Гольденвейзер Алексей Александрович

Из киевских воспоминаний (1917-1921 гг.)

А.А.Гольденвейзер

ИЗ КИЕВСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ

(1917-1920 гг.)[1]

I. Эпоха Временного правительства

(февраль — октябрь 1917 года)

Накануне. — Первые дни. — Организация местной власти. — Еврейская общественность. — Праздник равноправия. — Первый украинский съезд. — «Совет объединенных еврейских организаций». — Киевский исполнительный комитет и его члены. — Пресса. — Приезд А.Ф.Керенского. — Наш конфликт с украинцами. — Приезд Церетели. — Соглашение с украинцами и вступление «меньшинств» в Центральную Раду. — Областное еврейское совещание и агитация Рафеса. — Несколько слов о пропорциональных выборах. — Выборы в Киевскую Городскую Думу. — Национально-политические размышления. — Корниловщина. — Новая Дума. — Накануне новых событий.

В конце февраля 1917 года в Киеве ничто не предвещало великих событий, на самом пороге которых мы находились.

Убийство Распутина, по-видимому, не произвело у нас того впечатления, которое мне пришлось наблюдать в Петрограде, где я как раз в эти дни был. Последовавшие затем предсмертные судороги реакции — премьерство кн. Голицына, увольнение министра народного просвещения гр. Игнатьева, двукратное отсрочивание Думской сессии, — все это было воспринято как очередной поворот вправо, как политический эпизод, которых было и которых будет еще так много…

На фронте было зимнее затишье, продовольственное положение не обострялось, и жизнь текла своим чередом. Наша провинциальная общественность концентрировалась главным образом вокруг трех военно-общественных организаций: Земского союза, Союза городов и Военно-промышленного комитета. Руководящие органы всех этих учреждений состояли сплошь из прогрессивных элементов — земцев, городских деятелей и промышленников. Во главе областного комитета Земсоюза стоял С.П.Шликевич, во главе Согора — барон Ф.Р.Штейнгель, председателем Военно-промышленного комитета был с самого его основания Михаил Иванович Терещенко — баловень судьбы, обладавший колоссальным богатством и пользовавшийся исключительными симпатиями в торгово-промышленных и общественных кругах. Все проникавшие к нам частные сведения о непорядках в деле снабжения армии, о тлетворном влиянии Ставки, об антагонизме между отдельными военачальниками — все это обычно шло через эти комитеты. В их же канцеляриях перепечатывались на машинках и оттуда распространялись бесчисленные списки со знаменитых речей Милюкова, Шульгина и Маклакова в заседаниях Государственной Думы 1‑го и 3‑го ноября 1916 года.

Партийные и национальные организации, хотя и существовали у нас с самого 1905 года, но работали довольно вяло. Левые партии работали в подполье. Из полулегальных политических организаций был заметен, пожалуй, только областной комитет Партии Народной Свободы, во главе которого, после смерти Е.Г.Шольпа, стоял один из самых видных и уважаемых киевских деятелей — Д.Н.Григорович-Барский. В качестве суррогата еврейской национальной организации существовала некая «Комиссия общих дел», числившаяся при суррогате еврейской общинной организации — «Представительстве по делам еврейской благотворительности при Киевской городской управе». Дело же помощи многочисленным еврейским беженцам и выселенцам из прифронтовой полосы сосредоточивалось в так называемом КОПЕ — «Киевском обществе помощи евреям, пострадавшим от военных бедствий». В обоих учреждениях преобладали политически-умеренные элементы еврейства — сионисты, кадеты, крупные торгово-промышленники, — и оба подвергались систематическим нападкам со стороны евреев-социалистов, взгляды которых выражал в печати талантливый сотрудник «Киевской мысли» М.Лиров.

Повторяю: к концу февраля 1917 года наша киевская атмосфера не была сгущена более, чем обыкновенно, и ничто не предвещало близкой грозы. Напротив, барометр общественных настроений — биржа — реагировала на последние политические события бешеной hausse’ой[2]

. Курсы всех бумаг (валютой тогда еще не интересовались) неслись неудержимо вверх, а публика все покупала и покупала; местные банки не успевали выполнить всех поручений на Петроград, которыми их ежедневно заваливала биржа. И любопытно, что именно биржевой бюллетень петроградского телеграфного агентства был для Киева первым вестником петроградских событий. 25 или 26 февраля киевляне нашли в своей газете, вместо ожидаемых сведений о последней котировке в Петрограде, — пустое место. Биржи не было — что бы это могло означать?

Естественно было привести это в связь с теми беспорядками на почве недостатка продовольствия, сведения о которых проникли в Киев. За серьезность этих беспорядков говорило то, что правительство, видимо, нервничало: нам сообщали о созыве какого-то совещания из представителей министерств и законодательных учреждений, и это совещание, чуть ли не под председательством самого Щегловитова, высказалось за передачу продовольственного дела в руки городских управлений. Это был явный поворот курса, явное поражение Протопопова и его политики, состоявшей в захвате всего и вся в ведение Министерства внутренних дел…

Однако, никаких прямых сведений о размере движения и о позиции правительства в Киеве не было. Газеты печатали официальные и официозные сообщения, сквозь которые и не проглядывал истинный характер происходивших событий. И только биржа подозрительно и упорно бездействовала.

Но вот однажды вечером — должно быть, это было 28 февраля или 1 марта — получилась в Киеве знаменитая телеграмма за подписью Бубликова, назначенного комиссаром Комитета Государственной Думы в Министерство путей сообщения. Телеграмма эта с быстротой электрической искры распространилась по городу. Все были в этот вечер у телефона, читая, слушая, перечитывая и переспрашивая… Никто не знал, кто такой Бубликов; стали справляться по стенографическим отчетам Государственной Думы, и пришлось удовлетвориться тем, что он — депутат, инженер и, если не ошибаюсь, член партии прогрессистов. Ни в подлинности телеграммы, ни в решающем значении происшедшего переворота не могло быть сомнений; порукой служил включенный в телеграмму текст воззвания Родзянко к населению. Опасались только одного: как бы ход событий не повернул обратно. Уже после отречения Царя одна дама призналась мне, что в эти дни на каждое утро просыпалась с мыслью, что вот ей подадут газету, и она на первой странице увидит опять слова: «а посему признали Мы за благо» …

Все в эти дни ждали известий, жаждали узнать подробности. Получаемые в редакциях газет телеграммы переписывались и распространялись по городу — чаще всего в перепутанном и невразумительном виде. А по утрам мы выбегали на улицу и часами простаивали в очередях у газетных киосков.

Настроение было праздничное. Да и как было не радоваться? Грандиозный переворот, осуществление вековой нашей мечты мы получили как бы в подарок, без борьбы и усилий, без крови и стонов…

Это чувство восторга по поводу происшедшего с Россией феерического превращения сохранилось еще долго. В письме моем, писаном через пять месяцев, в августе 1917 года, я нахожу следующие строки:

«Трудно себе представить глубину пропасти, отделяющей нас от России 26 февраля 1917 года. Большего контраста, большей разительности в перемене и придумать невозможно. Ведь именно того, чего прежде так недоставало, теперь больше всего — столько, что его не замечаешь, не ценишь и не знаешь, куда деть. Старый строй более всего ощущался скованностью личности, приводившей и к бедности политической жизни, и к неравенству, и к деспотической власти монарха с его кастой бюрократов; теперь — столько свободы и так мало власти, что это уже перестало радовать, равенство же пришло так само собой, самотеком, что после минутного торжества его и не замечаешь» …

В первые дни революции эти чувства были всеобщими.

Были, вероятно, сожалеющие о старом режиме, были, может быть, и встревоженные за свою собственность, но они терялись в общей массе. Разумеется, эта масса радующихся и торжествующих не была однородна. С первых же дней можно было провести демаркационную черту между сторонниками «углубления революции» и более умеренными элементами. Это отразилось прежде всего на различном отношении отдельных групп к актам отречения Николая II и Михаила Александровича. Отречение Николая было, впрочем, встречено всеми как что-то естественное и неизбежное. Но еще до 3 марта население Киева ознакомилось с речью Милюкова, в которой он говорил о регентстве, и многие ждали именно такого выхода из положения. Личность Михаила Александровича внушала доверие; он слыл англоманом, и многих вполне удовлетворяла перспектива иметь его в качестве «царствующего, но не управляющего» монарха. Опасались, как бы переход к совершенно новой власти не был воспринят широкими массами, как переход к безвластию; и думали, что сохранение в этот момент монархии способствует развитию у народа чувства преемственности власти и поможет предотвратить анархию. Поэтому, повторяю, к отречению Великого Князя отнеслись различно; не все в эти первые дни радовались этому отречению.

Нельзя, однако, не признать, что в этом вопросе умеренные были в ничтожном меньшинстве и что правы оказались те, которые говорили: «вот вы увидите — в России через две недели не будет больше монархистов» …

Второй вопрос, в оценке которого разошлись мнения «углубителей»[3] и умеренных, это был состав Временного правительства. Против большинства назначений, впрочем, ничего нельзя было возразить. Несколько удивлял Некрасов в качестве министра путей сообщения: мы тогда еще не привыкли к парламентаризму и к замещению технических постов профанами; никто не ожидал увидеть Терещенко министром финансов. Но наибольшей неожиданностью было, несомненно, назначение Керенского. Никто не сомневался в том, что министром юстиции будет В.А.Маклаков. И замене его Керенским радовались тогда только самые ярые «углубители». Впрочем, быстро возраставшая популярность Керенского, его пламенные речи и роль, которую он, как затем выяснилось, сыграл в событиях, скоро примирили всех с передачей такому молодому и экспансивному депутату поста Генерал-прокурора Российской державы.

Так, в приподнятом, радостном настроении и при почти полном единстве мыслей и чувств провел Киев медовый месяц революции. Свое внешнее выражение этот подъем и это торжество получили в организованном 16 марта «Празднике революции». В этот день грандиозные шествия войск и граждан проходили по главным улицам, с красными знаменами, под звуки «Марсельезы». С думского балкона, памятного киевлянам с 18 октября 1905 года, произносились приветственные речи. Весь город был на улице, у окон, на балконах. Это было настоящее всенародное торжество…

Как организовалась в Киеве первая революционная власть? Организационным центром оказалась Городская Дума, — впрочем, в большей мере думское здание[4], чем личный состав городской управы или гласных. Октябристское большинство Думы, политически бесцветную управу и городского голову Ф.С.Бурчака тотчас же перегнали и обошли события. Но в залах Думы стали собираться представители организаций и партий, к которым перешла власть, и из числа гласных были взяты лица, ставшие во главе ее. Это отчасти придало организации новой власти такой характер, как будто она исходит от Городской Думы.

В образовавшемся органе были представлены все существовавшие в Киеве общественные, культурные, просветительные и национальные организации, а также представители возникших сейчас же Советов рабочих и военных депутатов. Это импровизированное представительство организованной киевской общественности вылилось в «Совет объединенных общественных организаций города Киева». Однако этот орган сейчас же оказался слишком громоздким, и из его состава был выделен «Исполнительный комитет», к которому фактически и перешла вся власть. В первый состав Исполнительного комитета вошли представители Городской Думы (Н.Ф.Страдомский, Д.Н.Григорович-Барский), Земского союза (С.П.Шликевич), Городского союза (барон Ф.Р.Штейнгель), Военно-промышленного комитета (проф. Ю.Н.Вагнер), украинских организаций (А.В.Никовский), еврейских организаций (И.Фрумин), рабочих (П.И.Незлобин, А.В.Доротов), военных (офицер Карум, солдат Зайцев) и др. Этот «Исполнительный комитет» (никто тогда не чувствовал потребности сокращать это наименование в «Исполком») и стал в первые полгода революции представителем власти Временного правительства в городе Киеве[5].

Я ближе познакомился с этим учреждением, когда (в конце апреля) вступил в число его членов. В первые же два месяца революции моя общественная работа ограничивалась участием в еврейских национальных организациях. К ним-то и относятся поэтому мои первые наблюдения и воспоминания.

Киевская еврейская общественность была впервые поставлена в необходимость реагировать на происходящие события, когда, в первые же дни после революции, перед нею стал вопрос о представительстве еврейства в органах новой власти. Уже в самых первых числах марта было созвано соединенное заседание упомянутых выше двух еврейских организаций — Комиссии общих дел и КОПЕ. Я присутствовал на этом заседании в качестве секретаря Комиссии общих дел. Настроение было довольно растерянное.

После долгих споров было решено созвать на 5 марта большое собрание из представителей всех существующих в городе Киеве еврейских общественных организаций. На этом собрании предполагалось избрать делегатов в «Совет объединенных общественных организаций города Киева» и его «Исполнительный комитет», а также создать временный орган, который являлся бы национально-политическим представительством киевского еврейства.

5 марта это собрание состоялось в самом большом концертном зале города (в Купеческом клубе). Зрелище было довольно импозантное, чувствовалось веяние духа новых времен. В городе, откуда евреев постоянно выселяли, куда им разрешалось приезжать только «для лечения минеральными водами» и «для воспитания детей», где еще свежо было воспоминание о деле Бейлиса, — в этом городе, впервые за его тысячелетнюю историю, состоялось открытое и гласное собрание представителей еврейства. И открывая его, председательствовавший С.Л.Франкфурт в приличествующей случаю торжественной форме приветствовал «первое свободное собрание евреев — свободных граждан».

После продолжительных прений, которые уже не всецело оказались на соответственной моменту высоте, были произведены выборы пяти еврейских представителей в «Совет объединённых общественных организаций» и десяти членов организационной комиссии, которой было поручено провести выборы в еврейский представительный орган[6].

Часов в пять утра, взволнованные и уставшие, возвращались мы из Купеческого собрания. Шел густой снег. «Природа не благоприятствует русской революции, — сказал д-р Фрумин, мандат которого, несмотря на все старания конкурентов-сионистов, был все-таки подтвержден. — Того и гляди, заносы приостановят транспорт» …

Организационная Комиссия, в состав которой вошел и я, после десяти дней лихорадочной работы сорганизовала и провела выборы в центральный орган, долженствовавший представлять все организованное еврейство гор. Киева — общественные, культурные, филантропические организации, политические партии, кооперативы, больницы, профессиональные союзы и, наконец, синагоги и молитвенные дома. И 16 марта состоялось открытие «Совета объединённых еврейских организаций города Киева». А через пять дней, 21 марта, депутация от Совета могла приветствовать органы местной революционной власти по поводу провозглашенной Временным Правительством отмены всех вероисповедных и национальных ограничений[7].

В качестве участника депутации от «Совета объединенных еврейских организаций г.Киева» я впервые мог присмотреться ближе к самопроизвольно зародившимся органам — «Исполнительному комитету», Совету рабочих депутатов и Совету военных депутатов. Они помещались тогда в Дворянском доме, на Думской площади.

Чего-чего только не видел за эти годы в своих стенах этот серый дом, в котором до 1917 г, заседали одни только сонные генералы из Дворянской опеки и Дворянского депутатского собрания! В 1917 г. — Исполнительный комитет, а затем (после его переезда во Дворец) — Совет профессиональных союзов, в 1918 г. — немецкая комендатура, военно-полевой суд, и пр. армейские учреждения, в 1919 г. — Совнархоз, в 1920-1921 гг. — клуб какой-то красноармейской части…

В марте 1917 г. здание и мебель еще не были потрепаны, и помещение производило довольно эффектное впечатление. Исполнительный комитет стоя выслушал наше приветствие, на которое в теплых выражениях отвечал его председатель Н.Ф.Страдомский.

То была — в Киеве, как и во всей России, — эпоха приветствий, и я тогда уже от души жалел председателей всех этих приветствуемых учреждений и искренно удивлялся их долготерпению. Ведь каждый из нас — членов депутаций — приходил по одному разу; но каково было им всех нас выслушивать и каждому отвечать!.. Киевский «Исполнительный комитет» буквально осаждался желавшими его приветствовать. И особенно любопытно было наблюдать, как самые благонамеренные правительственные учреждения — губернское правление, консистория, суд, учебный округ и т.д. — одно за другим извлекали из своей среды своего самого либерального, а потому наиболее затертого сочлена и его устами выражали перед Исполнительным комитетом свой восторг по поводу совершившегося переворота. В течение двух месяцев такие депутации являлись почти каждый день; говорились речи, и затем члены исполнительного комитета поднимались с мест, пожимали руки депутатам и благодарили их…

Из президиума Совета рабочих депутатов нас встретил один только товарищ председателя А.В.Доротов. Наиболее торжественным оказалось посещение военного совета. В тот день в театре Бергонье было общее собрание офицеров киевского гарнизона. Мы решили передать ему наше приветствие и посетили это собрание. Я помню, как, стоя за кулисами и ожидая своей очереди, мы слушали одно за другим выступления офицеров. Все выступавшие как будто искренно желали служить новому строю. Но все были в ужасе от начинавшейся дезорганизации среди солдат, в ужасе от своего трагического бессилия. Помню, речь шла об организации охраны тюрьмы[8]. Никто не хотел браться за командование предназначенной для этого частью. Положение становилось все более и более напряженным. По просьбе председателя выступил полковник К.Оберучев — сотрудник «Киевской мысли», назначенный тогда комиссаром, а вскоре затем начальником Киевского военного округа. Он прочел собравшимся целую лекцию об организации службы и дисциплины в деморализованной армии. Его речь несколько подняла настроение, и, наконец, среди собравшихся нашелся смельчак, взявший на себя миссию охранять губернскую тюрьму.

Пришел и наш черед, мы вышли на сцену, и наш оратор — С.И.Флейшман — сказал несколько подходящих к случаю слов. Их встретили рукоплесканиями, но все же чувствовалась какая-то неловкость. Едва ли многие из присутствовавших в душе одобряли акт о равноправии. И едва ли многие выслушали с удовлетворением красивую речь, которую произнес в ответ на наше приветствие секретарь собрания, живописный Е.П.Рябцов — тогда присяжный поверенный[9], призванный по мобилизации, впоследствии избранный Киевским Городским Головой, а в 1919 году уже оказавшийся, по определению В.В.Шульгина, «революционной реликвией города Киева» …

Припоминаю еще одно наше приветственное выступление, относящееся к той же эпохе. Это было, кажется. 8 апреля. Собрался первый украинский национальный съезд, составленный из представителей всевозможных «спилок[10]» из всех городов и весей Украины. На этом съезде, закончившемся избранием Центральной Украинской Рады, впервые проявилась вся значительность украинского движения и, вместе с тем, организационные таланты его вождей.

Всем известно, — и украинцы справедливо на это жалуются, — что многие круги русской интеллигенции до 1917 года с каким-то легкомысленным пренебрежением относились к национальным движениям отдельных российских народностей и, в частности, к движению украинскому. Достаточно припомнить хотя бы появившиеся во время войны статьи по украинскому вопросу П.Б.Струве, которые тем болезненнее были восприняты в украинских кругах, что отвечать на них, но цензурным условиям, было невозможно. Нельзя было отговариваться ненародным характером украинского движения; ведь все наше освободительное движение перед революцией носило более или менее интеллигентский характер… Это, повторяю, легкомысленное пренебрежение к украинскому национальному движению со стороны русской и еврейской интеллигенции проявилось и в первые недели революции. Мы, в эти недели, не знали и не хотели знать ничего об украинстве и об его национальных домогательствах. И каждое напоминание о них, исходившее от заинтересованных кругов, воспринималось нами как грубая бестактность. Вскоре на этой почве предстояло разыграться довольно грозным конфликтам, из которых, как известно, победителями вышли украинцы.

Итак, 8 апреля в традиционном зале Купеческого собрания открылся Всеукраинский национальный съезд. Помню этот зал, переполненный молодой, чужой мне по настроениям и говору толпой. Помню седую голову проф. М.С.Грушевского, занимавшего центральное место за столом президиума. Помню его волшебную власть над всей этой неотесанной аудиторией. Достаточно было ему поднять руку с цветком белой гвоздики, которой был украшен стол, и зал затихал… После дипломатических приветствий председателя Исполнительного комитета Страдомского и губернского комиссара Суковкина слово получил председатель еврейского Совета д-р Быховский. Он произнес краткую, сдержанную речь (над редакцией которой мы проработали весь предыдущий вечер) и импровизированное заключительное личное приветствие Грушевскому, скрепленное публичным лобызанием…

8 апреля 1917 года был первый смотр украинских национальных сил и первая встреча украинской и русской общественности после революции. И приветствия, и поцелуи — все это было прекрасно и даже трогательно. Но от внимательного наблюдателя не могли уже в этот день ускользнуть предвестники совсем иных встреч в близком будущем.

Кроме посылки телеграмм, отправки депутаций и редактирования воззваний, деятельность вновь образованного «Совета объединенных еврейских организаций сводилась, главным образом, — к самозащите. Состав Совета, оказался не вполне удачным. В него вошли, в качестве представителей своих организаций, все прежние их председатели, члены правлений и президиумов. Объединенный синклит этих бессменных руководителей нашей дореволюционной еврейской общественности производил уж слишком старорежимное впечатление. Это лишало Совет надлежащей поддержки даже в среде тех групп, которые были в нем представлены. Значительно важнее было однако то, что, как вскоре выяснилось, Совет объединял далеко не все группы и партии. Социалистическое крыло еврейства, приглашённое к участию в Совете, частью в него не вступило, а частью, вступив, тотчас же вышло.

Выход социалистов был сигналом к яростной агитации и борьбе против Совета на всевозможных митингах и в прессе. Совету ставилось в вину самозванство, узурпация, подтасовка выборов и пр., и пр. Социалисты призывали рабочих к бойкоту Совета во имя неприкосновенности их «классового самосознания». Все это было, однако, отчасти клевета, а отчасти демагогия. При помощи таких приемов не удалось бы свалить Совет, если бы не было других, чисто принципиальных возражений против его raison d’être[11], действительно подкапывавшихся под самый его фундамент… Эти внутренние, неисцелимые пороки «Совета» раскрылись мне значительно позже — примерно, в июне и августе. Пока же еще верилось в возможность продуктивной работы. И мы работали много и с увлечением.

В конце апреля из Совета, вместе с остальными социалистами, вышел наш делегат в Исполнительном комитете И.О.Фрумин, и я был избран на его место.

Участие в Исполнительном комитете, продолжавшееся с этого времени вплоть до выборов в Городскую Думу и ликвидации Комитета, было одним из самых напряженных и интересных для меня моментов в моей общественной работе. Так же как впоследствии участие в Центральной Раде, оно дало мне возможность некоторое время стоять в самой гуще политической жизни города и края. И вместе с тем, тогда мы не чувствовали себя еще, как затем в Раде и еще более — при большевиках, бессильными зрителями роковых событий. Напротив, именно тогда казалось, что открывается поле широкой и плодотворной работы…

Исполнительный комитет заседал тогда в бывшем Императорском дворце — очаровательной постройке Растрелли, небольшой, изящной и уютной, расположенной среди зелени Царского сада. Очередные заседания происходили в одной из гостиных, а в особо торжественных случаях — в парадной зале дворца.

Я уже говорил о происхождении и составе Исполнительного комитета. Это был центральный орган, в который входили делегаты главнейших организаций, представленных в «Совете объединенных общественных организаций города Киева», а также представители Советов рабочих и военных депутатов; впоследствии к этому основному зерну присоединились делегаты главнейших политических партий. Председателем комитета был гласный Городской Думы, заслуженный общественный деятель и прогрессивный кандидат в Государственную Думу по I курии, доктор Николай Федорович Страдомский. Это был хороший работник и довольно тактичный руководитель прений, хотя и недостаточно властный и авторитетный, Он жил в мире и согласии со всеми партиями, старался не ссориться даже с большевиками и не обострять отношений е украинцами. Никакой своей политической линии он не вел, и вся его работа сводилась, с одной стороны — к техническим функциям, а с другой — именно к проведению такой примирительной тактики.

К сожалению, внутренние разногласия неудержимо обострялись, и à la longue[12] сглаживать углы оказывалось невозможным. Однако показателем несомненного успеха тактики нашего председателя явилось то, что он, не принадлежа ни к одной из партий и не имея особенно близких личных связей в Комитете, в конце концов оказался наиболее приемлемым кандидатом в городские комиссары. На этот пост Н.Ф.Страдомский и был нами избран в июне 1917 г.; он оставил его в начале сентября, после восстания Корнилова.

В соответствии с коалиционным характером Исполнительного комитета, он имел трех товарищей председателя, по одному от каждой из составлявших Комитет организаций: представителя Совета общественных организаций Д.Н.Григоровича-Барского, рабочего Д,В.Доротова и офицера Л.С.Карума.

