, а собеседник и фамилии моей настоящей не знал… Фамилию и настоящих данных моих пока никто из милиционеров не знал, на игровой площадке фигуры с моими «опознавательными знаками» (убитые мною) еще тоже не фигурировали, но уточнить хотелось бы.

– Нууу… Кому как не тебе довести это предложение до Пылевых, или до кого там дотянешься. Да и предложение неплохое – рано или поздно все под нами будут!

– Ааа… Ну слава Богу, а то я думал, меня еще во что-то вплести хотят… – Тут необходимо было добавить, что именно я имею в виду под своими переживаниями, причем, сделать это таким образом, чтобы высказанное предположение касалось нашей с Андреем и Дмитрием совместной деятельностью.

– … думал, что ты или Андрюха, передавая кассетки, в чем-то проговорились… – ну знаешь… – нечаянно…

– Лех, тыыы… – это не возможно, все делали, как договаривались. Трушкин интересовался пару раз этим каналом…

– Да я пытаюсь просчитать, как это сделать, чтобы самому случайно в эту же «коляску» не запрыгнуть. Дим, уточни, что они хотят… что предлагают? Может, озвучили на что именно могут пойти, ну так… между строк, что ли… типа только для твоих ушей…

– Да, в общем, как всегда. Для начала, назначить встречу… – Трушкин и компания согласны на любое место здесь, в России или за бугром… лучше здесь, конечно…

– Вот так вот… просто встретиться… А с кем?

– С «Осей»… с Пылевым, хотя бы одним…

– Угууу…

– Суть: они дают гарантию, в том, что притормозят процесс расследования, но взамен… ты же понимаешь, что преступления деть некуда, ответить кто-то должен… Да и вся эта канитель не может закончиться ничем.

– Так чего хотят-то?

– Скажи так… Предложат им, будто «Ося» сядет на пять-семь лет, намекнут кому-то из Пылевых о такой возможности… ну и пехота на их выбор…

– Хорошенькие условия! Как-то по-другому надо, полегче, а то ведь там разбора не будет…

– Ну так обычно… с этого обычно начинают… так сказать, торг…

– Ну это и понятно… Значит, жертвы все равно нужны?

– Ну тут… – сам понимаешь, кровушка должна быть, сидеть кому-то да придется – может «пехота», а может… – короче крупная шпана всегда откупается… Лех, да найдут «Пыли» «попок» за косарь зелени в месяц… да за такие бабки желающих почалиться миллион!..

– Угу… Осталось только в этом убедить шпану…

– Да… Нууу… И ты понимаешь, что это все будет возможно только за дольку малую, сотрудничество…

– Это что такое?

– Ну не бедокурить так, что бы вся Москва ужасалась – типа воюйте там, на периферии, втихую, но без жертв среди гражданского населения…

– Как в Японии?

– Что, «Как в Японии»?..

– Там же «Якудза» не вне закона… – если тихо и спокойно, то обкладывайте данью бизнес – это типа национальной традиции у них, только налог с этого дохода в казну государства платите…

– Охренеть можно! Ну, ты понял…

В этот же вечер я доложил подробно о состоявшемся разговоре Андрею Пылеву. Он несколько раз переспрашивал о подробностях, дважды о себе – точно ли эти менты не хотят, чтобы он сидел. Я ответил, что было сказано: «один из Пылевых» – понимая, что не один ни за что не захочет.

Старший Пылев спросил моего мнения, на что я ответил:

– Андрюх… Ну верить-то сразу – глупо. Можно послать парламентера, или я не знаю… там, кого угодно, хоть Влада Тыщенко, ему точно ничего не сделают, а через посредника всегда проще начинать… Может Илюху Рыжкова – он адвокат, вообще все ровно будет… – Договорились продолжить обсуждение завтра.

«Завтра» перекладывалось на завтра, а послезавтра на… пока не решили вообще ничего не отвечать, посмотреть на реакцию.

Реакция не замедлила себя долго ждать – теперь позвонил Андрей Саратов, встретились там же, если я не ошибаюсь, в ресторане «Белый конь». Все повторилось, кроме переданного Трушкиным добавления: «Если не согласятся – разорвем к «ядрене фене»!».

На первое предложение отвечал, что передать передал, но ответа пока нет. На это реакция ожидалась быстрой. И она последовала в виде отказа. Было и третье предложение, на которое мне дали указание отследить занимающихся делом Рядовского и Трушкина и устранить по возможности быстрее.

Я занялся, но делать ничего не собирался. Интуиция подсказывала, что хорошо это не кончится, но будет еще хуже, если стрелять.

Отследив обоих от работы до места жительства, я представлял, как они однажды сопроводят так кого-нибудь из моих членов семьи и выйдут на меня. Я понимал, что жалости ко мне не будет и на йоту, скорее всего, расстреляют при задержании, но рука все равно не поднималась, даже в воображении.

«Да пусть будет, как будет» – я покинул эту мысль, к которой никогда больше не возвращался. Оказывается, параллельно была поставлена такая же задача Марату Полянскому, но тому было не до того – он постоянно находился с Сергеем Буториным («Осей»), причем в основном за рубежом.

Хочется быть честным – Пылев интересовался еще несколько раз моим мнением, прося поставить себя на его место. Я отвечал, что при всей очевидности угрозы, поверить милиционерам не могу, что сам ни за что бы не поехал на первую, да и на вторую встречу, хотя полезными переговоры могут быть. Он переспросил: «Так ты бы сам не поехал?» – Я ответил: «Сам бы нет! Послал бы для начала кого-нибудь».

Не думаю, что это сыграло основную роль, но частично моя толика в выборе этого отказа есть. Теперь даже не сомневаюсь: случись встреча – все могло бы быть по-другому… Было бы это лучше для меня с позиции сегодняшнего дня? Вряд ли! Не стал бы я писать книги, не полюбил бы по-настоящему, не обрел бы новую семью, не стал бы счастлив даже в колонии, и еще многие «не»… – и вообще гипотетику я не люблю…

* * *

Разбираясь в материалах дела, следователи старались восполнить пробелы. Одним из таких оказалась внешность молодого человека, рассматривающего входную дверь квартиры Хлебниковых, которого Надежда застала за этим делом, что было еще до гибели мужа.

Один из дней прошел в прокуратуре у Рядовского с Ваниным в районе Бакунинской улицы. В очередной раз она просматривала «секретную книжечку» Рядовского, позже названную «фототаблицы», предъявляемые всем вновь задержанным, содержащую сборник фотографий «героев того времени», среди которых скоро появится и моя фотография – единственная, которую смогли найти – в кителе с погонами еще лейтенанта. Надя долго смотрела на эту фотографию, пока не сказала: «А вот ему бы я доверила все, что угодно, он не может быть плохим человеком!». На что ей ответили: «Вот именно, он опаснее всех остальных, если, конечно, существует…».

…Были Ческис, даже мой друг детства Слава, попавший в фото-таблицы благодаря Семену, конечно, Алексей Кондратьев. Каждый раз кто-то прибавлялся, поэтому каждый новый приезд начинался именно с просмотра этого фолианта. Оба настаивали смотреть внимательно, особо стараться вспомнить лицо молодого человека, рассматривающего дверь.

Надежда действительно несколько раз заостряла внимание на одном человеке: до 30 лет, крупное, даже большое лицо, глаза из-под больших бровей, отросшие волосы с неаккуратной стрижкой, прыщи на коже… Рядовский это заметил, говорит:

– Ну что? Узнала?

– Да. Я точно его помню. Но я не помню – где и когда могла видеть…

Так бывает: вот точно лицо это уже попадалось в жизни, но где, при каких условиях?! Увидеть бы вживую! Мысль ускользала, не успев зацепиться, ее никак не удавалось схватить в обрывках памяти.

Ванин, поверх головы вдовы, многозначительно посмотрел на Рядовского, мол, эта точно вспомнит, и произнес:

– Надя, мы не хотим тебя пугать, но это очень важно. Езжай домой, успокойся и постарайся вспомнить. Если хоть какая информация – срочно мне или Игорю на мобильный, в любое время дня и ночи!..

Уже дома, снова и снова пыталась она вспомнить стоящее перед глазами лицо с фотографии. Совсем рядом крутилось в памяти почти такое же, как на карточке, но приближаясь к самой разгадке, неожиданно проваливалось и все приходилось начинать заново. Даже была мысль, будто она перебирает всех живущих, а он именно исчезает, как не могут быть с живыми мертвые.

При возникновении подобных затруднений, в моменты необходимости поиска выхода или перед важным выбором, она подходила к портрету мужа, зажигала свечку, садилась напротив… Так произошло и сейчас! Есть! Вспомнила… подорвавшись от радости, набрала Ванину:

– Виталь! Я вспомнила!

– Ну, ну!!! Давай! Где видела?!

– Во сне.

Некоторая пауза, сменившее ее легкое покряхтывание следователя прокуратуры явно говорило о признании за ней к этому времени некоторых странностей, но это было уже слишком. Надя поняла и подумала: «Наверняка, не хочет меня обидеть, мол, женщину можно понять – мозги-то наверняка подсъехали конкретно…».

В следующий ее визит в прокуратуру Игорь и Виталий очень аккуратно, как с особенно опасными пациентами в психбольнице, переглядываясь межу собой, начали издалека:

– Надежда Юрьевна, ну ты не волнуйся. Всякое бывает…

Но это было не «всякое». Это действительно был сон. И она помнит до последнего кадрика до сих пор, даже по прошествии, без малого, пятнадцати лет, как будто все было наяву еще вчера. Просто не в тех уголках своей памяти сначала искала вдова, а посему эти файлы были пропущены.

После рассказа следователям Хлебникова занесла сон в «Черный дневник»:

«Это было в ночь с 6 на 7 апреля, ночь накануне очередного дня рождения Тимура… без Тимура. Я уже наготовила кучу грузинской еды, всегда после кладбища домой приезжали люди. Еще и на кладбище нужно взять – ребенка, напитки какие-то, разовые стаканчики, закуску, свечки, цветы и т. д. Не заметила, как провалилась в сон – и вижу:

Я все же немного опоздала на кладбище. Подхожу к «нашей» могилке – а там уже люди. Кругом стоят. А могилки… нет. Стоит наш гроб с двумя крышками. Верхняя откинута. Там лежит Тимур и… разговаривает с пришедшими.

– Ну ты даешь! Я знала, что это была твоя постанова. Все, финита ля комедия? Чего лежим, кого ждем? Вставай уже, поедем все вместе домой, там все готово для гостей…

– Ты снова в черном? Позор. Люди скажут, что я мало зарабатывал… что ли, надеть тебе больше нечего? Переоденься!

– Где, прямо тут? Да и во что, интересно?

– Я принес тебе.

Иду за знакомые могильные камни других похороненных здесь людей, кое-как снимаю с себя черные джинсы, водолазку, армейские ботинки. А в пакете, который там меня ждал – белое платье «в пол», кружева как пена. «Как же в нем дойти, чтоб подол в земле не запачкать?!» И очень аккуратно иду назад – туда, где Тимур продолжает общаться с «гостями». И вдруг… вижу абсолютно новую свежую могилку – холмик, у которой торчит черная плита, а на ней по грудь портрет, нарисованный белым. Молодой парень… – опять! Да сколько ж можно! Явно нет 30. Длинные волосы, даже с завитушками. Острый взгляд из-под широких бровей… Полные губы…

Подхожу к Тимуру: «А кто это тут у вас «на новеньких»?»

Он вытягивает вперед руку ладонью ко мне, такой его жест обычный, пресекающий дискуссии.

– Наичка – это тот, кто нужен. Тебе рано знать – еще 9 дней у него не прошло… (с момента смерти).

Подхожу ближе, вся такая счастливая, в почти свадебном прикиде. И вдруг налетел ветер. Листья, ветки, цветы – все закружилось. Даже чувствовала, как царапает лицо.

И как в сказке – ветер утих. Гроба с ожившим Тимуром нет. Кто-то тянет за локоть, опять на мне черная водолазка.

– Отпусти меня, он же обещал… что он вернулся!

Дальше я проснулась. Снова как будто меня придавила могильная плита – я снова понимаю, что Его нет. И голос его мне приснился. Встала. Одела черные джинсы, водолазку и армейские ботинки. Взяла ребенка, водку, свечки и цветы. И поехали на кладбище. День рождения нашего папочки начался…».

Тутылев Юрий – «Мясной». Апрель 1995 год. Фото, сделанное автором.

Когда она рассказала это следователям прокуратуры, оба долго молчали, но, как оказалось, о своем. На портрете был Юрий Тутылев – «Мясной», который с Алексеем Кондратьевым приходил к ее подъезду, осматривал дверь, стоял на «стреме» во время убийства с автоматом с обрезанным стволом на случай, если бы Тимур Хлебников вышел из подъезда «с прицепом». Но самым невероятным оказалась дата смерти, на которую показывал сам Кондратьев – Юрий Тутылев был убит именно 30 марта, и конечно, в ночь с 6 на 7 апреля, как сказал Тимур во сне своей супруге: «Девять дней еще не прошло»…

* * *

Не может человек с болью в сердце от злобного жала мести не думать о Боге. Даже ненавидя, говорит с Ним. Ближе всех остальных Господь к таким чадам своим и к ненавидящим его милосердствует. Надежда ненавидела только Ческиса, умрет он и ненависть перекинется на Пылева, Бог же ощущался ей, хотя и не принимался Спасителем… – просто Бог… Иногда она посещала храм, бывало, даже исповедуясь. Перечисляя грехи, о которых имела понятие, называла один без сожаления:

– Основной мог грех – не умею прощать!

– Господь прощал…

– Но я же не Бог… Раз так… раз не могу… не «отпускайте» тогда его… Но отпустите грех – что я не хочу учиться прощать, а Господь разберется… – Так она мыслила тогда, а ведь для нее нет более спокойного места, чем храм. В миру нет и не будет ей успокоения, таким спасение только в монастыре, где можно найти защиту от бесов ее треплющих, но об этом и думать она не смеет, хотя Создатель уже не раз приводил ее в Свой дом, остужая огонь, смягчая оковы страхов и одиночества. Такие люди одиноки и толпе, и в кругу друзей, и в счастье родственников.

Она умеет сопереживать, но недолго, ее собственные ужасы быстро овладевают ей, заставляя искать отвлечения в том, в чем нет Бога…

Уже видя, что, наконец, спустя долгих шесть лет, запустившиеся маховики машины, начали цеплять тех, кто имел отношение к ее несчастью, она не перестала жаждать любой крови, но в ней появилась избирательность, огонь внутри полыхал уже не так безутешно на фоне страданий арестованных преступников, смерти Ческиса хотелось теперь меньше, чем вида их униженных гордынь, эгоизма, тщеславия, глаз, в конце концов, виновато упертых в пол.

Её рассказ, записанный и названный мною «Черным дневником», содержит описание описание ее состояния:

«Да, меня зверь рвал изнутри: убить!!! НО! Свой грех я бы переложила на своих детей. Я встала бы на одну ступень с теми, кто убил моего мужа. И его кровь, смешавшись с кровью убийцы, легла бы на меня и мое потомство. Я сгоряча могла бы навалять ошибок: Пылев бы мне только спасибо сказал, если бы я рассчиталась с Кондратьевым, допустим, с Ческисом (он у меня был номер раз). До главного я бы не дотянулась. Я не знала просто о нем! А заплатить было кому! И деньги я бы нашла – это кроме страха, не дало бы удовлетворения, теперь я знаю это точно. Господь долго наблюдал, как я борюсь с искушением убить. Долгих 7 лет. И когда Он увидел, наконец оценил мои намерения, Он Сам сделал все: и Кондратьева под «белые руки» мне на следственный эксперимент привезли к подъезду. И Ческис сдох… причем «за так». И дети теперь знают, что зло злом не победишь!»…

Посыпались удача за удачей, объясняющиеся следующим образом. Участники «профсоюза» к этому времени уволенные в основном без выходного пособия[157], вынуждены были искать средства для существования, почти все возвращались со съемных квартир домой, проживая по местам прописок. Мало того, уже пошел слушок и появились подтверждающие его факты – Пылевы зачищают и «пехоту», и даже более значимый личный состав. При «делах» оставалось всего несколько человек, поэтому приезжающие сыщики без труда находили полуголодных и растерянных, когда-то «хозяев жизни», ныне совершенно безработных. Многие говорили сразу, в основном рассказывая о себе, понимая, что их ничего со стороны совести держать не может, а сама она вопияла в муках.

Очень быстро подобрался костяк тех, кто мог выступать на судах против Пылевых. В 2001 задерживают «Осю» в пригороде Барселоны в местном борделе, вместе с Маратом Полянским. Предполагая, что задержание активировано Дмитрием Бажановым – начальником «убойного отдела» МУР, другом детства, пропавшего уже без вести, «коптевского» авторитета «Земы» (Сергея Зимина), Буторин выдает часть бухгалтерии и аудиозаписи, сделанные на всякий случай при общении[158] с Дмитрием, прямо говорящие – последний имеет некоторое отношение к связям с преступниками на меркантильной почве, после чего того отстраняют от исполнения своих профессиональных обязанностей (правда, на этом и дело и закончилось).

При задержании присутствуют несколько человек из МУРа же, в том числе Трушкин, причем, если, оказывается (по его собственным словам) наставляя личный состав ОМСН на мое задержание, он требовал ни в коем случае не применять оружие на поражение, акцентировав внимание, что придется задерживать «союзника» и офицера, то в Барселоне, как очевидец подобного же предшествовавшего наставления испанского спецназа своим командованием, как не имеющий полномочий, почел нужным предупредить: «Чуть что, сразу открывайте огонь на поражение».

Марат Полянский под охраной офицеров спецназа ФСИН, аэропорт Шереметьево-2, вторая экстрадиция.

Довольно быстро проходит суд, приговором которого задержанные осуждены на восемь с половиной лет с содержанием в тюрьме Королевства Испания.

Сергея и Марата российскому правосудию удается временно экстрадировать в Москву – на три месяца, для дачи показаний, которая, конечно, не состоялась. Привезут насовсем их много позже, но это уже другая история. Об этом подробнее написано в предыдущих томах.

В этом же году задерживают в Одессе Олега Пылева и Сергея Махалина на конных состязаниях на кубке Мэра города, где первый выставил принадлежащих ему жеребцов. Через несколько месяцев они воссядут, как оказалось, навсегда на российских тюремных нарах.

Чуть позже задерживают и старшего брата Андрея в Марбелье, он проводит несколько месяцев в местной тюрьме, его иногда отпускают домой, что положено по законам этой страны, чем Андрей не пользуется, подвергаясь в будущем также экстрадиции…

Все это знает Надежда – ее держат в курсе дела. Ее иногда приглашают Рядовский и Ванин, делая это скорее для поддержания в состоянии сбывающейся надежды, хотя и сами привыкли к ее присутствию, как к талисману, приносящему удачу.

Через какое-то время, после задержания Алексея Кондратьева, о чем помпезно было сообщено вдове, позвонил Александр Трушкин. Голос его был иным в отличии от обычного, чувствовалось напряжение, даже скорее, присутствие напряженного момента, накладывало некоторую тяжесть на голосовые связки. Хлебникова, почувствовав это, поинтересовалась причиной. Опер раскрыл сразу все карты, объяснив, что завтра будет проводиться следственный эксперимент по убийству ее мужа, возможно, потребуется ее присутствие.

Александр Трушкин… на заслуженной пенсии…

Обычно это стараются исключить, хотя препятствовать не имеют права. Объяснив все тонкости, и еще раз переспросив – готова ли она, примерно сориентировал по времени и попрощался. Не станем коверкать рассказа Надежды Юрьевны, тут лучше прибегнуть к записанному с ее слов, поскольку именно эти строчки наполнены настоящими эмоциями:

«Саша привез Кондратьева на следственный эксперимент к нам во двор. Мое присутствие там, скорее всего, не было необходимо с точки зрения следствия. Где стояла машина, в которой расстреляли Тимура, я показывала не единожды. Саша очень тихо, еще за месяц-полтора до этого меня предупредил о том, что такое возможно, и наблюдал за реакцией. Сказал как бы между прочим. Моя реакция была такой, какую он хотел видеть: отлично, поздравляю с задержанием важного свидетеля и исполнителя, если можно – я бы посидела тихонечко, посмотрела, когда его привезут… Трушкин разрешил. Меня трясло всю ночь и все утро, пока я его ждала… Кондратьева возили по нескольким точкам по Москве. И в течение этой езды Трушкин звонил мне раза 3–4:

– Мы там-то. Ну, ты уверена, что хочешь присутствовать? В принципе, это не обязательно…

Перед привозом Кондратьева я спустилась в свою машину, которую поставила параллельно тому месту, где исполнитель должен был показывать, как он убивал моего мужа. Села на заднее сидение с той стороны, где все должно было происходить. Потом во двор приехал Саша с заместителем Николаем Воробьевым, они поставили свою машину так, как стояла тогда машина Тимура, параллельно моей, в которой я находилась. Трушкин снова подошел и спросил – уверена ли я?.. Уверена ли я?! Я ждала этого 7 лет!!! и на тот момент уже понимала, что ждать осталось намного меньше, что в том черном безнадежном туннеле, по которому я блуждала 7 лет, наконец-то появился свет.

Потом сотрудники «зачистили» наш двор – чтобы никто не входил во двор и не выходил из подъездов по время эксперимента. И вот появилась группа сотрудников, взявшая кольцом высокого мощного человека в балаклаве… Он был в середине… С закрытым лицом. И я была уверена, что именно он «справился» тогда с Тимуром…

Но когда они поравнялись с моей машиной, стало видно, что в кольце сотрудников двухметровый – это сотрудник ОМСН, с закрытым лицом. А «нашего»… Кондратьева пристегнули к его ручище наручниками. Алексея просто было не видно среди оперативников: ниже среднего роста, с потерянным лицом, обреченным шагом он шел туда, куда его вели. И ЭТО – ОН?! Не может быть!.. Мне казалось, что воин, пусть и «темный воин», должен быть внешне сильным, грозным. От него должно пахнуть угрозой, страхом, смертью… А вызывал он чувства противоположные: попавший в капкан мелкий зверек, которому страшно… А этот «страшный убийца» – его Тимур мог бы перебить левой рукой вполсилы! Даже обидно: последнее, что видел мой муж в этой жизни – это лицо такого тщедушного человечишки?!

Когда он стал показывать и рассказывать:

– Вот здесь мужчина сел в машину прогревать… это было зимой. Я подошел и выстрелил прямо в голову. Раза 4 или 5. И все…

И все!.. Так просто – 4–5 сухих щелчков, которые оборвали одну жизнь и исковеркали десятки вокруг…

Пока Кондратьев рассказывал – Трушкин бочком так подошел к моей машине, сделав вид, что оперся на дверь, за которой я сидела. Думаю, не потому, что устал стоять – страховал. Потом он признался:

– Ну вот если бы нервы сдали у тебя, убила бы у меня на глазах его, а я за этими чертями несколько лет гоняюсь… И потом отмазывай тебя!..

Что я чувствовала тогда? Благодарность? Саша допустил меня, не побоялся – вернее, побоялся какой-нибудь моей выходки, но его это не остановило[159]. Я же понимала, что не имею права подвести!

И еще – я чувствовала пустоту – участь этого человека, который сделал «4–5 выстрелов в голову – и все» меня почему-то вообще не интересовала, хотя была понятна. Его «героические» поступки остались в прошлом. Но я не чувствовала ни ненависти, ни звериного желания убить, как прежде, чтобы отомстить «око за око», ни размозжить его голову на том же месте, где он выпустил на землю кровь моего мужа. НИ-ЧЕ-ГО! Только галочка в голове высветилась: «Так… Первый пошел».

К тому моменту Трушкин уже примерно обрисовал мне, что по «ту сторону» баррикад был не один Ческис, который нанял убийцу, чтобы вместо Тимура сесть на деньги Волошина. Что там – реальный враг, о существовании которого я теперь знала. А он, этот враг, о моем существовании не знал. Или забыл. Пока он катался по заграницам, походя раздавая приказы на уничтожения людей. Пока он растил своих жеребцов – пока я поднимала на ноги нашего сынишку. Пока он жрал, трахался, покупал своим шлюхам крутые шмотки, грелся на солнце – я выла по ночам от боли и тоски. Теперь пришло время все это у него отобрать. ВСЕ! Оставить ему только одно – ЖИЗНь. Которая никому не нужна… Чуть позже этот абстрактный враг обрел свое имя и лицо. Пылев Олег Александрович»…

В процессе её работы, а Надя именно так относилась к возложенным на себя обязанностям по своему посильном участию в расследовании, помощи опергруппе, следователям, кому угодно, лишь бы довести дело до суда, происходили встречи со всеми представителя оперативно-следственной группы, возглавляемой Игорем Рядовским.

Если кто-то из них звонил и говорил, что надо увидеться – это не обсуждалось. Как солдат, она была готова в любое время. Такой же была и обратная связь. Если звонила Надя и спрашивала, может ли Трушкин встретиться – он почти всегда мог сразу, поскольку знал – появилась новая информация.

Читатель может, задумавшись, поинтересоваться, а чем эта женщина могла помочь? В сущности, ничем особенным, но кое-что было ей по силе. К примеру, как-то посетовав на то, что нет никакой возможности вычислить Леву Шумахера, хотя бы понять, где он: в ЮАР, в Швейцарии, в Германии – Трушкин попросил промониторить этот вопрос.

Хлебникова безуспешна старалась найти Шумахера целый день, перебрав все возможные варианты, а под вечер с приятелем пошла в известный московский джаз-клуб «Фортэ» на Бронной. В этот вечер выступал саксофонист Алексей Козлов, пел Валера Каримов. Сидя за столиком в ожидании выступления, Надя услышала знакомым голос, буквально невдалеке что-то рассказывающий. Посмотрев вокруг, буквально через столик она увидела болтающих Леву с женой, Жанна Зинченко, кого-то еще.

Ей казалось, что такие совпадения бывают только в кино, в реальности же они только снятся. Знакомые тоже заметили ее. Обнимаясь и целуясь, Лева с Таней присматривались, оценивая ее состояние, чтобы оторвать их от этого, она, любящая пафос и эпатаж, объявляет: «Ничего не кончено, господа! Все только начинается».

Все напряглись такому совпадению, но после объяснений, что никто не собирается обвинять ни Шумахера, ни Зинченко, но просто хочет пообщаться руководитель следственной опергруппы, Лева дал свой телефон…

Не дотерпев до конца вечера, что естественно для Нади, она вышла на улицу, звонить Трушкину:

– Саш, вчера ты сказал, надо найти Шумахера. Он нашелся!!! Сидит сейчас на Бронной, дом такой-то. Телефон дал. Ты сюда приедешь сейчас или… как?.. – Пауза. Затем озабоченным такой скоростью голосом:

– Надь, ты за ним в «наружку» что ли подалась? Нет… правильно все сделала… Я ему наберу завтра.

Назавтра произошла встреча, на которой Шумахер ответил на вопросы, правда не так, как хотелось Трушкину, ведь он был на стороне Марка, а поэтому откровение было только в сторону Ческиса и компании…

К концу года к материалам дела, касавшихся только убийства Тимура Хлебникова прибавились уже развернутые протоколы допросов, среди них на сто процентов правдивые ответы давал только один человек: Александр Александрович Саркисов:

«Допрос А. А. Саркисова от 3 декабря 2002 года.

На заданные вопросы А. А. Саркисов ответил следующее:

Ему, Саркисову изначально позвонили из приемной секретаря ЦК КПСС Олега Дмитриевича Сосковца – и предложили общаться насчет проекта «Супермиражей» с генералом в отставке Зинченко Жанном Федоровичем. Зинченко познакомил его с Марком Волошиным. Чуть позже Правительство России издало секретные документы о начале реализации этого проекта за подписью Ельцина. В проекте участвовали другие специализированные и конструкторские бюро, кроме завода Климова: СКБ МиГ, Омский моторный завод им. Баранова, московское предприятие «ТЕМП». Иностранный партнер – Марк Волошин, глава международного холдинга «Марвол интернешнл». В России он создал «Марвол групп Россия». Его функция – финансирование проекта. Он выступал как посредник между Россией и АРМСКОРОМ (юаровский аналог «Росвооружения»). В совет директоров СП «РУСДЖЕТ» вошли: Волошин, Саркисов (председателем правления) и руководители других российских предприятий-участников. «ТЕМП» предоставил (руководитель Зазулов Виктор Иванович) помещение под деятельность конструкторского бюро, в состав которого входило 20 человек, в том числе конструктор СКБ МИГ (КБ Микояна) Степанов Валентин и его сын Андрей. Андрей стал техническим помощником и консультантом Волошина. Как ученый и конструктор Саркисов не углублялся в финансовые вопросы. Он сконцентрировался на решении научных и технических задач.

По финансированию Саркисов может сообщить следующее: «АРМСКОР» переводил деньги на зарубежные счета «МАРВОЛ интернешнл», оттуда они поступали на счет СП «РУСДЖЕТ». СП «РУСДЖЕТ» распределял средства между заводами. Саркисов понимал, что Волошин не переводит в Россию всю сумму, полученную от ЮАР, он использовал ситуацию, когда в России работы по модернизации военной техники были по себестоимости намного ниже по сравнению с другими странами. В итоге наши заводы за время существования СП «РУСДЖЕТ» получили не более 10 млн долл. Эта сумма только покрыла стоимость работ и зарплату наших сотрудников. Прибыли российские заводы не получили! Данная работа велась на перспективу.