В противоположность Н.Ф.Страдомскому, Григорович-Барский был вполне определенной политической фигурой. Это был признанный лидер киевских кадетов. И это его кадетство по условиям момента, к сожалению, мешало ему пользоваться тем влиянием в комитете, которого он заслуживал. При величайшем личном уважении левое большинство комитета не могло все же оказывать ему достаточного политического доверия. А между тем это был, несомненно, наиболее дельный человек в нашей среде…

Второй товарищ председателя — Алексей Васильевич Доротов — был вместе с тем товарищем председателя Совета рабочих депутатов. Он был эсдек-меньшевик, ярый враг большевиков и украинцев. Доротов был всеобщим любимцем в Комитете. Подлинный самородок, незатуманенный социалистическим доктринерством, с огненным темпераментом и живым, практическим, здравым умом, с успехом восполнявшим пробелы его образования, он был из тех рабочих, которые в Европе становятся величайшими парламентариями и государственными деятелями — Бернсами, Бебелями, Эбертами. Как просто и достойно этот вчерашний наборщик, среди блеска и позолоты царского дворца, председательствовал в заседаниях, в которых участвовали министры…

А.В.Доротов умер от болезни сердца, — кажется, в 1919 году, — всего 34‑х лет от роду.

Я хочу здесь же сказать о других самородках, выдвинувшихся в первые же дни революции. Председателем СРД[13] был П.И.Незлобин, — также бывший печатник, по партийной принадлежности эсер. Это была значительно менее яркая фигура, чем Доротов. Он, подобно петербургскому рабочему Гвоздеву, выдвинулся в качестве руководителя рабочей группы Военно-промышленного комитета. Незлобин был хорошим оратором, человеком решительным и стойким. Но над ним тяготело проклятие российской «широкой натуры» — необузданность, безалаберность и даже — увы! — падкость к алкоголю. Крупнейшей фигурой в Совете военных депутатов и председателем этого Совета был солдат Е.Я.Таск. Он изредка принимал участие в заседаниях нашего комитета, но не здесь мог он развернуться во всю свою ширь. Настоящим его поприщем были митинги и многоголовые собрания рабочих и солдат. Он и сохранял над ними свою власть, пока это было возможно для такого убежденного оборонца…

Наконец третий товарищ председателя Исполнительного комитета — офицер Л.С.Карум не играл большой роли. Зато значительным влиянием пользовался энергичный секретарь комитета И.О.Фрумин.

Из остальных членов Исп. комитета я хочу прежде всего отметить в высшей степени характерную фигуру начальника милиции А.Н.Лепарского.

Это был один из тех обычных в революционные эпохи людей, которые поразительно быстро выдвигаются, а затем еще быстрее меркнут. Первый, кому было поручено организовать в Киеве милицию, был, светлой памяти, незабвенный Владимир Константинович Калачевcкий[14]. Его и сменил через некоторое время поручик-кавалерист Лепарский. Он казался вполне на месте на своем посту. Лихой наездник и в области политики, он умел прекрасно обходиться с той разношерстной массой, из которой состояла вновь народившаяся городская милиция. Его личная смелость, молодцеватость, словоохотливость и самоуверенность импонировали его подчиненным. Но, как мы скоро все заметили, милейший Александр Николаевич уж слишком много времени отдавал политическим заседаниям, чтобы не страдали от этого его технические обязанности. А затем, его прямолинейность никак не мирилась с той, по необходимости, внепартийной позицией, которую должен занимать блюститель благочиния и порядка. В результате он натворил много бестактностей и так озлобил против себя украинцев, что, как только перешла к ним власть, он был мгновенно отставлен. После этого Лепарcкий больше не фигурировал на политическом горизонте.

Наряду с указанными выше крупнейшими политическими организациями города Киева в Исполнительном комитете был также представлен «Коалиционный совет киевского студенчества». По-видимому, допущение представителей от студентов в высший орган местной власти было сделано во внимание к старым заслугам учащихся высшей школы в освободительном движении. Но когда настроения первого момента несколько осели, и пришло время приступить к серьезной организационной работе, дефилирование студентов и курсисток, особенно на наших соединенных заседаниях (о них речь впереди), производило впечатление чего-то не вполне уместного. Полномочным делегатом студенчества в Исполнительном комитете был молодой студент Г.И.Гуревич. Это был довольно красивый и способный молодой человек, который, по мере сил, старался подогревать наш «революционный энтузиазм». Тогда он был эсером, но затем пошел дальше… Четыре года спустя я сидел в кабинете помощника заведующего киевским «Губюстом» товарища Волкова и объяснялся с ним по поводу полученного мной от Наркома юстиции вызова «в порядке мобилизации юристов» отправиться на службу в Харьков. Товарищ Волков уговаривал меня подчиниться приказу и обещал предоставить мне с женой для комфортабельного проезда — арестантский вагон. Он не был в восторге от моей хорошей памяти, когда я напомнил ему о нашей совместной работе в Исполнительном комитете и о «коалиционном студенчестве» …

Фигура Г.П.Гуревича напоминает мне горячие споры, которые мы вели с ним по одному из самых тягостных вопросов, с какими пришлось столкнуться Комитету, — по вопросу о судьбе бывших служащих жандармского управления и охранки. Февральский переворот произошел у нас, как я уже говорил, не только абсолютно бескровно, но и вообще совершенно безболезненно. Не было никаких насилий и эксцессов. И из огромной массы служителей старого режима, единственные подвергшиеся аресту — были жандармы и охранники. Впоследствии, для установления индивидуальной ответственности и вины каждого из арестованных, при Исполнительном комитете была организована следственная комиссия, в состав которой вошли лучшие криминалисты из киевского судебного и адвокатского мира. Эта комиссия допрашивала заключенных и свидетелей и затем сообщала свое заключение Исполнительному комитету. В большинстве случаев заключения комиссии были в смысле немедленного освобождения арестованного. Но в Комитете каждое такое заключение неминуемо вызывало бурю протестов, и особенно неистовствовал в таких случаях представитель коалиционного студенчества.

Я всегда всеми силами отстаивал заключения следственной комиссии. Как человеку, прикосновенному к судебному делу, мне претила вся эта процедура заочного суда над людьми, действовавшими в согласии с существовавшими в данное время законами, а иногда и в согласии со своими политическими убеждениями. И во всяком случае, прежде чем судить, необходимо было установить какие-либо общие правила, устанавливающие сущность вины и меру ответственности. Тут же нам предлагалось решать судьбу живых людей, руководствуясь исключительно тем, что впоследствии было названо «революционным правосознанием», — притом производить это как-то между делом, посреди десятка неотложных вопросов порядка дня…

Своим противником я имел, кроме Гуревича, обычно также А.В.Доротова, который откровенно признавался, что не может спокойно говорить ни об одном провокаторе и шпике. Один раз он в пылу полемики довольно резко задел адвокатуру, составлявшую главный контингент членов следственной комиссии. В своем ответе я напомнил оказавшиеся пророческими слова В.Д.Спасовича о том, что адвокатура должна быть и оставаться независимой — и в царском застенке, и в революционном трибунале…

Я с тем более легким сердцем настаивал на освобождении бывших жандармов, что и в чисто политическом отношении не видел от этого ни малейшего вреда. Для меня было совершенно ясно, что постоянное запугивание контрреволюцией, которым занимались слева, было либо сознательной демагогией, либо простым неразумением и наивностью. Никакой опасности справа нашей революции не грозило. Эту опасность нужно было создавать, чтобы иметь предлог для проведения якобинской политики. Что же касается рядовых полицейских и других чиновников старого режима, то я не сомневался в том, что им нужно было только дать возможность прислуживаться новым господам. Это бы их абсолютно обезвредило и вместе с тем принесло бы пользу делу, так как наши новые учреждения весьма нуждались в техническом опыте старых служак. — Понятно, что жандармы вызывали чувства, которые трудно было подавить. Но незачем было поддаваться этим чувствам и совершенно недопустимо было давать им заглушать голос разума…

Очередные заседания Исполнительного комитета происходили три раза в неделю, примерно от 1 часа до 5 часов дня. В остальные дни заседал президиум Комитета. Председательствовал всегда Страдомский, членов Комитета собиралось в обыкновенные дни человек десять. Прения по каждому вопросу, — как водится на русских заседаниях, — затягивались бесконечно, и повестка никогда не бывала исчерпана к концу заседания. Она переходила, разбухая и удлиняясь, с одного заседания на другое, как своего рода edictum translaticium[15].

На заседаниях присутствовали представители прессы; каждый день в местных газетах печатался более или менее подробный отчет о дебатах и решениях Комитета. Кроме того, официальный протокол опубликовывался в «Известиях Исполнительного комитета», заменивших прежние «Губернские Ведомости». Эта гласность и публичность мало способствовали деловитости и успешности наших заседаний. Комитет ведь должен был быть административным органом, а не каким-то городским парламентом… Но более всего страдало дело от созываемых по каждому более или менее значительному вопросу объединённых заседаний Исполнительного комитета с президиумами С.Р.Д., С.В.Д. и Совета коалиционного студенчества. Тут уже в нашу дворцовую гостиную набивалось регулярно человек 50–60; произносились более или менее удачные речи, по почти никогда не успевали принять конкретных решений. Причём — опять-таки злополучный российский обычай — на этих заседаниях — обсуждались и решались исключительно вопросы общей политики, или точнее: прения по подлежавшим нашему решению вопросам превращались в утомительные и бесплодные дискуссии на общеполитические темы. Представители отдельных групп считали необходимым делать программные «декларации», а групп было много и становилось с каждым днем все больше и больше, так что обыкновенно декларации отнимали почти все время, а решения либо вовсе не принимались, либо принимались наспех, перед шапочным разбором. Зато каждый оратор мог иметь удовольствие прочесть свою речь на следующее утро в газетах.

Кстати, несколько слов о киевской прессе того времени. Революция застала в Киеве несколько газет, но свой характерный облик и некоторое значение имели из них три: «Киевская мысль», «Киевлянин» и «Последние новости».

Это уже не были лучшие времена «Киевской мысли», когда руководителем ее был маститый И.Р.Кугель, постоянными сотрудниками — А.А.Яблоновский и Д.И.Заславский, а постоянными корреспондентами из-за границы — Л.Д.Троцкий (Антид Ото) и А.В.Луначарский. Первые три, один за другим, перешли в столичные издания, а последние два, к сожалению, вернулись в Россию. Но «Киевская мысль» уже успела составить себе весьма солидное положение и продолжали жить процентами с этого капитала. Информационная часть была поставлена в ней хорошо, на телеграммы средств не жалели. Но политическое руководство газетой лежало всецело в руках ортодоксальных социал-демократов (меньшевиков). — М.И.Эйшискина, Г.Наумова, М.Балабанова, К.Василенко, В.Дрелинга, — и это предопределило ее характер в эпоху Временного правительства. Петроградский совет рабочих депутатов и его главари — Чхеидзе, Церетели, Скобелев и др. — имели в лице «Киевской мысли» лейб-орган, всецело поддерживавший их тактику и одобрявший их программу. В украинском вопросе «Киевская мысль» держалась на упорно враждебной украинцам позиции. Поэтому газета погибла ещё до прихода большевиков: ее задушила, в декабре 1918 года, петлюровская Директория.

«Киевлянин», старейшая газета в крае, основанная в 60-х годах проф. В.Я.Шульгиным и руководимая в течение долгих лет Д.И.Пихно, — существовала в то время только благодаря исключительному публицистическому таланту своего нового редактора Василия Витальевича Шульгина[16]. Его статьи во время дела Бейлиса, а также во время войны, читались всеми, правыми и левыми. Его роль в перевороте и отречении царя еще более подняли его престиж даже в глазах умеренно-либеральных кругов. И если бы не его неудержимый антисемитизм, Шульгин мог бы сделать «Киевлянин» органом умеренных кругов интеллигенции и буржуазии. Но непримиримая позиция во всех национальных вопросах толкала его в сторону самой черной реакции. И, в конце концов, «Киевлянин» стал представителем только крайне-правого крыла киевского населения, которое, впрочем, именно в Киеве всегда составляло довольно крупную величину.

Наконец, «Последние новости» как были, так и остались типичной бульварной газетой, совершенно беспринципной в политическом отношении и не слишком щепетильной в смысле провинциального сплетничества и фаворитизма.

Уже после революции в Киеве появились органы нерусских национальностей — «Neue Zeit» (орган еврейских социалистов) и «Нова Рада» (редактируемый Никовским орган умеренных украинских националистов). Польское население обслуживал «Dziennik Kijоwski», довольно правый орган, по-видимому близкий к народовой демократии. Были попытки основать кадетский орган (кадетами была куплена «Южная Копейка»), но они не успели осуществиться.

Из этих газет, «Киевская мысль» и «Последние новости» появлялись также вечерним изданием.

Выше я описал личный состав и внешнюю картину деятельности Киевского Исполнительного комитета. Что касается внутреннего содержания этой деятельности, то к ней можно применить изречение: довлеет дневи злоба его. Заседания наши были посвящены вопросам, захватывавшим тогда все наше внимание, — вопросам, которым мы придавали большое значение и из-за которых готовы были спорить целые ночи напролет. Теперь почти все это покрылось забвением, а то, что припоминается, кажется эфемерным, а иногда и мелким, и суетным… С Советами — рабочим и военным — жили более или менее мирно. Большинство в них принадлежало тогда оборонцам, а в своей тактике по отношению к Исполнительному комитету они, к счастью, не подражали своему петроградскому собрату с его доверием «постольку-поскольку». Из столкновений с Советом рабочих депутатов я припоминаю только довольно резкий конфликт по поводу самочинного закрытия магазинов, в которых работали штрейкбрехеры. –

Наша жизнь была наполнена интересами и вопросами момента. Но самое главное и решительное в ней было то, что позади всех этих очередных вопросов и забот поднималась и заполняла все большую и большую часть горизонта грозовая туча украинского сепаратизма (большевистская опасность была в ту эпоху в Киеве еще не на очереди). Мы все видели эту тучу и чувствовали ее приближение; и это налагало отпечаток какой-то мрачности на наши мысли и настроения. Впрочем, иногда мы развлекались революционными празднествами; среди этих последних наиболее интересны были периодические гастроли приезжавших министров.

Первыми приезжали (еще до моего вступления в Исполнительный комитет) военный министр — А.И.Гучков, а при мне — француз Альбер Тома. Этого заморского гостя мы встретили с величайшим любопытством, принимали его и во дворце, и в Купеческом собрании, говорили ему (через переводчика и на более или менее ломаном французском языке) приветственные речи и слушали его темпераментное, галльское красноречие. Визит его сошел в общем гладко и даже импозантно, хотя его агитация за продолжение войны до победного конца встретила невосприимчивую аудиторию, а от некоторых ораторов ему пришлось выслушать довольно нелюбезные приветствия. Особенно отличилась, помнится, прославившаяся впоследствии большевичка Евгения Бош[17], которая прочитала нашему гостю целую нотацию по вопросу об империализме и соглашательстве.

Вслед за Тома приехал А.Ф.Керенский. Это было в конце мая или в начале июня. Он незадолго перед тем был назначен военным министром и приступал к своим агитационным объездам фронта. Уже были им сказаны слова о взбунтовавшихся рабах и уже определилось направление его работы. Тогда-то, на зените славы, мы увидели этого всероссийского кумира. И нужно сказать без всяких оговорок и без ретроспективных исправлений: впечатление было громадное, потрясающее, захватывающее… Мы увидели молодого человека с бледным, болезненным лицом и с рукой на перевязи. Его наружность казалась оригинальной и значительной. Мы услышали его своеобразную, неподражаемую речь, состоящую из отдельных, отрывистых и кратких, фраз — услышали, как он — по меткому выражению одного журналиста — «метал слова». И, что самое главное и значительное, мы почувствовали обаяние самоотверженной, почти подвижнической души, горящей пламенем самого чистого идеализма, ищущей одного только добра… Я не берусь и не хочу судить, насколько это впечатление было правильно, какова была в нем доля гипноза и самовнушения. Я только констатирую факт: таково было всеобщее, всеохватывающее и всепобеждающее впечатление от фигуры Керенского.

По установившемуся обычаю, для встречи Керенского было устроено сначала приветственное заседание в парадном зале дворца, а затем большой митинг в Городском театре. Программа была здесь и там одна и та же: сначала приветствия представителей различных организаций, затем — ответная речь Керенского. Приветствия были все более или менее красноречивые, более или менее восторженные, более или менее банальные. Украинцы и большевики, ораторы которых могли бы внести диссонанс в общий хор, не явились вовсе. Особенно тепло прозвучал речи солдат (Таска и Зайцева), задушевную ноту сумел взять председатель Совета присяжных поверенных. После каждой речи раздавались аплодисменты, Керенский вставал и пожимал руку оратора. Этот поток восторгов и восхвалений окружал героя в глазах взиравшей на него толпы все более и более ярким ореолом. Эти периодические взрывы рукоплесканий все более и более поднимали настроение зала. И этот восторг и подъем достигли апогея, когда (особенно помню эту сцепу на митинге в театре), выслушав последнего оратора, Керенский не опустился обратно на стул, а медленно подошел к рампе. Зал дрожал от рукоплесканий, а Керенский стоял у рампы, со своей рукой на перевязи, со своим бледным, измученным лицом… Какая речь не потрясет аудиторию в такой обстановке? Какой большой оратор не зажжется огнем вдохновения после такого приема? И мы услышали почти ту же речь, которую несколькими часами ранее прослушали во дворце; услышали те же мысли, облеченные в еще более яркие слова, в еще более значительные и отрывистые фразы, произнесенные еще более глубоким, металлическим голосом. И после каждой фразы, которую, как будто диктуя, отчеканивал Керенский, раздавался новый гром аплодисментов… и когда он кончил, вся толпа ревела, все были растроганы и потрясены до полной потери самообладания…

Я не буду ни излагать, ни критиковать содержания Киевских речей Керенского. Он не сказал у нас ничего такого, что бы не было им сказано в других местах. И повторяю: сила или слабость его речи была не в её содержании. Воодушевлял, зажигал проникавший эту речь дух, тот видимый сквозь его речь — я сказал бы — нравственный идеализм, который и был источником необычайного обаяния Керенского. Я не знаю, был ли этот идеализм вполне искренним, — вполне неискренним он, при такой силе впечатления, быть не мог. И в нем-то — национальное своеобразие всей фигуры Керенского и всего его, хотя и кратковременного, но поистине всенародного успеха. Ни один государственный деятель и ни один демагог в истории, насколько мне известно, не играл на этих струнах души с таким искусством и успехом. Слов нет: возбуждаемых Керенским в своих слушателях настроений было далеко недостаточно для государственного строительства. Слов нет: они не соответствовали действительному уровню народных масс и реальным нуждам исторического момента. Но ни его донкихотство, ни плачевный финал его карьеры не лишит историческую личность Керенского чисто художественной законченности и силы…

Приезжал к нам в Киев после Керенского еще бельгийский социалист Эмиль Вандервельде. Вслед за Тома, он привез нам (как он говорил) «не мир, но меч»; его выступление произвело уже значительно менее сильное впечатление. Приезжал, наконец, Церетели, и с ним вторично Керенский и Терещенко. Этот последний министерский визит имел весьма серьезные последствия в наших взаимоотношениях с Украинской Радой. К истории этих взаимоотношений я теперь и перейду.

Центральная Украинская Рада была избрана, как я, уже упоминал, на съезде «спилок» в апреле 1917 года. Тогда же председателем Рады был единогласно избран проф. М.С.Грушевский. Первоначально мы смотрели на Раду как на чисто национальное объединение, наподобие нашего «Совета объединенных еврейских организаций» и «Польского исполнительного комитета»[18]. Еврейский совет даже пытался конкурировать с Радой, хлопоча перед Исполнительным комитетом о предоставлении ему помещения в Педагогическом музее. Однако этот последний остался в исключительном обладании украинцев и стал их штаб-квартирой. Оттуда и начали исходить нити, постепенно охватившие провинциальные города и даже деревни Украины, а также и армию. Украинские деятели проявили в эту эпоху большую энергию и сумели в короткое время создать широко разветвленную, крепкую организацию. До поры до времени, однако, все оставалось в рамках чисто национального движения, отнюдь не претендующего на захват власти. Временное правительство признавалось, и против него идти еще не решались. Но уже очень скоро Рада перестала считаться с властью нашего Исполнительного комитета или, во всяком случае, стала смотреть на себя как на орган автономный и независимый от местных «российских» учреждений.

Эта тенденция впервые проявилась в обращении Центральной Рады к Временному правительству с особой декларацией, заключавшей в себе целый ряд национальных требований. Декларацию эту повезли в Петроград особые посланцы Рады, во главе с Винниченко.

Эта-то депутация к Временному правительству, посланная за спиной его местного органа — Исполнительного комитета, и послужила сигналом к началу внутренней борьбы между Комитетом и Радой. На ближайшем заседании Комитета Страдомского спросили, известен ли ему этот факт и считает ли он нормальным, чтобы такого рода сношения велись с Временным правительством помимо нас и без нашего ведома. Помню, как наш миролюбивый председатель сейчас же сказал, что лучше не касаться этого больного места. Но было уже поздно. Вопрос вызвал прения, в которых было отмечено, что представитель украинских организаций перестал посещать заседания Комитета, и что Рада вообще начинает держать себя как государство в государстве. Как водится, наши разговоры окончились тем, что было решено созвать соединенное заседание с рабочими, военными и студенческими депутатами. На следующий день все это было воспроизведено в газетах под многозначительным заголовком «Украинский вопрос в Исполнительном комитете». Через пару дней состоялось соединенное заседание, и на нем все партийные и групповые представители получили возможность выступить с широковещательными декларациями. Я упорно молчал, получив от президиума еврейского Совета реприманд за недипломатическое выступление в Комитете…

В конце концов, Исполнительный комитет послал в Петроград контр-депутацию (в составе д-ра Фрумина и еще кого-то), которой, однако, оказалось нечего делать, так как Временное правительство и без того отклонило все требования Рады[19]. Исполнительный комитет был удовлетворен, «Киевская мысль» торжествовала, — но украинцы сумели tirer les conséquences[20]…

Агитация Центральной Рады, начиная с этого момента, приняла более резкий и боевой характер. Вместо простого будирования против Временного правительства, стали раздаваться призывы к освобождению из-под его «узурпаторской» власти; вместо игнорирования Исполнительного комитета Рада вступила на путь прямой оппозиции и борьбы против него.

Был издан и торжественно оглашен на Софийской площади «Универсал», в котором припоминались все преступления московской власти против Украины и который заканчивался призывом к украинскому народу сплотиться вокруг своего органа. Стали созываться украинские войсковые съезды, — сначала воспрещенные, а затем, в сознании своего бессилия, дозволенные Керенским, — на которых проповедь сепаратизма раздавалась все громче и громче. «Передайте Киевскому Исполнительному комитету, — говорил на одном из таких съездов украинский эсер Ковалевский городскому голове Бурчаку, невпопад появившемуся с приветствием, — что украинский народ признает над собой только одну власть — Центральную Раду» … А Исполнительному комитету не оставалось ничего иного, как молча все это выслушивать…

Для всех было ясно, что сила украинского движения лежит главным образом в слабости его противников. Его же собственная сила и быстрота распространения обуславливались доступностью и завлекательностью лозунгов, с которыми оно тогда подходило к массам. Национальный подъем, несомненно, играл известную роль. Но он не мог быть таким могучим и всенародным. Секрет успеха национальной украинской агитации был, в том, что она — так же, как впоследствии агитация большевистская, — вполне угождала желаниям и склонностям широких, по преимуществу сельских масс. Крестьянам внушалось, что Центральная Рада защитит их от невыгодного общего передела земли с безземельными крестьянами севера. Их настраивали против Временного правительства, требовавшего от них все новых и новых жертв и настаивавшего на выполнении всех старых повинностей. Им внушали мысль, что не Украина затеяла войну, и что поэтому они не обязаны воевать.

Широкие массы воспринимали возвещенные Центральной Радой лозунги именно в таком, полуанархическом и полудезертирском, смысле. И они пошли за Радой — впрочем, ненадолго. Полгода, а затем вторично полтора года спустя, те же самые Винниченко и Петлюра не могли ничего противопоставить тем уже вполне откровенно анархическим и дезертирским лозунгам, с которыми двигались на Украину большевики. И, как гётевский "Zauberlehrling"[21], украинские лидеры не смогли совладать c духами, которых они же вызвали наружу…

В эпоху Временного правительства к украинцам постоянно обращались с увещанием: «подождите, мол, до Учредительного собрания». Этот аргумент при трезвом взгляде на вещи нельзя не признать несколько прекраснодушным и наивным. Ведь для всех было ясно (а яснее всего для самих украинцев), что при Учредительном собрании их позиция будет во всех отношениях слабее, чем теперь. Зачем же им было ждать его?