По предложению Волошина СП «РУСДЖЕТ» возглавил в качестве Гендиректора Тимур Илларионович Хлебникова. Российские партнеры изначально в штыки восприняли эту кандидатуру. Хлебников был человеком Волошина – мы хотели поставить своего. Но в процессе работы очень скоро выяснилось, что Хлебников – порядочный человек, вникал в наши проблемы, отстаивал перед Волошиным интересы государственных предприятий, настаивал на увеличении финансирования, был против использования денег от «АРМСКОРА» на другие цели.

В конце 1994 года Волошин поставил Саркисова в известность, что планирует сместить Хлебникова, у которого в декабре 1994 года кончался контракт с Волошиным, и поставить своего человека. Он был уверен, что это будет Андрей Степанов, «послушный мальчик» Волошина, который слепо бы выполнял его распоряжения, не задумываясь об интересах наших заводов. По этой причине Саркисов и его коллеги категорически воспротивились смещению Хлебникова. Им удалось отстоять Тимура Хлебникова. Волошин не мог привести конкретных аргументов за отставку Хлебникова, отделывался общими фразами.

К тому моменту в «МАРВОЛ групп Россия» работал Галушко гендиректором, финансистом – Ческис. С этими людьми он, Саркисов не общался лично. Со слов Хлебникова и его московских коллег знает, что эти люди были связаны с организованной преступностью, постепенно захватывали власть, влияли на Волошина. После убийства Хлебникова Волошин назначил Головина Гендиректором СП «РУСДЖЕТ», под нажимом Ческиса и Галушко. Ранее мне Головин знаком не был. С его приходом финансирование проекта прекратилось, хотя деньги из-за границы, насколько мне известно, какое-то время поступали. Заводы выполнили свои договорные обязательства. В итоге Волошин остался должен минимум 600 тыс. долл., это без учета прибыли».

Это последний допрос Саркисова в деле. Потом Александр Александрович давал показания в суде лично, но это будет уже 2005 год…

Очередной приезд Хлебниковой в прокуратуру, как всегда начался фразой вдовы: «Хочу на суд Ческиса!», что не могло не породить предупредительную реакцию в следующие разы, дабы не дать произнести эту фразу. Подобное ей позволялось, но только ей, и прежде всего потому, что из всех потерпевших только она, и это было понятно, способна быть настоящем обвинителем со стороны потерпевших, больше таких взять не откуда, что хорошо понимали следователи, а потому обращали на нее особенное внимание. Дошло до того, что, входя в кабинет, Игорь Рядовский, не давая гостье открыть рот, заботливым тоном произносил:

– Надежда, здравствуйте. Как дети?.. Чай или кофе?.. Пожалуйста, можете курить… Как до нас доехали – пробки такие?!..

Ванин был проще и прямее:

– Привет! Что Ческис на завтрак сегодня ел? Не в курсе?! Ну, ты меня разочаровываешь!.. – На что Игорь Анатольевич только улыбался. Я тоже замечал, что когда этой паре удавалось объединиться, они автоматически начинали разыгрывать тонкую партию, но «мочил» всегда Ванин…

Однажды, знакомясь с уже подготовленными протоколами, сшиваемыми в дело, которое уже предъявили для ознакомления Пылеву, Надя заметила:

– Ческис, между прочим, Волошину и Леве Шумахеру предлагал выехать по поддельным паспортам из России и брался все устроить… – Рядовский, подняв голову, снисходительно улыбнулся:

– Интересно, и как бы он это сделал?..

– А в системе «МАРВОЛ Групп Россия» была туристическая фирма «Конкорд-Трэвел». Ческис туда в свое время «крышу» подогнал, посмотрите в деле – показания Ефимовой и Минасян. Мог через них… Там вообще много паспортов непонятных проходило, мне девочки говорили… – Выражение лица Игоря Анатольевича резко поменялось:

– Так-с! Точно!!! Я как-то это упустил… – Схватив какую-то папку, пролистывает ее, что-то находит, читает нужные показания, и, что-то записав, констатирует:

– Этак мы всю систему «МАВОЛ Групп Россия» будем знать лучше самого Волошина!

Ванин добавляет:

– А я так уверен, что она все «свое»[160] уголовное дело знает лучше нас с тобой!..

В очередное ее присутствие любимая ее фраза о предвкушаемом ею «блюде» на готовящемся суде – Дмитрии Ческисе вновь прозвучала. Рядовский, словно ожидая подобного, вздыхает и говорит:

– Ничего с ним сейчас не можем сделать, Ваш, Надежда Юрьевна, замечательный Ческис «окопался» в «Норильском никеле», чью службу безопасности нам пока не преодолеть.

– У него что, неприкасаемость?

– Типа того…

– И что делать?

– Лишить этой неприкасаемости, только вот сделать это можно только изнутри…

Немного подумав, Хлебникова задумчиво произнесла:

– А что же вы сразу не сказали… Сейчас… – Покопавшись в своей сумочке, вынула записную книжку: – У меня там Дима … после Потанина и Прохорова – третий номер… «родственник», видите ли, некоторым образом… – У Ванина встали дыбом коротко стриженные волосы, у Рядовского зачесались глаза, причем сразу оба…

– Могу ему прямо из кабинета набрать… – Немного придя в себя, еще не веря, что так может быть, Игорь постарался сказать хоть что-то, понимая, что ничего не поможет – звонок все равно будет прямо сейчас:

– Надь, ну ты как-нибудь аккуратно, осторожно, подготовь его…

Как раз на этом слове на том конце трубку взяли сразу, оба следователя прильнули к единственной оставшейся свободной трубке параллельного телефона:

– Дим, привет!

– Наденька, привет! Как дела? Как дети? У тебя ничего не случилось? (Дмитрий знал о горе, постигшем ее).

– Нет, Дим. Это у тебя случилось: убийца Тимура у вас работает. И я не уверена, что следующим не будешь ты, или «Жираф» (Прохоров)… – В трубке послышалось нервное сопение и покашливание. Вечером уже состоялась встреча с «родственником» в отеле «Славянская».

Во время разговора Игорь – закрыл глаза ладонью… Ванин – вцепился руками в противоположный край стола, и лежа на нем, содрогался от хохота, даже не вытирая слез…

Надя, недолго думая, схватила несколько необходимых десятков страниц из уголовного дела. После их прочтения у Дмитрия сложилось двоякое впечатление о Ческисе, он не «сдал» его прямо сейчас, но дал команду, понимая возможность обоснованного ареста, службе безопасности прикрывать Ческиса с оглядкой – большой бизнес никогда не бывает без крупного криминала, поэтому многое в действиях Ческиса было понятным. Ческиса обязали дать показания, именно таким образом они и появились в материалах дела в виде допроса последнего.

Через три года Дмитрий рассказал о том, что за неделю до начала суда, в конце 2004, Ческис взял на год отпуск, улетев в Штаты, естественно неспроста, успев сделать это за несколько дней до предполагаемого ареста. Вернулся он в сентябре 2005, сразу после окончания суда (суд кончился в августе), не только числясь в штате «Норильского никеля», но и выполняя часть прежней нагрузки по работе, и, в общем-то, неплохо себя чувствуя.

Через несколько месяцев Дмитрий Семенович Ческис упокоился в своей квартире в Химках от сердечного приступа в возрасте 52 лет…

Здесь я решил привести допроса Д. С. Ческиса из материалов уголовного дела, в свое время Надежда Юрьевна между строк, по просьбе Трушкина, вставляла свои замечания, порой немного не сдержанные, им можно доверять, а можно просто не обращать внимания, воспринимая, как реакцию ненавидящего его человека:

«Допрос Ческиса Д. С. 24 марта 2003 г. (Проводил Васильев, присутствовал Трушкин)

– В 90 уволился из КБ Микояна (начальником группы моделирования и программирования средств наземного контроля). Перешел в фирму кабельного телевидения директором

– спустя какое-то время при встрече Головин и Степанов Андрей предложили работу в «Дженерал Технолоджис». Их знал по работе в КБ Микояна. Генеральным директором был Юрий Головин. Предложили стать финансовым директором. (А с какой стати, интересно?! Ведь экономического или финансового образования не было?!)

– в «МАРВОЛ Групп Россия» возникли финансовые проблемы (директором был Шамба Сергей). И мне предложили провести аудиторскую проверку. Почему поручили мне – сказать не могу. (А я могу!!! Хотели убрать лояльного Шамбу, показать Волошину бардак в финансах, и поставить своего, Галушко. И на аудит привели технаря, но своего! Волошин – осел!)

– После проверки ген. директором назначили Галушко, а финдиректором – меня. Работая там, я познакомился с Хлебниковым. Отношений с ним не поддерживал. Как проводилось финансирование проекта «Русджет» я не знаю. (ВРАНЬЕ!!! как ФИНАНСОВЫЙ директор МАРВОЛа мог не знать о финансировании ключевого проекта?! Все он знал. И его это не устраивало!)

– моим заданием было создание «МВ БАНКА», туристической компании «КОНКОРД ТРЕВЭЛ», «РОССТЕКЛА», фабрики в комплексе Нижнетагильского горно-обогатительного комбината. Задания давал Волошин

– учредителями «МВ БАНКА» были «Марвол Групп Россия», «Петрокоммерц банк» и частные лица

– о гибели Хлебникова я узнал, позвонив в офис (я только прилетел из командировки в ЮАР). На место Хлебников был назначен Головин

– в скором времени с Волошиным возник конфликт: оборудование, которое «РУСДЖЕТ» поставлял в ЮАР (двигатели) и СиВ (Соколовский и Волошин – ракеты) по истечении срока испытаний должно было быть возвращено в Россию, но как выяснилось, Волошин его продал в ЮАР. Мы начали обращаться в различные инстанции. В Военной прокуратуре было возбуждено уголовное дело. Потом его закрыли. (Врет. В Военной прокуратуре уголовное дело было возбуждено в 1993 году, когда Тимура не было, полковник Николаевский занимался отправкой, а в самолете вдруг оказались ракеты из СиВ, которые Ческис туда и подсунул по договоренности с Волошиным! А расхлебывал Тимур – так как поставка шла от «Русджета». Дело закрыли в ноябре 1993 года – Черномырдин заступился. А по инстанциям они начали бегать, когда Волошин им бабки не заплатил. А не заплатил, потому что проект заглох! Они даже ко мне обращались, чтобы я встретилась с корреспондентом «КОММЕРСАНТА» – звонил корреспондент, просил о встрече, конечно, публикация была проплачены марволятами. Но я сказала корреспонденту, что они сами – воры и бандиты. И чтобы он им это передал. Мой телефон корреспонденту дал Ческис сам. Статья вышла.)

– В офис пришла бумага, что я, Головин и Галушко уволены. Мы отказались выполнять это распоряжение, обратились в суд, решение было не в нашу пользу, и пришлось уйти. (Прямо жертвы!!!) И мы организовали ООО «Окамет»

– «МВ Банк» разорился. Чем он занимался я сказать не могу, так как занимался в основном производством. (Ческис – зам председателя совета директоров (Галушко его просунул). Каким производством?! Производство шло при «Русджете» на заводе Климова. И только! Зампред правления банка не знает, чем занимался банк?! Вранье!!!)

Вопрос: за время работы в «Марвол Групп» и других фирмах, связанных с проектом по двигателям, возникали ли какие-либо проблемы с представителями преступных группировок?

– Я не помню когда, но в какой-то период в офис «Марвол групп» в Октябрьском переулке приходило несколько человек. Точно не помню – сколько. Им было сказано, что все вопросы решает Волошин.

Больше эти люди не появлялись.

(То есть на Волошина стрелки переводит, мразь! Был один эпизод. Нашей безопасностью занимался Николаевский. Врет!!! Николаевский был замом Тимура по безопасности. К остальным фирмочкам он касательства не имел! Личная охрана была только у Волошина – два человека. Их имен я не знаю. Беззубикова не знает как зовут?! Семена?!)

Вопрос: Вам частично зачитаны показания Семена Дмитриева от 30 августа 2002 года. Из них следует, что в 1993 году после финансовых проблем, связанных с переводом и хищением денежных средств, с Вашим участием состоялась встреча в «Марвол Групп» с представителями «ореховской» преступной группировки, в частности, с авторитетом «Сильвестром». Что Вы можете пояснить по этому поводу?

– Названную фамилию я не помню. Но могу знать этого человека в лицо. Извините, я вспомнил фамилию Дмитриева. Он и Беззубиков были у Волошина помощниками. (То есть охранниками не они были?) Совсем запутался. С ним (Дмитриевым) у меня не складывались отношения. Он мог пропустить работу, был недисциплинированным. Или я, или Галушко ставили вопрос о его увольнении. Совсем ничего не помнит, бедолага…

– Зам гендиректора «МАРВОЛ Групп» Лыков перечислил деньги за металл, который мы не получили. Кто-то выезжал по месту нахождения фирмы, которой перечислили деньги. По указанному адресу ее не было. Вообще Волошин нам запрещал заниматься коммерцией, пока шла работа по «Русджету». В какое время была проблема с металлом, не помню. (Совсем амнезия! После «Русджета» они уже с Волошиным были враги. Это раз. Врет опять! А насчет коммерции – Волошин визжал как ошпаренный – так его «послушались». Валит все на Волошина!!!)

– Что касается моей встречи с представителями «ореховской» преступной группировки – это бред и фантазия. Не могу объяснить, почему Дмитриев дал такие показания. С Хлебниковым у меня конфликта не было. Я с ним практически не общался. Пару раз по делу. Личных контактов с ним у меня не было.

– Я вспомнил – (да ладно?! Неужели?!) Беззубиков в настоящее время работает в «Окамет», как и Лыков. (Вот жарит! То не помнит двух охранников, то сразу все решил дополнить… Сказочник…)

Вопрос: Вам частично оглашены показания Зинченко от 2 октября 2002 года, из которых следует, что Вы и Галушко взяли под контроль дочерние компании «МАРВОЛ Групп», кроме «Русджета». На этой почве у вас с Хлебниковым был конфликт. Хлебников просил у Зинченко защиты. (О как!!! Этого я не знала! Представляешь?! Сколько же труда мне и нервов стоило уговорить этих «коммерсантов великих и генералов в отставке» дотащить свои жопы до прокуратуры!!! Только когда они поняли, что пошли аресты, осмелели! Гады все. 7 лет молчали!) После гибели Хлебникова Волошин Вас отстранил от работы. Вы согласились уйти, но только после выплаты определенной суммы. А в дальнейшем отказались. Затем у Вас с Волошиным сложилась конфликтная ситуация. (Вопрос поставлен не корректно: Марк отстранил их не после гибели Тимура. К сожалению, хотя мог бы! А когда они оборзели, почувствовали, что за ними стоят крутые парни с ПМами, и просто внаглую стали растаскивать все! А сдал бы Марк их сразу – кучу денег бы сэкономил собственных!)

– Хочу еще раз сказать, что с Хлебниковым у меня конфликтов не было. В мои обязанности не входил финансовый контроль фирм. (Да что ж это за финдиректор?! Аудит проводит, а финансовый контроль не осуществляет?!) Был конфликт с Зинченко. Он был связан с общей конфликтной ситуацией, возникшей в связи с деятельностью «МАРВОЛ Групп». Когда мы пытались вернуть оборудование из ЮАР. Насколько я помню, конфликт был обострен тем, что они пытались вывезти из страны что-то еще. (Да ему орден надо, а не срок, давать было!!!)

Вопрос: Вам частично оглашены показания Волошина от 26 февраля 2003 г. Из них следует, что в результате проведенной Вами и Вашей женой аудиторской проверки Вы получили контроль и всю информацию о деятельности подконтрольных предприятий, что были сфальсифицированы протоколы общих собраний акционеров СП «Дженерал Технолоджис». Что Вы можете пояснить по данным показаниям?

– По аудиту: я лично проводил только одну проверку, и только в «МАРВОЛ Групп». Позже была проведена вторая проверка по просьбе Волошина, чтобы получить кредит. Проверку проводила Чугунова Елена Юрьевна, на тот момент она не являлась моей женой, и еще одна женщина, фамилию не помню. Результаты были предоставлены в «Дойче Банк». По поводу незаконного отторжения «МВ Банка» ничего сказать не могу. Адвоката по фамилии Рыжков я не знаю.

Вопрос: Вам частично оглашены показания Ефимовой Л. от 21 июля 1995 г., о том, что в конце 1993 года Вы приходили в офис «Конкорд Трэвэл» с двумя людьми, и заявили, что фирма «Конкорд» должна ежемесячно платить этим людям 15 % от прибыли. Что Вы можете пояснить по этому поводу? (Обрати внимание, что вот девочки не испугались, Любочку Ефимову я прекрасно знала, и я ее уговорила дать показания на Ческиса в 1995 году! Пока мужики тряслись под диванами! Спасибо ей!)

– В то время я занимался организацией охранной структуры, которая бы обеспечивала безопасность всех предприятий, входивших в «МАРВОЛ Групп». В связи с чем мною проводился анализ охранных структур, стоимость их услуг. Поэтому представители фирм бывали у нас в офисе. Поскольку создание такой структуры было очень дорого, нам пришлось отказаться. По поводу «наезда» на «Конкорд» я этого не говорил. (Или я тупая, или следователь! Его спрашивают об одном – он несет другое! И врет, опять врет – даже речи не было про организацию охранной структуры. Сам ведь врал выше – что Николаевский «их охранял» типа… Забыл? Хотя правду сказал, что ИМЕННО ОН ЗАНИМАЛСЯ привлечением не охранных, правда, а бандитских структур!)

Вопрос: Вам оглашены частично показания Новиковой И. от 21 июля 1995 г. Это директор питерского филиала «Конкорд Трэвэл». (Я ее упросила – она прилетела в Москву и в один день с Любой Ефимовой дала показания!) Из ее показаний следует, что в связи с угоном ее автомашины она обратилась к вам, и от Вас к ней приехали двое молодых людей, которые оставили свои московские телефоны. Что Вы можете пояснить по этому поводу?

– Такого случая я не помню. Новикову знаю. Насколько я помню, она была гендиректором «Конкорд Трэвэл» в Санкт-Петербурге.

Вопрос: Знаком ли Вам Гусятинский Григорий Евгеньевич?

– Человека с такой фамилией я не знаю.

Вопрос: знакомы ли Вам Олег и Андрей Александровичи Пылевы?

– Людей с такими фамилиями я не знаю.

Вопрос: знаком ли Вам Махалин Сергей Анатольевич?

– Махалина я знаю как сотрудника охранной фирмы «Держава плюс». Меня с ним познакомил кто-то из сотрудников. Не помню, кто именно. Это было незадолго до моего ухода из «МАРВОЛ Групп». (Ну сколько врать ему давали?!) Он приходил в офис в Октябрьском переулке и предлагал услуги по охране. Представлялся зам директора ЧОПа. В тот момент эти услуги нужны не были. Мы уже уходили. И внизу, на первом этаже, уже была охрана. Когда мы («Окамет») переехали на ул. Клары Цеткин, с ним был заключен договор. Кто именно заключал договор, я не помню. Наверное, гендиректор, Галушко. Совместная деятельность продолжалась около 2,5 лет. Дальнейшая судьба Махалина мне стала известна из средств массовой информации.

Вопрос: знаком ли Вам Пономарев Вячеслав Николаевич?

– Человека с такой фамилией я не знаю.

Вопрос: знаком ли Вам Кондратьев Алексей Юрьевич?

– Человека с такой фамилией я не знаю.

Вопрос: знаком ли Вам Тыщенко Владислав Владимирович?

– С Тыщенко меня знакомил Волошин в офисе на Октябрьском пер. Точно где произошло знакомство я не помню, но точно познакомил Волошин. С Тыщенко была совместная деятельность в «ОКАМЕТ». В 1997–1998 гг. через него и его фирму мы стали получать финансирование, но у нас ничего не получилось. Фирма Тыщенко вошла в состав учредителей «ОКАМЕТ». Он предложил взять кредит в банке «Капитал экспресс». Так я мог поступить и сам, и от его предложения отказался.

Вопрос: были ли вы на даче во Владимирской области Петушковского района, и если «да», то в качестве кого?

– Нет, на такой даче я никогда не был. (СУКА!!! опять врет!)»

Я не зря привел именно эти показания, не оставляя их на самый конец книги, хотя и включу эти страницы в приложение. Показания А. А. Саркисова довольно разняться и просто требуют этого сравнения. Если Александр Александрович говорит точно, кратко, информативно, не сбивчиво, то Ческис, словно боится за каждое слово, делает ошибки, сам перестает понимать, где ложь, а где правда. Здесь представлены две крайности: с одной стороны благородство и бесстрашие, с другой подлость и животный страх…

Прямая к финишу

«Когда ты находишь себя,

ты теряешь зависимость

от чьих бы то ни было мнений!»

(Древняя мудрость)

Незадолго до этой встречи, по всей видимости, находящиеся в заключении, уже ничего не в состоянии сделать Пылевы, предпринимают одну из попыток запугать Хлебникову. Однажды ночью, сработавшая сигнализация ее автомобиля, буквально разрывалась от собственного «крика», умоляя выйти хозяйку на улицу. Надежда крепилась, но оставалась дома, и слава Богу!

Выйдя уже с утра, она обнаружила свою машину с побитыми стеклами, фарами, поворотниками, царапинами и вмятинами на боках и крыше, колеса были пробиты в нескольких местах. Можно предположить, что это обычная уловка налетчиков, направленная на выманивание собственника, ради преследования дальнейших целей.

В нашем случае кажется очевидным, что конечная цель может выглядеть, как выбивание главного свидетеля по уголовному делу убийства Тимура Хлебникова, а также расследования деятельности «МАРВОЛ», которым заинтересовались соответствующие органы, из обоймы. Кстати, сегодня на деятельность тогдашнего главы этого холдинга правоохранительные органы обратили вновь внимание, возможно, в связи с его новой активностью, вызывающей вопросы…

Почему я уверен в возможном покушении, начало которого выглядело как угон автомобиля? В салоне было что взять, но все осталось нетронутым. Борьба за место парковки отпадает сразу – на это место боялись ставить свои машины, оно до сих пор считается несчастливым (два убийства), к тому же в восточной трубе, куда утыкается капот припаркованного автомобиля, всегда живые цветы…

Все эти годы дети не просто существовали сами по себе. Будучи постоянно очевидцами происходящего дома, они научились быстро делать выводы, зачем мама что-то делает, кто пришел, как себя вести. Понятия безопасности и осторожного поведении впитывались с первого дня появления проблем, еще при жизни Тимура. На Екатерину и Георгия свалились постоянные разговоры про убийства, о бандитах, Ческисе и компании, они больше, чем любой из их сверстников, понимали сложность жизни, и чаще испытывали опасения. Именно так – их постоянно преследовало какое-то животное опасение за мать и ее психическое состояние, причем при полном непонимании причин, поскольку никто ничего им не объяснял.

Вряд ли взрослый человек может себе представить, что испытывает ребенок, выходя и входя в подъезд, у которого убили папу. Со временем все забывается, особенно в детском возрасте, но первое время не вспоминать об этом невозможно. Только Богу известно, какие изменения претерпевает детская психика от такого ежедневного напряжения, причем в одно и то же время, какой след оставили эти мысли, появляющиеся при виде цветов, под давлением взглядов соседей, при слезах, стоящих в постепенно пустеющих глазах матери, полных печали и переживаний!

Главная, почти никогда не умолкающая, тема – расследование смерти родителя. Фамилии Ческис, Волошин, Галушко и другие, запомнились как колыбельная и таблица умножения – своей одержимость Надежда не давала затянуться стареющей ране на сердцах своих чад, страстно нанося рядом следующие…

Дни рождения, праздники, юбилеи насильно для Кати и Георгия начинались с поездки на кладбище на могилу к отцу – так сложилось. По-другому видеть эту жизнь Надежда не могла, по-другому не получалось и у ее детей.

На майские праздники в 2004 году мать смогла вывезти детей в Париж, чтобы хоть как-то отвлечь от подобного невеселого бытия. Важность для детей этого события сможет оценить только человек, долго добивавшийся цели и наконец, достигнув ее, показывающий результаты окружающему миру. Естественно она хотела показать детям те места, где ступала нога отца, где прошли одни из самых счастливых мгновений и ее жизни.

В первый вечер поездки мать озвучивала программу на завтра:

– Завтра пойдем на мост Александра Третьего, потом – на могилу Наполеона… – Георгий сморщившись, не стерпел, предполагая другое:

– Мам, ты замучила уже по кладбищам в Москве таскать!.. – Взрослые часто ориентируются на свои интересы, полагая, что мыслимое ими полезнее, что цели должны соответствовать желаниям других, и уж точно: кто как не мать знает, что нужно ее чаду. Но что же было делать Наде, в сердце которой до сих пор существовал живой Тимурище, подчас занимающий даже уголочки, предназначавшиеся дочери и сыну.

Она не могла поделиться с ними болью, они же были не способны разделить её жажду мести, уверенная, что такое отношение нормально, постепенно, не замечая, создала подобие культа, во многом даже не соответствующее настоящему Тимуру. Не то чтобы вдова забыла, каким он был, или приняла желаемое за действительное, совсем нет, страдающий страстью человек, испытывающий это чувство и после смерти предмета своего обожания, не перестает видеть только хорошее, вспоминая только приятное, оставляя в забвение ранящее.

О нехорошем и не вспоминалось, не говорилось, а значит, замалчивалось, создавая обманчивый образ совершенно идеального человека. Если бы дети задумывались глубже, то наверняка иногда натыкались на возникающие противоречия принимаемых отцом решений, но разве это интересно, или может ли подобное интересовать любящее потомство?! Да и потом: то, что касается отношений между двумя, не относится к сфере интересов остальных. Если жена способна простить измену мужа, то какая разница, что об этом думает другая масса людей! Кто не без греха?!

Если она оказалась не способной простить сделанный выбор, приведший к смерти, но при этом продолжает любить, может ли это быть осуждаемо кем-то?!

Да, Тимур Хлебников был человеком со сложным характером, способным на супружескую измену; принимал решения, противоречащие семейному благополучию, его эгоизм мог возвышаться и над чувствами, и над интересами жены и детей; рабочие моменты его деятельности, увлекшие его сознание и разум, могли опережать раздумья о настоящем и будущем самых близких и жизненно нуждающихся в нем людей, но это и был он – человек, которого любила Надежда: настоящим, не идеальным, не всегда только ее, но по своему любящий, даже больной ей, пусть не каждый раз справедливый с ней, такой, каким он впервые овладел ею, такой, какой был ей нужен и составлял настолько огромную часть ее жизни, что уйдя, оставил только тонкостенный сосуд, опустевший, остывший, еле живой.

Могу сказать, что он был честен по отношению ко всему остальному миру, в его слове никто не сомневался, на его помощь рассчитывали и не ошибались, а друзья, кажется, не разочаровывались. Большинство мужчин скажут: так и должно быть; большинство женщин встрянут в спор, и обе стороны будут по своему правы… Господь знает каждого – каждого и судить будет!..

Такой она подходила к суду, такой чувствовала саму себя, несмотря на это живя для детей, кажется, даже не замечая и не осознавая последнего, следуя животным материнским безусловным инстинктам, часто ведущим прямее и надежнее, старающегося изо всех, сил родителя…

И снова я хочу, чтобы читатель увидел… не прочитал, а именно увидел мысли вдовы, какими она сама их помнит. Она пишет, будто показывает их только одному, самому любимому и родному человеку – своему мужу, с уверенностью – он узнает:

«Я знаю, что жизнь – короткая дорога. Но эта короткая дорога может быть широкой или узкой! Это зависит только от меня.

Ревность… Может быть, грех. Неуверенность в себе. Недоверие… Все что угодно. Я – о себе сейчас. Я ревновала мужа к столбу, мимо которого он проходил, при этом пытаясь не замечать действительные причины для ревности. Даже к Эйфелевой башне, которой он восторгался, я ревновала. К Норе – его маме, потому что это единственная неповторимая женщина в его жизни, как он говорил. Ревновала к чашке, из которой он пил кофе каждое утро. И когда он пил кофе – он балдел от этой чашки. Однажды Тимур сказал мне: «Женщина у мужчины не может быть единственной! Но она может стать ЛУЧШЕЙ». Я знаю, что я была лучшей! Но мне хотелось стать и единственной… Была ли я единственной? Не уверена. Не знаю… Знаю! Но это только мое дело!..

Не искала никогда компромата – боялась: а вдруг найду?! И что тогда? Устроить скандал? Итог? Если он узнает, что я знаю, и не ушла при этом… Значит, я приняла факт измены?.. Я не могу себе признаться в этом!.. Я до сих пор ревную его… мертвого уже 21 год… даже к дереву, которое растет над его могилкой.

Любовь для меня – это бог. Это основа существования. Это главный двигатель… воздух… вселенная. Вот я родила двоих детей. И когда мне их только давали в руки – я еще их не любила. Но я их уже жалела. Маленькое, безгранично родное существо, «мое сердце», не умеющее сосать молочко, не умеющее его переваривать, боящееся всего… И я это незащищенное существо жалела. Такая, нет, не жалость… ЖАЛЕНИЕ – это старт любви.

Тимур был старше меня, сильнее. Но я его жалела! Жалела за то, что он меня ревновал. За то, насколько он был зависим от моей нежности, моего тепла…»

Любить – это жертвовать, жалеть, прощать. И это готовность отдать все! И жизнь… Если бы мне было дано право отдать свою жизнь вместо него – я не думала бы ни мгновения. Это было бы счастьем! К его ногам я положила всю свою жизнь. Я растила его детей. Я все праздники встречаю на его могилке. Я свой кусок мяса отдавала его собаке. Моя боль без него – это мой эгоизм. Мне без него плохо и больно. Ему ТАМ лучше. А мне ТУТ плохо! Но пока я ТУТ, тянусь к нему каждый свой земной день, отмеренный мне. Каждый мой шаг выверен его оценкой. Ему ТАМ все равно на его врагов. Но я ТУТ, и поэтому этим мразям обязана доказать: пока я ТУТ, он даже мертвый сильнее их…». Можно соглашаться не со всем, но она и не настаивает…

* * *

Как может реагировать женщина, потерявшая мужа, несколько лет рискующая жизнью и здоровьем ради пресловутой справедливости или мести, на слова мужчин, пытающихся настроить ее на милосердие, так нужный им козырь на предстоящем процессе? Как вообще можно заговаривать на такие темы, пытаться убеждать в неравноценности наносимого зла, разности вины преступников, их человечности с потерпевшей стороной? Как может быть, что убивающий себе подобного может оказаться если не хорошим человеком, то человеком, которого можно понять? Что здесь понимать?!

Оказывается, есть что! Возможно, если бы эти слова Надя услышала не от тех, кто призван бороться с нелюдями, то не расслышала бы и буквы. Возможно… но не это главное, а то, что задеваемые их увещеваниями струны души, звучали и раньше такими нотками совершенно самостоятельно в ее собственном разуме. Она и сама хотела убить, уничтожая гроздьями, семьями, не желая замечать, что это на самом деле такое же, а может и худшее зло. Хотела, но, по отношению к некоторым из преступников, преодолела в себе это желание, точнее жажду, а одолев, увидела все в ином свете, хотя спектр которого еще не различила.

Именно сейчас и было время, которое подгадали следователи, казалось бы, не имеющие права быть милосердными. Может быть, дело в простом расчете, что и понятно, но прислушайся, читатель, надеюсь, ты осознаешь: бывает генератор зла, а бывает только его проводник! Все люди имеют непосредственное отношение ко злу. Все! Нет других! Случилось это еще с первым человеком – Адамом, потом каждый последующий потомок становился хуже предыдущего, именно поэтому люди стали жить меньше праотцев, набирая меру своего, отведенную им Богом, гораздо быстрее, пока не пришли к удивительному минимуму.

У каждого из нас есть своя, исключительно индивидуальная мера и добра, и зла, которую нам суждено скопить, с чем и предстанет каждый на Страшном Суде.

Не думайте, что не можете быть и генератором, и проводником и того, и другого одновременно. В основе каждого из нас ярость, которую сдерживает разум. Именно ярость и есть тот источник энергии, который каждый из нас может направить либо против зла, либо против доброго начала, причем и того и другого, в нас самих.

Потому и говорю я всегда: люди, не ваша заслуга, что вы не с нами, но наша вина, в содеянном нами.

И все же людей можно разделить на тех, кто способен генерировать зло по генетической предрасположенности и приобретенному к нему стремлению, благодаря соответствующему воспитанию, заставляя следовать других выбранному ими пути, ради достижения личных целей, и тех, кто лишь способен быть проводниками этого зла, причем чаще всего не по своей воле, а по стечению обстоятельств…

Именно на эту тему незадолго до суда Рядовский и Ванин, как с испуганным ребенком, потихоньку заговаривали с Надеждой. Они на примерах, рассказах о фигурантах дела, подозреваемых и обвиняемых, которых за время расследования и допросов, смогли узнать лично, понять причины их попадания в бригады, мотивы совершения ими преступлений, доказывали существование разницы или, как минимум градации, если хотите «хороших» преступников и «плохих»:

– …и тоже люди… и сделали ошибку… и некоторые раскаялись… и если бы не показания того же Кондратьева, убийство твоего мужа не было бы расследовано до сих пор, а затянулось бы на неизвестно сколько лет… Поэтому твоя, Надежда Юрьевна, задача, не крушить всех, а нацелиться на Пылева… – он тебя уже боится… – Конечно, последняя фраза так и осталась ей не понята до самого суда, возможно и после она никак не могла понять, как это, человек уверенный в правоте своих поступков, пусть и приведших к убийству, не раскаявшийся, желающий только зла, может бояться ее. Как это?! С чего бы вдруг?!..

Аргументация же Ванина, как всегда била наповал, но именно поэтому, подымаясь после такого удара, человек понимал: да, ты прав! Виталий Викторович долго молчал, потом «высказался»:

– Короче. По мне… так их всех на хрен… всех подонков к одной стенке поставить. А еще лучше – собрать в одной камере на сутки… всех – и пусть сами друг друга перебьют. Но ради более страшного врага – Пылевых, Буторина – мы обязаны дать шанс мелкоте, что под ними ходила. Нам так надо! Ты поняла?! Не подведи! А чего Пылев тебя боится? – … Тут послышался коварный смешок, заранее приготовленной шутки, ну очень похожей на правду, потому что именно этого и хотела сама вдова:

– А я ему сказал, что тебя к нему в камеру запущу…

В переубеждении не отставал и Александр Иванович Трушкин. Его подход отличался, прежде всего, ненавязчивостью и минимализмом. При каждой встрече он произносил всего несколько фраз, примерно таких:

– Да это несчастные ребята, ладно деньги бы получали нормальные. Понятно бы было… Ни квартир, ни машин дорогих… У Пустовалова единственный свитер, в котором его и забрали… – Или:

– Они убивали, просто чтобы не убили их самих. Не правы – я не спорю. Но судьбу тех, кому Пылевы или Буторин выносили приговоры, это не изменило бы. Они могли десяток положить на даче у себя – и одиннадцатый бы все равно пошел… – Или:

– Я вот с ними разговариваю – нормальные ребята. Попали в переплет – сами не заметили как…

Тут я не могу не прибегнуть к строкам «Черного дневника», поскольку слова, написанные мною, могут показаться чем-то надуманными:

«Я их слушала. И не спорила. Но уже в тот период внутри меня что-то сопротивлялось, чтобы «всех к одной стенке». А если всех в одну камеру – мечта: а меня тоже можно?!.. Еще из общения с ними я вынесла для себя одну истину – насколько же самка злее, подлее, изворотливей, опасней любого – ЛЮБОГО! – самца…

И то ли я сама начала думать так же, то ли они обладали даром убеждения… Но злобы и ненависти к «пехоте» к началу суда во мне уже не было. Абстрактно я готова была их всех понять, тем более, если бы меня поставили перед таким выбором… – разве я сама остановилась бы, если бы на чаше весов была жизнь Тимура против жизни какого-то незнакомого и малоинтересного мне человека?! Я бы даже ни секунды не думала. Я просто не успела бы!..»

* * *

Почти никто не поддерживал Хлебникову даже тогда, когда стало очевидным – суду быть! Родственники, удивленные ее напору и целеустремленности, считали, что энергия, время, усилия тратятся впустую. Чем ближе наступало время суда, тем большие растраты приходилось допускать. Пришлось продать дачу…

Наверное, не хватит воображения, чтобы попытаться представить, что она не сделала для достижения поставленной цели. Не раз эта женщина сидела, по ее словам, в засаде с операми, то около офисов, то рядом с чьим-нибудь домом, были случаи, когда приходилось притворяться целующимися на свидании влюбленными, гулять с собаками, изображая собачников, записывать десятками разговоры, даже воровать документацию из офисов…

Перед самым судом, в самом разгаре подготовки к нему, Надю стал навещать преданный и всегда готовый помочь Иван Иванович Смольников. Бесспорно, для всех преступников он «мент»! Как говорится: и по характеру, и по образу жизни так и есть, но таких ментов и шпана уважает.

Его поддержка всегда была своевременна, составляла свой сектор ответственности в создаваемой обороне. Надо отдать должное всем представителям закона, общавшимся с Хлебниковой по долгу службы. Видя ее тяжелейшее состояние, понимая расшатанность нервной систем, маниакальную увлеченность ненавистью по отношению к Ческису и Пылеву Олегу, нашпигованные иногда появляющейся вдруг неуверенностью в уже почти состоявшемся возмездии, эти люди прикладывали огромные усилия в укреплении доверия к следствию, к самой себе, к своим силам…

Слова Смольникова звучали в унисон остальным:

– Надежда Юрьевна, если есть вопросы, проблемы, Вы говорите!

Приезжая, подолгу разговаривая с ней, он постоянно напоминал, как долго она шла к этому дню, а дойдя, дождавшись, добившись, обязана понять, что это уже победа! Ненавязчиво, исходя из своего опыта, наставляя, как себя следует вести на суде, он видел, что может быть по-другому. Это понимание не зароняло сомнений в успехе – зная вдову, опер осознавал: может она и потеряет сознание, испугается чего-то, может быть даже просто умрет со страха, но произойдет это уже после финиша, до которого вдова допрет по инерции.

Под конец Иван Иванович проговаривал скороговоркой, как бы отбивая самые запоминающиеся нотки саундтрека предстоящего просмотра «киноленты», давно всем известной:

– И не бояться их! Это они должны Вас бояться!

Он же ездил с ней на одну из последних встреч перед самим судом к Ванину и Рядовскому, как их коллега и ее товарищ. Смольников привык не просто жить работой, но переживать и сопереживать пострадавшим людям, ненавидя факты, криминал, лживый, надуманный романтизм преступности, надеваемый многими задержанными. Но по-настоящему вжился он только в одно дело, вжился так, что стал считать частью своей собственной жизни, Надежду принимал за родственницу, перенимая часть ее жажды возмездия на себя. Эти мотивы заставляли звонить ей почти ежедневно с одним и тем же вопросом:

– Ну что там, бляха-муха? Держитесь? Ну осталось совсем немного потерпеть!..

Как мы помним вдова не только по праздникам, памятным дням, но и по появлявшемуся часто желанию посещала могилу мужа. Была она и за четыре дня до назначенного уже первого заседания.

День ничем не выделялся, как и настроение, просто хотелось поделиться, сказать какая она молодец, услышать слова поощрения, хотя бы почувствовать их. Почти никто не разделял ее стремлений и усилий, хотелось, чтобы душа Тимурищи была хотя бы не против.

Присев, как всегда на гранитную скамейку, разложив у портрета незабвенного мужа любимые им при жизни мелочи, всмотрелась ему в глаза, всегда пронизывающие здесь насквозь всю ее сущность. Пробежал холодок, ему вторило тепло, что дало толчок словам:

– Ну вот, видишь? «Не лезь, не лезь…» – Сколько ты раз говорил об этом, даже в последней записочке написал… Ну так и никто не верил, даже наши близкие родственники и друзья. Меня жалели, смотрели как на раненого зверька, но не верили. А ведь получилось!.. Можно тебя попросить? Скажи мне что-нибудь. Приснись. Я давно тебя не слышала уже! Ну чем ты Там так занят? Тимурище, пожалуйста…

После посещения Ваганьковского кладбища прошло всего пара дней, суд приблизился совсем. Что эти оставшиеся дни по сравнению с почти вечностью – десятью годами! Навалившийся сон разбил мучения очередных суток на стенания дневные, разумные и ночные, подсознательные. Он «пришел» (Тимур) во сне. Так описывает Надежда Юрьевна это событие:

«Дергается ручка входной двери дома. Открываю. Стоит в какой-то странной одежде: из небеленого льна шаровары свободные и рубаха-косоворотка.

– Ты поменяла замки?

– Да. Наши ключи, у тебя которые были, следователи мне не вернули. Я поменяла замки. Кушать будешь?

– Нет, я в душ.

– Давай! Я пока позвоню друзьям, они придут… Они будут так рады тебя видеть!

– Не надо. Я ненадолго.

– Ну почему?!

– Принеси полотенца…

Вхожу в ванную. Шум воды. Все запотело, пар – воздух, как туман, Тимур за занавеской. Отодвигаю ее и хочу залезть под воду к нему, как раньше…

– Что ты делаешь?

– Я к тебе…

– Нет. Мне пора.

– Так быстро?

– Мне теперь к тебе очень далеко добираться.

– А ты вообще где? С кем ты там?!

– Ты здесь – без меня. А я там – с тобой!

– Не поняла…

– Подай полотенце!

И вдруг… я вижу его целиком, под водой, без одежды. Но ниже пояса – туман, пар. А грудь видна отчетливо. И на ней… висит его крест на цепочке. Мы покупали одинаковые – Тимуру большой и Георгию, поменьше. И я помню, что я этот крест ему положила с цепочкой в руку, когда он лежал в гробу. У Тимура был бабушкин старинный крест, крестильный. Но когда его бывшая жена вывезла всю квартиру, осознав, что он точно не вернется, прихватила и тот крест. Мы новый осветили, когда Георгия крестили, и Тимур его носил. Я подумала: «Но он же был в гробу в руке! А как он у живого на шее оказался?!».

Мне стало страшно. Я боялась его спросить, откуда у него крест.

– Тимур, у меня скоро суд.

– Да мне это не важно.

– Как это?! А для кого я это все делала?!

– Для себя.

– И больше ты мне ничего не хочешь сказать?

– НЕ САДИСЬ В МАШИНУ…

И он ушел…»…

* * *

Внешне Надежда Юрьевна Хлебникова в утро дня, которому предшествовал совершенно невообразимый и невероятный путь, была невозмутима, казалась спокойной, лишь иногда, глядя на людей, словно ища, какого-то ответа, или, если точнее выразиться: что-то не расслыша, смотрела с надеждой, что повторят упущенное, хоть и не особенно-то и важное.

Так смотрят люди, находящиеся на грани сумасшествия, но знающие, что способны преодолеть путь до конца без ущерба для дела. Взгляд же этот, скорее, интуитивная попытка найти ту самую поддержку или подтверждение ее правоты, которую не замечали или не хотели замечать прежде. «Да, Надежда-мужественная, ты была права! Теперь нам стыдно, что мы, крепкие, волевые, не бедные, ничего не потерявшие, не стояли с тобой плечом к плечу в одном переднем полку, где обычно все гибнут. Прости нас, смалодушничавших, испугавшихся, не поверивших!».

Ничего такого на пути ей не попадалось, да она и не отдавала себе отчет, думая совсем о другом. Конечно, все эти десять лет можно было кричать: «Кто Господень, ко мне!» – но многие ли откликнутся? И многие ли из откликнувшись в состоянии будут сделать то, что сделали левиты на призыв Моисея? А можно снять свои великокняжеские доспехи и надев боевую защиту рядового воина, встать в первый ряд передового полка, зная, что погибнешь в первых рядах, как это сделал Великий князь русский Дмитрий Иванович Донской, дабы поднять дух русского воинства…

К зданию суда Надю подвозил отец Юрий Борисович Чесноков – великий спортсмен, не раз говоривший, что рожден не ради семьи, не ради потомства, но ради той победы на Олимпийских играх 1964 году, где выступал за сборную СССР в лице капитана сборной команды, считающийся лучшим нападающим столетия в волейболе.

По пути он произнес и эту, излюбленную им фазу, на сей раз, чтобы продолжить так:

– Ты знаешь, что я считаю неправильными твои действия и по сей день, но коль так сложилось, и ты дошла до финишной прямой… я вижу, что тебе это тяжко дается… запомни: этот суд – твои Олимпийские игры, ты рождена для победы на них!.. – Немного подумав, добавил:

– Пропустишь мяч, забудь о нем, главное, о чем нужно будет думать – выиграть следующий! Не думай о падениях, но все время поднимайся! Противник очень быстро забудет о твоих падениях и неудачах, если ты вновь вернешься в борьбу!.. – Эти слова и уверенность, наряду с другими силами, стали тем «засадным полком», который позволит раздавить любое войско, посмевшее противостоять ей…

Может показаться странным, что принципы, применяющиеся в спорте, могут подойти для жизни. Но разве жизнь – это не состязание, причем первоначально с самим собой?!..

Отец привез, и поехал по своим делам, предупредив – забрать, чтобы отвезти обратно, не сможет. Почему Надя не захотела ехать за рулем сама, имея собственную автомашину? Возможно, понимала, что бешеная концентрация в первый день процесса не даст возможности собраться должным образом за рулем. Добавились к причинам и незнакомый маршрут, опасения опоздания, незнания мест парковок. Заседание закончилось, оказав грандиозное впечатление на Хлебникову, несмотря на то, что в первый день было только утверждение состава коллегии присяжных заседателей. Выйдя за ворота суда, вдова остановила первую попавшуюся машину – «Жигули», назвала адрес, и, не задумываясь более ни о чем кроме суда, отдалась поездке. Водитель оказался разговорчивым, и вдове пришлось отвечать с заднего сидения с явной неохотой, все больше начиная жалеть о выборе машины:

– Работаете тут?

– Нет.

– А что тут делали?

– Ну… есть дела.

– Важные? Скучно так просто ехать, может, расскажете?

Женщина начала напрягаться. В голове закрутилась запомнившаяся из сна фраза: «Не садись в машину». Появились опасения, все казалось подозрительным, совсем поплохело, после сказанных водителем, где-то на Садовом кольце, следующих слов:

– Извините, мне нужно на секунду тут заехать. По дороге. Вы не спешите?

– Спешу.

– Ну это на 2 минутки… – И не обращая внимание на ее протест, въехал в арку, намного длиннее машины, наподобие бывающих посередине старых сталинских домов. Узость арки, как назло, или специально припаркованная «ее» дверцей к стене машина, не позволяла Наде выйти сразу. Она не успела об этом подумать, как мужчина вышел, исчезнув во дворе.

Через минуту примеру водителя последовал и пассажир. Заглянув во двор, увидела хозяина автомобиля, будто что-то искавшего, хаотично ходившего взад-вперед, что было совсем не понятно. Заметив ее, он подошел к машине:

– А что Вы вышли?

– Покурить. Знаете, если у Вас дела, я оплачу Вам полдороги и поеду.

– Нет-нет! Садитесь.

– Выезжайте из арки на кольцо. Я там сяду…

Поехали дальше, о чем Надя снова начала желать буквально на первой минуте, поскольку вопросы опять начали сыпаться, как из рога изобилия:

– Вот я все думаю, у Мосгорсуда Вас посадил. Но ведь там судят не только виноватых. Как считаете?

– Я не в курсе.

– А Вы там как свидетель?

– Типа того. Но я не хочу говорить на эту тему.

– Знаете, как бывает. Один за решеткой, а друзья на воле. Свидетелем быть небезопасно.

– Я поняла.

– А что Вы поняли?

– Что друзья есть у всех.

– Знаете, мне нужно, кстати, своего друга одного по дороге подхватить. Не возражаете? Мы с ним Вас высадим, и дальше поедем… – Сразу вспомнилось или подумалось, что во дворе он не искал что-то, а только вид делал, на деле поговорил с кем-то по телефону, увидев же ее, предпринял первое, что пришло в голову. «Ага! Лопухнулись! Даже договориться не могут!»…

Это предложение точно ложилось в продуманный моментально ею самою план – она сделала бы так же: «Нет! Не так же, у меня не был бы таких оплошностей… Нервничает… дилетант! Но ведь убийцами, если нормальный человек, становятся, а не рождаются… Угу… только мне то чего делать?!»…

Нервы и так на пределе, идеи, мысли, их опровержения, сгущающимся потоком забивали мозг, вместо того, что бы сосредоточиться на одной мысли. Может быть, человек хочет подработать еще, а она шарахается, и во двор он заходил по нужде, не успел до конца и сконфузился? Может быть так, а может и нет – обстановка вокруг нее не простая уже с десяток лет, потому голова кругом, подозрения «пчелиными укусами» отвлекают от основного, фурор близок и от этого адреналин не покидает кровь даже ночью…

От последнего стало ужасно страшно – суд же! Финал! Это для нее финал, а для сидящих на скамье подсудимых только начало, причем начало чего-то неясного, чего они сами точно не хотят, боятся, ненавидят… но больше всего ее! Не ее – нет, а главного обвинителя: «А разве они знают, что я главный, и разве я главный?! Там же еще куча обвинений! Нет… Все знают! Они ж на меня только и смотрели!..»

Интуитивно каждый человек, находясь на самом острие «лезвия» опасной ситуации, единомоментно чувствует самое подходящее мгновение, к нему и выплеск в кровь мощный бывает своевременно, до треска в голове и мышцах, нужен только посыл из головного мозга, для снятия с тормозов, «газ и так в пол»…

Не доезжая совсем немного до Арбата, водитель сбавив скорость, высматривая друга. По виду его макушки сзади и мурашкам, пронесшимся по её телу, Надя поняла – друг на месте! Ей совсем недалеко до дома – через дворы минут десять бегом… Машина почти остановилась, она уже сгруппировалась, как перед стартом, благо мышцы не забыли, что такое нагрузка – опорная нога буквально вгрызлась в пол, натянув мышцы квадрицепса, как струну. Свободная рука аккуратно положила триста рублей на сидение рядом…

Вот и «друг», почему-то, желая сесть рядом с ней, он открывает правую пассажирскую заднюю дверь, занимая всем своим телом образовавшийся промежуток. Несмотря на это, вдова напрягает разгибатель бедра и выстреливает себя, как на самой короткой дистанции. Мужчина, еле успевая отпрянуть, вынужден пропустить «ускользнувшую лань», которая исчезая, через плечо, выкрикнула:

– Большое спасибо! Мне тут близко, я дойду пешком. Деньги на сидении… – При этом не забыв запомнить государственный номер. Придя домой, первое, что она сделала – позвонила Смольникову и все рассказала в подробностях.

– Надежда Юрьевна, вот что тебя на чертей этих несет?!

– Какие черти?! Я машину поймала домой доехать.

– А своя тебе зачем?

– Ну, так вышло… Я дорогу не знала. Теперь буду на своей…

Иван Иванович перезвонил через пару часов:

– Короче. Тачилу мы пробили. Она числится в угоне. Поедешь к Рядовскому – посмотришь фотографии, может, водила там твой…

– Ясно. А на чем ехать?

– Бляха-муха! На метро!

Наверное, никогда более внимательно не рассматривала она эти фотографии, но, несмотря на это, никого не узнала. Допивая кофе, Игорь с Виталием (Рядовский и Ванин), еще раз переспросили, как все происходило. Посыпавшиеся вопросы имели несложные ответы, присущие женщине, типа:

– Но ведь я вышла только, а машина уже мимо проезжала, они же не могли знать заранее?

– Не могли, но ты только в створе двери появилась, и им по рации могли сообщить…

– Почему тогда во дворе… ну в арке осечка?

– А кто сказал, что это осечка, может он двор перепутал, а в другом бы тебя и упаковали…

– Может, хотели просто испугать?

– И ты бы испугалась, если все десять лет до этого перла, даже не оборачиваясь.

Для нее этот эпизод так и остался загадкой, но главное – «не садись в машину» – ну почему было не сказать, в какую?!..

* * *

Незадолго до суда Рядовский неожиданно заявил, что Надежде просто необходим адвокат:

– Надежда Юрьевна, нам очень хотелось, чтобы вы были с адвокатом.

– А меня что, нужно защищать?

– Не вас, а интересы следствия… – Хлебникова, поискав самостоятельно, пришла к выводу, что это затея не дешевая и обратилась к инициатору этого предложения. Рядовский согласился помочь. Вскоре вдову познакомили с молодым человеком Михаилом Фоминым, сразу объявившим, что его услуги будут не дешевы.

Подумав, что это всего на пару месяцев, Надя вновь согласилась помочь следствию. Собирая выручку, в первую очередь она откладывала сначала на адвоката, потом зарплату работникам, потом остальное, последнее себе. Приходилось брать вновь подработку – ведь кто, если не она.

Честно говоря, я поражаюсь этой женщине: тащить на себе тележку, полную катализаторов для хода следствия в течении десяти лет, доказывать необходимость этого; переть на рожон, даже не задумываясь о своей жизни и судьбе детей – ну это же невозможно! При этом часто слыша слова о нерациональности расследования, особенно сначала, а то и нереальности, всегда находила возможность протолкнуть, заинтересовать, заставить, в конце концов – я писал, с кем ей пришлось встречаться, чтобы расследование не «закопали», как большинство тогда ведущихся.

Другой суд – второй суд автора, 2008 год. Слева направо: Олег Пылев (к этому суду он уже имел пожизненный приговор), Павел Макаров, Сергей Елизаров, автор.

Конечно, неправильно было бы говорить, что такому положению дел не было действительных причин – их существовало масса, и Надина заслуга лишь капля в море! Конечно, следователи и опера работали не покладая рук, выбиваясь из сил, хотя часто и ради своего кармана (здесь не о перечисленных в книге персонах). Но однозначно – вдова сыграла достаточную роль в раскрытии, доведения до суда именно «своего дела». Скажу даже больше: не будь ее, не было бы первых показаний на меня – именно благодаря ее стараниям Семен Дмитриев дал первые показания в 2002 году, назвав мою фамилию, хотя еще не сведенную с «Лешей Солдатом» воедино.

Нельзя думать, что только благодаря ей свершился этот суд, ведь смерть ее мужа была лишь небольшой частью рассматриваемых преступлений – более пятнадцати убийств только на этом первом суде, что стало результатом работы следственной группы…

Оказалось, что Фомин не просто адвокат, очень быстро стало понятным, почему Рядовский настоял именно на нем. Михаил досконально знал дело, даже лучше и подробнее, чем Пылев и его защитники. Благодаря феноменальной памяти на имена, даты, эпизоды, события он ориентировался быстрее всех присутствующих в зале суда, включая судью и обвинителя. Надин «защитник» посещал все без исключения заседания суда по этому делу, направлял и наставлял подзащитную, хотя она часто поступала по своему, и не ошибалась. Их столик находился сразу за спинами обвинителя Ковалихиной (она же была обвинителем и на моем первом суде, на что Трушкин сказали, помнится: «Это не очень хорошо» – только потом я понял почему…). Позже по ее требованию Нади и Михаила пересадили в другое место, совсем неудобное, подверженное влиянию подсудимых, так как стол теперь располагался в трех метрах от «клетки» с Пылевым, Махалиным, Гусевым, Пономаревым – именно они представляли главную цель для Хлебниковой.

После каждого заседания Фомин ездил к Рядовскому с Ваниным с докладом со своим модным диктофончиком, являясь связующим звеном между следователями, сделавшими суд возможным, а срока реальными, потратив годы, и теми непосредственным участниками, которые могли эту работу угробить! Именно так!

С ним вдова чувствовала себя намного увереннее, а значит, он действительно был полезен…

Показательным в сотрудничестве тандема следственной группы с Надеждой Юрьевной стал следующий случай. Не совсем официальный момент крупного судебного процесса заключался в наблюдении оперативным сотрудником, входящим в следственную группу за всем происходящим, начиная от настроя и адекватности (по мере своих непрофессиональных знаний в области психиатрии и наркологии) свидетелей, заканчивая надзором за соблюдением законности присяжными, адвокатами в исполнении своих обязанностей.

В самый разгар одного из рабочих дней Трушкин позвонил Хлебниковой в офис. Просьба, озвученная им через час, уже лично, поначалу показалась немного странной, но Надя, привыкшая к общению с этим человеком, поняла сразу – все серьезно!

Старшина коллегии присяжных заседателей был замечен в попытке вхождения в контакт с адвокатом одного из подсудимых, увенчавшейся успехом – это была подтвержденная оперативная информация, неприятно перехлестывающаяся с другой, поступившей из другого источника: защитник Пылева Олега старательно ищет связь именно со старшиной. Закон запрещает любое общение между присяжными и стороной защиты, обуславливая это возможностью договора о нужном защите вердикте. По закону, в подобной ситуации судья имеет полное право распустить коллегию присяжных.

Суд находился в вялотекущей фазе, основных событий пока не происходило, заслушивались показания, живьем появляющиеся свидетели, судья, присяжные, да и сама обвинитель только начинали вникать в собранную следователями фактуру. Были некоторые острые моменты, оживлявшие накал страстей в зале суда, но самое интересное ждало впереди. Предполагалось, что судебный процесс только подошел к своей середине. И вот именно сейчас появилась обоснованная необходимость сделать шаг, приводящий к роспуску коллегии присяжных заседателей, а значит, все должно начаться заново!

Этого Надежда Юрьевна осознать сразу не могла. Последний, чрезмерно натянутый нерв, вот-вот должен был лопнуть! Каждый человек, переживший в своей жизни затянувшуюся трагедию, знает, что это такое, но мало кто может претерпевать ее, находясь на пике переживаний такое продолжительное время!