Но, как бы то ни было, факты оставались фактами. Временное правительство (особенно после неудачи июньского наступления) все слабело, а вслед за ним ослабевал и представлявший его в Киеве Исполнительный комитет. А украинцы, учитывая изменившееся соотношение сил, довольно искусно эксплуатировали в свою пользу все прошлые и настоящие грехи российской власти и российской интеллигенции.

К этому времени (дело было в середине июня) относится последняя попытка Исполнительного комитета найти спасительный компромисс и помириться с Радой. После нескольких довольно бесплодных заседаний с украинскими представителями[22], Лепарский внес довольно неожиданное предложение — устроить следующую встречу на пароходе. И вот, в один из прекрасных июньских вечеров состоялось катанье по Днепру, в котором приняли участие все революционные властители города Киева. Были приглашены и украинцы, причем сам Грушевский нас не удостоил, но явился Винниченко и целый ряд deorum minorum (младших богов). Больше всех был доволен катаньем его инициатор Лепарский, распевавший песни во всю свою богатырскую грудь. Но остальные участники, менее поддавшиеся действию вина и свежего воздуха, чувствовали некоторую натянутость. Украинцы и за столом сидели отдельно, и на шутливо-примирительные тосты отвечали довольно угрюмо. Помню, как тот же Лепарский, с комическим азартом, взывал к украинским социал-демократам: «Покажите мне, какие тексты у Маркса оправдывают национальный сепаратизм!» Несоответствие украинских национальных домогательств постулатам ортодоксального марксизма было одним из любимых аргументов, которыми наши эсдеки пытались поразить украинских…

В конце концов из всего сказанного и спетого в эту ночь имели политическое значение только некоторые слова из речи Винниченко, которого чарующая обстановка заставила немного разоткровенничаться. Говорил он к концу вечера, на палубе, при свете луны. И вот, после неизбежных рассуждении на тему о классовом составе украинского народа, вынуждающем к некоторым отступлениям от лозунгов чистого марксизма, он перешел к характеристике отдельных течений среди украинских националистов. Тут-то с его слов мы узнали, что среди украинцев имеется течение, — и притом довольно значительное, — которое рекомендует вместо длинных переговоров с Временным правительством — оголить фронт, отозвав украинцев из воинских частей. Жуткое впечатление произвели на нас эти слова… «Если Временное правительство будет продолжать упорствовать, — сказал Винниченко, — умеренные элементы украинства окажутся бессильными в борьбе против этого течения».

Около того же времени Центральная Рада избрала свой исполнительный орган — «Генеральный секретариат». Хотя, по утверждению украинцев, это не было министерство, но по своей конструкции Генеральный секретариат был построен по образцу министерств и, несомненно, был предназначен для того, чтобы при первой возможности присвоить себе функции таковых. Председателем Генерального секретариата и генеральным секретарем по внутренним делам был Винниченко, генеральным секретарем военных дел — Петлюра, земледелия — Ковалевский, межнациональных дел — Ефремов[23].

На образование Генерального секретариата «Киевская мысль» реагировала громовой статьей К.Василенко под заглавием «Узурпаторы власти» …

Так все шире и шире разверзалась пропасть между Исполнительным комитетом и Центральной Радой. И, наконец, приехал из Петрограда нас рассудить и примирить самый влиятельный член первого коалиционного кабинета Ираклий Церетели.

Приезд Церетели был большим событием для наших социалистических кругов, которые в нем, а не в Керенском, имели своего призванного вождя и руководителя. «Церетели — мозг революции, Керенский — её нервы» — так формулировала различие между обоими лидерами «Киевская мысль». Праздник был на этот раз тем более блестящим, что нас одновременно посетили и мозг, и нервы революции: вместе с Церетели заехал к нам с фронта Керенский. Кроме того, «буржуазная» группа правительственной коалиции нарядила в Киев своего представителя в лице министра иностранных дел Терещенко.

Высоких гостей принимали, конечно, в парадном зале дворца. Дело было вечером, зал блистал огнями и был поэтому особенно эффектен. Керенский сначала сказал несколько слов с балкона окружавшей дворец толпе, а затем торжественный кортеж вошел в зал и занял места за столом президиума. Председательствовал, ввиду отъезда Страдомского, его товарищ А.В.Доротов. Программа дня была выработана следующая: краткие приветствия от важнейших организаций, речи министров и ответы представителей партий. Все это и было выполнено, согласно расписанию, но во всем звучала какая-то тревога, и не было прежнего всеохватывающего подъема и энтузиазма. Керенский, впрочем, оставался верен себе; его речь была поразительно красива и касалась исключительно общих вопросов революционного и патриотического долга, в частности, в связи с начавшимся тогда на фронте наступлением. Но Церетели говорил уже в совершенно ином духе и тоне. Я не помню в точности содержания его речи; помню только его глубокие, прекрасные глаза и проникновенный голос, помню оттеняемую грузинским акцентом простую и выразительную форму, в которую он облекал свои мысли. И помню, что в его словах не было именно того, чем, — по крайней мере меня, — очаровывал Керенский: не было нравственного подъема, не было доброты, не было братства и любви. Человечество, а в том числе и граждане России, делились для него на два по необходимости враждебные класса. — на «революционную демократию» (он особенно часто повторял эти два слова) и на остальные сословия. И смысл революции состоял для него не в том, чтобы, как призывал Керенский, все граждане в могучем порыве к добру стали строить лучшее будущее, и не и том даже, чтобы, как проповедовали большевики, «революционная демократия» выхватила власть из рук буржуазии; для Церетели задача и цель революции была в том, чтобы демократия, не принимая власти в свои руки, путем хитрых компромиссов и осторожных шахматных ходов заставила враждебную ей стихию буржуазии, против своей воли, работать ей на пользу. Эта хитрая и холодная «восточная дипломатия» (как называл тактику Церетели и Чхеидзе покойный Плеханов) скрашивалась в выступлениях Церетели красотой его личности, окруженной ореолом мученичества. Он ведь появился в революционный Петроград, в буквальном смысле слова, из «глубины сибирских руд», и на его лице еще был виден отпечаток тюремной бледности… Но по своему истинному содержанию и смыслу его киевская речь, как и другие его речи, была все-таки порождением не душевного порыва, а марксистской дипломатии.

В первый вечер в парадном зале дворца Церетели выступал еще до переговоров с украинцами. Поэтому он не сказал ничего определенного по самому больному для нас вопросу. Следующий день (кажется, это было 1 или 2 июля) приехавшие министры совещались с представителями Рады, и к вечеру Церетели сообщил нам о соглашении, которое было достигнуто. По этому соглашению, которое еще нуждалось в ратификации со стороны Временного правительства, Генеральный секретариат получал функции краевого исполнительного органа, а Центральная Рада становилась законодательным центром автономной провинции; оба учреждения должны были быть пополнены представителями «национальных меньшинств» — в первый раз мы услышали тогда это слово. И в тот же вечер, в присутствии Церетели и Терещенко и при участии Винниченко, мы занялись конструированием новорожденной автономной Украины и ее местного правительства. Помню тяжелое впечатление, которое произвело на меня то, с какой легкостью и быстротой «отвалили» Украине десяток губерний. И помню, что уже тогда все присутствовавшие представители отдельных партий и групп явно интересовались больше всего тем, сколько мест каждая из них получит в Раде…

Все киевские партии, в том числе и кадеты, одобряли достигнутое соглашение, хотя почти все смотрели на него как на неизбежное зло. Как известно, в самом Временном правительстве на почве украинского вопроса произошел тогда же кризис, и министры-кадеты (Шингарев, Мануйлов и кн. Шаховской) вышли из его состава. Но дело было сделано, а последовавшее затем в Петрограде восстание большевиков, хотя оно и было подавлено, все же не могло не упрочить впечатления, что Временное правительство слишком слабо, чтобы сопротивляться украинскому сепаратизму.

В результате создавшегося у нас после отъезда Церетели нового положения, перед киевской общественностью встали новые вопросы и тревоги. В том же ночном заседании, в котором мы «с кондачка» устанавливали границы будущей автономной Украины, была избрана небольшая комиссия, которой было поручено вести переговоры с Радой о количестве представляемых «меньшинствам» депутатских мест. Не знаю, очень ли неискусно велись эти переговоры, но в результате различных этнографических исчислений мы получили 30% мест, а один украинец (впрочем, не очень надежный) говорил мне впоследствии, что его друзья согласились бы дать 35%. Вообще в настроениях наших революционных главарей произошел внезапный надлом. Легкомысленное пренебрежение ко всему украинскому с неприятной быстротой сменилось полной резиньяцией[24] и сознанием своего бессилия. «Теперь уже не только украинцы, но и остальные политиканы наши, — писал я вскоре затем в одном письме от 15 августа 1917 года, — оказались ярыми сторонниками автономии и требуют проведения ее немедленно, без Учредительного собрания». Едва ли было достаточно оснований для столь решительной перемены фронта, главным виновником которой я считаю бундовца М.Г.Рафеса[25]. И я подозревал, что в то время сами украинцы еще не считали себя такими могучими и непреодолимыми, какими они вдруг представились их вчерашним господам и менторам…

Но, так или иначе, восемнадцать мест в Раде было получено. Предстояло их распределить между всеми неукраинскими организациями и партиями. И тут, как водится в таких случаях, началась торговля, подкапывание друг под друга и интриги. Рафес, который приобретал все больше и больше значения, пустил здесь в ход всю свою энергию; и можно сказать, что утвержденное в конечном результате распределение мест было в общих чертах произведено по его проекту, причем даже случайная ошибка в наименовании одной еврейской партии перешла из его записной книжки в текст официального протокола.

Окончательная схема представительства «меньшинств» в Раде, принятая на соединенном заседании Исполнительного комитета со всеми заинтересованными организациями, была следующая (воспроизвожу ее по памяти)[26]:

Общероссийские организации: Исполнительный комитет — 1, Совет рабочих депутатов — 2, Совет военных депутатов — 2, Всего 5; Общероссийские партии: К.-д. — 1, С.-д. (меньшевики) — 2, С.-д. (большевики) — 1, С.-р. — 2, Всего — 6; Еврейские партии: Бунд — 1, Объединенные социалисты — 1, Поалей-цион — 1, Демократическое объединение — 1, Сионисты — 1, Всего 5; Польские партии: Демократический централ — 1, P.P.S.[27] — 1, Всего — 2. Всего представителей меньшинств — 18.

Внепартийные национальные организации — Совет объединенных еврейских организаций города Киева, Польский исполнительный комитет — были от представительства в Раде отстранены.

Через несколько дней состоялось торжественное заседание Рады с участием представителей меньшинств, которые, каждый на своем языке, славословили воцарившееся национальное примирение. Это последнее было со стороны украинцев ознаменовано изданием Второго универсала, в котором констатируется победа украинского движения над своими московскими супостатами.

С этого дня центр политической жизни города Киева переместился из дворца (где продолжали заседать Исполнительный комитет и советы) в Педагогический музей — место собраний новорожденного украинского парламента. Однако около того же времени возник в Киеве новый общественный центр, которому предстояло олицетворять демократическую оппозицию — сначала против Рады, затем — против большевиков и, наконец, против гетмана: я говорю о вновь избранной на демократических началах Городской Думе.

На выборы в Городскую Думу мне пришлось идти от тех же еврейских организаций, которые я представлял в Исполнительном комитете. Избрание в Исп. комитет и напряженная работа в нем не освободили меня от забот и хлопот по секретарству в Совете объединённых еврейских организаций. Как и прежде, мне приходилось руководить всем делопроизводством и канцелярией Совета, участвовать во всех заседаниях пленума и бюро, нести на себе значительную долю забот и ответственности по исполнению всех принимаемых решений. Особенно много работы и волнений было в связи с созывом и руководством «Областного еврейского совещания», состоявшегося в Киеве 9, 10 и 11 мая 1917 года.

Идея созвать областной еврейский съезд возникла в первые же дни существования Совета. Уже в начале апреля была установлена программа съезда, назначен срок и разосланы приглашения.

Наш призыв встретил в провинции очень живой отклик. Всего съехалось около 300 делегатов[28], и интерес к съезду, как на местах, так и в самом Киеве, был большой[29].

Все намеченные доклады были прочтены и обсуждены, по всем им были приняты соответствующие резолюции. Работы Совещания были зафиксированы в подробном протоколе, который, вместе с текстом докладов и резолюций, был затем напечатан отдельной брошюрой. Вся эта официальная сторона протекла «честь-честью», как полагается. Но не в ней оказался наиболее жгучий интерес съезда, не она привлекла к себе наиболее острое внимание участников, слушателей и прессы. Наиболее драматические моменты съезда относятся к выступлениям руководимой Рафесом оппозиции и, в той или иной форме, вращались вокруг заполнившей внимание всего съезда фигуры Рафеса.

Я уже упомянул о том, что Рафес стал постепенно играть все более и более центральную роль в киевской революционной общественности. Областное еврейское совещание, состоявшее сплошь из его самых ожесточенных противников и зложелателей, оказалось весьма благодарным фоном, на котором развернулась эта мефистофельская фигура. Рафес был, несомненно, наиболее яркой личностью из всех подвизавшихся в это время в Киеве политиков. Он был хорошим оратором — и по-русски, и по-еврейски, — искусным полемистом, опасным критиком. И, что самое главное, в нем была неисчерпаемая энергия и действенная сила. Вместе с тем, он был поистине «духом отрицания и сомнения»; оппозиция и политическая интрига были его подлинной сферой. К созиданию, даже просто к руководительству массами он был неспособен. Натура действенная и практическая, он много раз менял фронт; он был не из тех людей, которые жертвуют успехом ради идей и принципов. Наиболее славные моменты его деятельности относятся ко времени первого прихода большевиков в феврале 1918 г. Тогда он с большим мужеством боролся против большевизма и изобличал его. В 1919 году он стал коммунистом и с большим рвением руководил ночными обысками для изъятия «излишков». А в 1920 году, во время третьего пребывания большевиков в Киев, Рафес пользовался таким влиянием в киевском Губревкоме, что его в шутку называли «Губ-Рафесом» …

Рафес не был киевлянином и никому не был у нас известен, когда, в марте или апреле 1917 года, центральный комитет «Бунда» командировал его на юг для руководства местной партийной работой. Я увидел его в первый раз в день открытия областного еврейского совещания, когда он, во главе целой группы своих сторонников, проник в зал на основании мандатов, самочинно выданных им комитетом «Бунда». Рафес первый взял слово на вечернем заседании, по поводу выслушанных докладов Юдина, Мазора и Маховера. И эта его главная речь, продолжавшаяся около часа, была настоящим chеf-d'оеuvrе'ом[30] ораторского и агитационного искусства. Я никогда не забуду впечатления, которое произвела на меня эта речь, сказанная на мало знакомом мне языке (жаргоне) и защищавшая совершенно чуждую мне точку зрения. В ней было столько юмора, язвительности и силы, что даже внимавшая ей клерикально-сионистская аудитория не могла противостоять чарам ненавистного противника…

К концу второго дня произошла на съезде драматическая сцена, врезавшаяся в мою память. На трибуне стоял бердичевский общественный раввин — яркий и темпераментный народный оратор. Речь его, естественно, была призывом к национальному сплочению на основе общих скрижалей веры. «В начале съезда, — сказал он между прочим, — все вы поднялись с мест в память погибших борцов за свободу. Поднимитесь же теперь в честь Торы!» Аудитория поднимается с мест — за исключением группы бундовцев. Воцаряется невообразимый шум, большинство требует удаления «Бунда», оскорбившего религиозные чувства собрания. Президиум бессилен внести успокоение… И вот у ораторской кафедры появляется прекрасная седая голова писателя С.А.Ан-ского. Он поднимает руку, зал стихает. Он говорит, что Тора — не только религиозный символ, но и символ вековой еврейской культуры. И в честь этой культуры, составляющей нашу национальную гордость и символизируемую свитками Торы, он предлагает всем присутствующим встать с мест. Все встают… Инцидент улажен.

Я помню Ан-ского с 1915 года, когда я встречался с ним перед своей поездкой в оккупированную тогда русскими войсками Галицию. Помню рассказы многих галичан о неотразимом впечатлении, которое он произвел на них. И в этот вечер мне пришлось самому увидеть магическое действие этого поистине благородного человека на толпу. Через два месяца, в Петрограде, мне пришлось вести с С.А. переговоры о поездке его в Румынию, куда наш Совет рекомендовал его для обследования на месте положения евреев. Поездка эта не состоялась. Больше я Ан-ского не видел, а в 1921 году, будучи проездом в Варшаве, я услышал об его смерти, — накануне первого представления его поэтической пьесы «Dуbuk», которая с тех пор не сходит со сцены… Еврейское население Варшавы устроило этому певцу и печальнику еврейства торжественные, народные похороны.

В последний день Областного совещания, в конце дневного заседания, Рафес организовал свой финальный cоuр de théâtre[31]: коллективный выход всей группы «Бунда» из залы. В своей «прощальной» речи он дал съезду крылатое название «черно-голубого[32] еврейского блока».

Областное Совещание, превратившееся, благодаря стараниям Рафеса, в непрерывное оказательство внутренних раздоров среди русского еврейства, разумеется, могло только способствовать дальнейшему обострению этих раздоров. Никакие попытки примирения не имели успеха. Два лагеря противостояли друг другу, расходясь и в основном направлении, и в мельчайших деталях программы и тактики. И эти же два непримиримые еврейские лагеря застал большевистский переворот, временно положивший конец всякому национальному движению среди евреев.

Обоим направлениям еврейской общественности дважды пришлось в Киеве померяться силами, представ со своими лозунгами на суд массы избирателей.

В конце июля 1917 года происходили в Киеве выборы в Городскую Думу, на которых фигурировали различные еврейские списки, а в следующем декабре и январе имели место выборы в еврейскую общину. Результат получился в обоих случаях весьма различный… О выборах в еврейскую общину, на которых мне пришлось занять срединную и примирительную позицию, я скажу позже: они относятся к следующей эпохе нашей революционной истории. К выборам же в Городскую Думу перехожу сейчас.

Старый состав Городской Думы и управы был в самом начале революции пополнен новыми, «кооптированными» членами; список их был предложен Думе вновь возникшими революционными организациями. В качестве члена Исполнительного комитета я ex officio[33] считался также и гласным Городской Думы; однако, заседаний Думы я не посещал[34], и фактически никакого отношения к ней не имел. Председатель еврейского Совета д-р Быховский вступил в число членов вновь пополненной Городской управы, главной задачей которой была подготовка и организация всеобщих выборов в Думу. Руководящую роль в этой организационной работе сыграл, также вступивший в управу, Абрам Моисеевич Гинзбург — меньшевик, давно известный в Киеве под своим литературным псевдонимом «Г.Наумов», а впоследствии, уже в новой Думе, избранный заместителем городского головы.

Выборы должны были происходить по новому, изданному Временным правительством, закону, на основах всеобщего, прямого, равного, тайного и пропорционального голосования. Эта последняя квалификация — пропорциональность — была главным новшеством; она определила собой характер и результаты выборов. Согласно пропорциональной системе, предстояло голосовать не за людей, а за списки, составленные партийными комитетами, без права вносить какие-либо изменения в список в отношении имен кандидатов или хотя бы их порядка. Партии давали избирателю готовый лист, и ему оставалось только сделать свой выбор между листами различных партий.

Здесь не место вступать в теоретические рассуждения о преимуществах и дефектах пропорциональной системы выборов. Но надо отметить, что нам пришлось наблюдать пропорциональную систему в действии в стране, где вопрос шел не только о правильном отображении воли народа в представительных органах, но и об организации этой воли, еще совершенно сырой и неоформленной. Нужно было научить русских граждан властно проявлять свою волю, устраивать свою общественную жизнь по своему усмотрению. А вместо этого им навязывают систему выборов, при которой гражданин лишается самого естественного и неотъемлемого права — права подавать голос за тех людей, за которых хочет, и в том порядке, в котором хочет. Ему даётся готовый список, десять, двадцать списков. Одни имена ему симпатичны в одном списке, другие — в другом; есть симпатичные ему имена, не попавшие ни в один список; даже среди данных имен он хотел бы сделать перестановки, выдвинув того или иного кандидата вперед и отодвинув другого на последнее место… Но все свои сознательные желания он бессилен осуществить. Он обязан голосовать за готовый список, за тот состав и порядок кандидатов, который предложен каким-то комитетом. Ни добавить, ни вычеркнуть, ни переставить ни одного имени нельзя. Избиратель чувствует себя скованным. Выборы дают ему ощущение не свободы, независимости и самоопределения, а насилия и давления на его совесть со стороны новых господ.

Разумеется, на бумаге все это не так. Каждые 50 или 100 избирателей могут подать свой список, номинально равноправный со списками могущественнейших партий и групп. Но ведь на деле это право не осуществляется и не может осуществляться. Подавать списки, рассчитывающие на успех, могут только партии. А русскому избирателю — в подавляющем большинстве не только беспартийному, но и не разбирающемуся в партийных программах, — остается только выбирать между готовыми списками, олицетворяющими различные партийные группировки.

И какое бесконечно широкое поле раскрывает эта система для партийной демагогии! Ведь, как хорошо сказал один наблюдатель, на массы можно действовать не идеями, а обещаниями. Какой же соблазн оказывается тут для всех партий соперничать между собой в красочности и завлекательности предвыборных лозунгов! Не личные свойства кандидатов, не их честность, подготовленность и надежность представляются на суд избирателей: все эти вопросы безапелляционно решает комитет. Избирателя же нужно соблазнить и завербовать программой, лозунгом, обещанием. И в результате, выборы из борьбы лиц и идей превращаются в соревнование плакатов… Для меня нет сомнений в том, что всероссийский колоссальный успех эсеров на выборах был в некоторой степени вызван доступным и волнующим крестьянскую душу лозунгом «земля и воля». По существу, другие партии предлагали более приемлемые для крестьян программы земельной реформы, чем эсеровская социализация земли. Но ни одна партия не имела такого выигрышного лозунга, как слова «земля и воля», красовавшиеся на всех эсеровских плакатах….

Никакая аптекарская точность в оценке результата таких выборов не может искупить той фальсификации и денатурализации народного мнения, которые неизбежно должна была в российских условиях повести за собой система связанных списков. Мы видели эту фальсификацию на деле — во время выборов в городские думы еще более явственно, чем при выборах в Учредительное собрание, так как первые выборы прошли при большем интересе избирателей и в более нормальной обстановке. Весь подъем и оживление общественных инстинктов, которыми несомненно сопровождались во всей России эти первые всенародные выборы, благодаря книжной новинке пропорционального голосования, пропали втуне, не были ни в малейшей мере использованы для политического воспитания масс. А в результате всей тонкой математики избирательных подсчетов мы получили думы, состоящие из ставленников чуждых народу партийных комитетов. –

В Киеве на выборах в Гор. Думу конкурировало, кажется, около пятнадцати кандидатских списков. Список № 1 был выставлен блоком четырех социалистических партий — с.-д. меньшевиков, с.-р., Бунда и P.P.S. Это был очевидно по условиям момента, самый сильный список, и его победа была обеспечена заранее. Затем, список № 2 был предложен «еврейским социалистическим блоком, то есть объединёнными еврейскими социалистами и партией Поалей-цион. Это был, напротив, слабый список, так как наиболее заслуженная еврейская социалистическая партия — Бунд со своим лидером Рафесом — стояла вне его. Список № 3, если не ошибаюсь, был списком «внепартийной группы русских избирателей», с В.В.Шульгиным и А.И.Савенко на первых местах; это было первое со времени революции публичное выступление киевских правых кругов, оказавшееся весьма успешным и многообещающим. Список № 9 был выставлен «еврейским демократическим блоком». Были еще списки кадетов, большевиков, украинцев (список украинских с.-р. и с.-д. и список социалистов-федералистов), поляков, служащих городской управы и др.

Во всех списках первые места были заняты признанными лидерами соответственных групп, в списках коалиционных — лидерами блокирующих партий. Список № 1 возглавлялся будущим председателем Городской Думы В.А.Дрелингом, список № 2 — Лещинским, № 3 — Шульгиным, № 9 — сионистом Сыркиным, кадетский список — Григорович-Барским, большевистский — Пятаковым, украинские — Винниченко и Ефремовым и т.д. Почти ни один из прежних гласных (за исключением некоторых кадетов) не был включен в важнейшие списки; им в утешение служащие Городской Управы подали свой особый список с Бурчаком, Дубинским, Шефтелем и другими управцами, но он никакого успеха на выборах иметь не мог. Ведь на этих выборах речь шла не об избрании хозяйственного органа, а об очередных политических маневрах, на которых скрестили оружие общеполитические программы и лозунги. В этом гипертрофировании политического момента за счет хозяйственного и делового также сказалось разлагающее влияние пропорциональной системы.