Право обращаться к судье имеет, в том числе, и потерпевшая сторона. Об этом и был разговор с Трушкиным, после чего Надя и пообещала ходатайствовать об обоснованном «отводе» всей коллегии присяжных заседателей. А это значит – несколько месяцев работы, бешенного перенапряжения сил и нервов, плата денег, которые уходили на оплату ненужного ей адвоката, энергию, которые придется пожертвовать и забыть!..

Вечером, обдумывая как именно это сделать, чтобы не обидеть, оставшихся честными присяжных, вдова вспомнила, как видела эту женщину, возглавлявшую присяжных заседателей, обменивающуюся с адвокатом Пылева несколькими фразами, чего могло, при «определенных обстоятельствах», оказаться достаточным, к тому же именно запрет на подобное прописан в законе, о чем предупреждается каждый участник коллегии присяжных заседателей, подтверждая это знание своей подписью.

На следующий день (заседания шли непрерывно с понедельника по пятницу), Надя появилась с боевым видом, а надо заметить, что к этому времени участники суда понимали: если пришла Хлебникова, будут гром и молнии, ну или, как минимум, ввалится шаровая молния. Именно так ее называл один из самых приятных защитников подсудимых – адвокат Саши Федина, пожилой, добродушный дядечка – «шаровая молния».

Заседание началось, как это принято, вопросом Председательствующего (судьи) о наличии у кого либо замечаний, заявлений… Все молчали, Фомин смотрел на Надю, она ждала… Лишь только судья открыл рот для произнесения фразы, призванной продолжить процесс, а надо заметить, что Надежда Юрьевна интуитивно чувствует, когда именно самая подходящая минута, при чем не только в спектаклях, но и в жизни, она встала с видом Медузы Горгоны – зал затих, перестал дышать, половине присутствовавших ее волосы показались шевелящимися, сообщающимися между собой маленькими, но страшными разрядами электричества, глаза, ищущие жертвы, готовые превратить любого в камень навсегда, пронзают стрелами ужаса и страха.

Встав, выдержала паузу, к этому времени «пехота» в своем «аквариуме» восторженно затихла в предвкушении фурора[161], Хлебникова начала:

– Ваша честь! Перед началом нашего судебного процесса Вы предупредили всех его участников о категорической невозможности общения. В первую очередь, это касалось членов коллегии присяжных. Тем не менее, в прошлый раз, когда меня допрашивал суд по эпизоду убийства Хлебникова Тимура Илларионовича, во время обеденного перерыва, когда я и моя дочь были (два свидетеля, что неопровержимо!) в кафе Мосгорсуда, мы видели, что при выходе из зала, где обедали присяжные, старшина коллегии на ходу обменивалась фразами и улыбками с шедшим вслед за ней адвокатом Пылева Олега Александровича.

Судья, многозначительно окинув взглядом зал, проверяя его реакцию, пока не совсем понимая, к чему клонит «возмутитель спокойствия»:

– Вы хотите сделать заявление? Поставить на вид?

– Нет, Ваша честь! Я прошу отвода коллегии присяжных в полном составе.

Судья подозвал выступавшую, ее адвоката, обвинителя, старшину коллегии присяжных заседателей, защитника Пылева к своему столу. Старшина коллегии присяжных клялась, что Надежде Юрьевне показалось:

– Я Вам клянусь Богом! Вы мне не верите?!.. – Елейно глядя в самую глубину Надиных глаз, настаивала женщина:

– Я Вам клянусь, мыслей таких не было! Вы мне не верите?!.. – Вторил ошарашенный неприятной неожиданностью адвокат Олега Александровича, на что Михаил Фомин и обвинители посмеивались.

Вдова оставалась непреклонной:

– Ваша честь! Прошу удовлетворить мое, обоснованное законом, требование. Я своим глазам верю больше, чем любым клятвам!

Свершилось – заседание приостановили. Судья удалившись, недолго отсутствуя, вышел с решением распустить коллегию. Теперь предстояло начинать все заново, и первый шаг – выбор присяжных заседателей новой коллегии, в которую прежние войти не имеют права.

В момент объявления об этом на весь зал, Надежда смотрела на Пылева, ей показалось, что в эти минуты Олег Александрович готов убить сам, на этот раз никому не поручая… Да ей было стыдно перед распущенными присяжными. «Пехота», не сдерживаясь, смеялась, если не сказать – ржала, даже Пустовалов, пересилив себя, смог поднять голову и подняв большой палец кверху, снова опустил ее, не в силах выдерживать чужие взгляды.

Вечером звонил Трушкин:

– Ну, Надя! Ты боец! Но ты мне не говорила, что это видела…

– Я не говорила, потому что если бы я говорила все, что слышу и вижу, не хватило бы суток. Я часто что-то говорю – и вижу, из того, что твое время зря отнимало бы. Ну я решила, что это ерунда…

– Давай на будущее договоримся так: ВСЕ, что ты видишь или слышишь, ты незамедлительно мне говоришь. А ерунда это или нет, решать буду я. Договорились?

– Да… – Немного сконфуженно проговорила вдова, вспоминая, что это вопрос не только ее безопасности, но и успеха на суде…

Снова прошел выбор коллегии присяжных заседателей, заново проходили перед лицом истории те же люди, заслушивались выступления обвинителей, защиты, подсудимых, экспертов, свидетелей. Прежние эмоции более вдумчивыми порывами разрушали камень здания «правосудия», спокойствие присутствующих, надежды лгущих и пытающихся свалить свою вину на других.

Разумный человек, пытающийся разобраться в хитросплетениях этого процесса, обязательно бы подметил его нерациональность и, прежде всего, благодаря неподготовленности, неизученности, несостоятельности тех и теми, кто обязан был знать материал, досконально владеть им.

Поверхностное его преподнесение обвинителями, старания свести концы одних событий с началом других, выглядели сначала смешно, потом нервировали, после обескураживая, особенно тех из них, которые и так признавая свою вину, давали показания, обвиняющие их самих. Выглядело это примерно так. Подсудимый вставал и говорил: «Я плохой человек, я убил и съел курицу, оставив голодными сирот, которым она принадлежала. Я знал, что это плохо, не важно, что я хотел есть, все равно, вина моя бесконечна, я раскаиваюсь, и именно поэтому признаюсь, принимая любое наказание. Простите, если это возможно!».

Обвинитель, все это время, метая молнии, качая головой, огрызаясь, еле дослушав, вскакивает и говорит: «Разве можно верить этому человеку?! Вы только посмотрите на него: ни чести, ни жалости, ни совести! Он украл чужую курицу, он даже не пожалел ее, не спросил ее разрешения – можно ли ее убить, ему плевать на желания курицы! А бедные дети! Он даже не думает о них… то есть думает… и вот как: сейчас я убью эту курицу, это доставит мне удовольствие, тем самым я еще оставлю и детей без пищи – они сдохнут! Да, да – именно этими словами он думал, я это знаю и не важно откуда! А когда они умрут, останется на несколько ртов меньше. Он врет нам здесь, каждое его слово – это неправда, которой он старается выгородить себя, оправдать. Его не прощать нужно, а только наказывать, самым тяжелым образом! Он не просто украл, но украл, чтобы съесть и лишить детей пищи. Он сам говорит, что вина его бесконечна, а значит, он знал, насколько это плохо. Вы думаете, он украл только одну курицу?! Нет! Он украл больше! Не важно, что этого нет в материалах дела. Я уверена, что это не в первый было раз! Следствие доказало, что он украл, и чтобы он здесь сейчас не говорил, мы уверенно теперь знаем – он украл и больше никто! Разве может раскаяться такой человек, может ли он сожалеть о содеянном? Он даже не признался в своем преступлении! В его словах, что-то может быть похожее, но это не признание – с такой интонацией оправдываются, а не признаются! Теперь, после того, как я доказал эту его вину, будьте и вы жестки в принятии решения о его наказания, оно должно быть самым жестким, чтобы чудом выжившие дети, увидели своего потенциального убийцу, жаждавшего их смерти, в кандалах на всю оставшуюся жизнь!».

Профессионал высокого уровня Мария Семененко.

Прошу прошения за возможно показавшуюся некорректность сравнений, но прибегать вместо аналогии к настоящим протоколам судебного следствия мне кажется действительно неправильным. Таким образом я хотел показать зачастую происходящее в судах, но ничего странного не может быть в таких проявлениях, когда государство само по себе безобразный подмалевок, наложенный поверх прекрасной картины, постоянно обновляемый все более худшими рисовальщиками!..

Да и, в конце концов, не всем быть Марией Семененко, как говорят о ней всегда довольные ее работой следователи – «штучный товар» в профессиональном отношении![162]

Все расстанавливали на свои места сами люди, в основном свидетели, потерпевшие, сами обвиняемые, составляя постепенно ясную картину когда-то происходившего. Говоря «обвиняемые», я имею в виду тех парней, которые нашли в себе силы прислушаться к зову совести, решили ответить за свое, с надеждой на милосердие людское и милость Создателя. Последние сами могли отбивать нападки «плохого аквариума» на дающих показания свидетелей, опровергали ложь, доказывали свои преступления, раскрывали мотивы, именно этим и привлекая сердца присяжных заседателей…

«Плохой аквариум». Слева направо: Сергей Махалин («Камбала», «Лысый»), Олег Пылев («Саныч»), Слава Пономарев («Моряк»), Андрей Гусев.

Одним из самих пламенных и захватывающих стало выступление главного конструктора завода имени Климова – Александра Александровича Саркисова. Он дважды посещал заседания суда и давал показания. Любопытно прочитать строки, записанные мною со слов самой Надежды Хлебниковой, собрание которых я назвал «Черным дневником»:

«Я видела, с каким любопытством Саркисова разглядывал Пылев: перед ним стоял не просто ключевой человек, а «курица, которая могла нести и нести золотые яйца». Когда Саркисов входил в зал суда для дачи показаний, он безошибочно выделил взглядом Пылева и какие-то мгновения просто смотрел на него, как на грязь из-под ногтей, как на гадину, ползающую у ног, которую вовремя не раздавили. Его, «отца» двигателей советских МИГов, остановил полуграмотный психопат со своей сворой… На суде «Сан Саныч» был беспощаден. Он говорил жестче, чем на предварительном следствии. Он своим интеллектом, достоинством и авторитетом приковал к себе внимание присяжных. Думаю, перед ними редко выворачивал душу человек такого масштаба! После показаний Саркисова и генерала Зинченко (он тоже посчитал нужным придти в суд, как мы понимаем, не только чести ради, но и поддержания версии честности и благодетельности Марка Волошина, хотя этот поступок трудно переоценить) чаша весов резко склонилась в глазах присутствующих против Пылева. Саркисов называл вещи своими именами: Волошин – МАХИНАТОР! А что прикажете делать, если именно благодаря этому мошеннику хоть как-то кормились наши оборонные заводы, хотя большую часть этих жизненно необходимых средств тот и присвоил бессовестно себе! Ческис и Галушко – в той или иной степени, но влезли в проект государственного значения, привели за собой бандитов. А новые веяния того времени, что надо отстегивать бандитам, Саркисов не принимал. И Саркисов подвел итог: убийство Тимура Хлебникова привело к потерям страны, в финансовом масштабе сопоставимым, в конечном итоге, с национальным доходом; виднейшие конструкторы перестали получать зарплату, остановлены уникальные научно-технические работы; нанесенный России ущерб сложно оценить; Россия потеряла перспективы выхода на мировой рынок оборонной продукции; и в конце:

– Нам сложно оценить все потери от этого преступления до конца. Но самое страшное последствие – это то, что годовалый сын Тимура Илларионовича лишился отца… – и его голос задрожал…»

Были и другие примеры, возможно, чем-то обоснованные, но все же непонятные до сих пор.

Александр Александрович Саркисов на фоне своего детища.

Когда погиб Надин муж, его двоюродная сестра Карина Минасян, движимая долгом и благодарностью, именно брат выдернул ее из затруднительного положения, нашел работу, устроив, сначала, к себе в СП «Информ Право» затем руководить туристическим агентством «Конкорд Трэвэл», работающий под эгидой «МАРВОЛ», дала показания, что, конечно, тогда было поступком! Но когда пришло время подтвердить эти показания в суде – она отказалась…

Даже Рядовский, привыкший к чему угодно за время своей работы, был в шоке:

– Ну и семейка у них! Уж в ком я не сомневался – так это в сестре!

Надя, поначалу не поверив, позвонила родственнице:

– Карин, привет! На следующей неделе, наконец, суд! Нужно будет прийти, я скажу в какой день…

– Надь, я не смогу…

– КАК?!!

– Ну не смогу и все.

– Карина! Но ведь… – Тут до сознания дошла суть происходящего, что, как известно, может ввести человека в любое непредсказуемое состояние. Вдова, на секунду-другую потеряла дар речи! Сглотнув, она чуть не крикнула:

– Но ведь речь идет об убийце твоего брата…

– Надь, сойди с трибуны. Нужно тебе – и занимайся. А нас оставь со своей идеей «фикс» в покое. Мы живем очень тяжело с мамой, я одна воспитываю ребенка… Нам очень тяжело…

– Ты мне решила рассказать, как тяжело воспитывать одной ребенка?!.. – Я бы уточнил – ДВОИХ!

Дальше по ее воспоминаниям шел непереводимый на литературный русский язык текст, краткое содержание которого выглядело примерно так:

– Так и будете свое го. но всю жизнь жевать! А когда твою Наташу будут насиловать в подъезде, не кричи «Милиция!» – На том их отношения и закончились…

Здесь нечего сказать, тем более осуждать никто другого человека не вправе. На мой взгляд, вина большая лежит на оперативных сотрудниках, недостаточно уделившим этому внимание, хотя есть предположение, что женщину просто могли запугать, скажем, тот же Ческис, ведь она давала показания, прежде всего, на него…

Последний круг

«Итак, не бойтесь их, ибо нет ничего

сокровенного, что не открылось бы,

и тайного, что не было бы узнано».

(Евангелие от Матфея, гл. 10; ст. 24)

Перед самым первым заседанием Надежда Юрьевна боялась увидеть людей, с которыми пыталась бороться десять лет. Теперь она понимала, что Пылев и Ческис рассматривали ее под увеличительной лупой, решая, что с ней делать, но так ни на что и не решились. Точнее – решившись, ничего не смогли сделать. Представьте себе момент, когда вдруг вы осознаете, что о вас думает другой человек только в одном направлении – как бы вас остановить! Если следовать его мыслям, упирающимся, в основном, в стопроцентную уверенность в решении проблемы путем вашего устранении, что происходит раз за разом, изо дня в день на протяжении нескольких лет, которые несут только отрицательный заряд, пожалуй, можно сойти с ума от количества зла, которое тебе постоянно желают.

Запугивания, покушения, предупреждения, попытка подкупа – не оправдали себя, и сейчас именно вдова стояла, «держа мяч» в своих руках, не задумываясь на тему – куда его послать.

Больше всего она опасалась смотреть на Пылева. Это был животный страх, необъяснимый, останавливающий, пугающий. Готовая зайти к нему в камеру один на один, Хлебникова дрожала от одной мысли увидеть его в зале, переполненном народом. Вот он, пример плохо объясняемой борьбы противоположностей внутри каждого человека.

За день до суда Трушкин успокаивал:

– Да он сам тебя боится!.. – «Успокоение» привело к еще более возросшим неприязни и опасению…

Готовясь к написанию этой книги, я заново перечитал тома своего уголовного дела, находящиеся со мной уже много лет, постарался достать другие, не имеющие отношение к моим двум судам, но не нашел там искомого – в них не было живых людей, а только показания, допросы, экспертизы, достаточно лжи ради самооправдания, страшной правды, выглядевших застывшими, почти мертвыми. Я мог бы написать это сам, но я не видел ребят взглядом со свободы, лишь на суде, дающими показания, но это было не то. Подумав, я осознал – мнения должны исходить от пострадавшего от них человека, кого-то простившего, а кого-то нет.

Именно поэтому, подойдя к описанию суда, мне пришла мысль попросить Надежды кратенько дать по памяти характеристику каждому участнику суда, который ей пришлось когда-то пройти. Конечно, больше меня интересовали ребята из «бригады». Записывая с ее слов, я никак не мог отделаться от мысли, что это звучало не из уст матерей каждого из них, за редким, конечно, исключением, касающимся известных персонажей.

Перечитав еще раз, я решил включить эти строки если не полностью, то в вперемежку с моими комментариями и мнением, основанном на более спокойном восприятии событий, сформировавшемся психологическом портрете почти каждого из них в другой, тяжелейшей для них обстановке, проявивших себя при других обстоятельствах.

Я не стану убирать обращение к себе, чтобы оставить настоящую красочность нашего тогдашнего общения:

«Лица… Сначала вошла «пехота». Я говорю тебе, Лешик, еще то свое впечатление…

Пустовалов. Ощущение холода. Взгляд, кажущийся надменным, но только поначалу. Этот человек прятал его под очками, уткнувшись в «Атлас автомобильных дорог Европы», когда вставал – утыкался в стену, показательно поворачиваясь к ней… очень показательно, и вот… – этот человек не хотел вывернуться, как это делал, «находясь в футляре», Андрей «Чикатило», но Александр был не в состоянии вынести и чужих взглядов, при этом маскируя свое поведение под безразличие.

При взгляде на него ненадолго могло показаться его полное пренебрежение к процедуре суда, якобы, непонимание за что его судят, в то же во время, взять к примеру обсуждения любого из эпизодов убийства, совершенного им – адвокатесса его распинается, а он делает вид, что читает «Атлас автомобильных дорог Европы» – но в нем ведь читать нечего, а значит, не нужно сосредотачиваться!

Александр Пустовалов. Фотография из фототаблиц материалов уголовного дела.

Он изредка нервно посмеивался, садился всегда в одном и том же дальнем углу стеклянного «аквариума» – привычка не очень сильного духом человека. Лицо маньяка. Маска. Мне было страшно с ним встречаться глазами – сразу посещали мысли о своих детях. Холод, холод и холод. Мне пришлось его включить в список тех, кого я поименно называла перед присяжными – что заслуживают снисхождения. Моя задача была провести четкую границу для присяжных: между теми, кто сидел в «нашем аквариуме», и теми, кто сидел в «генеральском». Потом Рядовский мне сказал:

– Ну а Пустовалова-то ты зачем в группу на 64[163] статью внесла? – В его невеселом смехе было какое-то осуждение: – Представляешь, он ведь когда-нибудь выйдет!..

– Ага, вот именно, чтобы он потом вышел и пришел меня спросить, почему я этого не сделала?.. – Это я так пошутила…

Он пытался чудить, как будто сквозь сдержанность прорывался нервирующий всплеск. Например, кто-то говорит – а он пальцы складывает, как пистолет и делает движение нажатия на курок…

Шутник такой… как «битцевский маньяк» с молотком, а вот данные им самим показания озвучить сам был не в состоянии – адвокатесса зачитывала.

Федеральный судья Усов, когда шло совещание присяжных по вердикту, мне сказал:

– Вы можете гордиться! Этот маньяк весь суд что-то рассматривал, или делал вид, что спал. А вот когда Вы говорили – даже смог оторвать голову и внимательно смотрел и слушал…

Не самый приятный комплимент из тех, что я слышала в свой адрес! Потом я попросила Тоха Ивановича, доброго дядечку – адвоката, крупного такого, сесть так перед аквариумом, чтобы, когда меня поднимают, Тох от меня загораживал Пустовалова… мы сидели слишком близко – не хотела ощущать его взгляд – просто было неприятно, когда страх уже пропал.

Федеральный судья Владимир Усов…

Еще меня поразил… РОСТ! Грозная банда, на них в «нашем» суде несколько десятков убийств, а среди них такие шибздики: Пылев, Пустовалов, Кондратьев – мне в лучшем случае по ухо! Другое дело Толстиков, Филиппов, Гусев, Грибков, Туркин…

Саша Федин. Человеческий взгляд. Умный. Видно, что взвинчен. Воспринимал все происходящее как заслуженное. Вел себя с необыкновенным достоинством – не сломленный отнюдь. Готовый отвечать за все, что сделал. Попросил прощение у присутствующих. Просил назначить ему любое наказание, не просил о снисхождении.

Однажды Саша сцепился через стенки аквариума с Андреем Гусевым и Олегом Пылевым. Это получилось во время, когда суд допрашивал меня. Пылев что-то в очередной раз мне тявкнул в спину (я стояла у кафедры лицом к присяжным и судье, спиной к «аквариуму» Пылева, буквально метрах в трех). Федин его попытался заткнуть. Начался ор страшный! Пылев его обозвал трусом и подонком. Саша ответил:

– Да мы тут все подонки! Ты один только не хочешь это признать!

Потом Пылеву и Гусеву стало резко плохо с нервами – слабенькими оказались. Адвокаты попросили перерыв. Судья дал час привести в порядок их утонченную нервную структуру. Я поскакала курить, воспользовавшись передышкой. Допрос продолжался уже часа четыре. В курилке адвокат Гусева попросила, у кого есть, дать успокоительное. У меня одной оказалось – валокордин и нашатырь. Я им периодически приводила себя в чувство. Я ей дала и честно-пречестно сказала, что ничего не доливала… типа яда…

Федин во время изворотливых словесных пассов Миндлина (адвокат Махалина Сергея) ему крикнул:

– Да Вы рядом с нами должны сидеть, Вадим Самуилович! Вы не меньше бандит, чем все мы!

Александр Федин – «Хулиган». Фотография из книги «Ликвидатор»

Федин один не был подавлен и испуган происходящим. Скорее, когда все начало звучать в одном месте (в зале суда), он был ошарашен масштабом «результата работы» команды («профсоюза»)…

Федин казался таким стержнем среди пехоты, как капитан команды, или как ротный… Прошло так много лет с тех пор, но его я помню как в те дни. Я приезжала – входила в зал, садилась, потом заводили ребят, и мы всегда с ним встречались глазами. И я видела: сначала Саша как бы стеснялся встретиться взглядом. Потом я здоровалась с ним кивком, он тоже здоровался, после встречаясь глазами, уже улыбались друг другу. Мне было очень важно, что он и за ним все остальные не смотрят на меня с ненавистью, даже ободряют как-то.

Особенно видела переживания в их глазах, когда меня Миндлин и адвокат Пылева ставили под перекрестный огонь своих вопросов.

А когда я выползала из очередной перестрелки, вцепившись руками в эту кафедру, представь, Лешик! – одна под столькими взглядами! И ведь не стихи же им читала на приеме во ВГИК! – я видела: Федин мне у бедра показывал большой палец. Подбадривал. Никто из них не знал до моего последнего выстрела (выступления в защиту пехоты), что я вытворю – «за» и «против» кого. Предполагалось, что против всех. И все равно Федин, Филиппов и Толстиков меня поддерживали. Может быть, это Стокгольмский синдром? Но меня в заложники, как рабыню никто не брал. Я просто видела нормальных мужиков, которые даже пусть по дури, но влипли в одну нашу «общую» беду. И чем могли они мне помогали…

Грибков. Здоровенный, но «сила есть – ума не надо» – это про него. Если у Пустовалова глаза острые, как шампур и пустые, будто выжженные – у Грибкова в них муть и бесцветность. Он тоже со мной здоровался. Он очень помог по нашему эпизоду, спасибо ему за это! И, конечно, он тоже был в моем «списке Шиндлера» на 64 статью Уголовного кодекса. Когда я подошла после зачитанного вердикта к нашему «аквариуму» проститься – все прикладывали ладонь к стеклу с другой стороны к моей ладони. Прощались и благодарили. Грибков сказал:

– Вы мужественная женщина. Я Вам обещаю, что больше я (что-то типа того) так не буду. Я скоро выйду благодаря Вам…

Почему-то от него личное «спасибо» услышать не хочется, хотя в процессе и он помог. То, что я там услышала о нем… Хотя не на «Лебединое озеро» ходила… Но убийство братьев Сергеевых Игоря и Михаила с женой последнего, меня просто шокировало. Он же с ними в школе учился, дружил! Там, на суде, была их мать, из четверых сыновей похоронившая двоих старших. А Грибков в их доме пил, ел, Новый год отмечал, а потом мало того, что убивал, так еще и организовал все это…

Леша Кондратьев[164]. Это было тяжелее всего. Хотя я его видела за 3 года до суда на следственном эксперименте. Не отпускала мысль: не только Тимур, но даже я его могла вырубить одной рукой! Ну как же так… Ударить его ногой – и вместе со своим пестиком бы кувыркался…

Кондратьев Алексей – «Гиви», «Кондрат». Фотография из фототаблиц материалов уголовного дела.

Мы когда с Георгием (Сын Тимура и Надежды) вместе смотрели документальный фильм, те серии, где проект «Русджет» упоминался, и убийство у подъезда… Он первый раз представил, как это было. Стал очень белый и закусывал губы. Я не предусмотрела, живя в этой теме, что он так это воспримет. А потом он мне сказал: «Ну знаешь… Вот такого как Шерстобитов прислали бы – не так было бы обидно. Достойный противник. А то папа последнего перед смертью видел этого питекантропа из суда, который в пупок дует…» – такая вот реакция.

Я его узнала сразу в «аквариуме». Он был самый сломанный. Голова опущена под собственной тяжестью. Глаза в одну точку. Отвечал четко на вопросы судьи. От себя лично – ничего. В основном кивал. С ним так же. Он-то меня не узнал – на эксперименте я сидела в машина за тонированными стеклами. А тут – в паре метров от него. Я видела – он меня боится. Боится, что могу устроить истерику. А его психика явно слаба для такого шоу. Это видно непрофессиональным взглядом. Не могу сказать, что он труслив. Он скорее просто не задавался целью оценивать или осмыслить ни опасность, ни суть того, что он делал. «Подошел и выстрелил. Пять раз…» Стопроцентный ведомый. Попал бы в другие руки – стал бы хорошим штукатуром, садовником, исполнительным и не особо думающим. Очевидно, что он переживал еще одну личную драму на том суде. Видимо, не особо сильный интеллект у него компенсирован запредельной способностью быть верным. Именно не преданным, а верным, и это один из непрочных стержней его мироощущения. И его сломали! Олег Александрович, которому он был верен, как слуга, как раб, как пес, который по природе своей не оценивает, прав ли хозяин – он просто выполняет команды! Потому и сломленным был. Не похоже, что он боялся тюрьмы и срока. Скорее всего, для его психики вот эти разборки, аресты, слежки и беготня были неподъемной ношей. Где-то он был рад, что все закончилось и можно не делать усилие над собой. И не думать.

Я могла смотреть ему в глаза. Он сначала стеснялся. Потом начал здороваться. Когда долго меня не было на заседаниях, как-то увидел, поздоровался, спросил:

– Здравствуйте, как дела?

Чуть не ответила:

– Спасибо, Вашими молитвами! – но сдержалась: – Спасибо, все нормально. У Вас как?

Через адвоката на перерыве я передала в знак примирения Кондратьеву иконку – свой любимый образ Спасителя – «Спас Нерукотворный». Ему передали, он улыбнулся, показал мне ее, поблагодарил. Потом через своего адвоката передал вопросы, которые я могу ему задать. После того, как меня допросили, я попросила судью предоставить мне гарантированное УПК РФ право задать вопросы подсудимым. Было так:

– Алексей, скажите пожалуйста, как к Вам попала информация о моем муже?

– Это было фото. В костюме. Мне передал фотографию Олег Александрович.

Тезисный набросок к выступлению на суде, написанный Надеждой Хлебниковой, лежавший перед ней во время последней речи.

Пылев орет:

– Да кого Вы слушаете? Он же неполноценный (или дебил, что-то типа того)[165].

Я задала Кондратьеву еще несколько вопросов. Он на них ответил, несмотря на выкрики Пылева – я говорила спокойно, хотя горло совсем ссохлось. Кондратьев тоже смотрел не в его сторону, а обернулся ко мне.

Перед началом прений я готовилась несколько суток, и обращаясь к Кондратьеву сказала (я помню, как он вскинул голову, когда я назвала его по имени, наверное, боялся, что я начну с обвинений):

– Алексей, наша семья не держит обиды на Вас… Вас обвинять – все равно, что обвинить пистолет в том, что он не дал осечки. В тот момент, когда вы нажимали на курок, Вы были врагом. Если бы мне посчастливилось быть рядом с мужем, я все бы сделала, чтобы Вас убить, разорвать. Но после того как Вы отошли на пять метров, отстрелявшись, – как враг Вы для меня существовать перестали. Я знаю, кто действительно принес смерть в наш дом. И его имя будут проклинать мои дети и дети моих детей!

Кондратьев даже гордился иконкой в своем аквариуме… Даже жалко его стало потом. Ничего не «настрелял» себе на службе у хозяина. Как вхолостую он распорядился своей жизнью! Лешик, если возможно… я очень хочу, если он прочтет эти строки, сказать ему:

– Пожалуйста, в Вас много хорошего – я это видела. Нет озлобленности, лживости, Вы явно добрый человек. Не всем быть нобелевскими лауреатами! Не делайте больше плохого людям! Не знаю, насколько это для Вас значимо, но я желаю Вам удачи. Повторяю – во мне нет ни капли зла в отношении Вас. Идите своим путем по жизни с Миром! И не теряйте мою иконку…

Он тоже со мной прощался после вердикта. Он уже не боялся смотреть мне в глаза. Он сказал СПАСИБО и ЕЩЕ РАЗ ПРОСТИТЕ МЕНЯ… А это дорогого стоит!