Предвыборная агитация и подготовка кандидатских списков началась месяца за полтора до дня выборов. С самого начала перед еврейским Советом, как национальным органом, стал вопрос, принимать ли участие в этих общеполитических выборах и выставлять ли на них свой собственный список. Против первого, и особенно против второго, имелись серьезные принципиальные возражения. Но вместе с тем, оба вопроса по необходимости должны были быть разрешены в положительном смысле. Отстраниться от участия в выборах значило бы совершенно сойти с политической сцены, на что, разумеется, никакая политическая организация добровольно пойти не могла. Не выставлять особого еврейского списка означало блокировать с какой-либо из политических партий (например, с кадетами: об этом шла речь); по такой шаг совершенно бы скомпрометировал Совет как национальную организацию. Повторяю: фактически оставался только один путь — в выборах участвовать и притом выставить особый список. На этот путь Совет и стал. Я не мог особенно энергично этому сопротивляться, так как, признавая принципиальную непоследовательность этого шага, я вместе с тем не мог не сознавать его практическую неизбежность. Но с самого начала выборов я уже не мог заглушить в себе сознание внутреннего противоречия, в которое меня втягивали.

Совет был слишком слаб, чтобы выставить свой отдельный список. Естественно было искать союзников среди несоциалистических еврейских партий. Такие союзники и нашлись справа в лице партии сионистов и ортодоксального союза «Ахдус», слева — в лице «Еврейского демократического союза Единение».

Союз «Единение» образовался еще в апреле 1917 года; я принимал в нем ближайшее участие. Это была демократическая интеллигентская группа, в основании которой лежал блок трех профессиональных групп: группы евреев-адвокатов, группы евреев-врачей и группы евреев-инженеров. В национальном вопросе «Единение» стояло на почве светскости и идишизма, но отличалось от еврейских социалистов тем, что допускало общенациональные объединения и блоки. Никакой общеполитической программы намеренно выставлено не было. — Союз «Единение» имел в то время некоторый успех среди местного еврейства, хотя он, естественно, должен был страдать болезнью всех срединных партий: для националистов «Единение» было недостаточно националистичным, а для ассимиляторов и национально-индифферентных групп — слишком национальным… Оглядываясь теперь назад, я могу сказать, что единственным несомненным достоинством «Единения» был его интеллигентский характер и культурный состав членов. — Впоследствии, союз «Единение» превратился в местную организацию «Еврейской народнической партии» («Фолькспартай»).

Блоковое соглашение между четырьмя еврейскими группами состоялось, о количестве и порядке мест участники столковались. Предстояло избрать кандидатов отдельных групп[35] и составить из них список…

_______________

Когда все номинации и отводы были закончены, и список № 9 был, наконец, готов, я почувствовал себя совершенно измученным и больным. Мои нервы, уже истощенные напряженной работой предыдущих месяцев, были окончательно изнурены. Меня охватил какой-то taedium politicae[36], и я стал жаждать временного отдыха и покоя.

В таком настроении я получил телеграмму из Петрограда от М.М.Винавера с просьбой содействовать тому, чтобы от киевских еврейских организаций были посланы на созываемую на 18 июля Всероссийскую еврейскую конференцию делегаты, сочувствующие программе Еврейской народной группы (местной организации группы тогда в Киеве не было). Меня не особенно прельщала перспектива участвовать в конференции и слушать там неизбежные программные речи сионистов и бундовцев; я наслушался достаточно этих речей на нашем областном совещании. Но представившаяся возможность уехать из Киева и не принимать больше участия в предвыборной агитации и борьбе весьма мне улыбалась[37]. Я выставил поэтому свою кандидатуру и был избран делегатом от союза «Единение» на всероссийскую конференцию.

16 июля я распрощался с членами Исполнительного комитета, которому предстояло в ближайшем будущем, тотчас по избрании Городской Думы, ликвидировать свои дела, и облегченно вздохнул в купе петроградского поезда.

После нескольких дней в Петрограде, я уехал дальше — в Финляндию…

* * *

Отдыхая на берегах Сайменского озера, я невольно возвращался мыслями в Киев, к моей так внезапно и резко оборванной политической работе. Я искал причины неудачи «Совета объединенных еврейских организаций» — неудачи, в которой для меня уже не было никакого сомнения. «Совету» не только не удалось объединить вокруг себя киевского еврейства, по, напротив, он стал фактором раздоров, стал тем химическим реактивом, который обнаружил несоединимость отдельных составляющих еврейство элементов.

Чем больше я думал об этом вопросе, тем яснее и яснее становилось мне, что «Совет» был с самого начала мертворожденным учреждением…

Совет был предназначен для того, чтобы играть роль центрального органа киевского еврейства; он должен был проводить, от имени евреев города Киева, единую еврейскую национальную политику. Между тем, — и в этом пункте, по-видимому, были правы еврейские социалисты, — в ту эпоху в России не могло быть никакого единого еврейского национального органа и нельзя было вести никакой единой еврейской национальной политики.

Защищая идею Совета, мы говорили, что русское еврейство, для осуществления своих национальных интересов, должно действовать организованно и сплоченно. Должны быть созданы межпартийные, национальные организации, которые и осуществят миссию еврейского национального возрождения в России … Такой национально-политической организацией должен был стать, в рамках города Киева, Совет, в масштабе всей России — Всероссийский еврейский съезд.

Логически против этой схемы трудно было возражать: раз существуют национальные интересы (а таковые у русского еврейства несомненно были и есть), то, естественно, наиболее призванными защитниками этих интересов будут национальные органы. Однако, отстаивая с большим жаром эту логически-безупречную конструкцию, мы забывали одно: что национальные вопросы играли сравнительно небольшую роль в общем комплексе политических интересов русского еврейства в ту эпоху. В этом было существенное различие между еврейской нацией и другими, — территориальными, — национальностями России. Для каждого еврея несравненно важнее были вопросы о монархии или республике, демократии или социализме, — чем все вопросы, к которым сводилась национальная еврейская политика, то есть, вопроса о светской или религиозной общине, о жаргоне или древнееврейском языке, и даже вопросы о национальной автономии. Между тем, по основным общеполитическим вопросам русское еврейство никоим образом не могло представлять собой единого фронта; тут оно естественно расслаивалось по социальным классам и политическим течениям.

Мы пытались устранить это несоответствие тем, что ограничивали национальные организации исключительно сферой национальной политики; в области же общей политики каждый член их мог принадлежать к любой партии. В этом мы расходились с крайним националистическим крылом еврейства — сионистами, которые проповедовали примат национальных интересов и единый еврейский фронт по всем вопросам общей политики.

Однако наш компромисс был возможен в сфере политической абстракции, по разлетался вдребезги при первом соприкосновении с жизнью. Он предполагал какое-то двоение человека, одновременно состоящего членом, скажем, меньшевистского комитета и еврейского национального органа. Он предполагал и двоение самих организаций, с полным изъятием общеполитических вопросов из сферы организаций национальных, а вопросов национальной политики — из сферы общеполитических партий.

Действительность вскоре обнаружила всю неосуществимость такого раздвоения. «Совету» пришлось тотчас же после своего возникновения встретиться с неотложными задачами общеполитического свойства — с представительством от еврейства в различных органах, с выборами в городские думы, в земства, в Учредительное Собрание. Я испытал сам всю ложность положения, в котором оказывался командированный Советом делегат, долженствовавший ex professo[38] «представлять еврейство». Когда я был делегирован Советом в Исполнительный комитет, это положение всееврейского представителя фактически лишало меня возможности высказываться по всем жгучим вопросам. И мне чаще всего не оставалось ничего иного, как торжественно, от имени еврейской нации — воздерживаться от голосования… С другой стороны, партии (особенно у нас на Украине) стали посвящать все больше и больше внимания вопросам национальной политики. Таким образом все партийные члены Совета принуждены были двоить уже и национальную свою программу, и тактику. Но это было очевидно немыслимо. В результате все более или менее активные члены Совета стали отходить от него в свои партийные ячейки. И в конце концов в нем остались только люди, которым, по условиям времени, было нечего терять вне его.

Этот маразм, от которого в конце концов бесславно погиб Совет, стал обнаруживаться еще в мою бытность в Киеве. А по возвращении из Финляндии я застал его уже в агонии.

* * *

27 августа 1917 года я возвращался из Петрограда в Киев. Путь шел через Могилев, где, как известно, находилась ставка Верховного Главнокомандующего. Во время стоянки поезда в Могилеве, где все имело вполне обычный вид, до меня донеслись из коридора вагона слова: «Вы знаете, Корнилов поставил ультиматум Керенскому, требует передачи ему власти. Теперь любопытно, чья возьмет» … Слова эти были произнесены с таким равнодушием, как будто речь шла о том, какая лошадь выиграет очередной приз. Тон настолько не соответствовал важности и трагизму сообщаемого известия, что я решительно не поверил в серьезность всего разговора. Да и вся обстановка по пути из Петрограда и здесь, в самой штаб-квартире мятежников, была уж слишком нормальной и спокойной …

Однако, приехав на следующий день в Киев, я узнал, что таинственный голос из коридора был прав, и что мы действительно переживаем кризис. В самом Киеве, впрочем, особого волнения в эти дни не было. Едва ли кто сомневался в неудаче восстания. И единственным его результатом (у нас, как и во всей России) было дальнейшее усиление левых элементов. Наконец осуществился тот контрреволюционный заговор, которым они стращали все время. И теперь уже никакой скептик не мог убедить их, что с этой стороны опасность не угрожает. Для консолидации создавшегося настроения был пущен пресловутый лозунг «спасения революции». Причём спасение это, разумеется, сводилось к усилению якобинского деспотизма стоявших у власти партий. — Избранный Исполнительным комитетом комиссар города Киева Страдомский принужден был уйти; в его должность вступил его заместитель — меньшевик Доротов. Печать была взята под цензуру, причем эта мера была, разумеется, направлена исключительно против правой печати. Помню, как бундовец Темкин впоследствии с большим юмором рассказывал о том, как он, по поручению «Комитета спасения революции», цензурировал «Киевлянин»…

Политическая ситуация, которую я застал по приезде в Киев, была весьма неутешительной. В письме, датированном 22 августа, еще из Финляндии, я писал:

«Едем под впечатлением тяжелых вестей из-под Риги. Неспокойно на душе. Все идет с какой-то фатальной правильностью вниз по наклонной плоскости» …

Уже по возвращении в Киев, в письме от 10 сентября, я мог добавить:

«О наших политических делах вы информируетесь газетами. Вероятно, чехарда министров и генералов издалека кажется еще более чудовищной…

Дела идут скверно — et voilà tout![39]»

Через неделю я писал:

«В политике у нас все еще туман. Правительство занимается конструированием самого себя и пока довольно безуспешно. А всякие грозные процессы разложения и обнищания идут совершенно параллельно, независимо, с фатальной неизменностью… До чего мы докатимся, трудно сказать».

И, наконец, в письме от 1 октября:

«Политические и военные дела идут все хуже и хуже. Воцаряется полная апатия и усталость».

То была эпоха предсмертных судорог Временного Правительства. Падение Риги, корниловщина, нападение немцев на острова Эзель и Даго, Демократическое совещание, Совет Российской Республики — все эти впечатления сменялись с утомительной быстротой. А основной фон всему давал неудержимый рост большевизма. Он давал себя чувствовать и у нас в Киеве. Первые председатели Советов рабочих и военных депутатов — оборонцы Незлобин и Таск — были отстранены. Первого заменил интернационалист Смирнов, второго — украинский с.-р. Григорьев. А затем, — в то же время, когда большевики стали господствовать в Петроградском Совете, председателем которого был избран Троцкий, — наши два Совета слились и избрали своим председателем большевика Георгия Пятакова[40].

Единственным светлым пунктом на фоне киевской общественности казалась тогда молодая Городская Дума. Произведенные в конце июля выборы окончились, как и следовало ожидать, победой списка № 1 — списка «социалистического блока». Этот список получил, кажется, около 80-ти мест в Думе. Остальные сорок распределялись между кадетами (10 гласных), польским блоком (7), еврейским демократическим блоком (5), еврейскими социалистами (3), внепартийной группой русских избирателей (во главе с Шульгиным), украинцами и большевиками. Первые заседания Думы произошли еще в моё отсутствие. Из газет я узнал, что председателем Думы избран пользовавшийся всеобщим уважением журналист В.А.Дрелинг (с.-д. меньшевик). Он с большим достоинством исполнял свои функция во всех разнообразных обстановках, в каких пришлось работать киевской Городской Думе. В последние годы, при большевиках, он очень нуждался, работал в кооперативах и переутомлял себя лекциями в различных учебных заведениях. Летом 1920 года он погиб от холеры, в течение нескольких часов: истощенный организм потерял всякую способность сопротивления… О должности городского головы между партиями социалистического блока шли продолжительные переговоры. В конце концов этот пост достался эсерам, основывавшим свое право главным образом на повсеместном успехе, который имела тогда на выборах их партия. Киевским Городским Головой стал эсер Евгений Петрович Рябцов, о котором я уже упоминал. Для нас — его товарищей по адвокатскому сословию — его выбор казался несколько неожиданным. В больших личных качествах — природном уме, такте, трудоспособности, прекрасном ораторском даровании — никто ему не отказывал. Но, как мы все знали, его подготовка к руководству муниципальными делами крупного города не могла быть очень солидной. При этом мы, однако, забывали хорошую немецкую поговорку, особенно пригодную во времена революций: Amt gibt Verstand[41]. Если Гучков и Керенский были военными министрами, Некрасов — министром путей сообщения, Терещенко — министром финансов, то отчего бы Рябцову не быть киевским городским головой? Будущее показало, что немецкая поговорка оправдалась в отношении Рябцова больше, чем во многих других случаях. Да и обстоятельства сложились так, что киевской Городской Думе меньше всего пришлось хозяйствовать, а чаще и больше всего — защищать себя и, вместе с тем, население города Киева от всей галереи наших завоевателей — сначала от украинских шовинистов, затем — от большевистских конкистадоров, от германских комендантов, от гетманских «хорунжих», от петлюровцев, снова от большевиков и т.д.

И эту-то миссию защиты прав городского самоуправления Рябцов выполнял, по общему мнению, блестяще — с большой смелостью и твердостью, и вместе с тем в соответствии со своими наклонностями и талантами; то есть торжественно и картинно. Повторяю, все партии были довольны Рябцовым; даже С.Г.ульгин отозвался о нем с уважением и благодарностью после его предстательства в интересах арестованного большевиками редактора «Киевлянина».

Хозяйственные функции городской управы в большей степени, чем на городском голове, лежали на его товарище — А.М.Гинзбурге-Наумове (с.-д., меньшевик), проявившем на своем посту выдающиеся организационные способности.

Городская управа была составлена на коалиционных началах: кроме социалистов, в нее вошли кадеты, украинцы и представители польского и еврейского национальных блоков. Представителем последнего был избран инженер А.И.Богомольный.

В работе Городской Думы в эти первые месяцы её существования было много бодрости и увлечения. Новизна дела, желание расчистить авгиевы конюшни старого думского хозяйства, живой и реальный характер работы — все это объединяло новоиспечённых управцев и гласных и призывало к напряженной деятельности. Наряду с этим, публичность и парламентский характер пленарных заседаний импонировали и участникам, и публике.

Население города, которое в огромном большинстве никогда не сочувствовало социализму, а теперь уходило все дальше вправо, — в основных вопросах момента было, тем не менее, солидарно с социалистической Городской Думой. Эти основные вопросы были вопросы украинский и большевистский. Вместе со своей Думой, население города Киева больше двух лет боролось против засилья, которому оно с разных сторон подвергалось. Победа очередных завоевателей приводила обычно сначала к умалению прав, а затем — к роспуску Думы. А при каждом их изгнании Городская Дума возрождалась из пепла. «Рябцов уже в Думе»: под этим паролем прошли все наши освободительные перевороты, — эти слова в эти дни повторяли друг другу киевляне сначала шёпотом, а затем все громче и громче, и все воспринимали их, как символ совершившегося освобождения…

Естественно, что с именем Е.П.Рябцова и с Городской Думой у киевлян связаны, в общем, хорошие воспоминания. Наш городской голова действительно, как его иронически назвал Шульгин, стал «революционной реликвией», — но реликвией в лучшем смысле этого слова…

Первые шаги пополненной представителями национальных меньшинств Центральной Рады относятся к моему пребыванию в Финляндии.

«Скучно возвращаться в Киев, — писал я оттуда 15 августа, — где все с ума сошли на украинской автономии и играют в какую-то глупую оппозицию Временному правительству».

Эта «глупая оппозиция» происходила главным образом на почве составления «Инструкции Генеральному секретариату», которую Временное правительство должно было утвердить. Украинцам все было недостаточно прав, которые им уделяли; а Временное правительство, не учитывая своих сил, упорствовало[42]. Курьеры летали из Киева в Петроград и обратно, но вопрос никак не улаживался. А в это время положение Временного правительства становилось все менее и менее прочным.

Украинским националистам это было только на руку. Естественно поэтому, что делегат Центральной Рады Порш требовал на Демократическом совещании[43] отказа от коалиции с буржуазией и чисто социалистического правительства. Чисто социалистическое правительство означало переход власти к большевикам и советам. Оставляя у себя Центральную Раду, украинцы с легкой душой рекомендовали передать общероссийскую власть в руки съезда советов, который должен был завершить разруху и распад страны. И близоруким украинским политикам казалось, что тогда-то, на развалинах России, расцветет самостийная Украина…

Во главе Центральной Рады. продолжал стоять М.С.Грушевский, во главе Генерального секретариата — Винниченко. В состав Секретариата вступили отдельные представители национальных меньшинств (А.Н.Зарубин, М.Г.Рафес).

Все положение носило, видимо, временный, переходный характер.

II. Центральная Рада, большевики, немцы

(ноябрь 1917 — апрель 1918)

Первый снаряд. — Украинская Народная Республика. — Политические события и адвокатура. — Организация национальных меньшинств. — Вокруг Учредительного собрания. — Украинская делегация в Брест-Литовске. — Самостийность. — Одиннадцать дней бомбардировки. — Большевики в Киеве. — «Мир без аннексий и контрибуций». — Приход немцев. — Обострение украинского национализма. — Малая Рада в апреле 1918 г.: личности и партии. — Подготовка конфликта с немцами. — Арест А.Ю.Доброго и приказ Эйхгорна. — Последний день Центральной Рады.

В один из последних дней октября 1917 года, перед вечером, что-то вдруг прожужжало над нашими головами. Мы тогда еще не привыкли различать артиллерийские нюансы и в первый момент не знали, что случилось. Но через минуту уже показывали друг другу небольшое, довольно аккуратное отверстие, пробитое в стене пассажа страхового общества «Россия». Сомнений быть не могло: над городом пролетел снаряд.

Стреляли, как потом выяснилось, большевистские части, засевшие в арсенале. Арсенал — один из крупнейших промышленных центров в нашем не фабричном городе — издавна считался цитаделью большевизма. В октябрьские дни в арсенале находился военно-оперативный центр большевиков, а политический центр их — Совет рабочих депутатов, — помещался во дворце.

На этот раз судьба пощадила киевлян, и большого артиллерийского обстрела не было. Дело обошлось несколькими орудийными выстрелами, не причинившими особого вреда. Вообще в октябре 1917 года в Киеве не было настоящей вооруженной борьбы; стороны ограничились выяснением своих сил.

Конкурирующих претендентов на власть было у нас в эти дни не два, как в Петрограде и Москве, а три: кроме Временного правительства и большевиков, была еще Центральная Украинская Рада. Политическим центром сил, верных Временному правительству, была Городская Дума; но среди войск киевского гарнизона оно могло рассчитывать, как выяснилось, только на юнкеров, на командный состав и на отдельные небольшие части. Большевики также не имели за собой значительной вооруженной силы. Таким образом, силы обоих основных противников уравновешивались, и решение зависело от Центральной Рады и тех воинских частей, в которых господствовали украинцы.

Как и следовало ожидать, Центральная Рада решила соблюдать нейтралитет в возгоревшейся борьбе «российских» групп. В среде ее членов был образован «Комитет спасения революции на Украине», заседавший в течение нескольких ночей, составляя воззвания и резолюции. Но никаких активных шагов в Педагогическом музее предпринято не было. Так прошли первые два-три дня, пока соотношение сил еще не выяснилось. Но затем, когда победа большевиков определилась повсеместно, Центральная Рада вспомнила данное Бисмарком определение задачи нейтральных держав: вовремя поспешить на помощь победителю. Все имевшиеся в Киеве украинские части были брошены на сторону противников Временного правительства. После этого юнкерам и остальным правительственным войскам не оставалось ничего иного, как капитулировать. В состоявшемся между тремя группами соглашении украинцы дали почувствовать свою превосходную силу. Временное правительство было побеждено, большевики не чувствовали в Киеве достаточной опоры. Выход намечался сам собой: власть должна была перейти к Центральной Раде.

О первых днях украинской власти у меня остались не очень розовые воспоминания. Какой-то вульгарный тон воцарился тогда в нашей общественной жизни. В городе выходили только украинские газетки, составленные грубо и аррогантно, полные издевательств над Временным правительством и над его местными представителями. Верным правительству войскам по соглашению должны были предоставить возможность эвакуироваться на Дон; в действительности, однако, их выезд шел не гладко. Не обошлось и без эксцессов, в особенности в отношении командного состава. Конечно, не было ничего подобного той большевистской расправе с офицерством, которую мы пережили три месяца спустя; но с непривычки нам тогда казалось чем-то вопиющим, если, например, главного начальника военного округа[44] держали несколько дней арестованным без пищи и на соломе…

9 ноября был принят Центральной Радой и опубликован Третий универсал, подводивший итог происшедшим событиям. Украина провозглашалась «Украинской Народной Республикой», с сохранением федеративной связи с Россией; генеральные секретари получили титул народных министров[45]. Кроме того, в Универсал были включены декларативные заявления о предстоящих социальных реформах — отмене права собственности на землю и введении 8-часового рабочего дня.

Универсал был принят в Раде всеми украинскими партиями единогласно, как и полагалось торжественному манифесту, составленному по предварительному соглашению между фракциями. Помнится, остальные национальные партии (польские и еврейские) также голосовали за Универсал; российские же эсдеки и эсеры воздержались от голосования.

Приблизительно месяц спустя после этих событий мне предстояла поездка по Московско-Киево-Воронежской линии, по направлению к Брянску. Условия сообщения на железных дорогах были тогда уже неважные; однако билеты и плацкарты еще продавались заранее. Запасшись билетом, я поехал на вокзал к часу отхода поезда — 7 часов вечера. Выяснилось, однако, что поезд из Москвы, приходивший утром и отправлявшийся в тот же день обратно, еще не прибыл. Я прождал его на вокзале до 2-х часов ночи и отправился ночевать домой. Рано утром, по пути к вокзалу, я стал просматривать газету и увидел в ней сенсационное сообщение: Совет народных комиссаров, с самого начала не признававший власти Центральной Рады и отделения Украины от России, прервал начатые с Радой переговоры и объявил ей войну. Большевистские войска движутся на юг, всякое сообщение с Великороссией прекращено. Очевидно, ни о какой поездке думать уже не приходилось. Я забрал свои вещи и возвратился в город, чтобы затем более трех лет не выезжать за пределы Киева.

Началась гражданская война.

Украинская Народная Республика была объявлена, власть Петрограда отпала, и местные правительственные учреждения стали постепенно перестраиваться и приспособляться к новым условиям. Со стороны чиновничества, как и следовало ожидать, украинская власть не встретила особой оппозиции. Иначе обстояло дело в среде интеллигенции. Предстоящая украинизация приводила в смущение всех неукраинцев, причастных к школе, науке, адвокатуре. Украинский язык, с которым впоследствии немного свыклись, вызывал аффектированные насмешки; никто не собирался учиться этому языку[46].

Особенно упорна была борьба против сепаратизма в среде адвокатуры — этой наиболее независимой профессии, давно привыкшей быть в оппозиции к «видам правительства».

Мне не приходилось еще упоминать о том, как реагировала киевская адвокатура на события революционного времени. Нужно сказать, что ее роль в этих событиях была довольно незаметна, и общественный вес ее выступлений был значительно ниже, чем, по старым традициям, можно было ожидать. Адвокатура как сословие могла проявить себя в эпоху земского и интеллигентского освободительного движения; она и играла выдающуюся роль в движении 1904—1905 гг. Но переворот 1917 года, а тем более последовавшие вслед за тем события, имели под собой уж слишком широкую массовую базу; с другой стороны, живо затрагивая самые насущные интересы всех и каждого, они слишком расслаивали и раскалывали прежние сословные и профессиональные образования. Перед лицом таких событий сословие адвокатуры потеряло всякое единство; а недостававшая ему опора в массах лишала его позицию всякого политического значения.