Пылев… На суде все ребята именно Олег Александрович его называли. И когда он на меня начал реагировать (а я, признаться нужно сразу, «садист», мы с Михаилом Фоминым[166] поняли, что он начал сдавать – психопатический типчик, и уж никак ни глава шпаны с большой буквы. И когда он кричал из «аквариума» типа «сука, мразь» и т. п., для меня это звучало как МУЗЫКА! И я в своих вступлениях его всегда «Олег Александрович» называла – даже присяжные ржали.

Михайлов Олег – «Хохол». Фотография из фототаблиц материалов уголовного дела.

Эх! Попасть бы к нему в клеточку! Просто спросить: «Как жизнь, почти юная? Привет вот из Марбелье вам привезла – бутылочку морской воды…». Специально ради этого посетила Испанию, по ресторанам ходила в Пуэрто-Банусе[167] – все вас вспоминала… Шучу. Тварь. Вот он даже если сдохнет – не прощу его, как Ческиса не прощаю…

Михайлов[168]. До сих пор не могу успокоиться! Михайлов был свидетелем – его привели в кандалах. Он рассказал, как его, полуголодного, пригласил подзаработать бывший сослуживец по армии Сергей Махалин. Сначала дали где жить, какие-то условные деньги. Захотелось перевезти жену с ребенком из Украины. Валяй, вези! Привез. От квартиры сразу отказали. Снимай сам типа. Ребенок болел. Ни на еду, ни на лекарства, ни на жилье не хватало. Попросил приработку, а только того и ждали. Дали подработочку: убьешь – заработаешь.

Мне очень жаль, что я не имела законных оснований присутствовать на его суде. Вот он, Лешик, как ты – Солдат тоже, мне кажется. Он, склонив голову – говорил правду… что он стал штатным ликвидатором, не важно на сколько он глубоко раскаивался, он говорил правду! Он ставил прослушку в квартире Зинченко, слушал телефонные переговоры Шумахера и Волошина, чтобы поехать в город Бор и их ликвидировать… Он большой и сильный. Но мне до сих пор не понятно!!! У Пустовалова – 11 трупов и 64 статья, дающая облегчение, хотя этот ни слова сам не сказал на суде своим языком, только показания смог дать под диктовку. У Михайлова – столько же, и он не только на следствии говорил и на суде помогал, и не на одном! В отличии от этого маньяка в нем все же видно раскаяние. И что же – пожизненное заключение! Ну неужели судьи и обвинители не прошли даже основ психологии, и не видят, когда перед ними – преступник, никто не спорит… но все-таки человек, хоть и преступивший закон, и когда перед ними – просто маньяк, с удовольствием разделывающий на куски трупы. Выйдя, Михайлов мог бы жить! Исправить и искупить преступления. Освободиться от тяжести и позора. Он мог бы воспитать своего ребенка. Он пошел бы работать грузчиком… с его техническими знаниями и данными в автомастерскую, телефонистом, сантехником, в конце концов! Но он бы жил!!! Кто смеет так равнодушно перечеркивать человеческую жизнь, пусть и такую? Жизнь, которая не нацелена на уничтожение себе подобных (как у Пылева, например). А жизнь, в которой имела место ошибка, пусть страшная! Но ее никто не имеет права НЕ ДАТь исправить!!!! Я поздравляю федерального судью ОТКИНА, который осудил Михайлова вместе с двумя другими, которых не возможно было бы осудить, если бы не его показания! А как потерпевшая сторона от этих «бойцов», я ИМЕЮ ПРАВО ОБВИНИТь судью в том, что и на его совести теперь загубленная жизнь – Олега Михайлова…

Вот еще про Пустовалова… Его боялась, хотя скорее это неприязнь, дошедшая до омерзения, еще когда материалы читала перед судом и в прессе: что он Котову порубил на куски. Гордился, что Солоника убил. Так там пятеро убивали! Андрей Гусев, который свалил Солоника одним ударом, и второй, не помню кто[169], вцепился как удав – эти и то больше сделали.

Когда я его увидела – сразу поняла, что это – он. Мне кажется, что он единственный в нашем «аквариуме» делал то, что ему нравилось, даже не пытался себя превозмочь. Что он единственный пришел в банду не потому, что заманили, а потому что знал, куда и для чего идет… И потом, когда меня адвокат пугал в саду – сказал, что «Вы типа засветились. Даже вот Пустовалов сказал: «Мне нравится ее шея!»». Ну я после этого начала в водолазке ходить… Я не могла смотреть на его руки – представляла, как он по локоть реально в крови Свету разделывал и других расчленял…

Усов – судья.

Ироничный, опытный, все понимающий. Букву закона выполнял неукоснительно. НО! Своей интонацией всегда придавал нужный окрас любому заявлению, вопросу, ответу… На лице часто – полуулыбка, которая, как бы выражала его мысли: «Все, что тут происходит для меня уж точно не неизвестный спектакль – я знаю сценарий до конца. Мне вы все видны, как на ладони…». По задаваемым им вопросам было видно, насколько он не упускает ни одной мелочи, проникает в суть… И все с таким полуотсутствующим взглядом.

Были и смешные моменты…

Например, приезжаю в суд, в коридоре здороваюсь с дядькой со знакомым лицом, потом на этаже…, а потом с судьей Усовым, уже в мантии. На третий раз он удивленно, но со спокойной иронией вопрошает:

– Потерпевшая! Вы как сегодня себя чувствуете?

– Спасибо, Ваша честь! Нормально.

– Уверены?

– Ну да, а что?

– А что ж Вы со мной за утро третий раз здороваетесь?..

Выступает в прениях мама братьев Сергеевых, убитых Грибковым, и в ходе речи говорит:

– …хотелось бы мне хоть одним глазком посмотреть, кто ж родил такого человека (это она о Пылеве)! Как его близкие живут, родные?

Усов:

– А эттттто Вам зачем понадобилось?.. – Он разряжал обстановку и ни на кого не давил.

Поговорить мне с ним удалось, пока мы болтались по «храму правосудия» в ожидании вердикта. Сидели в буфете с Мишей Фоминым, нам оставили буфет на ночь открытым, и там «титан» с водой[170]. Входит Усов в мантии, типа спального халата с раскрытым воротом, без шляпочки своей важной. Из складок мантии немного торчит микроскопическая стеклянная фляжка конька, наполовину пустая, но он трезв, даже не пахнет…

Он подошел, попросил разрешения присесть, немного поучаствовал в разговоре, ничего не сказал о предполагаемом возможном вердикте, но обращаясь ко мне, с иронией произнес перед самым уходом:

– Пылев называл Вас сукой, но предпочел бы, чтобы Вы были дурррой!.

Он был строг, но не груб. Не знаю почему, но я с первых взглядов на него поняла – он на нашей стороне… Когда давала показания «пехота», он был спокоен. Когда что-то говорили адвокаты Махалина, Пылева, Гусева, Пономарева, еще кто-то[171] – он просто «одевал» такую маску, что якобы, еле сдерживает смех, как реакцию на их враньё. И этим давал понять присяжным, как правильно реагировать на ворох запутанных фактов. Он был явным дирижером, который прекрасно знал, на какой ноте закончится эта симфония!

К примеру, вопрос к Пустовалову, как-то:

– Подсудимый Пустовалов, можете сказать суду, что вы так увлеченно читаете?

– «Атлас автомобильных дорог Европы», Ваша честь.

– Что ж. Понятно. Своевременно, а и буковок мало… Тооолькооо… это… так он же измениться сто раз успеет, этот атлас, за ваш срок… Или у Вас есть другие сведения?

Все ржут…

Но когда он открывал странички с вердиктом, и у меня, например, было ощущение, что мои пальцы в розетке… и не только у меня, конечно… Он первым увидел вердикт до его оглашения. И передавая его председателю присяжных, будто немного расслабился. Успокоился – хотя волнения не было и следа! И когда я попыталась по его глазам понять: ЧТО ТАМ?! – он опустил глаза, склонил голову, начал что-то типа писать или чертить на бумажке… но складки в углах глаз были иронично сложены. И я поняла: ЕСТь! Наша взяла…

Прокурорша просто стерва!!! Злобная, высохшая, ненавидит всех! Нашла свое место под солнцем! Подняла хай, всем нажаловалась, требовала, чтобы меня убрали из процесса. Я ей все обвинение, якобы, испортила своей защитой «пехоты». Она обвиняет – я защищаю.

Судье смешно, а у нее молнии из глаз, чуть ли не мат с языка. Возненавидела меня, а со мной и всех, к кому я так или иначе хорошо относилась. Для нее Пылев лучше, хотя и ему доставалось. Ну нельзя же так вот совсем не делать разницы между людьми! И столько гадостей наговорила, а ведь ребята себя сами обвиняли и даже доказывали свою причастность к преступлениям…»…

На черте

«Все устраивается, если умеешь терпеть и доверяешь Богу».

(Патриарх Сербский Павел)

Суд «второго созыва» подходил к завершающему этапу, тому, когда силы участников, начиная резко убывать, требуют «второго дыхания», которое помогая недолго, приводит к полному упадку, о чем в опасениях и предупреждает все более ослабевающий организм уже сбоящий мозг. Напряжение только росло, знающие и опытные в этом соревновании «спортсмены» начинали «прятаться за спинами», дабы встречный поток воздуха разрывался грудью впереди бегущего.

Готовились к рывку все без исключения, но далеко не все одинаково и честно. Бывает так, что люди, привыкшие к определенным уловкам и действиям, совсем не в состоянии переключиться и совершить, казалось бы, разумный шаг, благодаря чему проигрывают на последних метрах дистанции.

Стадион орет, кажется, еще чуть и трибуны рухнут, спортсмены, прикусив губу, рвут себя на одной злости к своей слабости. «Ватные» члены еле шевелятся, вопрошая: когда же «второе дыхание» – этот впрыск в организм из печени крови, наполненный полезными микроэлементами, как супертоплива?! Так у честных спортсменов, не прибегающих к допингу, подкупу судей, шантажу соперников. Но бывают и другие…

Это был июнь 2005-го, перед самым началом прений сторон, что происходит сразу после судебного следствия. Температура страстей подошла к «раскаленной до бела» границы между противоборствующими, а потому Надежде Юрьевне приходилось ездить в суд ежедневно. Стороннему наблюдателю уже было очевидно, в какую сторону склоняются присяжные заседатели. Тем более все было понятно непосредственным участникам с обеих сторон, проигрывающим могло помочь только чудо…

Как-то после завершения очередного судебного заседания Хлебникова присела на лавочку в скверике перед Мосгорсудом. Первая затяжка после длительной передышки отвлекла разум от тяжелых дум насыщенностью теплого дыма и легкого приятного головокружения. Глоток холодной воды из пластиковой, только что купленной бутылочки, заставил своим ощущением прохлады, пробегающим внутри, вспомнить, что она не только жива, но и вполне победитель. Это необходимое маленькое отвлечение было кстати перед тем, как сесть за руль своего автомобиля и направиться домой.

Последствием той, напугавшей Надю, истории с «не садись в машину» стало удобное место для парковки, как раз находящееся напротив здания суда – закрытая и охраняемая территория, принадлежавшая СМУ, ведущему рядом стройку объекта. За 200 руб. в день можно было оставлять там машину, при том, что охранник вообще не покидал свою будку, стоявшую в пяти метрах от припаркованного автомобиля, что вселяло надежду и успокаивало: ни взрывчатку не подложат, ни с пистолетом не подкрадутся.

Длящееся несколько минут приятное одиночество, дополненное в воображении представлением того, что ее враг Олег Пылев испытывает в эти моменты неприятную погрузку в автозак, пусть и пустой, только для него одного, но не на свободе, которую он, скорее всего, уже больше не увидит, нарушилось появлением адвоката этого самого Пылева. «Да что же это такое! Ну везде достанут!» – подумалось вдове, сменившись другой мыслью: «А впрочем, интересно… ну и что на сей раз?! Ух! Дождутся они, швырну я гранату в этот аквариум!».

Адвокат Мелков, явно такой же умный человек, как и очень скользкий – именно он появился в ее поле зрения. Хлебниковой был очевиден факт понимая им тщетности своих усилий в попытке спасти своего подзащитного. Он это прекрасно осознавал, именно с таким выражением лица подошел, и именно с такой интонацией начал, чтобы сразу дать понять, о чем пойдет разговор:

– Надежда Юрьевна, разрешите рядом с Вами присесть?

– Конечно. А по регламенту нам можно общаться?.. – Легкая улыбка легла на ухоженное лицо мужчины:

– Можно!

– Ну садитесь. А то в случае чего мне не впервой – придется снова всех разгонять… – Теперь настала очередь улыбаться Надежде, ведь после роспуска первой коллегии присяжных заседателей по ее почину, был вынужден уйти и первый адвокат Пылева, тот самый, которого она называла за глаза «Цуккини». Изначально адвокатов у Олега Александровича было двое, сейчас остался только Мелков, издалека крадущийся к сути:

– Надежда Юрьевна. Вы мужественная женщина. Ваша позиция заслуживает уважения, а как Вы ее защищаете – я как профессионал хочу Вам сказать, это высший пилотаж… Олег Александрович тоже относится к вам с большим уважением!

– К сожалению, не могу ответить ему взаимностью.

– Вы умный человек, и Вы прекрасно понимаете, что от всего, что я сейчас скажу, я откажусь.

– Понимаю. Вы тоже умный человек, и Вы прекрасно понимаете, что я дословно передам нашу беседу Рядовскому и Трушкину. И надеюсь, вы понимаете, кому они поверят. Так что подумайте – стоит ли продолжать?.. – Давно она не испытывала такого удовольствия, еще дольше не накладывала на свое лицо такой медовой улыбки, причем улыбаясь не собеседнику, а Тимурищу. Но кто же поймет улыбку Джоконды, бывающую у любой женщины, в только ей одной известное время.

Признаться честно, она испытывала далеко не приятные чувства. Не желая продолжения разговора, знала и его продолжение, и окончание, видя бесполезность. Не ожидая, что кто-то из подобных «миротворцев» подойдет к ней, Надя еле сдерживалась, чтобы просто не послать парламентера куда подальше, при этом искусно, хоть и из последних сил скрывая настоящие свои эмоции, продолжая курить, наблюдая за струящимся причудливо дымом, почти не замечая назойливого просителя.

Было, правда, страшновато, как она признавалась потом – «повылетали все предохранители». Именно это подвигло ее, извиниться и позвонить домой, чтобы услышать, что с детьми все в порядке. Ее ум уже пробежался по всевозможным в таких случаях ухищрениям. Услышав радостный голос сына, поняла – ребенок свободен и в безопасности.

Представлялось все, что угодно, потому следующий звонок был дочери, получившей сразу серьезным голосом наставление: никому не открывать дверь, вплоть до ее прихода… Как же ей хотелось, чтобы этот тип испарился, но он навязчиво оставался на месте, все с той же улыбкой, наверняка понимающий, что она испытывает! Но не на ту напали:

– Так что вы хотели мне сказать?

– Вы же понимаете, что пойманы далеко не все. Что есть связь с оставшимися на свободе…

– Ну а ко мне это имеет какое отношение? Придет время – поймают… – И тут она вспомнила, что не арестован полумиф-получеловек – Леша «Солдат». Не посчитай за бахвальство следующие строки, уважаемый читатель, постараюсь поскромнее передать сказанное об этой ситуации Надеждой Юрьевной во время приезда на нашу с Мариной свадьбу, когда она сидела за столом напротив:

«Клянусь! Я же знала о тебе тогда уже 3 года! И вот тогда подумала, что они сейчас на меня объявят охоту. И это будешь Ты… И шансов нет… Не говорила тебе об этом раньше, и не уверена, что надо сейчас, но все-таки книга… договорились же мы с тобой – только правда… И пока он говорил, этот Мелков – крутилось в голове: ЛЕША-СОЛДАТ… ЛЕША-СОЛДАТ…»

Автор… На все воля Божия!

Я об этом Трушкину сразу же после разговора с этим Мелковым рассказала. Знаешь, что он сказал? Так вот, говорит: «Надежда Юрьевна, я точно знаю… «Солдат» – офицер, и он с женщинами не воюет! Ну вот скажи – откуда он это тогда знал?!»

Словно прочитав мысли ее охватившие, Мелков продолжал спокойно, размеренно произнося каждое слово:

– Всех не поймают.

– Вы что мне конкретно хотите сказать?.. – Такое напряжение спрятать было уже невозможно, поэтому Хлебникова перевела его в разряд «надоел ты мне»! К тому же она прекрасно понимала – из здания суда почти все ушли, вокруг ни души, пусть это и скверик у здания правосудия, она сидит на одной лавочке с адвокатом Пылева, явно с его, Пылева, подачи, в голове крутятся мысли типа:

«А вдруг Пылев уже насчет меня «договорился»?! И это последнее королевское предупреждение?! И вот что мне делать?! Как же я трушу, еще и до Трушкина не дозвониться!» – становилось действительно страшнее и страшнее, а он словно чувствуя это, продолжал:

– Да и те, кто на «скамье», выйдут… Вот Ваши пламенные речи в суде, конечно, впечатляют. Но Пустовалов, например, уже сказал: «Мне нравится ее шея…»… – Эта малоприятная фраза, поначалу не сильно была неприятной, просто мерзкая фраза мерзкого человека, потому и брякнула, что первое в голову пришло:

– Правда? Приятно. Спасибо.

– Олег Александрович считает, что всю эту команду «педерастов»[172], которых сломали, нужно на Вас одну поменять. Так и сказал: «на нее бы мне одну поменять… Вот с кем надо работать!»[173]

– Спасибо большое. Ну вот вы докажете, что он невиновен, и я приду к нему в отдел кадров. Устраиваться на работу.

– Какой отдел кадров?.. – недопонял Мелков, даже сбившись с мысли.

– Ну, чтобы работать…

– А у Вас проблема с работой?.. – Ему показалось, что дама на что-то намекает, что уже было бы половиной дела.

– Уважаемый! У меня масса проблем. Но не с Вами и Пылевым я буду их обсуждать.

– Я еще хотел… вот что сказать… Вы вот так целенаправленно «бочку катите» на Ческиса…

– А Вы и его будете защищать?

– А Вы уверены, что он предстанет перед судом?

– Не уверена. Суда еще нет над ним. А Вы его уже пытаетесь защитить! Неужели ищите работу? – Эту ядовитую колкость адвокату пришлось пропустить, поскольку важным было само заявление, указывающее на то, чьи интересы он еще представляет, и чьи еще деньги получает:

– Так вот, Дмитрий Семенович не настолько виноват, как Вам внушили. Вина – на Волошине в первую очередь…

– Передайте Дмитрию Семеновичу, если он такой невиновный ни в чем, то пусть перестанет прятаться, явится в прокуратуру и перестанет мне угрожать через третьих лиц. Пусть приедет и даст показания.

– Надежда Юрьевна. Вы прекрасно понимаете, что я уполномочен Вам сказать. Лично я отношусь к Вам с огромным уважением и симпатией…

– И Вам нравится моя шея?..

– Ну прекратите паясничать. Можете считать, что свое дело Вы уже достойно сделали. Но на последнем этапе мы могли бы… – Это уже было слишком, тем более сказанное с такой дерзкой эмоциональностью, будто все уже за нее кто-то решил, поэтому вдова посчитала вправе себя перебить говорящего:

– Позвольте мне самой решить, что я сделала, а что еще предстоит. На последнем этапе ВЫ УЖЕ НИЧЕГО НЕ МОГЛИ БЫ!.. – Хотя чуть позже эту излишнюю эмоциональность она себе не простила, поскольку он понял почти состоявшийся провал своей миссии и пошел в ва-банк:

– Я имею в виду – мы с Вами могли бы договориться…

– Вы с ума сошли?! «МЫ С ВАМИ» – такого в природе не существует! Вы зря тратите время. Договариваться со мной надо было этим мразям: и Ческису, и Пылеву, и Волошину – когда был жив Тимур. Не знаю, как… не знаю, о чем… но чтобы спасти мужа, я бы что-то могла услышать. Сейчас – не тратьте свое время, хоть оно и оплачено Пылевым… или Ческисом… или Волошиным. Мне это все равно, для меня вы случайный человек, вот и оставайтесь таким…

– Надежда Юрьевна, но ведь у Вас дети. Вы молодая красивая женщина. Зачем Вам все это нужно? От Вашего выступления в прениях много может измениться, и для Вас лично.

– Передайте, пожалуйста, Олегу Александровичу. Именно потому, что у меня дети, и я сама хочу начать жить нормальной жизнью… я хочу стереть его с лица земли, прежде всего, ради того, чтобы мы и смогли жить этой нормальной жизнью. Не знаю о чем – но Вы со мной не договоритесь!

– Очень жаль, Надежда Юрьевна. Вы же даже не выслушали мое предложение.

– Вы можете мне вернуть Тимура?.. – Наверное, это было единственное предложение, на которое она бы точно согласилась, но…

– Ну Вы сейчас говорите чушь!

– Если бы я говорила чушь, в частности, на нашем суде, Вы вряд ли ко мне бы подошли. Хотите совет? Для Вас это – работа. Вот выполняйте ее в рамках заданных обстоятельств. Но не уподобляйтесь тем, кто платит Вам деньги…

– Ну хорошо. Всего Вам доброго. Осталось два дня…

На этих словах они разошлись. Вроде бы, казалось, что все прошло хорошо… но он сказал «два дня»… Вся поездка домой, вход в подъезд мимо того места, где погиб Тимур… ее Тимурище, с водосточной трубой с цветами, торчащими в ней всегда, путь от первого этажа до входной двери в квартиру, ее не отпускала одна и та же мысль: «Они отпустили мне всего два дня!..»

Два дня оставалось до прений… Как коротки по сравнению с сорока восьмью часами эти тридцать минут, наверное, так же малы, как и десять лет ожиданий по сравнению со временем прохождения самого суда… Мало?! Да пусть хоть вечность – рано или поздно она встретится с мужем, остальное не важно!.. Пусть она боится, страх – это нормально! Раз они пришли, значит, они боятся больше!..

Уже вечером Надя позвонила своему адвокату Михаилу Фомину, кратенько рассказала о встрече, только ради своего успокоения и траты времени, тянувшегося неприлично медленно. Он был в курсе – Трушкин давал наставления по этому моменту, посочувствовал, но успокоил, что этим и кончится. В конце разговора вдова, не придавая значения словам, как бы в шутку, произнесла:

– Надоел мне этот Пылев, гранату, что ли бросить в его «аквариум»…

Первое, что она заметила, придя на «прения», Фомина, с улыбкой показывающего на «аквариум» Пылева, Махалина, Гусева, Понамарева озадаченных появившимся над их головами подобием крыши из натянутой сетки-рабицы.

– Хоть и не бронированная, но крыша… – Намекнул Миша, напоминая на последние позавчерашние слова…

– Ты серьезно?! Я же пошутила!

– А вот Трушкин подумал, что это может быть серьезным намерением – он же тебя знает!..

* * *

Судебное следствие для обычного человека в основное свое время больше похоже на скучную волокиту. «Весело» проходят «показательные порки» типа суда над «бригадой» полковника Квачкова, обвинявшихся в покушении Чубайса – было бы смешно, если б не было так грустно…

Зачитывания экспертиз, постановлений, фактов следственных экспериментов, протоколов обысков и прочая, прочая, прочая. Иногда эти события удается скрашивать своими талантами обвинителям, вносящими некоторый артистизм и эмоциональность, и все равно, основное время – это рутина.

Надежда Юрьевна всегда, при каждом своем появлении не просто оживляла атмосферу, а прокатывалась грозовым фронтом посреди почти устоявшейся нейтральной погоды. Барометр начинал зашкаливать только при объявлении ее имени. Шквал и ураган неожиданно переходил в приморский мягкий ветерок, затем порывами ветра сгущал медленно тучи над избранными участниками, над другими же оставляя окошки, через которые пробивались солнечные лучи…

Она даже дошла до того, что создала почти положительный имидж человеку, которого, не уважая, считала тоже виновником смерти своего мужа. Что-то подсказывает, что его время все равно придет. Волошин Марк Семенович – о нем я говорю. От него и его друга Левы Шумахера Хлебникова дистанцировалась, не сблизилась и потом, даже после пришедшего понимания отсутствия у них злого умысла в отношении Тимура. На судебном следствии она жестко встала на позиции их защиты, направив все стрелы на Ческиса и Пылева, заявив об этом прямо. Но так было нужно тогда по понятным причинам.

Адвокат Махалина Сергея Миндлин, пытаясь воспользоваться показавшимся ему противоречием быстро среагировал, желая обесценить слова потерпевшей, что часто кончается крахом:

– Но ведь Волошин не отдал Вам деньги!

– Не отдал. Во-первых, ему не дали Ческис и Галушко – сказали, что я на эти бабки их всех завалю[174]. Во-вторых, Вадим Самуилович…, не отдал, потому что я не готова была принять деньги из рук потенциального убийцы.

– Вот именно! Вы же не зря в первые дни подозревали Волошина!.. – почти выкрикнул «защитник», стараясь указать, что мнения выступавшей не только тогда были ошибочны, но и сейчас не так уж верны.

– Да. И профессиональным следователям понадобилось почти десять лет, чтобы назвать имена всех виновных. Но одно имя звучало с первых минут – Дмитрий Семенович Ческис. Связующее звено между «МАРВОЛ» и бандой Вашего подзащитного. В этом отношении ошибок не было. Но Ческис подставил не только своих изначальных хозяев, Волошина и Шумахера. Предательство и подлость у него в крови. Он обокрал и Олега Александровича, де-факто прибравшего «МАРВОЛ» к рукам.

– Вы можете это доказать?

– Извольте. Всего сумма перечисленная на счет «МАРВОЛ», начиная с июля 1995 года составляет 12,6 миллионов долларов[175]. Раньше деньги поступали напрямую на счет СП «РУСДЖЕТ». После того, как генеральным директором стал в январе 1995 года Головин Юрий Петрович, протеже и подконтрольный Ческиса, деньги пошли на «МАРВОЛ» по указанию последнего, где он и был финансовым директором. Он уже сам перенаправлял финансовые потоки. На «РУСДЖЕТ» было перечислено при жизни моего мужа не менее 7 миллионов долларов, почти все из них были переведены на счета заводов. После, уже при Головине, на счета «МАРВОЛ ГРУПП Россия» переведено не менее 4 млн, но Ческис для заводов на счета СП «Русджет» отправил чуть больше одного миллиона, вместо тех, что по условиям контракта должны были быть перечислены в рублях на счет завода имени Климова в Петербург. Это был последний перевод заводу. Значит, несколько миллионов остались в руках Ческиса.

В момент зал переполнился взрывной эмоциональной волной – выкрик Олега Пылева, не сумевшего пересилить свой «праведный гнев», перепугавший даже голубей, сидящих на подоконнике окон зала судебных заседаний:

– Сколько?!.. – Вдова, предугадав реакцию, сыграла, получая невероятное удовольствия от удачного шага, приведшего главного ее врага в полуобморочное состояние.

Поворачиваюсь к нему вполоборота:

– На счете «МАРВОЛ» в распоряжении Ческиса осталось около трех миллионов долларов.

Миндлин:

– Вы можете это доказать?

– Могу. Страницы 176–179 уголовного дела, том 48.

Сияющий судья, с еле скрываемой улыбкой:

– Потерпевшая Хлебникова, Вы не имеете права ссылаться на материалы уголовного дела.

– Простите, Ваша Честь. Тогда господину Миндлину придется мне поверить на слово.

Миндлин, не ожидавший такого поворота, но почувствовавший возможный подвох или неправду, чем сразу, снова ошибаясь, решил воспользоваться:

– Откуда у следствия могли появиться эти финансовые документы?

Михаил Фомин, перенервничавший, поскольку не знал суть вопроса, выпалил первое пришедшее в голову:

– Ваша Честь! Я протестую!

Судья, делая акцент на паритет мнений, видя выражение лица повернувшейся к нему потерпевшей, понимая, что патроны еще не кончились, мягко произнес:

– Протест принят.

Надя, плюнув на все, делает выстрел с некоторым кокетством:

– А я… отвечу. Эти и многие другие документы следствию передала я в режиме добровольной выдачи.

Адвокат Миндлин:

– Где Вы их взяли?

– Я часть из них украла… – В зале наступает тишина, мало кто понимает, зачем она в этом признается.

Судья, понимая, что иезуитский ум этой женщины уже готов для объяснений:

– Как это?

– Ваша Честь. Я знаю, что за 10 лет и 6 месяцев со дня убийства моего мужа до настоящего процесса не все мои действия были законопослушными. Но они были направлены на сбор любой, даже самой незначительной на первой взгляд информации, касающейся деятельности проекта «СУПЕР МИРАЖ». И действовать приходилось по тем правилам, которые мне навязаны были фигурантами этого проекта. Если Ческис организовал аудит «РУСДЖЕТ» и «МАРВОЛ» с помощью своей жены Елены, то кто имел право помешать мне тоже сунуть туда свой нос?! Озвученная мной сейчас информация имела несколько источников: бухгалтерия завода имени Климова, бухгалтерия СП «РУСДЖЕТ», данные о списании средств со счета «МАРВОЛ Вирджинские острова» и личный счет Ческиса в «Барклайс банке», Лондон. Недостающая сумма, видимо, при суммировании всех переводов, была передана на хозяйственные нужны Олега Александровича Пылева для содержания его ОПГ. Но Ческис не мог не откусить себе кусок от этого пирога. Обкрадывая Волошина, он не сделал исключения и для Пылевых.

Миндлин:

– Это Ваши домыслы! Ваша Честь, я протестую!

– Ваша Честь, но невиновность его подзащитного – это также домыслы господина Миндлина, которыми он здесь не стесняясь делится!

Судья:

– У него такая работа… – С первой буквой елейная, еле заметная улыбка проползла, придавая привкус удовольствия от происходящего, передавшись большинству присутствующих.

Надя позволила себе продолжить, переняв улыбочку Его чети:

– Только господин Миндлин забыл, что в данном судебном процессе его подзащитным является не Олег Александрович, а Махалин…

* * *

Очень многие уверены в том, что, чтобы жизнь не прошла впустую, нужно пожить и для себя. А я вот не желаю, чтобы на моей могильной плите было написано: «ЖИЛ ДЛЯ СЕБЯ». Но дело не в том, что у меня так и не получилось, а в невозможности такого существования у Надежды Хлебниковой. Если задуматься, то понимаешь: любящий человек не может жить по-другому, кроме как ради и для любимого. Она жила и живет до сих пор ради памяти своего мужа.

Кто-то скажет: «Хм, глупо, давно нужно было начинать жить для себя». Кто-то парирует: «А разве любящий человек сможет по-другому?!». Могут быть и другие фразы, вплоть до зависти Тимуру, имеющему такую супругу до сих пор!

Но жить ради человека, которого уже нет, как бы это странно не звучало, не значит существовать только этим, ведь жизнь, пусть даже такая, продолжается.

Поставив себе цель, почти ее достигнув, вдова, найдя новые, последовательно и уверенно, направлялась к ним.

Вернемся снова к «прениям» – это, когда после окончания судебного следствия по закону появляется возможность, в присутствии присяжных и других участников заседаний, «вживую» пытаться доказывать или опровергать мнение противоположной стороны, основываясь только на исследованном материале и только на нем.

Вдова долго готовилась к этому моменту, а прения – это всегда диалог, начинающийся с монолога первого выступающего. Здесь открывается множество возможностей опровержений, в том числе с использованием сказанного обвинением или защитой, а потому каждое слово следует взвешивать не по одном разу, чтобы не дать со своей же помощью себя «загнать в угол». Какой бы правда не была, ее всегда можно представить ложью, как, впрочем, и наоборот – подобные примеры мы имеем возможность видеть по телеэкранам, на которых настоящее положение вещей в стране очень удачно извращают и представляют с обратным знаком. Ах, как большинство переживает о происходящем за рубежом, совсем не замечая происходящего у нас!

А у нас, между прочим, высокопоставленные чиновники прямо заявляют с экранов телевизоров, мало того, доказывают – мафия бессмертна! Что удивляться, когда эти люди сначала в подведении итогов своей деятельности рапортуют о полном ее уничтожении, мол, «организованная преступность искоренена полностью», через год то же самое, слово в слово, звучит, с той же трибуны, а по прошествии еще двух лет удивленные телезрители внимают этой же информации, понимая: сколько ее не уничтожай, на следующий год приходится, полностью уничтоженную, громить заново – прямо как птица Феникс, возрождающаяся из своего же пепла. А ведь об этом знали еще в семидесятые годы прошлого столетия в СССР, нужно только вспомнить очень симпатичный персонаж из фильма «Невероятные приключения итальянцев в России», говорившего открытым текстом на чисто русском языке: «Мафия бессмертна!»…

Так вот, прения…

Надежда Юрьевна решила придерживаться своего обновленного мнения, направив свои «выстрелы» против основных претендентов на ее месть. Эта умная женщина оказалась способна не только четко для себя разграничить виновных и пострадавших на скамье подсудимых, но и убедить в этом остальных. «Пострадавших», я имею в виду, не только провинившихся и достойных соответствующего наказания, но и тоже имеющих право быть понятыми.

Итак, Надежда Юрьевна – приведем текст ее выступления, взятый из протоколов судебных заседаний, с некоторыми комментариями с ее же слов:

«Уважаемые присяжные! Ваша честь! Судьба распорядилась так, что на данном судебном процессе я представляю сторону обвинения. Но свой голос я отдаю защите… – При этом заявлении зал оглох, большинству показалась в произнесенных словах закравшаяся ошибка, а обвинитель хотела швырнуть в нее стулом, ибо такое начало полностью рушило ее обвинительную речь. Но вдове было это совершенно не важно:

– Меня тут адвокат Олега Александровича обвинил, что я пытаюсь Вас убедить в том, что бывают убийцы хорошие и плохие. Это не так! Человек – убийцей может стать или нет. Но убийцей может быть любая мать, защищающая своего ребенка! Я жалею, что не смогла убить Кондратьева в то утро у подъезда. Я жалею, что не смогла защитить жизнь своего мужа и убить Ческиса. Можно убить, спасая близкого. Убивают солдаты, защищая Родину. Любой человек, обладающий здоровым инстинктом самосохранения, может убить, спасая свою жизнь. Можно убить от страха, можно сделать это, находясь в состоянии аффекта, от безысходности.

Итак, перед вами слева – Федин, Кондратьев, Грибков, Пустовалов, на месте свидетелей, находящиеся под подпиской о невыезде Филиппов и Толстиков… Каждый из них попал на эту «скамью» изначально по причине своей недалекости, от голода и пустоты, которые образовались в их жизнях по причине того, что наше государство не заботится о молодых спортивных ребятах, которые не хотят жить впроголодь. Бывшие военные, бывшие спортсмены, пассионарно настроенные личности – кому они могли предложить свои способности? Кто из вас, уважаемые присяжные, имея такую возможность, десять лет назад взял на работу хотя бы одного молодого парня?! Никто? Значит, в какой-то степени мы все с вами виновны в том, что они пришли к краху, попали в беду, в лапы Пылевых.

У них ничего нет, кроме горечи и пустоты. Вот итог их невиртуальной игры в «стрелялки». Красивые тачки, которые им не принадлежали, объедки с барского стола в виде поощрения. Обещания красивой жизни, если выживут. ЕСЛИ! Вот за это «ЕСЛИ» они и цеплялись.

Олег Толстиков прятался несколько месяцев от Олега Александровича в неотапливаемой избушке у знакомых. Андрей Филиппов ездил на «АУДИ», о которой упомянула гособвинитель. Моих неглубоких познаний в машинах достаточно, чтобы понять, что эта разбитая машина восьмилетнего возраста намного дешевле бронированной Волги ГАЗ-24, на которой ездил, как он вам пожаловался, Олег Александрович, хотя я знаю, что в Испании он передвигался на «Бентли». У Пустовалова единственный свитер, в котором его арестовали и в котором он предстает перед нами в течение 10 месяцев. У Кондратьева – жалкая комната в коммуналке. Федин, пришедший сам, прежде чем появиться в прокуратуре, вынужден был продать старые «Жигули» восьмой модели, чтобы хоть что-то оставить жене. Их проще было убить, чем заплатить за верную службу.

Я категорически возражаю против мнения гособвинителя, что «нажать на курок[176] еще надо суметь». Олег Александрович не утруждал себя этим упражнением. Тем не менее, имеет дорогостоящую недвижимость за границей, проводил большую часть года в Испании, Франции, Греции. Разводил племенных жеребцов. Стоимость каждого минимум 300 тыс. – 1 млн долл. США. Вы верите, что перед вами – честные коневоды?! Я – не верю!.. – При этих словах о коневодстве, все, без исключения, обратили свои взоры на Пылева. Заметивший это Олег Александрович, даже сквозь постоянно поднятую перед глазами тетрадку, не смог удержаться от «праведного» гнева и вспылил:

– Да я этих жеребцов на своих руках выращивал!!!

Судья Усов, сделав огромные глаза, словно поддерживая это заявление, понятно, что наигранно, еле сдерживая смешок, стучит молоточком, хотя явно хочет сорваться в аплодисменты выступающей.

Хлебникова, даже не поведя бровью, еле сдерживая эмоциональную, бешено атакующую волну, продолжает с той же интонацией:

– Очень трогательно. А вот мой муж хотел на своих руках вырастить нашего сына… – Глоток необходимой порции воздуха позволил перевести дыхание присяжным, увлеченно наблюдавшим за происходящим – такое представление, да еще за государственный счет! Конечно, они были увлечены, но совершенно не представляли, каким прениям предстоит разгореться в их комнате, когда наступит их время принимать решение, и вот тогда заговорят сердца и гордыни…

Но сейчас говорила вдова:

– Итак, если вы позволите, я объясню ту разницу между убийцами, которую я поняла за эти 10 с половиной лет… – Присяжные кивают головой, давая согласие… Получив поддержку, она продолжила:

– Можно убить. Но убить и раскаяться – это важнее той причины, по которой совершено это преступление. Я прошу вас услышать слова раскаяния, прозвучавшие из уст левого «аквариума». Вы не имеете права их не услышать! Потому что дать шанс кающемуся грешнику – это наш долг: превозмочь свою боль, недоверие, страх и дать этот шанс! Потому что кающийся грешник будет услышан на Суде намного более строгом, перед которым мы все предстанем: и адвокаты, и подсудимые, и потерпевшие, и присяжные, иии… убитые…

Я прошу вас о снисхождении к ребятам, чью жизнь Пылев сломал так же, как жизни всех близких и родственников своих жертв, кому он выносил смертный приговор. Они тоже потерпевшие на данном судебном процессе.

И в то же время я умоляю вас вынести самый суровый приговор подсудимым из правого «аквариума». Я говорю о Сергее Махалине и Олеге Пылеве. Тот, кто не признает своей вины, оказавшись на свободе, будет убивать снова и снова. И тогда на моем месте окажется кто-то из вас или тех, кто вам дорог!.. – Окинув всех проницательным взглядом, заострив внимание на адвокатах Пылева и Махалина, намеренно заставив «выстрелить» своим вниманием в ту сторону присяжных, что заставило потупить взоры «защитникам» этих обвиняемых, Хлебникова перешла к следующему моменту:

– В своей речи адвокат Пылева сказал: «Посмотрите на эти лица!», – имея ввиду, так называемую «пехоту»: «Пылев жил в постоянном страхе. Любой их них мог выстрелить ему в спину!». Уважаемые присяжные! Вам стало жалко Олега Александровича?.. – За перилами, отгораживающими двенадцать присяжных заседателей стало оживленно, люди, воспользовавшись моментом обращения к ним, меняли позы, улыбались, мотали в стороны в осуждении Пылева своими головами, кивая ими же в поддержку оратора. Она же, не останавливаясь, продолжала наступление по всем фронтам, в том числе и на окопы обвинителя:

– Мне немного стало жаль его. Поэтому я прошу вас защитить его от этих отъявленных убийц и дать Пылеву максимально большой срок, предусмотренный нашим законодательством. Надеюсь, стены тюрьмы надежно сохранят его бесценную жизнь… – Снова замелькали улыбки присутствующих, кроме людей, составлявших компанию «плохих». Надя, взглянув на судью, сделавшего жест, говорящий: «В вашем распоряжении времени неограниченное количество, используйте свое конституционное право», и она использовала:

– Человек (Пылев) менял фамилии, имена, отчества, даты и места рождения…

Не дав договорить, адвокат Махалина, часто выступающий защитником и Олега Пылева – Миндлин, подскочив, выпалил:

– Я протестую! Любой гражданин РФ может поменять паспортные данные!.. – Что совершенно не смогло сбить с темпа струящуюся мелодию:

– Вадим Самуилович! Так ли это?! Я могу поменять имя, например. Но вот год рождения нет, при всем моем чисто женском желании быть моложе. Уважаемые присяжные! Это люди не только без жалости и без совести – это люди без имени, без будущего, но к сожалению, с прошлым, усеянным трупами… На данном судебном процессе я защищаю не свою точку зрения! Я не защищаю имя и честь своего мужа – он в этом не нуждается. Я защищаю право своих и ваших детей жить и работать в своей стране, под своими настоящими именами. И не бояться, что какая-то мразь даст приказ за 30 серебряников лишить их жизни!.. – После этих слов началась перепалка, в которой слова разных людей, выступающих, протестующих, выкрикивающих с места, иногда сливались, но в общем смысл следующий:

Адвокат Миндлин:

– Кто такой следователь прокуратуры? Обычный писарь!..

Надежда Юрьевна, в защиту тех, кто собрал, потратив на это целые годы, десятки томов материалов уголовных дел, чему она была очевидцем:

– Если следователь прокуратуры 1 ранга – обычный писарь, то как назвать адвоката?!

Адвокат Миндлин, с еле скрываемой злостью:

– По поводу убийства Хлебникова… Считаю необходимым – дело отправить на доследование, ибо абсолютно уверен, что это дело рук спецслужб! Уважаемые присяжные!

Реакция Надежды Юрьевны, яд на кончике языка которой начал достигать опасной концентрации, а от него точно нет противоядия ни для одного человека, была вполне ожидаема, людьми, которые ее хорошо знают:

– Хм… Итак, обратите внимание: Алексей Кондратьев – специальный агент по выполнению карательных акций ГОСУДАРСТВЕННОГО масштаба. Убил руководителя оборонного предприятия. А потом начал бегать, заметая следы: то кого-то в подъезде пристрелит для отвода глаз, то кого-то придушит на даче у Пылева. Человек, больной эпилепсией, не служивший в армии…

Судья Усов, делая вид, что закашлялся, на деле еле сдерживаясь, давился от смеха:

– А Вы это откуда взяли?

– Ваша честь, из материалов уголовного дела.

– Вы можете опираться на факты, которые звучат в зале суда.

– Простите, Ваша честь. Но у меня, тем не менее, вопрос: разве наши спецслужбы отдали бы своего ценного сотрудника на этот суд? Мне кажется, адвокаты Миндлин и Мелков недооценивают наши интеллектуальные способности. Уважаемые присяжные! По этой логике вся банда – это спецразработка: от перепугавшегося, удравшего в Киев бывшего лейтенанта КГБ Гусятинского до гениальнейшего коневода Пылева! Нужно быть идиотом, чтобы это утверждать!

Адвокат Миндлин, перебарывая усилиями своего голоса уже нескрываемый прорывающийся гомерический смех присутствующих, удары молотка, перекидываемые друг другу комментарии:

– Вы с самого начала следствия считали виновным Волошина. Это так? Вы меняли свои показания?

– С самого начала расследования я говорила, что удар был нанесен со стороны «МАРВОЛ». И кроме главы фирмы, Волошина, с первых минут я называла имя Ческиса. Повторюсь: даже опытнейшим следователям понадобилось более десяти лет, чтобы назвать все имена виновных. Я продолжаю настаивать: мой муж был убит в связи со своей профессиональной деятельностью! Виновник, Ческис, работал в «МАРВОЛ». Имена организатора и исполнителя убийства я узнала позднее… – Миндлин, уже из принципа продолжая, чтобы не останавливаться, старался усиливать давление, пытаясь перевести все внимание присяжных заседателей на Волошина, тем более, что действительно на Марка Семеновича было предостаточно показаний, но кажется и в этом случае, как и в случае с Таранцевым, у него появилась презумпция невиновности:

– Волошин остался должен Вашему мужу деньги. Это Вы не считаете возможным мотивом убийства?.. – Надя заведомо понимала к чему ведет адвокат, поэтому просчитывая возможные варианты развития событий, обрезала пути отступления Вадиму Самуиловичу заранее:

– Сейчас не считаю. Да, Волошин не хотел и не желает до сих пор отдавать мне деньги. Но тогда из этих рук я отказалась бы их брать, до тех пор, пока не узнала бы имен виновных. Я должна была быть уверенной, что не возьму денег из рук убийцы… – Потом, уже много позже, через одиннадцать лет, Надежда Юрьевна рассказывала мне, что именно в этот момент решила защищать Волошина, обворовавшего ее и ее детей, тому причиной стали тогдашние обстоятельства суда. Она не лгала, Волошин противен ей и сейчас, деньги она взяла бы, если бы он заплатил по контракту, а не предложил, как летом 1995 года сделал это Ческис, ссылаясь на Марка Семеновича – «за молчание», что просто оскорбило память ее мужа. Сейчас, ради этого же она была вынуждена спасать мошенника и просто подлого человека.

Две исписанные странички с тезисами подготовки Надежды Хлебниковой к прениям.

Судья Усов вмешался, решив немного охладить пыл перепалки переводом темы в другое русло:

– Надежда Юрьевна, поясните суду, почему перестал работать проект «РУСДЖЕТ»?

– После убийства моего мужа генеральным директором был назначен, подконтрольный Ческису Головин Юрий Петрович, к последнему лично у меня претензий нет. Никто из руководства «МАРВОЛ» и «РУСДЖЕТ» не обладал достаточным профессионализмом и знаниями о проекте, чтобы успешно его продолжать, в том числе и Головин. К тому моменту с ЮАР было снято международное эмбарго, и эта страна приняла решение сотрудничать с более компетентными коллегами.

– Вы считаете, что смерть Вашего мужа могла послужить причиной того, что проект был завершен так неудачно?

– Ваша честь, я в этом абсолютно уверена! – Здесь она вспомнила свою поездку в Тунис. Как же ей хотелось крикнуть: «Хрен вам всем на постном масле, а не бабки с могилы моего Тимурищи!», но улыбнувшись одним уголком рта, продолжила:

– Более того, были не доплачены деньги оборонным заводам… – А вот здесь поездка в Тунис была не при чем! Тут она напомнила еще раз про цифры. Пылев снова не сдержался, и будто не помня первого эффекта, заорал:

– СКОЛЬКО?!.. – Если бы в зале суда был пока еще живой Ческис, этот возглас пронзил бы его насквозь в нескольких местах, но пока ему везло…

* * *

На всем протяжении суда Надин адвокат, как я уже упоминал, находился постоянно на связи с Игорем Рядовским и Виталием Ваниным. Следователи нуждались в постоянной информации о ходе суда. Причем, чем подробнее и скорее попадала к ним информация, тем проще было реагировать на события. Дело в том, что следователь работает, скрупулезно собирая данные, факты, результаты экспертиз, показания, сшивая дело таким образом, чтобы оно выглядело доказательным в отношении вины будущего подсудимого. Никто лучше провинившегося не знает нюансов его преступления, но в подавляющем большинстве случаев он понятия не имеет, чем будут оперировать гособвинители, доказывая его вину.

В свою очередь и следователь не очень представляет, каким образом будут защищаться обвиняемые, какие козыри остались в их руках, как на происходящее в ходе суда будут реагировать присяжные заседатели – в этом и беда.

Если адвокаты имеют возможность изучать материалы дела еще в процессе их создания, присутствуя на всех следственных экспериментах, изучая результаты экспертиз, требуя их переделывания, присутствуя на допросах, опознаниях, очных ставках, явках с повинной, что составляет весь период следствия, то противостоящие им непосредственно на суде государственные обвинители имеют на это десять суток, отведенные законом, что часто бывает недостаточно. Последние общаться со следователями далеко не всегда считают нужным или полезным. Потому и проходящее судебное следствие многое расставляет на свои места.

На личном опыте и изученном постороннем могу сказать: в сложных делах обвинители часто знают дела не достаточно, больше полагаясь на сегодняшнюю судебную систему, почти не признающую презумпцию невиновности. Будь прохождение этих процессов в других странах, большинство из них не доходило бы и до середины, дела отправлялись на доследования, или обвиняемые отпускались на свободу, в виду недоказанности.

Поэтому Рядовский и Ванин внимательно наблюдали за ходом процесса, замечая отклонения, провалы, недочеты, направляли Фомина исправлять и наставлять обвинителя, свидетелей, экспертов, чем не оставляли и шанса на оправдательный приговор.

«Защитник» Хлебниковой, записывая все на тонюсенький диктофон, приносил для прослушивания все происходящее в зале суда. Конечно, каждое выступление Хлебниковой вызывало неподдельный интерес, а после прослушивания восторг.

Дуэль вдовы с адвокатом Сергея Махалина оценили по достоинству. Следователи не смогли сдержать свои эмоции и чуть ли ни вдвоем бросились к телефону:

– Надежда Юрьевна, мы хотим Вас поблагодарить. Мы всем отделом слушали и переслушивали Ваши выступления на суде. И мы ими просто потрясены! Мы всем отделом слушали и переслушивали… мы все потрясены… Включим их в закрытый учебник для прокуроров, как учебное пособие!

– Спасибо, Игорь. Я бы хотела к вам заехать, поблагодарить за то, что вы с Виталием, несмотря на такую кучу преступлений, смогли обратить внимание и на убийство моего мужа, доведя все до конца…

Фото со следственного эксперимента у клуба «Доллс». Игорь Рядовский крайний слева, далее Керим Бижев – адвокат автора на тот период, конвоир, автор.

И ведь заехала, предварительно посетив продуктовый и винно-водочный отделы. Её ждали не в кабинете, как обычно, а в помещении напоминающем «красный уголок» времен СССР с портретом Президента на самом почетном месте.

Стол, уже скромно накрытый, пополнился из принесенных ею пакетов: водкой, вином, шампанским, шоколадом, уже готовой закуской. Быстренько рассевшись и разлив, начали делиться впечатлениями.

Рядовский Игорь:

– Ну ты там, конечно, выдавала… Вот честно скажу, Фомин рассказывал, что когда ты начинала говорить – была гробовая тишина, и хоть голос у тебя прерывался, но был твердым.

Но он же говорил, что тебя трясло так, что он боялся – сейчас инфаркт или инсульт с тобой случится. Как чрезмерно натянутая тетива! И все слушали, даже Пустовалов от «Атласа автодорог Европы» отвлекался…

Виталий Ванин:

– Что Пустовалов?! Даже Пылев свою физию журналом забывал прикрывать…

Надежда Юрьевна:

– Ну спасибо! Поздравляю… Но у вас еще впереди несколько судов, наверное с полсотни убийств, теперь вам понадобится терпение…

Поговорили про Михайлова – Надежда высказала свое мнение о нем, полностью совпадавшее с мнением следователей, заявивших, что будут пытаться изо всех сил вывести его из-под ПЖ…

Через год с небольшим Олег Михайлов услышит свой приговор – «пожизненное заключение», при том, что обвинитель запрашивал ему 18 лет! Случившееся стало кровоточащей раной на чести и следственного комитета, и тех людей что вели это уголовное дело. Такого не должно было произойти, поскольку существовала «договоренность» между следствием и судом[177] – сейчас это называется «заключение досудебного соглашения» о сотрудничестве между подозреваемым (обвиняемым) и прокурором, но называться мало – нужно его соблюдать, причем не только одним раскаявшимся преступникам.

Разговаривая со многими следователями и оперативниками по этому поводу, слышу одно и то же: такие приговоры рушат большинство возможностей для раскрытия особо тяжких преступлений, где есть хоть какая-то организованная, а значит, наиболее опасная преступность! И опера, и следователи, и обвинители, и тем более судьи призваны к одному и тому же, а на деле получается, что тянут воз правосудия в разные стороны.

Очень важен при этом сам факт подрыва такими приговорами и без того небольшого доверия к правоохранительной системе со стороны подозреваемых и обвиняемых, готовых давать показания, сотрудничая со следствием. Основная мотивация таких людей проста, понятна каждому, не предосудительна ни с какой точки зрения – они хотят и должны иметь реальную перспективу вернуться к нормальной жизни после отбытия разумного срока наказания!

Раскаяние, конечно, не призрак, но даже человек не раскаявшийся по настоящему, но сделавший встречный шаг, в любом случае имеет право рассчитывать на такой же со стороны закона, а получается, что дающий показания, буквально сам раскрывая совершенное им преступление, топит себя, в то время, как если бы мочал, скорее всего, получил бы меньшее наказание. Таких примеров не счесть уже.

Милостивые господа, пока вы не услышите друг друга, такие кровоточащие раны у профессионалов, честь имеющих, будут только увеличиваться. Система перестанет работать, очистит свои ряды от достойных, оставив кого-то… И вот тогда начнут страдать те, кто вообще непричастен… Услышьте друг друга, не ради сравнения качества правосудия с зарубежным, но ради своего профессионального долга и простого рационализма, может быть тогда и до милосердия будет недалеко! Прошу прощение у читателя за это небольшое отступление, предназначенное не ему…

В завершении, не сдержавшись, вдова озвучила главное, волнующее ее:

– А Ческиса когда задержите?

– Ну так он же в Америке!

– А Интерпол?!.. – Виталий Ванин, державший в это время запотевшую полную рюмочку в руке, недолго взвешивая: опрокинуть ее или сначала высказать мысль, закинул содержимое внутрь, и, прочувствовав приятно бегущую густую жижицу по пищеводу, улыбаясь, чуть ли не с выражением, пропел:

– Ну, блин, что ж ты за человек?! Ты когда-нибудь угомонишься?! Обязательно праздник надо было испортить!.. – Надя же отставила свою непригубленой, произнеся весьма серьезным тоном:

– Господа! Мы так не договаривались! Я ХОЧУ ЧЕСКИСА! Я это говорю с первого дня! Так что я – лишний на вашем празднике, как в анекдоте.

Ванин, беря тупой большой нож со стола, делая пару пассов в воздухе:

– Да будет тебе Ческис! Живой или мертвый!

– Ок. Верю. Но мертвый тоже сгодится… – На том и разошлись…

Рядовский собирался Дмитрию Ческису предъявлять обвинение по части второй статьи 105 (убийство группой лиц), с «пристегнутой» 209 (бандитизм) буквально сразу после возвращения из США. Предполагалось, что он, думая, по окончанию суда, будто ему более ничего не угрожает, вернется в «Норильский никель». Что и как было, читатель помнит…

После дуэли Надежды и адвоката Мидлина, на которой последний был разбит в пух и прах, предстояли выступления адвокатов же, подсудимых, и государственного обвинителя, после чего, уже имеющие полную картину преступлений и вины или безвинности, присяжные заседатели удалялись для обсуждения поставленных перед ними нескольких десятков вопросов, результатом чего и должен был стать ВЕРДИКТ…

Обсуждения «Двенадцати», длившиеся вечер и почти всю ночь, все же закончились. Это время остальные участники чувствовали и вели себя по-разному. То встречаясь в пустующем буфете здания суда, то в коридорах, то в туалетах, то в отведенном для курения месте, хотя курили, кажется везде.

Где-то посередине этого мытарства рядом со вдовой появился оперативный сотрудник, «курирующий» прохождение суда:

– Надежда Юрьевна, разрешите отвлечь Вас на минуточку?

– Ну хоть какое-то развлечение… Конечно!

– Вам просили передать… то есть ввести в курс дела: зная, что Вы переживаете о возможности оправдательного вердикта присяжных в отношении Пылева, Трушкин просил успокоить.

– Хм… И как же?

– Пойдемте… – Они прошли в пустующий зал заседаний:

– Взгляните в отрытое окно… – Предложение не показалось странным или несущим какую-то опасность, хотя я бы лично задумался. Надя взглянула, покрутила головой – ничего достоянного внимания:

– Ничего не вижу…

– Сверху… – посмотрите наверх… – Над головой, метрах в трех, свисающими с верхнего этажа, болтались какие-то лямки…

– Что это?

– Если присяжные его отпустят, изо всех щелей сюда ввалятся бойцы ОМСН, захватят, после чего Пылеву будет предъявлено новое обвинение с перечнем новых раскрытых убийств…

– Ииии?..

– И увезут в неизвестном направлении…

– Ииии?.. – Она уже хотела было продолжить: «Закопают в лесу!», но наступило разочарование, хотя тоже вполне устраивающее:

– Нет, скоро он окажется в той же замечательной тюрьмушке, где его будут с этим обвинением ознакомлять, и все начнется заново…

Честно говоря, людей, не понимающих вину Пылева в природе, кроме него самого, не было, но ожидать можно было всякое, а потому и приготовление было не лишним… Надежда Юрьевна рассказывала через одиннадцать лет об этом с саркастической улыбкой, как человек, лишившийся обещанного, мало того, редчайшего зрелища, хотя и понимала, что силы на «третий заход» (на прохождение заново судебного следствия), вряд ли у нее нашлись бы… но сам спектакль!

На вынесении приговора, происходящего через несколько дней после оглашения вердикта коллегии присяжных заседателей, вместе с Надеждой присутствовал и ее сын. После перечисленных федеральным судьей Усовым вин обвиняемых и «розданных» сроков, одиннадцатилетний юноша своей серьезностью и решительностью выглядел возмужавшим мужчиной. Взяв обессилевшую от напряжения руку матери в свою, глядя ей в глаза, полные печальной гордости от достигнутой цели, но не способной вернуть мужа, он произнес: «Мама, большое спасибо за то, что ты это сделала!». Это были те же слова, что услышала вдова одиннадцатью годами раньше, протягивая новорожденного сына его отцу, которому оставалось жить ровно один год и семнадцать дней…

Все опустошилось внутри только что разряженного от состоявшейся мести организма. Холод сгущался, поток эмоций встал, как прекращается течение реки перед внезапно закрывшейся плотиной. «Емкость» чем-то наполнялась, но чувствовалась только разряженность вакуума, навязывающиеся ощущения создавали впечатления, которые возможны при захватывании смертью живых существ – медленно и бесповоротно.