Отдельные адвокаты стали членами Временного правительства, товарищами министров, сенаторами, старшими председателями и прокурорами судебных палат. Но русская адвокатура как сословие с 1917 года утратила всякое значение как фактор политической борьбы.

То же, в местном масштабе, произошло и в Киеве. Наша адвокатура проявила в первые дни революции значительный интерес к событиям. Однако, к созидательному, коллективному участию в политической жизни она оказалась неспособной. В марте или апреле была у нас избрана так называемая «Большая адвокатская комиссия», в которую вошли in corpore[47] Советы присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных и избранные общим собранием представители сословия. Имелось в виду концентрировать в «Большой комиссии» всю политическую работу адвокатуры. Были выделены подкомиссии — лекционная, законодательная, судебная и др. Было много споров о том, должны ли читаемые лекции носить беспартийный характер или же лектору-адвокату разрешается открыто становиться на почву той или иной партийной программы. Вопрос разрешился тем, что фактически ни одной лекции прочитано не было…

С момента отделения Украины и связанного с ним обострения национальных вопросов положение киевской адвокатуры несколько изменилось. Образовался общий фронт, на котором можно было объединиться; были задеты общие и близкие всем членам сословия интересы. Украинизация суда была жупелом, для отражения которого готовы были слиться все адвокаты, правые и левые, монархисты и социалисты[48]. И естественно, что центр тяжести борьбы против украинизации оказался не в среде судей и прокуроров, а в нашей адвокатской среде.

Были среди нас крайние и непримиримые украинофобы, не желавшие вовсе признавать «незаконной» власти Рады; были элементы, более считавшиеся с реальной обстановкой. Но протест против насильственной украинизации роднил всех. И никто не хоронил идеи возрождения России

* * *

Октябрьский переворот привел к образованию у нас на юге России фактически независимой республики, построенной на чисто национальной основе. Естественным результатом нарождения самостоятельной Украины явилось то, что на первый план нашей политической жизни были выдвинуты вопросы национальные. То же, как известно, произошло в Латвии, Литве, Грузии и т.д. Большевики в данном отношении достигли антипода своих же собственных целей: под знаменем пролетарского Интернационала они способствовали расцвету на всех окраинах России самого «буржуазного» национализма…

Киев всегда жил под знаком национальной розни. Эта рознь препятствовала развитию у нас широких объединений даже среди деятелей искусства, науки, литературы. В области же политики обостренность национальных вопросов питала мракобесие и человеконенавистничество. Это наследие старорежимного Киева проявилось теперь во всем блеске. Национальный момент был официально выдвинут на первое место: результатом не могли не стать национальное обособление, вражда и упадок общечеловеческих благ культуры.

Конечно, теперь роли переменились. В 60-х годах, выпуская первый номер «Киевлянина», В.Я.Шульгин счел нужным поставить своим лозунгом фразу: «Юго-Западный край — русский, русский, русский». Очевидно, такой лозунг был бы смешон и бессодержателен в чисто русском крае, например, в Москве; он получал определенный смысл и политическое значение именно в Киеве, притом именно потому, что Юго-Западный край в действительности не был чисто русским. Цель В.Я.Шульгина и его преемников состояла в том, чтобы сделать его таковым. Через 50 лет политика русификаторов принесла свои неизбежные плоды: захватившая власть Центральная Рада не переставала повторять, что Юго-Западный край — украинский, украинский, украинский.

Из неукраинских национальностей политики Рады согласны были признавать еврейскую и польскую; «российская» же была под большим подозрением, так как уж слишком трудно было провести демаркационную черту между русскими и украинскими жителями Украины. Это было и небезопасно для украинцев. Не различая на Украине украинцев и «россиян», можно было всех жителей объявить украинцами. В деревне, как я уже упоминал, этот флаг имел большой успех, благодаря чему, например, на выборах во Всероссийское учредительное собрание украинцам удалось провести от нашего края почти исключительно депутатов своего национального блока. Но предоставлять коренному населению право национального самоопределения было все же небезопасно, особенно в городах — это привело бы к большому конфузу для украинцев. Поэтому украинские политики были со своей точки зрения совершенно правы, когда они после некоторых колебаний отказались от мысли создавать особое национальное меньшинство из граждан, причисляющих себя к русской национальности.

Как я уже говорил, и в Малой Раде были представлены в качестве «национальных меньшинств» только евреи и поляки. Русского национального представительства не было. Впрочем, наряду с польским и еврейским министрами был первоначально учрежден пост министра по великорусским национальным делам. Пост этот был занят весьма симпатичным деятелем — народным социалистом Д.М.Одинцом. Но, насколько мне известно, работа этого министерства была весьма бедна содержанием; начиная же с марта, после изгнания большевиков, министерство по великорусским делам было уничтожено.

Польское и еврейское министерства существовали все время владычества Центральной Рады. Польским министром был демократ Мицкевич, еврейским — сначала еврейский социалист Зильберфарб, затем член Фолькспартай В.И.Лацкий. При обоих министрах образовались национальные советы, составленные на паритетных началах из представителей отдельных национальных партий.

Лозунгом национальной политики «меньшинств», официально одобряемых со стороны украинской власти, была в то время «национально-персональная автономия». Эта идея, заимствованная из книги австрийского социалиста Шпрингера (Реннера) о национальной проблеме, сводилась к тому, что члены отдельных национальностей, живущие в данном государстве, объединяются в национальные союзы. Эти союзы пользуются самоуправлением, и конституция гарантирует невмешательство в их внутренние дела со стороны общегосударственной власти. Представителями национальных союзов в правительстве являются министры по национальным делам. В круг ведения органов автономных союзов входят вопросы народного образования и национальной культуры, социальной помощи, эмиграции и т.д. Национально-персональная автономия мыслится обыкновенно действующей в федеративном государстве, разбитом на территориально-автономные части. При этом членами национальных союзов граждане становятся не по территориальному, а по персональному признаку: в него вступают все члены данной нации, где бы они ни проживали на всем пространстве федеративного государства. Отсюда и самый термин: «национально-персональная автономия».

Насколько создание таких национальных «государств в государстве» осуществимо и насколько оно в частности соответствует интересам русского еврейства, которое с внешней стороны наиболее подходит к указанной выше конструкции, сказать трудно. Несомненно, однако, то, что в описываемую эпоху лозунг «национально-персональной автономии» был очень выгодной оборонительной позицией против агрессивной национальной политики господствующего большинства. Украинская власть сама родилась из национального движения, она еще не успела заразиться привычками «державности». Ей не шло поэтому подавлять чисто национальные устремления других народов. И действительно, проекты меньшинств о национальной автономии не встретили особых возражений. И в начале января закон о «национально-персональной автономии» был принят Центральной Радой.

Самоуправление национальных союзов должно было строиться по демократическому принципу, на началах всеобщего избирательного права и парламентаризма. Между тем ни Рада в целом, ни отдельные представительства национальных меньшинств в Раде и национальных советах не соответствовали этим началам. Здесь и там были представлены революционные организации и партии; умеренные же и правые элементы либо устранились сами, либо не были допущены. Между тем в населении эти элементы были сильны и становились все сильнее и сильнее. Отсюда не могли не возникнуть конфликты, которые особенно резко проявились в еврейской среде.

Совершенно отказаться от демократических начал, как это впоследствии сделали большевики и Директория, господствующие группы тогда еще не решались. Поэтому всеобщие выборы, где было возможно, происходили, и результаты их не подтасовывались. Но вместе с тем левые группы стремились использовать свое большинство в тех временных органах, куда они были вброшены революционной волной. Между тем элементы умеренные и правые не могли примириться с тем, что их майоризируют[49] в Раде и национальных советах, в то время как каждые новые выборы приносят им все большие и большие успехи.

В декабре и январе по всей Украине имели место выборы в еврейские общинные управления. Повсюду победили сионисты и ортодоксы, повсюду социалисты остались в меньшинстве. А в то же время в Еврейском национальном совете, где партии были представлены паритетно, три социалистические партии имели 30 голосов, Фолькспартай — 10 и сионисты — 10; ортодоксы же не были представлены вовсе. Вполне естественно при таких условиях, что сионисты демонстративно вышли из Совета и всеми силами саботировали его работу. Естественно также, что отношения между «высшим» национальным органом — Советом, и местными органами — общинами, — складывались совершенно ненормально.

Выборы в киевскую, «столичную», еврейскую общину происходили 31 декабря 1917 года и 1 января 1918 года. Пропорциональная система снова проявилась на них во всех своих специфических чертах. Никаких предвыборных блоков на этот раз заключено не было. Каждая партия выставила свой кандидатский список и, на предвыборных плакатах, обещала избирателям рай земной — если только они подадут голос за ее кандидатов. Беспартийные массы наперед недоверчиво относились к их результату; а интеллигенцию в значительной мере оттолкнул бойкот русского языка и, опять-таки, тот же принудительно-партийный характер выборов. Среди еврейских партий первое место, бесспорно, принадлежало сионистам. Еврейские социалистические группы не имели именно в Киеве значительной опоры в массах; в нашем городе фабрично-заводской пролетариат вообще был малочислен, а еврейский, ввиду выделения города Киева из черты оседлости, был совсем слаб. Социалистам пришлось опираться исключительно на интеллигентскую молодежь и на вспомогательный и ремесленный персонал торговых и ремесленных предприятий. «Фолькспартай», несмотря на свое наименование, не была народной партией; она объединяла группу интеллигентов, стремившихся — притом довольно безуспешно — приблизиться к народу.

В результате, как и следовало ожидать, наиболее сильное представительство в новой общине получили сионисты; вместе с ортодоксальными фракциями они имели обеспеченное большинство. Социалистические группы собрали, насколько я помню, около 30% всех голосов; список Еврейской народнической партии, к которой я тогда принадлежал, провел в общину только двух кандидатов. Председателем общинного совета был избран лидер сионистов — Н.С.Сыркин[50], общинное управление было составлено из представителей сионизма и ортодоксии. Социалистическое крыло — впервые за все время революции — оказалось в положении оппозиционного меньшинства.

* * *

Так-то в роковой момент укрепления советской власти мы в Киеве были заняты своими местными и национальными делами. Связующим звеном с общероссийской действительностью служили для нас только старые политические партии, особенно эсеры и эсдеки-меньшевики. Их ряды уже тогда стали пополняться начавшими приезжать к нам с севера беглецами. Эти партии, как тогда выражались, «ориентировались на Всероссийское учредительное собрание». Они же муссировали агитацию за его поддержку. Для этого был создан особый «Комитет защиты Всероссийского учредительного собрания». Но агитация российских партий особого успеха у нас не имела. Без всякого подъема прошли перед тем и самые выборы в Учредительное собрание. Я имел касательство к этим выборам в качестве председателя одной из участковых избирательных комиссий. Вместе с моими сотрудниками я провел дни 27 и 28 ноября 1917 года, от 9 часов утра до 9 часов вечера, в помещении комиссии, принимая избирательные бюллетени. По городу Киеву очень много голосов получил тогда «Союз русских избирателей», ведший на первом месте В.В.Шульгина. Но деревня голосовала «оптом» за список украинских эсеров и украинских эсдеков с Грушевским, Винниченко и др. И в результате из 22 депутатов от киевской губернии 21 место получили украинцы и одно — «еврейский национальный комитет», по списку которого прошел Н.С.Сыркин.

Между прочим, на выборах в Учредительное собрание, благодаря пресловутой системе списков, практиковался еще один способ одурачивания избирателей, который не был известен на выборах в городские думы. По изданному Временным правительством — после шестимесячного обсуждения — избирательному закону, один и тот же кандидат мог баллотироваться в пяти губерниях. Все партийные лидеры для обеспечения своих мандатов и для рекламы своих партий использовали это право. Избранные сразу в нескольких местах отказывались от излишних мандатов в пользу следующего кандидата по списку. Так, в Киеве кадетский список возглавлялся М.М.Винавером (фактически избранным в Петрограде), а список еврейского национального блока — О.О.Грузенбергом (прошедшим в Одессе). То и другое делалось для уловления голосов. И таким образом киевские избиратели, голосуя за Грузенберга, в действительности избирали Сыркина, а голосуя за Винавера, избирали Григоровича-Барского…

Выборы в Учредительное собрание протекали довольно вяло. А имевшие место спустя пару месяцев выборы в Украинское учредительное собрание не вызвали уже решительно никакого интереса у населения; абсентеизм достиг на этих выборах колоссального процента. Избиратели как будто предчувствовали, что ни та, ни другая конституанта не дойдет до выработки конституции.

Трагическая борьба против большевизма, которая в эти первые месяцы еще не затихла в Петрограде и Москве, встречала наше бессильное сочувствие. Мы, со всей Россией, возмущались разгоном Учредительного собрания, оплакивали судьбу Духонина, Шингарева и Кокошкина и героическую гибель московских и петроградских юнкеров. Но мы чувствовали себя и были скованными…

Украина отделилась в самый роковой момент русской революции, когда внутри страны захватили власть и все более и более укреплялись большевики, а вовне немцы решили дать России coup de grâce[51] и — освободить свои армии для решительного наступления на Западе. «Как часто, — пишет в своих воспоминаниях генерал Людендорф, — я надеялся на русскую революцию для облегчения нашего военного положения… Вот она и наступила, — наступила все же как неожиданность. Пудовик свалился у меня с сердца»[52]. Теперь Людендорф действительно мог торжествовать: на всем Восточном фронте было заключено перемирие, и в Брест-Литовске начались переговоры о сепаратном мире между центральными державами и Россией.

Новорожденная «Украинская Народная Республика» в первые недели своего существования еще окончательно не остановилась на германской ориентации. Через Киев проезжали в то время, покинув Ставку верховного главнокомандующего, военные атташе союзников. Некоторые из них, по-видимому, надеялись найти в Украине центр для продолжения борьбы, после того как всероссийское правительство положило оружие. Украинский министр иностранных дел — А.Я.Шульгин — не был германофилом; его честной натуре претила идея сепаратного мира, против воли и за счет вчерашних союзников. Он, видимо, надеялся способствовать миру всеобщему; его патриотизму льстила мысль о том, чтобы Украина выступила как его инициатор. Поэтому он в ноябре и декабре 1917 года всячески старался войти в контакт с союзниками, хотя бы в лице приехавших в Киев военных атташе.

Однако события оказались сильнее самых благородных побуждений. Слишком уж явственна была выгода для самостийной Украины от немедленного мира, чтобы менее разборчивые в средствах коллеги нашего министра иностранных дел не ухватились за эту возможность. И действительно, Генеральный секретариат послал в Брест для переговоров украинскую делегацию. Германцы поступили очень умно, тотчас же признав ее и начав вести с ней переговоры, параллельно переговорам с Троцким.

Делегация Центральной Украинской Рады в Бресте состояла из Голубовича, Севрюка и Левицкого. Мне пришлось присутствовать в заседании Рады, на котором эта делегация делала свой первый доклад; заседание было чрезвычайно характерным и интересным. Впрочем, речь шефа делегации и будущего украинского премьера Голубовича была по обыкновению бесцветна. Но большое оживление внес доклад Севрюка — совершенно еще молодого человека, чуть ли не студента, но при этом весьма неглупого и занимательного юноши. Он не без юмора рассказал о препирательствах украинцев с большевистской делегацией. Наконец, третий делегат, Левицкий[53], в простоте душевной никак не мог скрыть своего восторга по поводу выпавшей на его долю почетной миссии — представлять самостоятельную Украину на международной конференции. Украинские делегаты могли услышать критику только со скамей «меньшинств»: разногласия между самими украинскими партиями по вопросам войны и мира естественно не выносились наружу. И действительно, на этот раз мирной делегации досталось от Рафеса, произнесшего по этому поводу одну из удачнейших своих речей.

Рафес находился тогда как раз в полосе оппозиции против украинцев (в октябре он выступил в Городской Думе с речью против Временного правительства и в пользу украинцев и большевиков). Смысл его речи в Раде был тот, что украинская мирная делегация стремится использовать Брест в целях утверждения самостийности, и что для этой цели ею сознательно предаются интересы России; и без того слабая позиция России на конференции еще ослабляется внутренним расколом, который не преминут использовать немцы.

Все это было сказано открыто и с большой смелостью; смелостью он вообще обладал. Зал Педагогического музея, в котором заседала Рада, был переполнен, на хорах разместились солдаты, и настроение аудитории было чрезвычайно враждебно по отношению к оратору. Ему отвечал с трибуны Шульгин, которому пришлось заступиться за своих коллег. Он в довольно сдержанной форме заявил, что мир приходится заключать, так как воевать мы больше не можем. Легко критиковать действия делегации, работающей при таких условиях. Но пусть товарищ Рафес лучше скажет, как же нам продолжать войну?

— Дайте ему ружницу! — раздалось откуда-то с хоров.

Этот добродушный Zwischenruf[54] несколько разрядил атмосферу…

Вторично мне пришлось быть в Раде уже в начале января 1918 года, когда ясно обозначалась угроза большевистского завоевания Украины. Настроение было чрезвычайно напряженное, солдаты на хорах неистовствовали, требуя объявления «самостийности». Военный министр Порш, которого потребовали на трибуну, давал объяснения о положении на фронте и об организации украинской армии («Вильного казачества», как она тогда называлась[55]). Ему приходилось усовещевать аудиторию, взывать к терпению и выдержке. Еще, по его словам, не время провозглашать Украину независимой державой, пока у нее нет настоящей армии…

Неизвестно, насколько искренни были увещевания Порша. Но несомненно то, что, пустив в солдатские массы лозунг «самостийности», украинские политики ничем уж не могли заставить эти массы терпеливо дожидаться подходящего момента для ее провозглашения. Демагогия всегда была и будет палкой о двух концах, — она доставляет главарю призрачную власть над толпой и в то же время дает толпе реальную власть над главарем.

Под несомненным давлением солдатских масс лидеры украинских партий в конце концов решились на объявление самостийности. Оно произошло 14 января 1918 года, в форме провозглашения Четвертого (и последнего) Универсала. Все украинские партии, разумеется, голосовали в Раде за Универсал. Но из представителей меньшинств на этот раз никто не голосовал за, большинство воздержалось и, кажется, российские с.-д., с.-р. и «Бунд» голосовали против.

То была начальная эпоха большевизма, когда Совет народных комиссаров каждый день издавал декреты, знаменовавшие собой осуществление тех или иных «завоеваний революции» — отмену права собственности, национализацию, провозглашение различных прав и преимуществ пролетариата. Украинцы не могли слишком отставать в этом революционном пылу; поэтому в четвертый Универсал было включено провозглашение социализации земли, рабочего контроля над производством и т.п. Вообще, позиция господствовавших украинских партий состояла тогда в том, что они, в сущности, отнюдь не правее большевиков — те за немедленный мир и эти за немедленный мир, те за непосредственный переход к социализму, и эти за непосредственный переход к социализму, у тех власть в руках советов, а у этих — в руках Центральной Рады, которая также является представительством пролетариата и беднейшего крестьянства. Однако, несмотря на все старания украинцев доказать, что они — те же большевики, это соревнование в левизне окончилось не в их пользу…

В митинговой речи, произнесенной в 1919 году в Киеве, Троцкий (как мне передавали) очень картинно изобразил поведение украинской мирной делегации в Бресте. Он рассказал о том, как украинцы, согласно телеграфным инструкциям из Киева, стремились во что бы то ни стало заключить мир, притом возможно скорее. После каждого разговора по прямому проводу с Киевом делегация становилась все уступчивее и уступчивее. Но когда все уже было налажено и предстояло только получить санкцию Рады для подписания договора, — телеграфная связь с Киевом оказалась прерванной: в тот самый день Киев заняли большевики, а Рада бежала в Житомир.

Для населения города Киева это первое большевистское завоевание прошло, однако, далеко не так легко и гладко, как могло казаться в Бресте. Мы пережили тогда заправскую артиллерийскую атаку, воспоминания о которой до сих пор живы у киевлян.

Бомбардировка города длилась целых 11 дней — от 15 до 26 января. Большевистские батареи были расположены на левом берегу Днепра, в районе Дарницы. Оттуда перелетным огнем производился обстрел города. Посылали они к нам попеременно трехдюймовки и шестидюймовки…

Жертв среди жителей было сравнительно немного; но разрушения были ужасны. Думаю, что не менее половины домов в городе так или иначе пострадало от снарядов. Возникали пожары, и это производило особенно жуткое впечатление. Большой шестиэтажный дом Баксанта на Бибиковском бульваре, в чердак которого попал снаряд, загорелся и пылал в течение целого дня. Водопровод не действовал, так что пожарная команда и не пыталась тушить. Пламя медленно опускалось с этажа на этаж, на глазах у всего народа. От дома остался только голый каменный остов.

Легко представить себе состояние киевлян в эти дни. Пережив затем еще десяток переворотов, эвакуаций, погромов и т.п., киевские жители до сих пор с особым ужасом вспоминают об этих одиннадцати днях бомбардировки. Почти все время население провело в подвалах, в холоде и темноте. Магазины и базары, само собой разумеется, были закрыты; поэтому приходилось питаться случайными остатками и запасами, которых тогда никто еще не считал нужным иметь.

К ужасам и страхам, вызываемым непосредственной опасностью от артиллерийского огня, прибавлялись страхи внутреннего порядка. Тогда мы в первый раз увидели, что в гражданской войне, в момент перехода власти, обе борющиеся стороны одинаково враждебны и одинаково опасны для населения. Завтрашняя власть, естественно, отождествляет его с враждебной ей партией, под ферулой которой оно ещё находится; вчерашняя же власть, потеряв надежду удержаться, теряет вместе с тем всякий интерес к населению — к его безопасности, к его пропитанию, к его политическим симпатиям. У нас часто случалось, что отступавшие войска творили больше бед, чем сменявшие их завоеватели. Впоследствии мы неоднократно имели случай убедиться в непреложности этого своеобразного социологического закона.

На этот раз уходили украинцы; и они покидали Киев не так, как оставляют родной город и столицу, а как эвакуируют завоеванную территорию. В центре города, на улицах и площадях, были расставлены батареи; это в некоторой степени и оправдывало, со стратегической точки зрения, артиллерийский обстрел извне. Город не эвакуировался до последней возможности, хотя никакой надежды удержать его у украинского командования не было. Это, разумеется, только напрасно затягивало обстрел.

Внутри города, как и естественно, царил хаос и сумятица. «Вильное казачество», защищавшее город, чинило всякие эксцессы; во дворе нашего дома расстреливали людей, казавшихся почему-либо подозрительными. В последние дни, уже под обстрелом, происходил министерский кризис: Винниченко ушел, его сменил умеренный эсер Голубович. Рада заседала (в подвале Педагогического музея) и рассматривала какие-то законопроекты.

Население города чувствовало себя оставленным на произвол судьбы, — жалкой игрушкой в руках безответственных политических экспериментаторов.

Мы сидели по подвалам и нижним этажам, прислушивались к звукам пролетавших снарядов, и при каждом ударе обсуждали вопрос: выстрел это или разрыв? За два дня до конца бомбардировки, посреди таких рассуждений, нас оглушил невообразимый грохот. Это уж, несомненно, был разрыв, притом в самой непосредственной близи. Оказалось, что артиллерийский залп угодил в наш дом. Насчитывали впоследствии около двадцати попавших в нас снарядов. Все стекла фасада вылетели. Снаружи и внутри дома оказалось много повреждений.

Улучив минуту затишья, я с трепетом поднялся на 7-й этаж в свою квартиру, представлявшую весьма благодарную мишень для прицела. Предо мной развернулось довольно непонятное зрелище. Все стекла были выбиты, большое трюмо в передней разлетелось вдребезги. В библиотеке картина была такова, будто в ней похозяйничали домовые или какие-нибудь озорники: толстые фолианты Свода законов валялись на полу, среди вещей был заметен беспорядок. Однако непосредственных следов от снаряда заметно не было. Это и придавало обстановке характер какого-то намеренно устроенного беспорядка… Но когда я зашел в свой кабинет, картина совершенно разъяснилась; там была выломана часть стены, обстановка, вещи и книги представляли кучу развалин; воздух был полон густой пылью, как это бывает возле построек, которые сносятся на лом. Очевидно, снаряды попали именно сюда, здесь же произошел и разрыв. Но сотрясение было так сильно, что движение воздуха наделало беспорядок и в соседних комнатах…

26 января утром в город вступили большевики.