Душевность прошлого и даже настоящего, смерзаясь кристаллами безразличия, материализовывалась в офизиченную констатацию сбывшегося сумасшествия. Будущего не было совсем, как и мыслей о нем – зачем мысли, если нет в их сути необходимости?!

Все застыло, будто студнем, но страха не было, как и желания чего-либо предпринять. Время, тяжело ступая по ее потерявшемуся в тумане предстоящего бытию, тянуло за собой еле бьющееся сердце. Вслед натягивались сосуды, выворачивая наизнанку всю душу. Никогда не чувствуя подобного, Надежда, видела перед собой только один выход – прочертить границу между вчера и сегодня, забыв мучающее в прошедшем, увлекаясь новым, живым, настоящим. Но призраки, державшие крепко ее душу в своих руках, маниакальным увлечением направляли к Ческису и Пылеву. Ей захотелось большего, чем произошло сегодня!

Начавшаяся проводиться ею черта застыла на середине, сердце, вырвавшееся из «мертвой хватки», как пружина, устремилось на свое место, но утягиваемая растянутыми артериями, венами, нервными окончаниями, проскочив прежнюю ось своего расположения, ударилось о стенку, отскочило, продолжая до сих пор трепетный поиск, пока безнадежно…

Частично, как и последние десять с половиной лет, функции этого духовного органа принял на себя «становой хребет». Он был и есть с жестким сердечником, не умеющим прогибаться или кланяться обстоятельствам.

«Плотину» так и не прорвало, не открылась она и самостоятельно – теперь и всегда все, что касается жизни, перетекает через верх, и не дай Бог когда-нибудь появится в этой конструкции хотя бы мизерная течь!..

Будем надеяться, что книга поможет!

Эпилог

«Время нашей жизни бесценно: в это время мы решаем нашу вечную участь».

(Святитель Игнатий Брянчанинов)

В самом начале нашей с Надеждой Юрьевной переписки, она написала, отвечая на очередное мое письмо: «…у меня иногда такое впечатление, до мурашек – что Вы (тогда мы были еще на «Вы») знаете, о чем я думаю… – так точно формулируете что-то очень глубоко спрятанное… Раз так, я напишу Вам сюда СОН. Он вошел в сборник «Жизнь после смерти» – там впечатления оставшихся жить… ничего особо знаменательного.

«Уже много лет мне снится один и тот же сон. И я перестала понимать, где я живу – в этом мире или в этом сне. По утрам с кофе и сигаретой продолжаю незаконченные диалоги. Опять что-то забыла спросить! Опять что-то забыла сказать…

Что такое сон? Наше истинное Я? Или сквозь суету этой жизни из Вечности именно во сне до мозга, сердца, души может дотянуться тот, кто так безнадежно дорог? Это пронзительная мечта – или потаенная реальность?».

Итак сон:

«…Мне снится, что я приезжаю на кладбище. Я знаю там каждый кустик и комочек равнодушной земли. И понимаю, что ТАМ – пусто… И вдруг кто-то посторонний мне говорит (каждый раз это кто-то другой, невидимый и неважный), что Тимур – дома. Как это бывает во сне – ноги не могут одолеть дороги, нет света, не работает мобильник (наши сны тоже срежиссированы в соответствии с последним словом техники), потерялись ключи от машины, заперты ворота. Ну и все в таком духе. Так страшно снова не успеть! Снова потерять!

И вот – дом. И не видя, я понимаю, что он – здесь. Слышу голос, даже чувствую знакомый запах жесткого мужского парфюма, который больше не встречала ни у кого, и боюсь идти дальше. Боюсь, потому что перед глазами проносятся все эти годы с того самого первого страшного мгновения. Что я сделала не так? Все ли сделала, как он хотел? Такими ли вырастила наших детей?

Потом мысли еще более мучительные: «А, собственно, он-то где все эти годы был?! И главное, – с кем?! Вот так легко он выдержал такой мучительно долгий срок без меня? И кто был с ним рядом?! И к Тимуру я уже захожу в комнату как ощетинившийся волк, вернее – волчица, на святость логова которой посягнули. Боюсь услышать его вопросы. Боюсь услышать его ответы… Ревность и боль разрывают раскаленными щипцами на миллионы частиц всю мою сущность! Хочется его убить, хотя это мы уже проходили…

А он просто молчит и смотрит. Так, как смотреть на меня мог только он: с нежностью, теплом, восторгом.

– Тимурище! Где ты был?!

– Я всегда был рядом, ты же знаешь.

– Нет! Ты где-то прятался! Ты от нас сбежал! Ты нас бросил! Если бы ты только знал…

– Я все знаю. Разве я мог вас бросить?! Так получилось. Прости меня. Я знаю, было тяжело. Но вы же у меня такие молодцы…

– Там, где ты был, у тебя была женщина?!

– Ты неисправима! ТАМ нет женщин.

– А кто там был с тобой рядом? Что ты ел? Что вообще делал?! Ты раньше не мог и дня провести без меня, ты звонил из ЮАР через полмира узнать, что я делаю, где я, во что я одета… Ты таскал меня с собой на военные аэродромы и заводы, в разные страны и города… А теперь ты все это уничтожил!

– Тебе это приснилось. Мы все это время были вместе. Я был рядом, когда ты учила сына ходить, на его Присяге, на Катином выпускном вечере, на похоронах твоего отца. Я был рядом, когда умер Босска, и ты выла, вырывая ему могилу. Я был рядом, когда ты спала и когда металась по дому по ночам, как раненый зверь. Я видел, как ты стоишь у окна и снова ждешь меня с работы. Я был рядом, когда ты сжималась от боли – тебе же становилось легче. Я охранял тебя от автомобильных аварий, и ты умудрилась не разбить ни одну машину. Я слушал вместе с тобой музыку, смотрел на моря и океан, на солнце и луну… Неужели ты этого не чувствовала?

– А суд? А эти допросы, показания? Эти враги?! Когда я билась как бешеный зверь в агонии?!

– Я был рядом. Я знал, что благодаря тебе мне даже мертвому они все будут завидовать.

– Значит, ты мертв?

– Это они так думают.

– Ты изменял мне?!

– Нет. Разве можно изменить правде?!

– И что будет теперь?

– Теперь? А теперь мне пора. Но я снова приду.

– Ну уж нет!!! Я больше и на шаг тебя не отпущу. Я пойду с тобой, где бы ты ни был. Я поползу за тобой!

– Нет. Лучше я буду приходить к вам сам. Вы в разных местах. Мне так удобнее.

– Но почему?!

– Потому что я так сказал. Ты всегда слышала меня… и слушала… ну почти всегда.

– Лучше бы ты меня услышал и послушал! И не было бы этих лет. Не было бы страшно все эти годы. Страшно пережить было каждое мгновение – это пытка…

– Я знаю. И мало кто, кроме тебя, ее бы перенес.

– Почему ты редко приходишь?

– Я не хочу тебе мешать. Ты уже все можешь сама. Я должен только помогать и защищать. Я буду приводить к тебе людей – это буду делать я, и ты это поймешь…

– Хорошая защита. И спасибо за доверие. Я больше не хочу «сама»!

– Только не спеши. Ты не умеешь ждать. Не надо спешить. Ничего не кончается.

– Нет! Я хочу сейчас и здесь – все! Верни мне эти безумные дни и ночи. Меня тошнило от тоски. Каждый вздох причинял мне боль. Мне надоело целовать камень на кладбище! Я не хочу быть «мапой» (мамой-папой) для детей.

– У тебя есть больше. Просто ты не видишь.

– Можно мне тебя обнять?

– Нет. Мне еле склеили голову. Ты же помнишь, как ты собирала мои кости и мозги на асфальте и в машине?! Я хотел тебя остановить, потому что это уже не мое, потому что меня в этом нет уже. Но ты меня не слышала. Я удивлялся несообразительности окружавших тебя милиционеров, а как долго они втроем не могли тебя вытащить из машины. Ты мешала мне «отойти» от того места. Там тогда преодолело ЗЛО, но это было всего одно мгновение. Сейчас же мы знаем, что Любовь и Добро побеждают всегда. Не трогай меня! Не приближайся. Я боюсь, что не смогу с тобой расстаться снова – и мне придется забрать тебя с собой.

– Забери меня! Я устала! Мне плохо! Я хочу к тебе!

– Нет!!! Пока – нет. Но когда будет нужно – я встречу тебя, и мы уже никогда не расстанемся. Обещаю.

– А Ческис там тоже с тобой?

– А кто это? О чем ты сейчас говоришь? Это лишнее все… Эта память остается там у вас.

– И что мне теперь делать? Когда снова ты придешь?..

Но на эти вопросы ответа уже нет. Я вижу, как звенящей пустотой, безнадежно и жестоко, смеется надо мной полуоткрытая дверь. Его снова нет. Только голос звучит… слышится его запах.

Я просыпаюсь – и не понимаю, где же сон, а где явь?! Из года в год, реже, чем мне бы хотелось, он приходит, обжигает надеждой и снова ускользает в свою жизнь, в которой мне пока нет места…

Богат не тот, у кого много денег. А тот, кому хватает. Мне хватало: накормить детей, поменять машину, съездить с детьми на море, купить им одежду, дать образование… И каждый раз я благодарила Бога за то, что мне хватает. А такие как Марк Волошин – они всегда недовольны, нищие, ноют. Им всегда мало…

Счастье было, как неделимое состояние – радовало все вместе. Я была счастлива, просыпаясь с Тимуром рядом, готовя ему завтрак. Когда стирала его рубашки – я целовала его манжеты… Счастье – это дом. Счастье – это гости и то, что они пришли в наш дом. Счастье и то, что они уйдут, оставляя нас снова вдвоем… Счастье – это любование надетым на безымянный палец, блестящим тонкой полосочкой – обручальным кольцом. Я чувствовала себя Жар-птицей. И мне было странно, что посторонние этого не замечают – того огня, который не потухал ни на мгновение… Мне казалось – я не хожу, а летаю! Потом… спустилась мгла, из меня выдернули стержень этого самого счастья. И целостный мир рассыпался, растерся в крошки… И спустя какое-то время мне, как нищему, который собирает медяки, пришлось собирать счастье по крупицам. Я УЧИЛА себя счастью… Детский смех. Счастливые глаза, улыбающиеся мордашки моих детей в теплом море… Вкусная еда – видеть, как они ее уплетают… Новая игрушка для сына. Новые сапоги для дочери. Музыка… Улыбки друзей… Новый год… Таяние снега… Первые листочки… «Пожар» осенних пейзажей… Я лепила свое новое счастье без фундамента, без позвоночного столба… Оно у меня – калека, мое счастье. Но оно есть! Вопреки всему… Есть, назло всем. Есть, благодаря Богу…»…

Именно так! Ещё есть такое понятие «становой хребет» – он или есть, или отсутствует у человека. Благодаря ему мы не ломаемся, не гнемся, раз за разом добавляя укрепляющие тонкие прутики из пережитых испытаний, налета, оставшегося от испытанных приятных эмоций, счастья, золотых нитей побед, бесценной ржавчины поражений, унижений, наказаний, бетона допущенных и исправленных ошибок, обнаруженных и раскаянных грехов. Он свивается и спаивается, оставаясь непреклонным к новому, сваливающемуся на нас, бедствию, которому мы не кланяемся, но благодарим Бога, ибо преодоление его станет ещё одним прутом, цепляясь за который, каждый может достичь, неведомого здесь, на земле, Царствия Небесного…

Из крупиц покаяния восстанавливается чистота души человеческой! Ниспадающими микроскопическими искорками, чувствительными только восприимчивым сердцем, открытым навстречу, пополняется Духом Святым каждая воскресающая из пепла душа, но все это возможно только после невзгод и испытаний, падений и вздыманий навстречу им вновь – так Господь возрождает нас из генетического растления, к которому часто мы тянемся, предпочитая Истине, даже не предполагая, что движемся к духовной смерти.

Иногда нужно погибнуть одному, чтобы оставшийся спас обоих. Слава Богу за все!

25 июля 2016 года. Город Липецк.

ФКУ ИК-6.

Примечания

1

Ана́басис (греч. Ἀνάβασις, «восхождение») – первоначально, военный поход из низменной местности в более возвышенную, например, с берега моря внутрь страны. В современном смысле – длительный поход воинских частей по недружественной территории.

2

Григорий Евгеньевич Гусятинский – «Гриша Северный», единственный, на тот период, 1993–1996 годы, человек, которому я подчинялся.

3

Тимофеев Сергей Иванович – «Сильвестр».

4

Пылёв Олег Александрович – «Саныч» или «Генерал», отвечал в «профсоюзе» того времени за дисциплину и силовые методы воздействия, как на своих, так и на чужих.

5

Его старший родной брат – «Малой» или «Руки-ноги» больше имевший отношение к финансам, в том числе «общаку», в свое время бесследно испарившемуся, а так же бизнес проектам.

6

Не платящим никому процент за безопасность.

7

Встречи, с одной стороны представителями бригады, и кем угодно с другой, всегда назначаемыми ради выяснения спорных вопросов.

8

Подобное делается специально, чтобы создать у противной стороны ошибочное мнение о невозможности говорить с ним с позиции силы. Чем больше пропасть между предполагаемым и внезапным действительным, тем большее впечатление производится, в значит больше шансов для успеха.

9

Молодыми людьми, прогуливающимися с собаками.

10

Как в шутку назвал бизнесмена Гусятинский. Штемп – человек преклонного возраста, вредный характером, зачастую изображающий из себя больше, чем он есть на самом деле.

11

Всего процессов было два с промежутком в несколько месяцев, хотя материалы дела готовились на один, смею предположить что подобное разделение, что было у каждого из нас, подымало статистику приговоров по особо тяжким преступлениям поскольку на обоих процессах предъявлялись одни и те же статьи, но два суда предполагали статистику в два раза большую. Но для меня важен конечный итог, а то, как это далось.

12

Незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия – карается в среднем, в зависимости от части, сроком от 0 до 4 лет ОБЩЕГО РЕЖИМА.

13

Организованная преступная группа, в простонародье – банда, карается сроком от 8 до 15 лет СТРОГОГО РЕЖИМА, в случае рядового участия.

14

Название отталкивалось от места базирования или просто проживания большинства участников. В нашем случае – район Медведково и Бибирево. Нужно заметить, что «медведковских» было, кроме нашей, еще шесть или семь бригад, конечно меньшего размера, возможностей, количественного состава, финансовых возможностей, и конечно, преступлений.

15

Видок Франсуа Эжен, бывший преступник, ставший на 20 лет Главой Управления Национальной Безопасности – считается праотцом современного уголовного розыска, создавший в 1812 году особую бригаду «Сюрте» («Безопасность»), состоящую из 30 бывших преступников, которая смогла снизить преступность во Франции на 40 процентов – действовала по принципу «Вора может поймать только вор». Примечательно, что путь преступника начался случайным убийством своего учителя фехтования. Дальнейшая стезя выглядела следующим образом: бегство в армию, где в 15 дуэлях он убил двоих военнослужащих; несколько месяцев тюрьмы за избиение любовника своей невесты; участие в преступлениях банды налетчиков; осужден на восемь лет исправительных работ, но бежал из тюрьмы; опять тюрьма, снова побег; причастность к каперству – пиратство; арест, побег. После шантажа бывшими сокамерниками явился с повинной, предложив свои услуги. Прозван каторжниками «Королем риска» и «Оборотнем». В последствии организовал первое в мире «Бюро расследований», что стало прототипом «Скотланд-Ярда». Ушел на покой при Наполеоне Третьем. Делаю эту ссылку не для сравнения с собой, а привожу историческую справку. Признаюсь честно – поражен и самой личностью и смелостью подхода проблем с преступностью тогдашними властями – одно слово: гений Бонапарта. автор.

16

Фуше Жозеф герцог Ортранский. Четырежды назначался министром полиции Франции. Имея превосходное духовное образование, будучи профессором математики и философии, прекрасно разбираясь в человеческой сущности, зная интриги партий и отдельных личностей, он искусно воплощал свое превосходство посредством шпионства и шантажа, удерживаясь на плаву при любом кабинете и правители. Свои обязанности исполнял искусно, предпочитая контролировать преступность ее же силами. Один из самых крупных провалов – покушение на Императора по пути в театр с помощью «адской машины». Умер в изгнании, изгнанный как цареубийца, в Австрии, оставив потомкам 14 000 000 франков…

17

В период с 90-го по, примерно, 1995 года в моду вошли пиджаки разного покроя из разных тканей, имевшие одну одинаковую особенность – малиновый оттенок, странно полюбившиеся в криминальном мире, став частью униформы наряду с кожаными куртками, очень короткими прическами, спортивными костюмами, кроссовками и, конечно, гипертрофированными по величине, золотыми украшениями, но позволить себе это мог далеко не каждый. В столице эта мода прошла быстро, переместившись на периферию, оставив после себя сравнительную аллегорию по сей день вызывающую улыбки, вспоминающих те жуткие времена.

18

Так называлось насильственное бесплатное привлечение проституток к их профессиональной деятельности; в исключительных случаях девушки шли на это сами.

19

Фамилии уже не помню. Некий бизнесмен, с полукриминальной командой и неплохими связями, старавшийся подняться до уровня авторитета, но так и не сумевший добиться своего, поскольку хотел взять многое, не отдавая при этом ничего.

20

Не уверенный в своей подготовке человек зачастую опасается, что не успеет извлечь, снять оружие с предохранителя и дослать патрон в патронник, а потому делает это заранее, что несет опасность непроизвольного выстрела, а заодно дает понять людям наблюдательным само его состояние. Профессионалы же могут позволить себе дослать патрон в патронник, но при этом обязательно ставят оружие на предохранитель. Многое могут сказать и глаза, и движение рук вокруг места нахождения оружия, расстояние и то, как человек его извлекает, наводит на цель и целится.

21

В буквальном смысле палатки из любого материала, любого размера и цвета, набитые чем угодно, от женских туфель и поддельного конька, до жвачек и сигарет, продаваемых как угодно, даже по одной штуке, лишь бы покупали. Как правило облагались налогом криминала, через что обретали хоть какую-то защиту от хулиганов, большого количества свободных разбойников, просто разозленных на жизнь граждан, недополучивших дозу отдыхающих, да пожалуй и наглеющих чиновников, сравнимых только с, такими же желающими стать «крышей», бандюшками. Порой «стрелы» по этому поводу происходили по нескольку раз на дню. В общем, бизнес скорее на выживание, чем достатка ради. Стояли эти палатки где угодно, то по одной, то неорганизованной кучей, создавая милую тогдашнему обывателю пеструю картину чьего-то кажущегося благополучия во всеобщем бардаке.

22

Бывшие военнослужащие, проходившее службу в Афганистане, образовывавшие свой бизнес и зачастую «крышуя», подобно нам, чей-то, опираясь на всевозможные фонды, имеющие официальные льготы и освобожденные от налогов…, отличались сплоченностью, стойкостью перед искушением развала, профессиональностью и щедрой помощью сиротам и инвалидам – последствиям той, уже забытой войны.

23

Хотя я не особенно серьёзно воспринимаю этот бред, считая его больше подходящим для местных разбойников, к тому же и в криминальном мире такой масти нет.

24

«Арго» – специфический язык, был разработан французскими каторжниками для скрытого общения друг с другом, подобный был разработан каторжанами и в Российской империи и назывался на жаргоне «музыкой», говорить же на нем – «ходить по музыке», что было обязательным в криминальном мире. Позже перешел в синтезированную модель с основой на одесском полуидише, что выдавало усердно внедрявших эту трансформацию в первой трети двадцатого века.

25

Заранее продуманная операция по отъему финансовых средств или товаров мошенническим путем, или осуществленный план, появившийся уже в процессе сделки. Другими словами – не выполненное обещание ради своей прибыли, с убытком для другой стороны.

26

Братья, образовавшие в Загорске «бригаду», одноименную с их фамилией.

27

Блатным в арестанском мире называли раньше человека, знавшего все законы этого мира от буквы до буквы и ни разу их не преступившего. Однако масти такой нет, хотя многие в местах лишения свободы стараются назваться именно так (блатным, блатую), подавляющее большинство пытается получить через это некоторые выгоды, совершенно не понимая, что человек стремящийся к «воровской стезе» всегда большее отдает и постоянно страдает за свой выбор. Описываемые события принадлежали временам, когда начала происходить фундаментальная трансформация в философии и в самих основах криминального общества, начальные метастазы появились среди его представителей на воле, после пронизывали постепенно и лагеря. Надо заметить, чем ближе к северу, тем эти метастазы медлительнее и микроскопичнее.

28

Сложные вопросы никогда не решались одним разом, подключались все новые и новые персонажи и силы, желающие откусить и свой кусок, что приводило к перевесу то на одну сторону, то на другую – это и называлось «качелями». Иногда доходило до смешного – решившиеся наконец при дележке дело, оказывалось микроскопичным из-за разросшегося количества участников. В таком случае люди серьезные объявляли, что помогали ради отношений, а обратившемуся за помощью могло не достаться вообще ничего.

29

Преподобный Амвросий Оптинский

30

Закрыл то, что видеть и знать не выгодно для поставленной задачи, направляя его внимание в нужную сторону с заранее подчищенной темой.

31

Короткоствольное огнестрельное оружие любой марки – пистолет или револьвер.

32

Специфический патрон под револьвер типа «Наган».

33

Реактивная противотанковый граната, с максимальной дальнобойностью прицельной стрельбы 200 метров.

34

Тишинский рынок, бывший тогда «барахолкой», расположенный недалеко от Малой Грузинской улицы.

35

«Мерседеса».

36

Микрорайон в Москве.

37

Близкий приятель, способный на серьезный поступок, ради отношений.

38

Армейские ботинки с высокой шнуровкой армии США, предназначенные для использования в климате со средними температурами.

39

Между прочим, практиковались награды в виде дорогих подарков за что-то выдающееся или полезное, от машин до пистолетов или, как в данном случае, бинокля – это производило впечатление на бойцов и у многих вызывало неподдельную зависть, слышал, были даже истории, подобные библейской между Каином и Авелем, за обладание ими.

40

Отсекают, когда переводчик огня стоит на автоматической стрельбе, привычный к стрельбе отсекает три, реже два выстрела. При большом расходе боеприпасов ставят на одиночный выстрел, чем достигается экономия, в данном случае было не до экономии, зато при определенном навыке две пули попадают рядом друг с другом, что дает большую гарантию поражения. В принципе всегда достаточно одного выстрела. Если вы наблюдаете больше, чем один одиночно произведенных выстрелов – значит стрелок в себе не уверен.

41

При взведении курка в заднее положение, это делается в случае когда патрон уже в патроннике, производится специфический звук, услышав который понимаешь, что следующим будет выстрел, в данном случае понятно что в меня.

42

Исполнитель воровского приговора, палач. Обычно такими становятся отдавая долг, возможны другие варианты: по выпавшему жребию, от безысходности, ради поднятия личного авторитета, как реабилитация за ранее совершенный проступок

43

В настоящее время понятие теряет свой прежний смысл. Ранее молодой человек, стремящийся в «воровскую семью». Для этого нужно было не только общаться с «ворами», но и иметь преступления совершенные совместно с ними. На этом пути человек проходит тяжелые испытания, как последствия противодействия лагерной администрации и насаждения справедливости по воровским законам, которые постоянно пытаются видоизменить группы самих же каторжан, для облегчения своего существования за счет менее защищенной в своем положении массы обычных осужденных, старающихся честно отбыть определенное им наказание.

44

Стол в камере, прикрученный к полу. Место для арестанта священное. По чистоте «дубка» можно судить о порядочности арестантов присутствующих в камере, а по находящемуся на нем «насущному», то есть сигареты и чай, можно судить о возможностях сидельцев и, в частности, возможностях арестанта отвечающего за положение в камере. Все важные события, сходки, принятия решений, оглашения почты – «обращений», «прогонов», происходят именно у этого места.

45

Еще не так давно квартира, арендованная для «вора в законе» не могла иметь телефон, точно так же как «вор», или как еще называют «жулик», не мог иметь свою собственность, семью, а если взять еще более древнее время, то «вор» попавший в лагерь не имел права из него освобождаться, и вынужден был «раскручиваться», то есть совершать преступление, тем самым продлевая свой срок – именно этот смысл изначально заложен во фразе, произнесенной Глебом Жегловым в книге братьев Стругацких «Эра милосердия», по которой снят фильм «Место встречи изменить нельзя»: «Вор должен сидеть!»

46

Сообщество людей, имеющих отношение к преступной деятельности, с обязательным соблюдением воровских традиций и понятий – это касается находящихся и на свободе и в заключении.

47

Как пример можно привести Кумарина-Барсукова. Обладая огромной властью на воле и не имея равных противников в естественной среде, управляя целой неофициальной армией, не зря его называли «мер ночного Петербурга», он все же нуждается в замолвленном за него слове после ареста. С ним судьба тоже свела автора, правда в тюрьме…, Нужно отдать ему должное, при предъявленных ему обвинения, тяжелейших судах, повенчанными болями от переносимых болезнях, держится он молодцом.

48

Не киношный, а настоящий… Ильич Рамирос Санчес, один из самых известных террористов мирового уровня, умудрявшийся своей деятельностью менять политику целых стран. На мой взгляд интересен своим подходом к подбору кадров для исполнения задуманного и продуманной системой собственной безопасности при участии в запланированном. Брался за почти невыполнимые задачи. В последний момент всегда успевал исчезнуть, при том, что зачастую остальные участники исполнения терактов гибли все или почти все.

49

Перед остановкой, на последнем шаге, человек понимая что должен остановиться, делает усилие для преодоления инерции движения своего тела. Поэтому последний, перед остановкой, шаг имеет отличие и при внимательном подходе к наблюдению этот шаг будет казаться уже в самом начале более тяжелее предыдущего – это мелочи, становящиеся важными пунктами в достижении успеха, мелочи воспринимаемые на интуитивном уровне. Все это важно учитывать, поскольку движения человека предсказать сложно, и даже если цель остановилась, не факт что она снова не двинется. Начинать выцеливать, когда цель остановилась бывает поздно, и здесь единственный выход предугадать остановку и начать выцеливать, и выжимать спусковой крючок, предполагая мимолетную задержку тела интуитивно. Именно поэтому концентрация в этот момент невероятная, а стрелок совершенно беззащитен. Если не дано, то и не поймете о чем речь, а значит и пытаться не нужно.

50

Граната оборонительного действия с разлетом осколков до ста метров, в простонародье «лимонка».

51

Смотрите опираясь на циферблат часов – так проще кратко указывать направление или положение чего либо на плоскости, относительно горизонтали или вертикали.

52

Штурмовая винтовка американского производства фирмы «Кольт», стоящая когда-то на вооружении армии США.

53

От 10 лет строгого режима до пожизненного заключения – статья 228 часть 3 Уголовного Кодекса РФ.

54

Наркоманы предпочитающие употреблять, то есть колоть в вену «винт» – наркотическое средство сложно готовящееся посредством химической обработки на основе эфедрина.

55

Прошу не путать с небольшими коллективами из двух-трех-четырех человек, почти не понимающих, что они делали и как делают, совершая разного уровня преступления от срезания провода линии электропередач, для дальнейшей сдачи в пункт приема металлолома, до разового ограбления бабушки-почтальона, разносящей пенсию. Это тоже преступления и за них тоже должно нести ответственность, но не нужно путать, прислушиваясь к рапортам больших начальников, эти группки неорганизованных и зачастую голодных, с действительно прекрасно организованными, структурированными, иерархически отстроенными, обеспеченными, хорошо подготовленными и организованными, с административной поддержкой и неограниченными ресурсами, как человеческими, так и материально-финансовыми преступными группами – бригадами или «профсоюзами», подобно нашему, которым подвластно подмять под себя целую область или несколько крупных заводов с их чиновничьим аппаратом, службой безопасности и их административным ресурсом, включая и местную милицию. Таких по всей России-Матушке только несколько десятков. Подобно нашей – и того меньше. // Они живучи, преодолевают любые кризисы, существуют безопасно, имея «крышу» у силовых структур, что ограничивает аппетиты других, вновь появляющихся голодных, и что частично делает безопасным их влияние на обычных граждан. Те же сотни, якобы ежегодно уничтожаемых, группировок с уже осужденным личным составом, в большинстве своем, есть не что иное, как «притянутые за уши» обвинения в участии в «организованном преступном сообществе» – статья 209 УК РФ, вместо частей других статей, где упоминается о совершенных преступлениях просто «группой лиц». // Подобные мистификации критикуются высшими эшелонами власти, теми же министром внутренних дел и депутатами Госдумы, следящими за коррупцией, но подобная практика настолько въелась в тело судебно-прокурорско-полицейской системы, что изменения возможны только с применением «хирургических» методов. // Под влиянием такой статистики у обывателя может сложиться пугающее мнение об ужасной криминогенной обстановке в стране, в то время, как действительно страшно состояние не столько слияния официальных государственных структур с криминалом (представителями ОПГ) – это, как раз таки, по большей части миф, сколько сама криминальная составляющая облаченных любой властью государственных чиновников любого уровня, использующих свое положение ради собственной наживы. // Впрочем, все и так все знают – просто констатация. Хотя не справедливо было бы не сказать о действительно уничтоженных группировках, но как не странно тех, кто это делал со стороны силовых структур в их рядах больше нет – в большинстве своем эти люди вынуждены были покинуть свои места по разным причинам. Можно назвать это совпадением, а можно предположить и другое…

56

Часть этажа в Бутырском СИЗО, предназначенная когда-то для содержания лиц, приговоренных к расстрелу, там же приговор приводился в исполнению. На сегодняшний день в этих камерах содержатся лица, приговоренные к пожизненному заключению в ожидании этапирования или иных мероприятий, связанных со следственными действиями или попыткой изменения приговора. Так же там «воры в законе», к которым применяется полная изоляция на время ведения следствия. Этот персонаж на время следствия был изолирован и провел в одиночной камере три года.