Они пробыли тогда в Киеве всего три недели, и тот первый лик большевизма, который мы увидели за это короткое время, не был лишен красочности и своеобразной демонической силы. Если теперь ретроспективно сравнить это первое впечатление со всеми последующими, то в нем ярче всего выступают черты удальства, подъема, смелости и какой-то жестокой непреклонности. Это был именно тот большевизм, художественное воплощение которого дал в своей поэме «Двенадцать» Александр Блок.

Последующие навыки и опыты подмешали к большевистской пугачевщине черты фарисейства, рутины и всяческой фальши. Но тогда, в феврале 1918 г., она предстала перед нами еще во всей своей молодой непосредственности.

Разумеется, и 26 января, когда стихла канонада и в город вступили большевики, и в последующие дни нам было не до спокойных наблюдений и параллелей. Эти первые дни были полны ужаса и крови. Большевики производили систематическое избиение всех, кто имел какую-либо связь с украинской армией, и особенно с офицерством. Произведенная незадолго перед тем регистрация офицеров имела в этом отношении роковые последствия: многие предъявляли большевикам свои регистрационные карточки, и это вело к неминуемой гибели. Солдаты и матросы, увешанные пулеметными лентами и ручными гранатами, ходили из дома в дом, производили обыски и уводили военных. Во дворце, где расположился штаб, происходил краткий суд и тут же, в царском саду, — расправа. Тысячи молодых офицеров погибли в эти дни. Погибло также много военных врачей — между ними известный в городе хирург Бочаров, который ехал на своей пролетке в госпиталь и показал остановившему его солдату свою регистрационную карточку. Та же участь постигла доктора Рахлиса, недавно только возвратившегося из австрийского плена и схваченного таким же образом, когда он стоял на улице в какой-то очереди.

Тогда же был самочинно, гнусно и бессмысленно расстрелян Киевский митрополит Владимир. Говорили также о расстреле генерала Н.И.Иванова, но это оказалось мифом.

Открытых грабежей и реквизиций тогда, насколько я помню, еще не было. Но были случаи вымогательств и шантажа под угрозою расстрела.

Во главе большевистских войск стоял тогда знаменитый полковник Муравьев[56], участвовавший впоследствии в восстании эсеров и пустивший себе пулю в лоб после его неудачи. При нем был известный кронштадтский матрос Рошаль[57]. Это были вполне подходящие главари для банды, которую представляла собой завоевавшая нас армия, — жестокие и сокрушительные в отношении врагов, строгие и деспотические в отношении своих подчиненных. Тотчас после своего вступления в город, Муравьев призвал к себе представителей банков и торгово-промышленного капитала и в самом разбойничьем тоне завел с ними речь об уплате наложенной на город контрибуции. Вскоре после этого он уехал — завоевывать Одессу.

В одном из своих приказов Муравьев писал, что большевистская армия «на остриях своих штыков принесла с собой идеи социализма». Рафес ответил на этот приказ очень смелой статьей под названием «Штыкократия». Это было тогда возможно, так как некоторые остатки прессы существовали при этих «первых большевиках» — сохранились «Последние Новости», украинские и еврейские газеты. «Киевская мысль» была не только закрыта, но в ее редакции и на ее бумаге печатались какие-то большевистские газеты. Само собой разумеется, что та же участь постигла и «Киевлянин». В.В.Шульгин был даже арестован большевиками; после предстательства городского головы Рябцова он был освобожден.

Это был, вообще, один из героических моментов в истории нашей Городской Думы. Большевики с нею, до известной степени, считались. И Дума — в частности, городской голова Рябцов — делала всё, что было в ее силах, для защиты населения и города.

Понятно, за три недели большевики не могли успеть создать свои новые учреждения и органы. В различные учреждения были ими назначены комиссары. Суд был закрыт, и адвокатура упразднена. Говорили о предстоящем переезде в Киев харьковского Совнаркома, но он до нас так и не доехал. В опубликованном списке назначенных украинских народных комиссаров не было ни одного известного имени. Комическое впечатление производило назначение г-жи Бош комиссаром внутренних дел. Комиссаром юстиции был назначен какой-то Люксембург — никто ни раньше, ни после ничего о нем не слышал, и мы спрашивали друг друга, сделано ли это назначение в честь Розы Люксембург или в честь опереточного графа Люксембурга…

Во время пребывания большевиков в Киеве заканчивались мирные переговоры в Бресте, и в один прекрасный день мы получили текст подписанных большевиками условий мира. Впечатление было потрясающее. Слухи о том, как разговаривал с русской делегацией генерал Гофман и, как он, наподобие Николая I, проводил на картах по линейке черты будущих границ, усиливали чувство унижения и стыда, которое все мы в этот момент испытывали. Театральные приемы, которыми хотела спасти свое достоинство русская делегация — подписывание, не читая, и т.д., — производили впечатление жалкой и неуместной комедии.

Помню, как я поднимался по Караваевской улице, читал выпущенную только что телеграмму о мире. «Вот вам и мир без аннексий и контрибуций!» — крикнул мне кто-то с проезжавшего мимо извозчика. Я оглянулся и встретился взглядом с экспансивным д-ром Б.

Итак, сепаратный мир между Германией и Россией был подписан. «Посылкой Ленина в Россию, — пишет в своих мемуарах генерал Людендорф, — наше правительство взяло на себя особую ответственность. С военной точки зрения поездка оправдывалась: Россия должна была пасть».

И она действительно пала.

Текст подписанного мира сообщили нам не полностью, и мы не могли тотчас увидеть, как он отразится на судьбе нашего города. Рада, бежав из Киева, заседала в Житомире; о ее переговорах с немцами ничего еще не знали. Но уже в ближайшие дни после получения первой телеграммы о мире по городу стали ходить слухи о германском наступлении на Украину. Вскоре стало заметно смущение и у самих большевиков. А еще через пару дней одна из местных газет осмелилась перепечатать приказ одного немецкого генерала, в котором говорилось, что германская армия, по просьбе представителей дружественного украинского народа, идет освобождать Украину из-под власти большевиков.

Наступление немцев шло с фантастической быстротой. Никакого сопротивления им не оказывали. Через каких-нибудь 7 дней после подписания мира они были уже в Киеве. При этом вступление немецких войск в город еще было задержано на день или два, пока прошли на восток эшелоны чехо-словацких полков.

Большевистские власти вели себя в последние дни совсем по-мальчишески. Официозные органы их ссылались на неизбежную помощь со стороны ожидаемой со дня на день всемирной революции. Совнарком воспользовался случаем, чтобы наложить на все население города какую-то новую контрибуцию. Кажется, по этому приказу каждый квартиронаниматель должен был внести в казначейство за счет домовладельца трехмесячную квартирную плату. Домовые комитеты составляли списки и собирали деньги, стараясь придержать их как можно дольше у себя. И действительно, от большинства комитетов большевики не успели получить своей мзды.

Еще в последний вечер пресловутая комиссарша Евгения Бош на митинге в Купеческом собрании с пафосом восклицала, что Киев не будет сдан. А через два часа она, вместе с другими сановниками, промчалась по Александровской улице вверх на особо быстроходных автомобилях, которые доставляли своих седоков на левый берег Днепра…

Последние ночи, как обычно перед сменой власти, были довольно тревожные. Во всех домах дежурила охрана, организованная домовыми комитетами из жильцов. Имел место целый ряд налетов.

Пожаловали незваные гости в эту ночь и к нам. К дому подъехал чуть ли не целый эскадрон в расшитых мундирах одного из гвардейских полков. И вместо того, чтобы протанцевать балет из «Пиковой дамы», эти кавалеристы занялись повальным обыском во всех квартирах. Для острастки было выпущено на лестнице несколько зарядов, жертвой которых пал один из наших жильцов. А затем приступили к обходу квартир.

Остальные жильцы, как говорится в газетной хронике, отделались испугом. Была своевременно вызвана охрана, состоявшая из солдат какого-то другого полка. Обе части вели некоторое время переговоры и, кажется, чуть-чуть не поменялись ролями. Но в конце концов, — вероятно, в предвидении наезда еще какой-нибудь третьей части, — объяснили дело поисками оружия и оставили нас.

На следующее утро после бегства Евгении Бош и остальных комиссаров, в город вступили довольно мизерные украинские части под командой Петлюры. Немцы из галантности предоставили им честь войти первыми. А в середине дня в городе стало известно, что на вокзале немцы.

С тех пор советская власть в значительной мере интернационализировала население России — по крайней мере, в том смысле, что большинство готово приветствовать иностранцев всех наций, лишь бы они избавили его от большевизма. Но в 1918 году настроение было, разумеется, еще иное. За три недели пребывания у нас большевики не успели настолько досадить киевлянам, чтобы заглушить в них все другие чувства.

Имена Гинденбурга и Макензена вызывали трепет, но не внушали симпатии. И приход немцев в качестве победителей и покровителей ощущался как что-то обидное и оскорбительное. Наиболее ярко выразил эти чувства В.В.Шульгин, который в день прихода немцев выпустил прощальный номер «Киевлянина» с полной достоинства передовой статьей и временно прекратил издание своей газеты. «Киевлянин» возобновился только в сентябре 1919 года после вступления в Киев добровольческой армии. Те же чувства, в менее острой форме, разделялись тогда всеми. Но любопытство брало верх, и киевляне массами устремлялись на вокзал, чтобы поглядеть на заморских гостей. Должен сознаться, что побывал в тот день на вокзале и я. 3½ года мы не видели ни одного немца, не слышали немецкого слова, не прочли немецкой газеты. Было уж очень любопытно поглядеть на них, да еще в такой неожиданной обстановке.

Немецкие войска, которые мы увидели на киевском вокзале, были очень мало похожи на тех молодцеватых манекенов, которые в мирное время занимались шагистикой на улицах Берлина. Вид они имели обветренный, уставший и истощенный. Одетые в однотонно-серый цвет, с серыми мешками на плечах, возле серых повозок и кухонь, — немецкие полки производили впечатление какого-то каравана странников.

Впрочем, на следующий день на Софийской площади немецкое командование устроило довольно импозантный парад, который, по словам присутствовавших, уже более напоминал наши прежние впечатления о германской армии. При этом, как мне передавали, один офицер с презрением воскликнул по адресу провинившегося в чем-то прохожего: «Er glaubt, er wäre noch in Russland»[58].

С величайшим любопытством киевляне наблюдали поведение немцев в первые дни оккупации. Свою административную деятельность немцы начали с того, что нарядили сорок баб, которым было велено горячей водой и мылом вымыть киевский вокзал. Об этом анекдоте много говорили; но, тем не менее, это сущая правда. Правда и то, что на моей памяти, — ни до, ни после этого случая, — никто не подумал вымыть наш вокзал.

Затем началось то, что один немецкий солдат, на расспросы о цели их прихода, формулировал словами: «Wir werden Ordnung schaffen»[59]. Был отпечатан прекрасный план города на немецком языке. На всех перекрестках были прибиты дощечки с немецкими надписями. Особые стрелки указывали, как куда пройти, и тут же было приписано, сколько минут это займет. Весь город был, как паутиной, опутан телеграфными и телефонными проводами, служившими для надобностей германского штаба. Эти проволоки как бы символизировали то, как по рукам и ногам связывала нас оккупация.

Самой положительной стороной этого времени было восстановление связи с частью Европы. Немцы открыли в Киеве два больших книжных магазина. В них можно было получать, кроме книжных новинок по всем отраслям знания, также свежие берлинские и венские газеты.

Серое здание киевского дворянства[60] на Думской площади было, после надлежащей мойки, обращено в германскую комендатуру, Каждое утро у входа в это здание можно было прочесть сообщенную по радио последнюю сводку германского штаба, за подписью генерала Людендорфа.

Немцы с первого дня не скрывали, зачем они пришли. По мирному договору с Украиной, они должны были получить от нас миллионы пудов хлеба. Для обеспечения этой поставки им и нужно было «Ordnung schaffen»[61] на Украине. Продовольствие вывозилось в Германию по различным каналам. Для обывателей наиболее заметными были частные посылки солдат, которые, разумеется, в действительности не играли существенной роли. Немцы, со своей педантично-деловитой сентиментальностью, устроили в Киеве специальный магазин, в котором продавались «Kistchen für Heimatspakete»[62] —небольшие деревянные ящики подходящего размера и формы, куда упаковывалась отправляемая посылка. Пытались наладить частный экспорт и в широком масштабе; в Киеве открылись конторы обширных торговых организаций (в частности, так называемой «Deutsche Wirtschaftszentrale»), основанных с этой целью. Приезжал тогда в Киев и глава имперского военно-продовольственного ведомства фон Вальдов.

В конечном результате, как известно, германцам и австрийцам не удалось вывезти из Украины того количества продовольствия, на которое они рассчитывали. Помешала незамиренность деревни, расстройство транспорта и общеполитическая обстановка, при которой закончилась оккупация. В первые месяцы, однако, немцы были на вершине своего могущества; с большой энергией и настойчивостью принялись они за выкачивание необходимого им хлеба. Естественно, что они не могли терпеть ничего, что шло вразрез с их целями и планами. И потому-то оккупационным властям очень скоро пришлось вмешаться в наши внутренние политические дела.

Формально в Киеве и во всей Украине с 1 марта 1918 года (когда были изгнаны большевики[63]) была восстановлена верховная власть Украинской Центральной Рады. В Киев возвратился и украинский парламент со своим президентом М.С.Грушевским, и кабинет министров, который возглавлялся Голубовичем. Но по существу эта возрожденная самостийно-украинская государственность производила в эти месяцы довольно жалкое впечатление. Чувствовалось ее полное бессилие рядом с опекавшей ее германской военщиной.

Единственная область, в которой украинской власти предоставлялась полная свобода действий, это была политика национальная (вернее, националистическая). И сами украинцы по возвращении в Киев давали себе волю в этой области. Именно в эту эпоху начались антиеврейские эксцессы — сначала в виде самосудов над отдельными заподозренными в большевизме лицами. Под предлогом обвинения в большевизме украинские сечевики захватывали и расправлялись с евреями, которых им почему-либо хотелось убрать. В самом Киеве имел место целый ряд таких самосудов; в провинции, естественно, дело обстояло еще хуже. Были случаи пыток и издевательств. Все это оставалось безнаказанным…

Так расправлялись с евреями. В области же украинской haute politique[64] шла ожесточенная борьба против всего «российского». Началась украинизация различных учреждений — обязательное введение украинского языка и т.д.

Особенно больно затронула нас национализация суда. Настроения киевской адвокатуры, проявившиеся в общих собраниях в декабре, получали все больше и больше пищи. Политика и национализм захлестывали дело правосудия. Так как и состав суда, и состав адвокатуры был абсолютно несведущ в украинском языке, а между тем сразу заменить их было некем, то, естественно, украинизаторам приходилось действовать медленнее, чем они бы хотели. Они начали свою реформу сверху, упразднив киевскую судебную палату и заменив ее «Апелляционным судом», состав которого был избран Центральной Радой. Все правила о судейском цензе были при этом отменены — иначе бы реформа оказалась неосуществимой, — и новоиспеченные «апелляционные судьи» были во многих случаях на уровне членов мирового съезда. Все прежние члены палаты, среди которых были хорошие юристы, были уволены. Только немногие из них выставили свою кандидатуру в Апелляционный суд.

Одновременно с этим был учрежден Генеральный суд в качестве заменяющей сенат кассационной инстанции.

Перспективы для судебных деятелей были мрачные. Но, кроме вынесения резолюций протеста, мы были бессильны что-либо делать. И на годовом общем собрании молодой адвокатуры 27 марта 1918 года я не мог иначе подвести итог царившему у нас настроению духа, чем воспроизведя заключительные слова В.В.Шульгина из его статьи в прощальном номере «Киевлянина»: «Есть положения, в которых нельзя не погибнуть. Нет положения, из которого нельзя было бы выйти с честью»…

Слова эти оказались в данном случае, быть может, уж слишком пессимистическими. Через месяц погибли не мы, а та власть, при которой нам «нельзя было не погибнуть». Мне самому пришлось присутствовать при ее умирании и вблизи вглядеться в Гиппократов лик Центральной Рады.

В первых числах апреля 1918 года я был делегирован комитетом еврейской народнической партии («Фолькспартай») в Малую раду[65]. Лидер нашей партии в Киеве — В.И.Лацкий-Бертольди — около того же времени вступил в кабинет Голубовича в качестве еврейского национального министра. Это последнее обстоятельство не мешало, однако, нашей партии входить в хронически-оппозиционный блок национальных меньшинств. Ближе к правительственной политике примыкали сионисты, которым только их буржуазная репутация преграждала доступ в министерство.

В Раде я пробыл всего около трех недель, — в конце апреля она была распущена, — и успел только присмотреться к окружающей обстановке, редко принимая активное участие в прениях. Впрочем, по занимаемой мною позиции я и не мог быть особенно активен в Раде. Кадетов в Раде уже не было, сионисты и польские демократы заигрывали с украинцами, украинские социалисты-федералисты очень дорожили своей национальной и социалистической репутацией. Таким образом, я оказался на самом правом крыле, чуть ли не единолично представляя по многим вопросам оппозицию господствовавшим течениям. Поэтому я не мог бы выступать иначе, как резко оппозиционно; а навлекать на свою партию и национальность одиум модерантизма и контрреволюционности мне бы не позволил мой ЦК.

Недели через две мое положение стало для меня уже совершенно ясным, и я начал подумывать о том, не следует ли мне уйти из Рады. Но через несколько дней об этом уже не приходилось больше думать, так как сама Рада перестала существовать.

Малая Рада, — только она имела значение, так как пленум Центральной Рады собирался раз в несколько месяцев и, воспроизводя в расширенном масштабе то же соотношение сил, не вносил ничего нового, — Малая Рада заседала в Педагогическом музее. Это выстроенное миллионером Могилевцевым здание, на освящении которого в 1911 году присутствовал, за несколько дней до своей гибели, П.А.Столыпин, было более или менее подходящим пристанищем для миниатюрного парламента, каким и была Малая Рада. Большой лекционный зал под стеклянным куполом был даже очень эффектен, как зал парламентских заседаний.

Председателем (или, как его называли по-украински: головой) Центральной Рады был Михаил Сергеевич Грушевский. Он был, действительно, главой и ментором всего сборища депутатов. Он стоял неизмеримо выше их по своему образованию, европейскому такту и умению руководить заседаниями. Отношение членов Рады к Грушевскому было чрезвычайно почтительное; его называли «профессором», «батькой» и даже «дедом». Он и по возрасту годился в деды большинству депутатов. Низкорослый, подвижный, с большой седой бородой, в очках, с блестящим взглядом из-под нависших густых ресниц — он напоминал на своем председательском кресле сказочного Деда-Черномора…

В министерстве в это время не было ни одной яркой фигуры. Премьер Голубович был совершенно бесцветен и не выдерживал никакого сравнения со своим предшественником Винниченко; из министров выдавался своим умом и хитрецой министр юстиции Шелухин; некоторым темпераментом обладал министр внутренних дел Ткаченко. Остальные — как военный министр Жуковский, министр торговли и промышленности Фещенко-Чоповский, министр труда Михайлов — ничем не возвышались над общей массой деятелей Рады.

Депутаты-украинцы делились на три значительные фракции: украинские эсеры, украинские эсдеки и социалисты-федералисты. Украинские эсеры были самой сильной партией в Раде; к ним под конец присоединился и Грушевский, долго остававшийся беспартийным. Но вместе с тем эта фракция была наиболее бедна людьми; даже в премьеры она не могла выдвинуть никого ярче, чем Голубович. Украинские социал-демократы, к которым принадлежали Винниченко, Петлюра, Ткаченко, Порш и другие, были малочисленны, так как городские рабочие на Украине шли за общероссийскими партиями, а крестьянство по традиции поддерживало эсеров; но несравненно более значительный персональный состав этой фракции несколько сглаживал численное превосходство эсеров. Наконец социалисты-федералисты представляли наиболее умеренный и культурный элемент украинской общественности. Лидером этой партии был уважаемый всеми литератор С.А.Ефремов, её газету («Нова рада») редактировал А.В.Никовский. Как наиболее умеренно националистическая группа, социалисты-федералисты жили сравнительно в ладу с представителями «меньшинств».

Эти последние продолжали фигурировать в Раде приблизительно в том же составе, который я привел в первой главе. Присоединился только еще представитель народных социалистов, а кадеты (в лице С.Г.Крупнова) еще до 3-го универсала демонстративно вышли из Рады. Самой враждебной к украинцам, хронически оппозиционной партией были российские эсеры, которых представлял в Раде энергичный и способный А.Н.Зарубин. Меньшевики, с М.С.Балабановым во главе, также держались независимо, а иногда и мужественно. Рафес, представлявший «Бунд», говорил и орудовал больше всех; как я уже упомянул, он был в это время в полосе оппозиции к украинцам, которые весьма побаивались его острого язычка. Остальные еврейские партии были представлены довольно слабо.

Да и вообще общий уровень членов Малой Рады был не из высоких. Грушевский умел придавать заседаниям некоторые парламентские аппарансы. Но по содержанию большая часть того, что говорилось в Раде, было в значительной степени посредственным дилетантством.

Рада была номинально верховным органом украинской государственности. Но с момента прихода германских войск она фактически не обладала никакой силой и властью. Близорукость украинских главарей в том и проявилась, что они не учли этого осязательного факта и не сумели найти какой-либо приемлемый политический компромисс, при котором немцы могли бы продолжать поддерживать Раду. Вместо этого они упорствовали в своей политике социалистических фраз, не хотели отступить ни да шаг от своей аграрной программы и т.д.

Между тем, как должно было быть ясно для всякого, немцы прислали свои войска на Украину не ради прекрасных глаз украинских министров и дипломатов. Им нужны были миллионы пудов продовольствия, которые они выговорили себе по мирному договору. Чтобы обеспечить доставку этого продовольствия, — а в этом была единственная задача немецких войск, — нужно было немедленно «Ordnung schaffen» в деревне. Земельная же политика Рады — во всяком случае, в ближайшее лето — могла привести только к сумятице и недосеву. Этого-то немцы никак не могли потерпеть. На земельном вопросе политика Рады в конце концов и сорвалась.

Около середины апреля, когда я уже был в Раде, немецкий главнокомандующий, фельдмаршал фон Эйхгорн, издал приказ, по которому временно, впредь до разрешения аграрного вопроса, устанавливалось, что как крестьяне, так и помещики будут считаться собственниками урожая с тех полей, которые каждый из них засеет. Мера эта была по существу разумная, она правильно учитывала хозяйственный дух крестьянства. Но, разумеется, это было явное вмешательство немцев в наши внутренние дела. Рада разразилась протестами и жалобами в Берлин. Протесты эти, конечно, ни к чему не привели; приказ не был взят обратно. Между тем, украинцы потеряли последнюю возможность столковаться со своими покровителями.

После этого инцидента, германское командование (получив, очевидно, соответственные директивы свыше) окончательно изверилось в возможность работать с Центральной Радой. Оно стало ждать удобного случая, чтобы раз навсегда от нее отделаться. Такой случай скоро и представился.

В одно прекрасное утро, — дело было в двадцатых числах апреля, — город был встревожен известием о происшедшем ночью таинственном похищении директора Русского для внешней торговли банка А.Ю.Доброго. К его дому подъехали какие-то люди и, предъявив мандат, увезли его в автомобиле. Дом находился недалеко от полицейского участка, куда успели дать знать. Но приехавшие представители сыскной полиции вели себя как-то странно и никаких мер не приняли. Несмотря на это последнее, никто в городе не сомневался, что Добрый не арестован законными властями, а пал жертвой каких-то вымогателей и налетчиков. Эту версию не опровергало и правительство.

Я имел в этот день судебное заседание и, возвращаясь около 2 часов дня домой, увидел, что по всему городу расклеены афишки с каким-то приказом на немецком и русском языках. Возле афишек толпилась публика, оживленно комментируя текст приказа. Я протиснулся к одной из афиш и прочел приказ главнокомандующего немецкими войсками ф. Эйхгорна, в котором говорилось о зловредной агитации против германских властей и объявлялось, что отныне всякие проступки против немцев будут караться германскими военно-полевыми судами.

Трудно было установить связь между этим распоряжением и исчезновением Доброго, но смысл приказа был совершенно ясен. Он объявлял по существу о военной оккупации Украины германскими войсками. «Союзная и дружественная армия», в качестве которой пришли немцы, разумеется, не устанавливает своей юрисдикции над гражданским населением занятой территории и во всяком случае не делает этого без ведома и согласия «союзного» правительства. Приказом Эйхгорна маска была сорвана.