57

Специальный патрон, применяемый для стрельбы с прибором для бесшумной, беспламенной стрельбы, в простонародье «глушителем».

58

Нечто среднее, между полицейским участком и паспортным столом в Греции.

59

Улица с бесконечным множеством национальных ресторанчиков.

60

Воровское решение, которому обязаны подчиняться все арестанты, кроме «обиженных», если «крест» ставится на человеке, значит его ждет только смерть, исполнить это обязан каждый, кто считает себя порядочным арестантом.

61

«Наум – младший», Василий Наумов – предводитель «коптевской» «бригады», наряду с Сергеем Зиминым «Земой», пропавшим без вести в Испании, после встречи со своим. Старшего «Наума» застрелили несколько раньше на Ленинградском проспекте те же «курганские», к которым принадлежал и Солоник.

62

До этого юридическую защиту осуществлял …

63

Наумова Александра, совершённого на Ленинградке 23 марта 1995 года руками тех же «курганцев», которые тогда были ну очень «близкие» «коптевским», отголоском чего и была дружба Зимина с Солоником.

64

Андрей Гусев – приближенный Ананьевского Сергея – «Культик», выживший при убийстве последнего у американского посольства. По греческим документам Павел, от сюда и имя, которым он предпочитал представляться. Был арестован, осужден, сейчас освобожден.

65

Паспортные данные этого человека, его родственников и друзей изменены полностью или частично. Частично именно ради все-таки узнаваемости, поскольку добрые дела обязаны служить примером другим.

66

Паспортные данные этого человека, его родственников и друзей изменены полностью или частично. Частично именно ради все-таки узнаваемости, поскольку добрые дела обязаны служить примером другим.

67

Иван Каляев, имя которого носит несколько улиц в городах России, убил Великого Князя Сергея Александровича Романова, дядю Императора Российского Николая Второго, метнув в его коляску самодельную бомбу. Его супруга Великая Княгиня Елизавета Федоровна, приходила к убийце мужа в тюремную камеру. Это часть их беседы. После она просила императора оставить жизнь террористу, тот согласился, но с одним условием – если преступник попросит Его Величество об этом сам. Каляев отказался, пологая, что тем самым принесет большую пользу своим товарищам, и был казнен, через повешение. Вскоре эта женщина приняла постриг, уйдя в монашество, став основательницей и настоятельницей Марфо-Мариинской обители. После октябрьской революции споспешники новой власти живой сбросили ее в шахту вместе с другими представителями царствующего дома Романовых, забросав их гранатами. В 1992 году Архиерейский Собор Русской Православной Церкви причислил к лику святых новомученников российских преподобномученницу княгиню Елизавету и инокиню Варвару, установив им празднование в день кончины 5 (18) июля.

68

Вердикт присяжных заседателей: «Виновен. Достоин снисхождения», позволивший иметь приговор с конечным сроком, открыл путь в новую, пусть и начинающуюся заключением, жизнь.

69

Статья настоящая, в ней, по понятным причинам, автор позволил себе исправить только одну фамилию, существуют еще несколько, в том числе и одна «заказная», окрашивающая Марка Волошина в приличные цвета, как и существующий документальный фильм, снятый его тогда еще настоящей супругой.

70

Фамилия исправлено автором

71

Так называл ее муж при жизни, так же обращался во снах и видения после.

72

Владимир Грибков.

73

Клетки из металла и бронированного стекла в залах заседаний Мосгорсуда. На этом процессе присутствовали две раздельных, для отделения двух групп подсудимых – тех, кто руководил и тех, кем руководили. Подобное было сделано якобы ради безопасности главного здесь обвиняемого Олега Александровича Пылева, когда-то дававшего указания убивать не только друзей тех, кто теперь обосновался в большом «аквариуме», но стремился уничтожить и некоторых из них самих. На самом деле, если говорить правду, то это было сделано ради психологического эффекта на присяжных, мол, есть плохие и во всем виновные, а есть второстепенные виновные, что, в общем-то, правда.

74

То есть не только одного мешающего человека, смерть которого, как тогда казалось, решит все проблемы, но и всех рядом находящихся, в случае с Тимуром Хлебниковым – и жену, и детей. Из показаний Алексея Кондратьева.

75

Дело Олега Михайлова рассматривалось на следующем суде, совместно с Олегом Пылевым, Сергеем Махалиным, где все втроем получи пожизненный приговор.

76

Строки из «Черного дневника» Надежды Хлебниковой. – Прим. авт.

77

Олег Пылев.

78

Одними убийствами не заработаешь, это может быть комплексный заработок, скажем, когда человек выполняет еще какие-то функции, и имеет долю с другого.

79

«Место встречи изменить нельзя», «Семнадцать мгновений весны» и еще многие, во время показа которых по телевизору в городах не совершалось ни одного преступления.

80

Будущие предводители самой крупной из «медведковских» бригад, в свое время заместившие на этом месте погибшего от руки автора Григория Гусятинского. Андрей Александрович – старший, Олег Александрович – младший. «Медведковские» будут иметь прямое отношение к гибели Тимура Хлебникова.

81

Марк Семенович Волошин со временем возглавит группу компаний «Марвол», в одном из основных совместных предприятий которого – «Русджет», генеральным директором станет Тимур Хлебников, не путать с печально известным Полом Хлебниковым.

82

Подчиненный Олега Пылева, поставленный им главным надзирающим от «крыши» «медведковских» над группой компаний «МАРВОЛ».

83

Первый руководитель «медведковских» с начала 1990-х по конец января 1995 г. Смерть его наступила в ночь на 30 января, став следствием смертельного в голову, полученного 25 числа этого же месяца после выстрела из противоположного здания, совершенного автором.

84

«Первая правая рука» «Сильвестра» – некоронованного короля беспредела, как его называли за глаза. Оба присутствовали на первой встрече с руководством «МАРВОЛА» и в дальнейшем принимали участие в принятии решений по этому поводу. Оба погибли.

85

«Исполнитель», или киллер, расстрелявший Тимура Хлебникова. Осужден за это преступление приговором Мосгорсуда в 2005 году.

86

Участник группировки «медведковских», «исполнитель» из первой пятерки киллеров Олега Пылева, страховавший Кондратьева при покушении на Тимура Хлебникова. Убит по указанию Олега Пылева ради своей безопасности, что было представлено как передозировка наркотических средств.

87

Был приглашен Марком Волошиным на должность финансового директора совместного предприятия «Марвол Групп Россия», именно его усилиями и с его подачи Пылев принял решение ликвидировать Тимура Хлебникова, в надежде перенаправить финансовые потоки через свои руки. Умер через три месяца после окончания суда над участниками покушения на Тимура от нервного перенапряжения, приведшего к сердечному приступу.

88

Для сравнения с сегодняшним положением на 140 миллионов человек, в то время как при Союзе означенная цифра считалась достаточной на более чем 300 миллионов.

89

Меня в этом списке подчиненных нет.

90

Так среди своих было принято называть бригаду.

91

Отношения в этой бригаде были выстроены таким образом, как, впрочем, и во многих других, при котором у каждого было что-то свое, с чего он получал какой-то процент, от которого отделял небольшую часть в «общак». В свой бизнес никого не впускали, но сообща ездили решать возникающие проблемы, помогая друг другу, ибо и сжатый кулак состоит из отдельных пальцев.

92

Мое личное мнение на счет этого словосочетание совсем иное, нежели в известном фильме, скорее направленное в сторону Запада и Америки, которым еще предстоит вдоволь насладиться своим напитком мнимой толерантности.

93

Это не опечатка, а нормальный подход к покупке профессиональных навыков, действующий во всем цивилизованном мире, до которого мы, из-за жадности работодателей, вряд ли подымимся в этом вопросе, потому и утекает интеллектуальная собственность за рубеж.

94

Аналог «Росвооружения» Южно-Африканской Республики.

95

Президент ЮАР в бытность апартеида.

96

Человек, ставший в самом начале появления Марка в России связующим звеном с чиновниками и правительственными эшелонами. Именно Чернухин обеспечил успех в первых шагах по наведению связей с заводами-изготовителями, которые продолжил Тимур. Отношения же с правительственными кругами взял на себя позже Жанн Зинченко.

97

Как это не совмещается с имеющимся имиджем «медведковских», но в их случае полного повиновения это было допустимо.

98

Экстренное письменное обращение, написанное одним или несколькими ворами в законе.

99

После «сучьих войн», имевших место быть после ВОВ, ломок, когда воровское братство раскололось на два противоборствующих лагеря, урки постановили: вором отныне может считаться только тот, кого признают другие воры, а не тот, кто когда-то объявлял себя таким сам. В широких кругах это стало называться коронацией, а среди «бродяг» – (арестантская масть) – «подходом»: сделать подход, подойти.

100

Я позволю себе усомниться, что прошедший «Крым и Рым» «Брильянт» мог бы стать оружием «возмездия» или марионеткой, но пошел бы своим путем, рано или поздно сложив свою голову в начавшемся противостоянии «нового» и «старого», что прекрасно понимал.

101

Как только в их объяснениях переставали нуждаться, удаляли из помещения для продолжения выяснений обстоятельств и принятия решений.

102

Дворман – мошенник на доверии, промышлявший среди иностранцев, останавливавшихся в отеле «Космос». Именно он обокрал багажники автомобилей моих друзей, за что и поплатился.

103

Стас Косенков – один из членов первой «медведковской» бригады, распавшейся на несколько составляющих, одной из которых и стал наш «профсоюз», о чем я писал ранее. Именно его люди организовали и провели аферу, позволившую лишить «Марвол» 300 000 долларов. «Стас» и его люди подъезжали в офис к Ческису и Голушко, предлагая свои услуги – о них и идет речь.

104

«Близкий», то есть товарищ по замыслам и работе, коллега, так сказать, Стаса Косенкова. Я запомнил только имя – Константин. Член той же распавшейся бригады.

105

Игорь Юрков.

106

Несколько молодых людей из подмосковного Климовска, некогда находящихся в подчинении у «Удава», так же бывшего члена первой «медведковской» бригады, на этот период времени уже сколотившего свою и прилепившегося к «мазуткинским» браткам во главе с Костей «Шрамом». «Удав» решил наказать за какую-то провинность своих парней: Игоря Смирнова – «Шульц»; Владимира Бобея – «Бабей»; Владимира Ленского; Игоря Батраченко; Валеру «Чебурашку»; Игоря Климова – «Клим», на что имел основания, предполагая заставить их отработать свою провинность. «Климовские» нашли выход, бросившись за защитой в ноги Григорию Гусятинскому, пообещав служить верой и правдой полным составом. «Удав» не стал слушать бывшего соратника, которого не уважал, но сказал, что свое возьмет, а кто помешает его планам – поплатится. Это и стало причиной, приплюсовавшейся к старой обиде, нанесенной Игорем Григорию при расходе – несколько обидных слов и обвинений, оставшихся тогда безответными. После поставленной задачи по устранению «Удава», последний гибнет через месяц-полтора от моего выстрела.

107

Это об истории, произошедшей чуть позже, сейчас же таможня. – Прим. автора.

108

Главный таможенный комитет. – Прим. автора.

109

В свое время она даже ездила в Будапешт, откуда в виде трофея привезла майку не только с изображением Фредди Меркьюри, но и с его автографом. – Прим. автора.

110

Здесь нужно поставить ремарочку, поскольку только Марк Волошин, возможно еще и Жанн Зинченко могли понимать, что производство не могло остаться в частных руках, а перешло бы в ведение и под протекторат государства, не оставив надежды и самому «Марволу» во главе с Марком Волошиным. Единственно откуда можно было «откусывать» бывшему стоматологу – от причастности к контролю за соблюдением сроков договоров и поставок, в виде представителя, скажем «АРМСКОР». Все остальные, думающие, что производство и станет главным источником благополучия, сильно ошибались. И, конечно, читатель должен понимать, куда пошли бы эти сума сводящие огромными цифрами суммы – пропали, как тогда было принято в личных карманах и частных закромах.

111

«РБК Дейли».

112

Которые мы постараемся восполнить в этой книге. – Прим. автора.

113

Там много и другого, тем более национального, но я уверен, что именно этот привкус притягивает русского человека, как запах духов, когда-то любимой женщины, давно не выпускающихся, но случайно найденных в чулане.

114

Встреча двух и более конкурирующих бригад, вызывающая подозрения и опасения.

115

Какосовские, то есть какие угодно.

116

По всей видимости, об этом лишь объявили официально или, уволив, вновь восстановили, поскольку к освещаемому нами моменту он снова в строю.

117

Что означает на иврите «Олень – сын льва». – Прим. автора.

118

Последний транш, переведенный уже после отосланных разными путями, составлял два миллиона долларов.

119

Разумеется, эти средства выделялись помимо тех самых двух миллионов долларов, что были переведены в Испанию. Подробности переводов я слышал от вдовы Григория, в один из приездов на Тенериф, где Мария пригласила меня и еще одного товарища в гости. Весьма общительная барышня, рассказавшая в свое время, так же приглашенным к теплому домашнему очагу, другим «медведковским» из параллельно бригады, кто, когда и почему устранил их близких: «Удава» – Игоря Юркова и «Стаса» – Стаса Косенкова.

120

Простое сопоставление хронологии говорит о том, что он этого просто не мог сделать, поскольку погиб на полтора месяца раньше освобождения Григория!

121

А. Саркисов, В. Зазулов, В. Степанов – вот одна из главных причин.

122

Здесь каламбур: и человек, убивающий по его приказу, и убивший его самого, хотя вряд ли о втором бы догадались.

123

Хотелось бы, чтобы читатель понимал, что повествование идет о двух месяцах, в которые поместилось: освобождение и переезд Гусятинского в Киев; появившееся недовольство его присутствием у Олега Пылева; смена его на Юрия Бачурина с командой «лианозовских»; поиски Васи «Киевского», у которого нужно забрать миллион долларов, ссуженный еще «Сильвестром» на раскрутку якобы организация «нефтяного бизнеса»; игра в казино, рестораны, планы, планы, планы, что в принципе не может поместиться физически в эти сроки, если «нефтяной бизнес» не мыльный пузырь; смена команды Пылева на Бачуринскую не продумана заранее, а что касается цели, то она единственная – выкачать с «общака» как можно денег и отбыть в сторону Тенерифе.

124

Если быть точным – 20.12.1994 года.

125

Теперь это можно сказать с вероятностью 100 процентов.

126

Настоящий текст предсмертной записки.

127

Строки из «Черного дневника».

128

Тут я говорю об Олеге, ибо Андрей имеет, по моему глубокому убеждению, к следующим смертям среди своих, в разы большие, чем при Григории, лишь касательное отношения, не будучи их инициатором, только согласителем.

129

Отверстия от пуль были со стороны водителя – это первые два выстрела, не попавшие в голову. С другой стороны машины несколько отверстий, более крупных – выходные, из-за уменьшившейся инерции и исковерканной геометрии пуль, уже прошивших насквозь голову Тимура. Кондратьев, начав стрелять через заднее боковое стекло, закончил в свободное пространство открытой водительской двери, поэтому стекла в водительской двери остались целыми. Доказательством того, что стреляли через открытую дверь, может служить попавшая в салон автомобиля отстрелянная гильза, на фото ее видно лежащей на коврике места переднего пассажира, справа от веника.

130

«Жигули» стояли носом к подъезду, и когда Надя вышла – машина, расположенная капотом к стене, находясь правее подъезда.

131

Отрывок из «Черного дневника» Надежды Хлебниковой.

132

Из «Черного дневника» Надежды Хлебниковой, предоставленного автору.

133

Это гораздо лучше, чем: «Вот бы посмотреть, как плачут обо мне, лежащем вот так же!»

134

Деревянная балка, служащая основанием для обрешетовки, на которую крепится непосредственно черепица. Здесь употребляется как аналогия с основными частями в конструкции преступного мира. – Прим. автора.

135

Специалист, восстанавливающий внешность трупа до состояния, достаточного для положения усопшего в открытый гроб.

136

На них же скоро поставят и гроб с телом Влада Листьева.

137

«Черный дневник».

138

Вклады иностранных партнеров не облагались таможенными сборами по закону.

139

О том и о другом подробно написано в воспоминаниях автора «Ликвидатор».

140

В конце 90-х Олег Пылев вывез на дачу, принадлежавшую когда-то Григорию Гусятинскому, где происходили все расправы, Дмитрия Ческиса. Специально в этот же момент там убивали очередного участника «профсоюза» – Пирогова. Ужасное зрелище произвело неизгладимое впечатление и довело до сердечного приступа финансиста, после чего Ческис добивался встречи со мной в надежде на заступничество, что и получил – с тех пор он стал общаться только с Андреем Пылевым.

141

Предводителя «коптевских» – наших постоянных союзников, во главе с Зиминым Сергеем «Зема», в свое время пропавшим без вести в Марбелье.

142

Один из руководителей «курганской» бригады, руководивший ею совместно с Колеговым Андреем и Виталием.

143

Можно назвать его начальником безопасности в структуре бригады «курганских», находился в непосредственном подчинении Олега Нелюбина.

144

Глава «курганских», руководивший ими совместно с Олегом Нелюбиным «Нелюба», «Слон».

145

Запись по старой, впрочем, хорошо оплачиваемой дружбе, предоставил бывший одноклассник Сергея Зимина – «Зема», коптевского авторитета, Дмитрий Баженов, бывший на тот период начальником одного из «убойных отделов» МУР.

146

Здесь есть два нюанса. Первый. Когда-то, проживая с Сашей на одной вилле, мы заключили договоренность в случае противостояния наших бригад сделать все возможное для захоронения наших тел родственниками, что я и сделал. Второе – при большом желании «Оси» избавиться от тела навсегда, я имел задачу обеспечить доказательство смерти Солоника, которую так же выполнил.

147

Справедливости ради заметим, Андрей не имел к этому прямого отношения, лишь как распоряжающийся, довольно выгодно для себя, «общаком» «медведковских», который, в конце концов, растаял, осев на его и брата счетах. Показаний на счет его причастности к гибели Тимура не дал ни один человек. Здесь же он фигурирует, поскольку его часто навещал младший Пылев, и конечно, старший был кровно заинтересован в молчании и бездействии Нади, что не однажды должно было обсуждаться братьями.

148

Эту фотографию я видел в кабинете Андрея Пылева в его доме в Марбелье.

149

Подробно об этом написано в мемуарах «Ликвидатор», здесь нет смысла на этом останавливаться, ибо речь совершенно о другом.

150

Вот это настоящее преступление против государства, гражданином которого он когда-то был, и на язвах которого снова хочет заработать, пробиваясь сегодня в верхние эшелоны власти как военный советник короля Иордании, пытаясь настроить ту же тему, что, скорее всего, обернется той же проблемой – потерей государственных тайн и раскрытием секретов, на чем он снова заработает, оставив после себя обманутых и недовольных.

151

А покушение на Чернухина, Степанова, Хлебникова?

152

На деле это глава адвокатской конторы «Согласие», открытой еще в 1994 году Пылевыми и Гусятинским, где работали и Митта и Мидлин – адвокаты, которым еще предстоит бесталанно защищать обеих Пылевых через десяток лет. Другими словами – это один из щупальцев спрута «Триады». Адрес регистрации: 2-я улица Марьиной Рощи, дом 14.

153

Это чистой воды совпадение, в которые я не особенно верю, думаю, что связь эта началась в момент ареста Махалина, за год до этой ситуации, когда его полумертвого, после жутких избиений, выкупили из этого заведения.

154

Некоторая часть их беседы была посвящена, как оказалось, автору и «медведковским», появляющимся в офисе «Марвол Групп Россия» в Октябрьском переулке, нужно отметить, что именно Семен Дмитриев расставил своими показаниями многое на свои места, благодаря именно им в том числе, Трушкин, через несколько лет поймет, что Леша «Солдат» и Шерстобитов – одно и то же лицо. Мы были знакомы с Семеном в бытность мою офицером, соответственно, близкий знакомый моего друга Славы, он бывал и на дружеских посиделках, когда лихолетье уже захватило автора. – Прим. автора.

155

Правда, потом отказавшись, поскольку сделка с судом, а именно об этом шла речь, предполагала признать и все предъявляемые ему преступления, с чем он категорически не был согласен.

156

Здесь я привожу более подробный текст разговора, по сравнению с приведенным в прежних томах, и тому есть причины.

157

Пылевы перестали платить, а после и вовсе решили, что лучше бы и избавиться от части бывших младших соратников.

158

Дмитрий Бажанов не только поддерживал дружеские отношения, но и помогал другу детства информацией, прикрытием, не бесплатно, разумеется. В свое время произошло знакомство Дмитрия с «Осей», ставшее таким же образом взаимополезным, хоть и не такое откровенное и дружеское. Буторин фиксировал все переговоры и передачу денежных средств сотруднику МУР, надеясь таким образом обезопасить себя и эти отношения. Именно Бажанов получил сразу после смерти Солоника и ареста Колегова Андрея тетрадку с четырнадцатью адресами проживания участников курганской бригады, что стало катализатором арестов последних. Уверенность в причастии Бажанова появилась в следствии имеющейся у него информации о местонахождении авторитета, частых созвонах, благодаря прослушиванию которых и стал возможен арест.

159

С точки зрения психологической, подобные меры позволяют сблизиться оперативному сотруднику с потерпевшей чуть ли не до уровня родни, увеличить доверие, рассчитывать на что угодно, за такую услугу потерпевший готов многое сделать, как бы отдавая долг хоть какой-то услугой, ведь пострадавший не может не понимать, что подобное допущение это нарушение алгоритма проведения следственного эксперимента, чем, кстати, полицейские могут воспользоваться, сообщив, что здесь присутствует пострадавший, мало ли на что способный, что может воздействовать, как некий психологический пресс. После такой услуги ни один пострадавший не в состоянии отказаться от дачи показаний в суде, а ведь некоторые отказываются. На примере Надежды, в дальнейшем описании, читатель может увидеть, что Хлебникова готова была оказать почти любую услугу, и не последнюю роль в этом сыграл именно этот эпизод с ее присутствием на следственном эксперименте. – Примеч. автора.

160

Чтобы не сложилось впечатление ведущей роли Надежды Юрьевны в расследовании преступлений «Триады», напомню, что убийство Тимура Хлебникова было лишь одним из нескольких десятков других, в большинстве своем, более сложных и запутанных, которых, конечно, она не касалась.

161

Подсудимых рассадили в отгороженные маленькие подобия комнат из бронированного стекла, «главшпанов», которых к этому времени ненавидели рядовые члены, отделили, таким образом, от возможного насилия со стороны бывших подчиненных.

162

Марина Семененко была обвинителем на втором суде автора, ее работа действительно, несмотря на противостояние, вызывала уважение и прежде всего профессиональным подходом, который лакировался добавлениями артистизма, быстрой реакции на происходящее, и просто подачей и себя, как обвинителя, и материалов дела с доскональным изучением подробностей, и безошибочного ориентирования в политесах между собой всех участников судебного действия.

163

Статья, действующая на смягчение приговора.

164

Кондратьев Алексей, застреливший мужа Надежды Юрьевны Тимура. – Примеч. автора.

165

Алексей серьезно болен – приступы эпилепсии мучают его с детства по сей день. – Примеч. автора.

166

Это «адвокат» Надежды Юрьевны. – Прим. автора.

167

Фешенебельная набережная в городе Марбелье, Королевства Испания. – Примеч. автора.

168

Михайлов Олег – на суде, рассматривающем уголовное дело об убийстве Тимура Хлебникова, не проходил обвиняемым, но выступал свидетелем обвинения. На его показаниях был основан следующий суд, где ему благодаря судейской ошибке, был вынесен приговор «пожизненное заключение» вместе с Пылевым Олегом и Махалиным Сергеем, хотя обвинитель Мария Семенихина тогда запрашивала для Михайлова 18 лет! – Примеч. автора.

169

Александр Шарапов, лишивший Солоника подвижности, обхватив того обеими руками, вокруг туловища, захватив руки после удара Андрея Гусева в челюсть Солоника. – Примеч. автора.

170

Нагревательный прибор большой емкости для воды. – Примеч. автора.

171

Пятеро отсаженных в отдельный стеклянный куб, дабы разъединить с бывшими подчиненными. – Примеч. автора.

172

Это доподлинные слова, зафиксированные в протоколе судебного заседания. – Примеч. автора.

173

По словам Надежды Юрьевны, Пылев так и просил передать, что адвокат и сделал. – Примеч. автора.

174

Это заявление только отчасти верно – Волошин всеми путями старался не отдавать, даже забирать, как в случае с «Мерседесом», приобретенным Тимуром еще при жизни. Жадность наряду с непорядочностью его натуры проявилась, таким образом, не в первый, и как оказалось, не в последний раз. – Примеч. автора.

175

Это, кстати, все, что вложил Волошин в российский ВПК, за минусом платы за аренду помещений, другой бизнес, а вот крику о своих заслугах, при украденных почти восьмидесяти миллионах, которые не дошли до заводов, но осели на его счетах, на четыре с половиной миллиарда… – Примеч. автора.

176

Надежда Юрьевна имела в виду «спусковой крючок».

177

Имеется ввиду уверенность в нерушимости принятого тогда взаимопонимания между гособвинителем и судом на основе доводов о помощи следствию, деятельного раскаяния, показаниях, благодаря которым оказалось возможным доказательства вины заказчиков убийств и других тяжких преступлений, что всегда до этого момента влияло на сроки подсудимых благоприятным образом, в соответствии с запрашиваемым государственным обвинителем.

Content

Алексей Шерстобитов
Ликвидатор
Исповедь легендарного киллера
Книга 1, Книга 2, Книга 3
Самая полная версия Сборник. 3-е издание

Шаг в пропасть

Эпоха в оптическом прицеле

Ликвидатор Исповедь легендарного киллера

Вместо пролога

Книга о страшной жизни

Изнутри

Наркоманы и жиганы

«Дворман-шоу»

Неожиданное

Стези

Первая задача

«Стас». 1993 год

Разницы

Капкан на Шерхана

«Золотой дракон» на Каланчёвке

Лифт

Засада Везенье Березовского

На Рублевке

Страх

Разговор «по душам»

Киевские «гастроли»

Власть перешла…

Фатальные встречи

Баня

Кулинария криминальных войн

Эллада

Похищение

Рома и Саратов Андрей. Последние дни «Валерьяна»

Александр Фишер и «золотые яйца»

Дети

Возможно ли было уйти?

Глоцер

Размышления на тему – состояние страны

Чип (Сергей Чаплыгин)

Париж, 1997 год

«Измайловские» и другие

Власть и сила

Вектор, острием в сторону Таранцева

1994 год

Братья Пылёвы

Олег

Андрей

Очередное отступление о главном

О смерти

Ни женщин, ни своих

Булочник. Начало конца – или начало

Миллениум

Семьи

Начало 2001 года

Встреча

Зависший шаг над пропастью

Анабасис к покаянию

Петровка, 38

Откровение нового взгляда

Они, я и «Санчес»

Близкие, друзья и свое «Я»

Нюансы нового опыта

Переезд и первые соседи

Невероятное и возможное

Еще одна заметка о том времени

Опыт со взглядом из «клетки»

Первый «старт»

Последняя надежда

Ольга

Второй рывок

Вердикт – новый отсчёт

60 секунд

Эпилог

Гостья

Приложение Показания об Алексее Шерстобитове

Приложение История «профсоюза»

«И киллеру за державу обидно»

Предисловие автора

Книга первая Кто. Где. Когда

Знакомство

Мелькнувший призрак победы

А убийцы кто?

Оставаясь жить в прошлом. Двое

Из искры возгорится…

Другое. Другие. Снова они

1990–1991

1992 год

1993 год

1994 год

Задыхаясь в неизбежности

Семнадцатое

Книга вторая Одержимость

Все еще семнадцатое

Через полчаса

Похороны. Поминки. 40 дней. Прочее

Знакомые настоящие и возможные

После

Виражи вне миражей

Разделяй и властвуй

1997–2000. Тяжёлое затишье. Друзья. Родственники

Рывок «сторон» на одной дистанции

Прямая к финишу

Последний круг

На черте

Эпилог

Примечания