Впоследствии выяснилось, что Добрый был не похищен, а подвергнут аресту и высылке по распоряжению двух министров — Ткаченко и Жуковского — с ведома министра-президента Голубовича. Причиной его ареста было его предполагаемое германофильство[66]. Фактически этот «арест», однако, мало отличался от самочинного налета: достойные исполнители министерского приказа за взятку согласились отвезти арестованного не в тот глухой городок, куда он значился высланным, а в Харьков. В Харькове ему удалось дать знать о себе немецким офицерам, которые и освободили его через несколько дней после падения Рады. Но не только низшие агенты — само украинское правительство вело себя странно и недостойно в этом деле. На запросы с разных сторон, в том числе от немцев, Ткаченко и другие министры отвечали, что приняты меры к розыску Доброго. Это, разумеется, укрепляло всех в предположении о самочинном налете. В официальных заседаниях кабинета, как мне передавал Лацкий, о случае с Добрым говорилось в таком же смысле. Между тем одни из министров знали, а другие подозревали правду. Как выяснилось впоследствии на суде, знал ее и премьер Голубович. И тем не менее, кабинет продолжал свою недостойную игру. На мой вопрос в закрытом заседании Рады, как он объясняет непонятный образ действий уголовно-розыскного отделения, министр юстиции Шелухин кратко ответил мне, что не может дать никаких сведений по этому делу. Я объяснил себе его ответ, сказанный в довольно резком тоне, нежеланием нашего генерал-прокурора обнаруживать тайны незаконченного следственного производства. В действительности, однако, Шелухин, по-видимому, также чуял правду, но не установил еще своей линии поведения.

Германские власти через несколько дней, видимо, получили сведения о причастности к делу Доброго украинских министров. Это и решило судьбу министерства Голубовича, а вместе с тем судьбу избравшей его Центральной Рады.

Наши политические круги, и прежде всего Рада, были чрезвычайно взволнованы приказом Эйхгорна. Малая Рада собиралась 27 апреля три раза: утром в закрытом заседании, вечером в открытом и ночью снова в закрытом. Премьер Голубович в открытом заседании заявил с трибуны протест против нарушения германцами суверенных прав Украинской Народной Республики; он сказал, что правительство обратится в Берлин с требованием об отозвании из Киева представителей высшего германского командования. После речи Голубовича начались прения. Говорил в тот вечер, впрочем, один только представитель «руководящей фракции» — украинский эсер Янко, а затем заседание было прервано до следующего дня.

На следующее утро, при громадном стечении публики, заседание возобновилось. Настроение было очень встревоженное, но не безнадежное. В кулуарах Рады передавали, что от берлинского посланника Севрюка получена телеграмма с благоприятными сведениями. По открытии заседания, первым выступил представитель украинских эсдеков Порш, после него Винниченко, впервые появившийся в Раде со времени ее бегства из Киева в январе 1918 года. Винниченко говорил часа полтора, он прочел нам целую лекцию об украинском национальном движении. Затем появлялись на трибуне представители «меньшинств» — эсер Зарубин, поалей-цион Гольдельман, еврейский социалист Шац. Все речи в той или другой форме протестовали против поведения немцев. Зарубин, как убежденный украинофоб, перекладывал вину на правительство, призвавшее немцев. А Шац, — молодой человек с франтоватым видом, — так увлекся своим красноречием, что назвал 70-летнего фельдмаршала Эйхгорна «прусским лейтенантиком с нафабренными усами».

Министерская ложа была в начале заседания полна, но постепенно большинство министров, в том числе Ткаченко и Жуковский, исчезли. Помню, как поразило меня в этот день осунувшееся лицо Ткаченко и лихорадочный блеск его глаз. Заседание все продолжалось, приближалось время перерыва, мы начинали уже уставать, и около 4 часов дня на трибуне появился Рафес. Его речь — последняя речь, сказанная в Раде, — была очень удачной. Он пытался очертить реальное положение вещей, потонувшее «в море слов, сказанных сегодня к делу и не к делу». И эта неприкрашенная действительность состояла, по его словам, в том, что немцы совершенно пренебрегают Радой и правительством и начинают хозяйничать по-своему. Такого оборота событий следовало ожидать с того момента, как немцев призвали; и за него ответственны те, кто призвал их. «Говорю это, — сказал Рафес, — не со злорадством, а с печалью в душе»… Во время речи Рафеса кто-то подошел сзади к председательствовавшему Грушевскому и шепнул ему что-то на ухо. Грушевский ничем не реагировал на сообщенное ему известие и только через несколько минут, посмотрев на часы, заметил Рафесу, что его время закончилось. Рафес, однако, продолжал. Через несколько минут Грушевский снова обратился к нему со словами: «Ваш час скончівся».

Рафес еще говорил заключительные фразы своей речи, когда с лестницы донесся шум, дверь в зал растворилась, и на пороге появились немецкие солдаты. Несколько десятков солдат тотчас вошли в зал. Какой-то фельдфебель (потом выяснилось, что это был чин полевой тайной полиции) подскочил к председательскому креслу и на ломаном русском языке крикнул:

«По распоряжению германского командования, объявляю всех присутствующих арестованными. Руки вверх!»

Солдаты взяли ружья на прицел.

Все присутствующие встали с места и подняли руки… С поднятыми руками, саркастически улыбаясь, стоял на трибуне Рафес. Порш (как будто в знак своей немецкой лояльности) высоко поднял руку с номером «Neue freie Presse»; в другой, также поднятой руке он держал свой паспорт.

Грушевский, смертельно бледный, оставался сидеть на своем председательском месте и единственный во всей зале рук не поднял. Он по-украински говорил что-то немецкому фельдфебелю о неприкосновенности прав «парламента», но тот еле его слушал.

Немец назвал несколько фамилий, в том числе Ткаченко и Жуковского, которые приглашались выступить вперед. Никого из названных в зале не оказалось.

Тогда всем депутатам было предложено перейти в соседнюю комнату; при этом в дверях залы заседания солдаты ощупывали нас, ища оружия.

Мы столпились в указанном нам помещении. Комизм положения невольно настроил всех юмористически. Обсуждали вопрос, что же с нами будет — поведут ли в тюрьму или, может быть, вышлют в концентрационный лагерь?

Я оказался рядом с украинским эсером Янко, выступавшим накануне от имени своей фракции. «Теперь вы видите, — сказал я ему, — что было довольно легкомысленно, не имея никакой силы, вести политику, которая шла вразрез с видами тех, у кого сила была. Отчего вы не столковались вовремя с немцами?» Мой эсер был, видимо, подавлен. «Да, нужно было пойти на уступки в земельном вопросе», — сказал он наконец.

Наше сидение взаперти продолжалось не больше часу. Вдруг двери на лестницу раскрылись, и кто-то грубым и насмешливым тоном крикнул нам:

«Raus! Nach Hause gehen!»[67]

Мы спустились по лестнице вниз. На улице, у входов в здание Рады, стояли броневики и пулеметы. Толпа любопытных глазела на пикантное зрелище.

Мы разошлись по домам…

III. Гетман и Директория.

(май 1918 — январь 1919)

Пантомима в цирке. — Новое правительство. — Высокая конъюнктура. — Защита в немецких военно-полевых судах. — Политические преследования. — В еврейском национальном совете. — Московский ад и киевское эльдорадо. — Финал германской оккупации. — Внутренняя политика гетмана. — Напускной украинский национализм. — Восстание Петлюры и крушение гетманства. — Директория. — Борьба против русских вывесок. — Трудовой конгресс. — Налеты. — Большевики с севера или союзники из Одессы? — Исход из Киева.

Через несколько дней после гетманского переворота в Киеве состоялась всеукраинская конференция Еврейской народнической партии (Фолькспартай). Комитетом партии мне было поручено прочесть на этой конференции реферат о политическом моменте. Я начал его следующими словами:

«В результате политической пантомимы, разыгранной 29 апреля в цирке Крутикова[68], гетман Скоропадский воссел на свой прародительский престол. Его избрание произошло, как и полагается в пантомиме, почти без слов, одними жестами и восклицаниями. И любопытнейшей чертой всего спектакля было то, что наиболее активное (в сущности — единственно активное) действующее лицо фигурировало не на эстраде и не на трибуне, а на крыше цирка: это был тот немецкий солдат с пулеметом, который должен был с этой крыши охранять государственный переворот от возможных покушений со стороны законной государственной власти»…

Этот немецкий солдат с пулеметом был не метафорой, а самой подлинной реальностью. Мы видели, как он с нашего двора влез на крышу цирка и стоял там в полной болевой готовности. С нашего же двора производилось снабжение этого своеобразного фронта продовольствием.

А в цирке была, действительно, разыграна пантомима. Каждое слово и каждый жест был заранее подготовлен и инсценирован. Все и прошло, как по нотам. Всенародно избранный гетман отправился в Софийский собор, где был отслужен молебен, а затем он обосновался в генерал-губернаторском доме[69]. Никакого сопротивления, даже никакой попытки сопротивления ни с чьей стороны не было.

Как могло случиться, чтобы кучка дрессированных «хлеборобов» в несколько часов свергла власть Центральной Рады и учредила гетманство? Объяснение этого дикого факта лежит прежде всего в том, что Рада не имела ни физической, ни моральной опоры в городских массах. Что же касается деревни, то она «безмолвствовала» 29 апреля, но последующим своим поведением по отношению к гетману и к немцам показала, что она, во всяком случае, не на их стороне. У Рады имелся военный министр Жуковский, который занимался похищением банкиров, но украинской армии, которая могла бы защитить Раду, не существовало. Если не считать нескольких сотен сечевых стрельцов, то военная опора Рады могла бы базироваться исключительно на германских войсках, да еще на привезенных немцами частях, составленных из бывших русских военнопленных. Эти последние, маршируя по улицам города, вызывали всеобщую зависть своей новёхонькой формой из синего сукна. Их и стали называть «синими жупанами». Но в политическом отношении синие жупаны в конце концов показались немцам слишком красными, и накануне падения Рады они были разоружены. Позиция же самих германских войск воплощалась фигурой солдата с пулеметом на крыше цирка…

Рада успела собраться еще раз в самый день 29 апреля, — мне не удалось попасть на это заседание, — и впопыхах принять конституцию Украинской Народной Республики, выработанную Грушевским. Сейчас после заседания Грушевский скрылся, а члены Рады разошлись по домам, без особой уверенности в том, что им дадут ночевать дома. Однако в этот и ближайшие дни никаких арестов не было[70]. Немцы чувствовали себя слишком непреоборимо сильными, чтобы охранять себя от членов разогнанной и униженной Центральной Рады. Гетманская же власть еще не успела наладить свой собственный полицейский аппарат.

Гетманский переворот произошел во всей Украине совершенно безболезненно. Никакого сопротивления новая власть не встретила. Ей оставалось выявить свое лицо и сорганизоваться.

Члены комитета Фолькспартай собирались в эти дни на квартире С.Б.Ратнера для взаимного обмена информациями. Там же, помню, мы прочли первое пронунциаменто гетмана, оправдывавшее переворот и устанавливавшее конституцию новой власти. Когда стали читать вслух, статью за статьей, эту необычайно быстро испеченную конституцию, она показалась мне подозрительно знакомой. Я взял из шкафа т. I, ч. 1 Свода законов и начал сравнивать читаемое с Основными законами по изд. 1906 года. Оказалось, что, за немногими отступлениями, гетманская конституция воспроизводила эти Основные законы. Порядок и почти весь текст статей Основных законов 23 апреля 1906 года был сохранен. Недоставало только «Учреждения Государственного совета и Думы». Зато был почему-то воспроизведен архаический «Комитет финансов».

Составление министерства представляло некоторые трудности. Украинские партии, в частности социалисты-федералисты, с которыми велись переговоры, отказались участвовать в правительстве. Правые группы охотно пошли бы, но придавать кабинету явно реакционную окраску, по-видимому, не хотели. К участию в правительстве были приглашены кадеты, среди которых произошел по этому вопросу раскол, причем большинство высказалось за вхождение в кабинет.

Этот шаг был особенно труден для кадетов вследствие той германской ориентации, которую сама сила обстоятельств предуказывала гетманскому правительству. Участие в таком правительстве означало для Партии Народной Свободы резкий разрыв со всем своим прошлым, отказ от основной своей позиции по вопросам внешней политики. С другой стороны, нельзя же было требовать от гетмана и его министров, чтобы они выступили против того немецкого солдата, который защищал их рождение на свет.

После некоторых колебаний, областной комитет Партии Народной Свободы высказался за участие кадетов в министерстве. Собравшийся вслед за тем областной съезд подтвердил это решение, причем на этом съезде выступили с программными речами новые министры-кадеты — Н.П.Василенко, А.К.Ржепецкий и С.М.Гутник. Однако эти речи только усилили впечатление отступничества, совершенного партией. Если при создавшейся ситуации кадеты имели полное основание считаться с германской оккупацией как с совершившимся фактом и не устранять себя от работы для пользы населении, то уже совершенно излишне было выступать с историческим обоснованием германофильства, как это сделал Василенко, припомнивший в своей речи все грехи англичан против России начиная с 1878 года…

Кабинет был в конце концов составлен под председательством Ф.А.Лизогуба, — полтавского председателя губернской земской управы, человека, пользовавшегося безукоризненной репутацией, но в политическом отношении довольно бесцветного. Он же был назначен министром внутренних дел. Министром иностранных дел был назначен украинец Д.И.Дорошенко, замечательный главным образом своей красивой наружностью, министром народного просвещения — Н.П.Василенко, финансов — А.К.Ржепецкий, юстиции — проф. Чубинский, труда — проф. Ю.Н.Вагнер, торговли — С.М.Гутник, военным министром — ген. Рогоза и министром здравоохранения — д‑р П.И.Любинский. Состав этого первого гетманского министерства был отнюдь не правый; напротив, 6 консерваторами в него вошли деятели определенно прогрессивного направления. Но трагедия гетманского правительства в том и состояла, что по существу дела его направление и политическая программа были совершенно безразличны. Над ним была более сильная, бронированная рука, от которой в действительности зависело все.

«В лице гетмана Скоропадского, — пишет в своих воспоминаниях ген. Людендорф, — получил в Киеве власть ЭЭэ

Естественно, что немцы стремились всемерно использовать эту возможность и направляли политику гетмана в ту сторону, в какую им казалось выгодным. Истинным главой Украинской державы был все это время не ясновельможный Пан Гетман, и не Голова Рады Министров, а начальник штаба армейской группы Эйхгорна ген. Грёнер. Впрочем, Грёнер не только по своему положению, но и по своей личности был самый крупный человек из всех подвизавшихся тогда в Киеве деятелей, русских и немецких; мы не были удивлены, когда в октябре 1918 года его призвали на самый высший пост в германской армии, на место ушедшего в отставку Людендорфа[72].

Германская гражданская власть была, напротив, представлена довольно бледно в лице посланника барона Мумма. Зато австро-венгерским посланником в Киеве был знаменитый граф Форгач, которого считают автором пресловутого ультиматума Сербии в июле 1914 г.

Гетманский переворот прошел под лозунгом восстановления земельной собственности и свободы торговли. В этом отношении программа нового правительства вполне соответствовала видам немцев; поэтому здесь ему давалась полная свобода действий. В первое время особенно проводилась политика покровительства торгово-промышленным кругам; и только в последние месяцы гетманщины, с дальнейшим поворотом вправо, объектом попечения сделалось землевладельческое дворянство.

Эта политика принесла реальные плоды.

Эпоха гетмана, действительно, характеризуется некоторым экономическим подъемом. Она была у нас временем «высокой конъюнктуры». Промышленные и торговые круги, с одной стороны, были близки к власть имущим и влияли на последних в выгодном для себя направлении; а с другой, — обеспеченный сбыт всевозможных товаров в Германию и Австрию создавал и в чисто экономическом смысле весьма благоприятную конъюнктуру для нашего края. Мы и пережили тогда эпоху грюндерства[73] и спекулятивной горячки. Парализованная буржуазия севера устремилась в Киев. А у нас учреждались все новые и новые акционерные компании, и делались крупные дела.

Эта черта гетманского времени воплощается для киевлян в таинственном слове «Протофис». Таково было сокращенное наименование Всеукраинского союза торговли, промышленности и финансов. Протофис образовался в первые же дни гетманщины, на торгово-промышленном съезде, на котором с большой речью выступил новый министр торговли Гутник. Он существовал все это время и был весьма активным фактором в нашей внутренней политике.

В связи с оживлением промышленности, банков, биржи, в эпоху гетмана восстановились до некоторой степени и функции суда. Помогли этому и невольные послабления в области украинизации, о которых речь впереди. Адвокатура вновь почувствовала некоторую почву под ногами. Превращение Киева в столицу, обилие административных дел, — в частности проведение уставов и концессий, — обеспечивали для деловых адвокатов хорошие времена. Наряду с этим, начавшиеся несколько позднее политические преследования вызывали необходимость в организации политических защит. Были даже попытки учреждения «группы политических защитников», подобно той группе, которая работала в 1905-1907 гг.

У меня лично связано с гетманским временем одно весьма своеобразное воспоминание из области адвокатской практики.

Это было в конце мая 1918 года. Однажды перед вечером телефонируют ко мне из комитета еврейской объединенной социалистической партии и просят выехать в тот же вечер с членом комитета Шацом в Белую Церковь. Там несколько дней тому назад арестован товарищ городского головы Лемберг, председатель городской думы Рутгайзер и еще один гласный по обвинению в антигерманской пропаганде. Завтра утром их будут судить в немецком военно-полевом суде. Возможно, что допустят защитников. Комитет просит меня, вместе с Шацом, взять на себя защиту.

Я был крайне взбудоражен и смущен этим предложением. Военно-полевой суд, особенно германский, — тот самый военно-полевой суд, который был введен роковым апрельским приказом Эйхгорна, — представлялся нам чем-то весьма жутким. О деле белоцерковских гласных я слышал впервые и не имел никакого понятия ни о сущности обвинения, ни о возможностях защиты. И притом предстояло выступить в германском суде, процессуальные порядки которого были мне совершенно неизвестны, и плэдировать на немецком языке…

Но отказать в своем содействии я считал себя не вправе и поэтому, сложив фрак и необходимые вещи, отправился на вокзал. В поезде меня познакомили с приехавшими из Белой Церкви членами городской управы, которые и рассказали нам вкратце суть дела. Подсудимых обвиняли в произнесении «речи возмутительного содержания» в заседании думы вскоре после германского переворота. Они несколько дней назад были арестованы, допрошены, и в любой день, когда заседает полевой суд, дело их может быть заслушано. Завтра, в субботу, в 8 часов утра — очередное заседание суда. К этому времени нужно явиться в штаб, прочитать дело и «подготовиться к защите».

На следующее утро, — надев фраки со значками, чтобы хоть чем-нибудь импонировать немецким офицерам, — мы отправились в штаб расположенной в Белой Церкви германской дивизии. Штаб помещался в старинной помещичьей усадьбе владелицы местечка — графини Браницкой. Наши информаторы еще раньше объяснили нам, что все дело находится в руках одного лейтенанта, которого называют «Gerichtsoffizier»[74]; он вел следствие, он же будет и обвинять на суде. После переговоров с накрашенной особой, которая исполняла обязанности секретаря и переводчика, мы и предстали пред светлые очи этого лейтенанта.

Лейтенант Флеш принял нас вежливо, но с глубоким сознанием своего величия. Дело, к счастью, должно было слушаться только через неделю, и, хотя показать самые акты Флеш обещал только перед заседанием, но из разговора с ним мы составили себе приблизительное представление о том, что ожидает нас на суде. Сам Флеш был великолепен в истинно-прусском апломбе своих непогрешимых суждений. Разумеется, обвиняемые были виновны во всём, что им приписывают; и разумеется, ничего другого нельзя и ожидать от этой городской управы, состоящей из русских социалистов. Дума занимается только политическими разговорами и агитацией. А все отрасли городского хозяйства — и в том числе, как он выразился, «das Bordellenwesen»[75], — совершенно запущены…

Из разговора с Флешем мы приблизительно уяснили себе характер германского военно-полевого судопроизводства. Постоянного состава суда не существовало. Суд назначался в каждом отдельном случае приказом командующего генерала. Вся подготовка дела, следствие, прокурорские обязанности и наблюдение за исполнением приговоров лежали на «судебном офицере» (Gerichtsoffizier), имевшемся при каждом штабе или комендатуре. Он фактически председательствовал и в заседании и даже, сам не подавая голоса, руководил совещанием судей.

Самый процесс был свободен от формальностей и не очень связан законами[76]. Суд мог по своему усмотрению повышать и понижать назначенные в уголовном кодексе наказания. А командующий генерал, в качестве верховного распорядителя над судом, обладал неограниченным правом не утверждать и изменять уже состоявшиеся приговоры суда. От него же зависело и допущение защиты, предание суду, назначение заседаний и т.д. Все эти правила имелись в виде печатной инструкции, которая, однако, как военная тайна, штатским на руки не выдавалась.

Ощущение некоторой жути, с которым я взялся за эту защиту, разумеется, не могло пройти после разговора с Флешом. Мало того что приходилось защищать на чужом языке, перед враждебными судьями-неюристами; как теперь выяснилось, нам предстояло участвовать в процессе, не зная и даже не имея возможности узнать те законы, по которым он происходит…

Однако делать было нечего. Положение обвиняемых без защитника представлялось нам при этих условиях еще в тысячу раз трагичнее. И мы надеялись по мере сил помочь им в предстоявшей неравной борьбе.

Повидавшись с подзащитными и условившись относительно подлежащих вызову свидетелей, мы с Шацом в тот же вечер отправились обратно в Киев. Через неделю я снова поехал в Белую Церковь, но уже не с Шацом, который заболел тифом, а с членом центрального комитета Бунда Ниренбергом. Остановились мы в Белой Церкви у городского головы Каткова — симпатичнейшего провинциального ветеринара и земца старой школы, который должен был быть главным свидетелем защиты.

На следующее утро, перед заседанием, мы успели наскоро просмотреть протоколы допросов и уяснили себе уязвимые места обвинения. Оно было целиком построено на показаниях полицейского чина, присутствовавшего в заседании думы, но сидевшего у выходных дверей и часто покидавшего зал, чтобы подышать воздухом. У немцев, на основании малограмотного доноса этого урядника, создалось впечатление, что это собрание было чем-то вроде митинга. Нам нетрудно было установить на суде, что в действительности имело место очередное заседание Городской Думы, на котором подсудимые выступали с докладом о съезде городских деятелей, незадолго перед тем происходившем в Киеве. В действительности доклад, разумеется, носил резко антигерманский и антигетманский характер. Но Флешу не удалось установить это путем допроса при помощи переводчика полицейского урядника. Катков же и некоторые гласные, допрошенные по нашей ссылке, дали показания в пользу подсудимых.

Таким образом, на судебном следствии создалась обстановка, довольно благоприятная для подсудимых. Наши защитительные речи суд выслушал со вниманием. К нам вообще относились корректно и с видимым любопытством. Бравый майор, председательствовавший в суде, только один раз остановил моего коллегу.

Несмотря на все эти признаки, я лично не сомневался в обвинительном вердикте. Отношение судей к подсудимым как к русским, революционерам и евреям было явно враждебным. Флеш, подзадориваемый наличностью защиты, изо всех сил старался добиться обвинения. Казалось, что, каковы бы ни были результаты следствия, приговор должен был прежде всего поддержать немецкий престиж и уж во всяком случае не оскандалить Флеша.

С большим волнением возвратились мы поэтому в зал, когда нас позвали для объявления приговора. «Суд постановил, — заявил Флеш, — признать подсудимых оправданными. У суда имеются подозрения, что речи возмутительного содержания действительно были произнесены. Но следствие не дало тому достаточных доказательств»…

«Немецкая добросовестность за себя постояла», — подумал я, услышав этот неожиданно-приятный приговор.

После этого первого дебюта мне приходилось еще не раз выступать в немецком военно-полевом суде. В той же Белой Церкви я защищал некоего Гельфмана, который имел неосторожность насплетничать в Киеве, что белоцерковские немецкие интенданты берут взятки. Гельфман был привлечен к суду за ложный донос, Флеш издевался над ним и назвал его в своей речи «ein schmutziger Jude»[77]; доказательств злоупотреблений со стороны интендантов у обвиняемого, разумеется, не было. После продолжительного заседания он был приговорен к пяти годам тюрьмы. Я никогда не забуду отчаяния и плача, с которым встретила этот суровый приговор многоголовная семья Гельфмана, Я утешал их тем, что немцы вероятно не просидят и года на Украине, так что пятилетнее заключение останется только на бумаге. Так оно впоследствии и случилось: уже в декабре 1918 года Гельфман был освобожден из Васильковской тюрьмы, в которой отбывал наказание.

Было у меня несколько дел в немецком полевом суде и в Киеве: хранение оружия, шпионаж, оскорбление величества. Была и защита домовладельца, обвинявшегося в спекулятивном повышении цен на квартиры. Как это последнее преступление можно было подвести под приказ Эйхгорна — это остается на совести киевского Gerichtsoffizier’а лейтенанта Бюттнера.

Подследственные и обвиненные германским судом содержались в арестном доме, рядом с Лукьяновской тюрьмой, который, после надлежащей чистки, был превращен в особую германскую тюрьму. Там в отдельной камере содержались обвиненные по делу Доброго — Голубович, Жуковский и др. Там же окончил свои дни несчастный убийца Эйхгорна Борис Донской.

Ежедневно к воротам «немецкой тюрьмы» подходили и подъезжали жены заключенных и передавали им обед. Свидания разрешались довольно либерально; в частности, я, как защитник, имел всегда доступ к своим клиентам.

Самым тяжелым моим делом в немецком суде был процесс бывшего мирового судьи П., обвинявшегося в шпионаже. Он передал какому-то посланцу пакет с различными сведениями о германской армии и в том числе с картой ее расположения на Украине для вручения английскому консулу в Москве. Посланец, однако, предпочел вручить преступный пакет немецкому начальству в Киеве. Отрицать, что он передал пакет посланцу, было для П. невозможно.

Положение его перед германским военным судом было трагическое. В результате дела нельзя было и сомневаться, если бы только оно дошло до разбирательства. Вся наша цель в том и состояла, чтобы «тянуть» и как-нибудь отдалить этот роковой день. Судьба помогла нам в этих нелояльных намерениях и дело было назначено к слушанию только в ноябре, незадолго до заключения перемирия на Западном фронте.

Вечер, когда я узнал о назначении дела, был самым тяжелым моментом в моей адвокатской практике. Одновременно с известием о назначении дела к слушанию на следующее утро мне сообщили, что комендант города в последнюю минуту отказался допустить меня к защите и назначил защитником какого-то офицера…

Каким-то образом, однако, колесо фортуны в последнюю минуту повернулось в сторону моего клиента. Часов в семь вечера я был экстренно вызван в комендатуру, и лейтенант Бюттнер сообщил мне, что он все-таки побудил коменданта допустить меня к защите; дело поэтому откладывается, и мне дается срок для ознакомления с документами. Через неделю произошла революция в Берлине, еще через два дня было подписано перемирие. О назначении дела П. к слушанию не было и речи. «Es macht keinen Spaß mehr!»[78] как откровенно признался Бюттнер.

П., вместе с другими заключенными «немецкой тюрьмы», был вскоре освобожден в силу общей амнистии.

Немецкие военно-полевые суды налагали на подсудимых очень тяжкие наказания: 5 лет тюрьмы за пустяшный проступок Гельфмана, 2½ года тюрьмы за нарушение приказа о выдаче оружия и т.п. могут служить тому примерами. Положение подсудимых, не знающих немецкого языка, было ужасно; произвол «Gerichtsherr’а» (коменданта) и всепоглощающие функции «Gerichtsoffizier’а» мало соответствовали представлению об упорядоченном судопроизводстве. Однако, если сравнить эти суды с остальными формами политической расправы, которые практиковались в то время, то придется признать, что это была еще наилучшая форма. Она была лучше административных высылок, производимых в большом количестве самими немцами; и она была несравненно лучше полицейских репрессий, за которые принялось гетманское правительство.

К середине лета в кабинете министров наибольшее влияние получил министр внутренних дел Игорь Кистяковский. Он был самым толковым и активным членом гетманских кабинетов. Но и в новой роли его не оставила та неудержимая беспринципность, которой он отличался уже в качестве адвоката. Вплоть до последней фазы гетманщины он проводил украинскую национальную политику, что не помешало ему вступить 15 ноября 1918 года в новый кабинет, лозунгом которого было восстановление единой и неделимой России… Игорь Кистяковский и во время, и после гетмана был у нас притчей во языцех. Его обвиняли во всевозможных пороках и называли «злым гением» Скоропадского. Едва ли, однако, это было так. Народная молва, по моему убеждению, сильно преувеличивала значение и зловредность его личности.

В одной из своих программных речей Кистяковский установил принципиальное различие между «эволюционным» и «революционным» социализмом; по отношению к первому обещана была терпимость, второму же объявлялась беспощадная борьба. И, как всегда бывает в таких случаях, эта борьба свелась к тому, что «вартовые», заменившие прежних урядников, хватали кого им было угодно из общей массы участников революционного движения; этим последним затем предоставлялось, сидя в узилищах, доказывать, что они исповедуют не «революционный», а «эволюционный» социализм. Кому не удавалось доказать это, тот обычно подвергался выдаче германским властям, упрятывавшим его в один из ближайших концентрационных лагерей.

И, как неизбежно бывает при всех формах административных репрессий, личные счеты, донос и взятка стали решающими факторами этой организованной Кистяковским юстиции.

Положение адвоката в подобных делах было совершенно бессильно. Приезжает, бывало, из какого-нибудь городка мать, сестра или жена арестованного, устанавливает со слезами на глазах гнусную подоплеку дела и молит о защите. Но что делать и чем ей помочь? Приходилось обыкновенно ограничиваться составлением какого-нибудь прошения, которое имело единственной целью успокоить несчастную женщину и едва ли когда-либо действительно помогало арестованному. Если арест был произведен немцами, и прошение подавалось в какой-нибудь штаб, то через несколько дней хоть получался тот или иной (обычно, неутешительный) ответ. Если же арестованный числился за «державной вартой» или за каким-либо «воеводой» (губернатором), то в этом случае нельзя было рассчитывать даже на ответ. В отдельных, наиболее серьезных делах, когда аресты носили массовый характер, мы пытались лично обращаться к министру юстиции, либо к прокурору судебной палаты. Нас обыкновенно принимали очень любезно и обещали полное содействие, тем дело и кончалось. Из таких крупных дел я помню в своей практике случай высылки в концентрационный лагерь всего состава еврейской общины г.Геническа по доносу уволенного учителя талмуд-торы; и арест нескольких десятков наиболее почтенных обывателей местечка Казатин, организованный, с явно шантажными целями, каким-то житомирским портным…

Еще более тяжелый характер носили массовые репрессии против крестьян. Были образованы особые комиссии по возмещению убытков, причиненных в революционную эпоху землевладельцам. Установленные комиссиями суммы убытков безжалостно выколачивались у крестьян с применением начала круговой поруки. Деревня отвечала местными восстаниями, подавлявшимися с большой жестокостью.

Из городского населения больше всех подвергались репрессиям евреи. Гетманское правительство взяло антисемитский курс, которого и следовало от него ожидать. Гетман опирался, с одной стороны, на немцев, с другой, — на правые русские круги. Во многих отношениях эти его десница и шуйца расходились и тянули каждая в свою сторону. Но в еврейском вопросе они были более или менее солидарны: и десница, и шуйца не любили евреев и приписывали евреям все крайности революции.

Когда, в конце апреля 1918 г., Центральная Рада была разогнана, в новом министерстве посты министров по национальным делам не были заняты, а затем самые министерства были упразднены. За их ликвидацию и за отказ от принципа национально-персональной автономии высказался в совете министров, между прочим, министр торговли и промышленности, еврей С.М.Гутник. Еврейский национальный совет, однако, продолжал существовать. Им мало интересовались, но его не закрывали. В главе II‑й я указал способ образования и состав этого совета: в него входили представители четырех партий (3-х социалистических и Фолькспартай), всего 40 человек. Сионисты бойкотировали Совет, ортодоксальный «Ахдус» не был в него допущен. Как я указал, положение Совета становилось совершенно ненормальным после того, как произведенные всеобщим голосованием выборы в еврейские общинные советы повсюду доставили большинство сионистам и ортодоксам. Теперь, когда за спиной Совета уже не было социалистической Рады, он совсем висел в воздухе. Приходилось либо преобразоваться и включить правые группы, либо устраниться.

Мнения по этому вопросу в Совете расходились. «Объед. еврейские социалисты», с Литваковым и Хургиным во главе, заняли совершенно непримиримую позицию. Они отказывались «своими руками передать власть в руки реакции». Но Рафес, со своим реалистическим чутьем, предлагал пойти на компромисс. Не считаться с изменившимися условиями, — говорил он в своей речи, — не значит соблюдать заветы революции. Что сказали бы мы о каких-нибудь 50-ти сечевиках, которые продолжали бы стоять и с бомбами в руках охранять опустевшее здание Рады? И должны ли мы, — сорок сечевиков, — уподобиться им и стоять у входа в Национальный Совет, который превратился в пустое место?

Точка зрения Рафеса взяла верх. Было решено включить в состав Национального Совета сионистов и Ахдус. И после продолжительных переговоров был принят следующий хитроумный модус: наличные партии сохраняют 50% мест и 50% получают вновь вступающие группы.

Нетрудно представить себе, сколь плодотворна могла быть работа конструированного таким образом нового Национального Совета. По огромному большинству вопросов голоса разделялись в нем поровну, и никаких решений не принималось. Это было абсолютно мертворожденное учреждение. Я изредка посещал заседания Совета и мог только удивляться, как взрослые люди могут так безнадежно топтаться на одном месте.

К концу владычества гетмана был, по инициативе национ. совета, созван всеукраинский еврейский съезд, состоявший из выборных делегатов, от отдельных общин. Большинство на съезде было в руках сионистов. Съезд избрал различного рода исполнительные органы и даже делегацию на мирный конгресс, но работа этих учреждений еще не успела обнаружиться, как появилась Директория, воскресившая национальную политику Центральной Рады, и в том числе еврейское министерство во главе с социалистом[79]. А затем пришли большевики, и все национальные вопросы были упразднены…

Я говорил уже о том, что благодаря частичному замирению, порядку и восстановлению права собственности, эпоха гетмана была для Киева и всей Украины временем высокой конъюнктуры. Действительно, хотя хозяйственная жизнь носила несколько взвинченный, спекулятивный характер, хотя прочной валюты не было, деньги обесценивались и цены росли, все же летом и осенью 1918 года жизнь в Киеве била ключом. Сами немцы, создавшие у нас «Ordnung»[80] и сделавшие возможным хозяйственный подъем, позитивно ничем не могли способствовать благосостоянию оккупированной Украины. Это был момент наибольшего экономического истощения Германии, и немцы ждали от нас питательной манны. Поэтому они, в нарушение всех традиций, фигурировали у нас не как импортеры, а исключительно как экспортеры. Притом предметом вывоза в Германию служило не только продовольствие и сырье; даже такие предметы, как электрическая арматура и лампочки, скупались немцами в киевских розничных магазинах и вывозились в Германию. Снабжали немцы нас книгами (в том числе русскими, в издании Ладыжникова) и отчасти химическими продуктами, в частности аптекарскими товарами. Но главная роль их в хозяйственной жизни была, как сказано, роль покупателей. Покупатели они были крупные и щедрые, платили аккуратно в германских марках[81]. Поэтому торгово-промышленный мир охотно с ними работал.

Огромной заслугой немцев было то, что они наладили у нас транспорт. Стало опять возможным ездить и перевозить грузы по железным дорогам. Связь с Польшей и Германией была вполне нормальная: из Киева в Берлин поезда шли около двух суток.

Сравнительное благополучие Киева в гетманское время резко оттенялось быстрым обнищанием Петрограда и Москвы. На севере начинался уже голод, который был нам еще совершенно не знаком. А начиная с осени, после покушения на Ленина, начался и красный террор, с расстрелом заложников, чрезвычайками и ревтрибуналами.

Все, кто только как-нибудь мог, устремились к нам на юг. Киев, хотя и на короткое время, стал подлинным всероссийским центром.

К нам переехали правления всех банков, крупные промышленники и финансисты, представители аристократии, придворных и бюрократических кругов. За ними потянулась и интеллигенция — адвокаты, профессора, журналисты. Все устремилось в Киев…

В эти несколько месяцев, с августа по декабрь 1918 г., у нас, можно сказать, перебывал «весь Петроград» и «вся Москва». Были основаны газеты с петроградскими редакторами и сотрудниками, в театрах гастролировали столичные артисты, в местных банковских филиалах приютились центральные правления банков.

Город был переполнен, найти комнату становилось почти невозможным, квартиры продавались за сотни тысяч. На улицах было необычное оживление, кинематографы и театры не вмещали всех жаждавших развлечения, открылись десятки новых кабаре, кафе и игорных клубов. Попав после московского ада в это киевское эльдорадо, русский человек кутил, сорил деньгами, основывал новые предприятия и спекулировал. Разумеется, в этом вихре излишеств кружились только немногочисленные слои богатых и разбогатевших. Широкие же круги Петрограда и Москвы, в особенности круги интеллигентские, снявшись с мест, начали тогда свою печальную беженскую страду…

Не знаю, были ли наши северные гости довольны оказанным им приемом; думаю даже, что большинство, не имевшее в Киеве родных, могло быть весьма недовольно испытаниями, которые пришлось пережить в дорогом, переполненном и кутящем Киеве. Но наша киевская интеллигентская среда, в частности адвокатура, была чрезвычайно рада тому оживляющему и стимулирующему контакту со столичными товарищами, которым она была обязана их несчастью и изгнанию.

Однажды в середине июня, перед вечером, мне принесли телеграмму со станции Ворожба от М.М.Винавера, извещающую о его приезде в Киев. Телеграмма не была подписана фамилией М.М., что указывало на конспиративный характер его приезда. Я еле успел выехать на вокзал ему навстречу. В окне подъезжавшего поезда я увидел знакомое и вместе с тем преображенное лицо. Присмотревшись, я заметил, что М.М. сбрил бороду; это одно показало мне, через какие испытания он, должно быть, прошел в последние месяцы.

М.М.Винавер пробыл тогда в Киеве, на пути в Крым, недели две. На следующий день после приезда он сообщил мне по секрету полученное им от Григоровича-Барского известие, что П.Н.Милюков — также в Киеве, притом также конспиративно, даже с обритыми усами. Вскоре и произошло свидание обоих кадетских лидеров. Весть об их пребывании в Киеве быстро распространилась по городу, а затем попала в печать.

Не буду перечислять всех перебывавших в эти месяцы в Киеве петроградских и московских адвокатов. Нашими гостями оказались все видные представители сословия. Число их было так велико, что в целях взаимной информации и координирования действий и петроградцы, и москвичи собирались в общие собрания и избрали исполнительные бюро обеих групп. Многие зачислились в киевскую адвокатуру и выступали в наших судебных постановлениях. —

Установившееся сравнительное спокойствие и временная остановка процесса обнищания дали возможность подумать и о научной работе. Связь с Германией доставляла случай печатать книги по дешевым ценам в Лейпциге. Представители немецких издательств приезжали с этой целью в Киев и, кажется, были уже подписаны некоторые контракты. Быстрое крушение гетманства не дало осуществиться этим проектам и, кроме карбованцев и гривен, ничего в Германии для нас напечатано не было.

Состоявшее при Киевском университете Юридическое общество, руководимое правой профессурой, бездействовало с начала революции. У группы молодых юристов, во главе с проф. В.И.Синайским[82], возникла летом 1918 года мысль создать, параллельно с университетской, еще одну более живую ассоциацию правоведов. Вскоре такое общество и было основано под названием Киевского общества юристов «Право и жизнь». С осени наше общество стало выпускать еженедельный журнал, также называвшийся «Право и жизнь» и составляемый по образцу заслуженных «Права» и «Вестника права и нотариата». Журнал дожил, кажется, до седьмого или восьмого номера. Набранный в январе 1919 г. очередной выпуск не был разрешён большевистской цензурой.

* * *

Немцы, видимо, крепко держали в своих руках Украину, Крым, Приазовский край. Отношения их с московским совнаркомом были какие-то неясные и нетвердые[83]. Но несомненно было одно: они не хотели дать большевизму возможность распространиться на плодородный юг России. И пока германская армия занимала Украину, об этом не могло быть и речи.

Большевики как будто признали в то время независимость «Украинской Державы». В Петрограде и Москве были учреждены украинские консульства, которые стали исполнять функции, впоследствии оказавшиеся основным назначением всех вообще иностранных миссий в Советской России, а именно, они начали промышлять выдачей более или менее законных документов об украинском происхождении и подданстве. Этим способом они доставляли тысячам возможность выбраться за пределы Советского государства.

В середине лета прибыла в Киев советская мирная делегация. Во главе её стоял будущий властитель Советской Украины Раковский.

В украинской мирной делегации председательствовал Шелухин. Переговоры велись, по большевистскому обычаю, публично, со стенографической записью речей. Для большей продуктивности обе стороны, прекрасно понимавшие друг друга, объяснялись через переводчика[84]. Фактически переговоры свелись к бесконечному обмену колкостями и не привели ни к чему. Большевики использовали их для пропаганды и рекогносцировки; но для чего они нужны были украинцам и стоявшим за их спиной немцам, — ты, Господи, веси.

Пребывание немцев на Украине совпало с наиболее драматическим периодом мировой войны — с грандиозным вторичным наступлением германцев против Парижа и с последовавшим затем контрнаступлением Фоша и поражением германской армии. Мы принуждены были смотреть на все эти события глазами немцев, так как наша информация ограничивалась немецкими источниками. Официальные сводки за подписью Людендорфа извещали нас об успехах германского оружия; попадавшая к нам немецкая пресса, как водится, раздувала и подогревала эти известия.

Стоявшие у нас германские части представлялись нам чудом организованности и деловитости. Однако дух этой армии уже давал трещины. Правда, офицерство сохраняло свою классическую самоуверенность и высокомерие. Но всем было ведомо, что a parte[85] те же самые лейтенанты, — как германские, так в особенности австрийские, — сбавляли тон и шибко обделывали всевозможные дела с русскими, украинскими и еврейскими «лиходателями». Солдаты же расквартированных у нас немецких частей, набранные из наименее активных элементов армии, с самого начала не проявляли никакого воинского энтузиазма. Помню поразивший меня разговор между двумя солдатами, читавшими вывешенную сводку об очередной победе. «Довольно кормили нас известиями о тысячах пленных, — мира бы нам, одного только мира»… Эти слова были сказаны солдатом на улице, у самого входа в комендатуру. Притом дело было, кажется, еще в апреле 1918 года.

В июле на пути из здания штаба в свою квартиру был убит брошенной в него бомбой германский главнокомандующий фельдмаршал Эйхгорн. Почти одновременно с этим в Москве жертвой террористического акта пал германский посол граф Мирбах. Эти два факта не вызвали со стороны немцев ожидаемой реакции. Очевидно, Германия не чувствовала себя уже в силах ответить на них так, как она ответила в 1900 году китайским боксерам на убийство немецкого посла Келлера…

Аппарансы, впрочем, соблюдались до самого конца. Ещё в сентябре 1918 года, когда положение на Западном фронте стало уже критическим, император Вильгельм пригласил к себе в гости гетмана Скоропадского, которому показывали заводы Круппа, Кильские пароходные верфи и т.д. И по возвращении в Киев гетман заявил (эти слова тогда же попали в прессу), что после всего виденного у него нет сомнений в непобедимости Германии.

Однако совершенно скрыть истину становилось в конце концов невозможным. Отступление во Фландрии и параллельное отступление полицейско-монархического режима на внутреннем фронте довольно явно обнаруживали приближение роковой развязки. А затем пришло 9 ноября 1918 года, образование правительства Эберта[86] в Берлине и — «Soldatenrat»[87] в Киеве.

Внезапный разгром германской армии и заключение перемирия на продиктованных ей убийственных условиях тотчас же отразились на направлении внутренней политики гетманского правительства. Политика эта, с самого начала гетманства, была совершенно беспринципной. Единственным постоянным элементом в правительственной программе было угождение немцам. Немцы, по-видимому, хотели образования независимой Украины[88]; поэтому гвардейский офицер Скоропадский стал украинским националистом и самостийником. Но его национализм, как и национализм его приближенных и министров, не мог быть искренним; это был лицемерный, притворный национализм. Когда Грушевский и Винниченко производили украинизацию и боролись против русского языка, это могло казаться некультурным и вредным, но во всяком случае это было осуществление мечты всей их жизни. Но когда нас стали украинизировать Скоропадский и Игорь Кистяковский, то это сугубо оскорбляло и коробило своим напускным, деланным характером.

Опираясь на те круги, на которые опиралось правительство гетмана, — то есть на помещиков, буржуазию и старое чиновничество, — невозможно было проводить на деле украинизаторскую политику. В конце концов, люди, не умевшие говорить по-украински, не могли украинизировать, какими бы национальными титулами их ни называли. Потому-то весь исторический церемониал, которым окружал себя гетман, — все эти хорунжие, бунчуковые, атаманы и старшины, — производили впечатление дурного маскарада. А деловые учреждения — министерства, суды — под новыми украинскими наименованиями сохраняли свою прежнюю русскую сущность[89].

Полнейшая беспринципность гетмана как нельзя лучше проявилась в последний месяц его правления. В первых числах ноября в наших «сферах» отчего-то взяло верх национально-украинское течение. Кабинет был преобразован, в него вошли социалисты-федералисты, и был взят резко-украинский курс. Но прошли две недели, принесшие с собой германскую революцию и конец войны, и картина переменилась с фантастической быстротой. Украинствующий кабинет ушел в отставку, ушел даже умеренный премьер Лизогуб. Место председателя совета министров получил царский министр земледелия Гербель, в министерство внутренних дел вернулся преображенный Кистяковский, и был открыто провозглашен курс на «единую, неделимую Россию».

Вместе с тем, в правительственной политике произошел резкий поворот вправо. Доминирующую роль стали играть приехавшие из Петрограда генералы, установился контакт Киева с Добровольческой армией, которая тогда шла в значительной мере под реакционными лозунгами. И первым актом нового правительства был вооруженный разгон безобидной студенческой манифестации, повлекший за собой много жертв.

Однако «российский» и правый кабинет гетмана просуществовал всего один месяц; образование этого кабинета послужило сигналом к восстанию Петлюры, которое закончилось падением гетманщины.

Петлюра, бывший в то время председателем киевской губернской земской управы, летом 1918 года был признан недостаточно «эволюционным» социалистом и упрятан Игорем Кистяковским в Лукьяновскую тюрьму. Но эфемерное национально-украинское министерство в начале ноября освободило его. А 15‑го того же ноября он вместе с Винниченко выехал из Киева в Белую Церковь и выпустил там воззвание от имени «Директории Украинской Народной Республики», в котором призывал народ к восстанию и свержению гетмана.

«Это — авантюра!» с апломбом твердили у нас все, кто только говорил о политике. Об «авантюре Петлюры» и о его «бандах» писала «Киевская мысль» и вся остальная пресса. Однако эта авантюра все распространялась и усиливалась и в конце концов вплотную подошла к Киеву. Правительство гетмана металось в бессильной злобе, вело переговоры с высадившимися в Одессе войсками союзников, производило мобилизацию[90]. Но все это было напрасно. «Авантюра» Петлюры была уж очень скороспелой, и его армия, созданная за 2 недели, не могла быть сильна. Но гетман, со своими хорунжими и министрами, не опирался ни на кого и не мог создать никакой армии…

Несколько дней Киев был в осаде, ощущался недостаток в продуктах, цены подскочили, хлеб стоил 3 рубля фунт. Союзники все не появлялись, никакой помощи ни извне, ни изнутри подоспеть не могло, и 14 декабря 1918 года министерство вынесло постановление о сдаче города. Власть была передана демократической Городской Думе, которая несколькими месяцами раньше была распущена и заменена «Комиссией по делам городского хозяйства» с И.Н.Дьяковым во главе. Теперь, в последний час гетману пришлось потревожить «революционную реликвию» — Е.П.Рябцова, которому по традиции была вручена власть над городом в эти переходные дни.

В Киев вступили войска Директории во главе с командиром «осадного корпуса» галичанином Коновальцем.

Как могло случиться, что правительство гетмана, державшееся 8 месяцев и установившее во всей стране относительный порядок, исчезло с лица земли в течение каких-нибудь двух-трех недель, почти без борьбы и сопротивления? Ключ к разрешению загадки был, разумеется, в той позиции, которую заняли в отношении восстания Петлюры немцы. У нас настолько прочно укоренилась уверенность, что на Украине ничто не происходит против воли немцев, что неожиданный успех восстания многие стали объяснять прямым содействием и руководительством с их стороны. В действительности, однако, никакой прямой помощи немецкие войска повстанцам не оказывали; содействие их выражалось, пожалуй, только тем, что отдельные немецкие отряды охотно давали себя обезоруживать и таким образом снабжали войска Директории оружием. Но не помогали немцы и гетману. А без их помощи вся гетманская держава должна была моментально лопнуть, как мыльный пузырь.

Немецкий нейтралитет во время восстания Петлюры не объяснялся ни сочувствием повстанцам, ни (как некоторые говорили) злокозненным желанием оставить на Украине хаос и тем повредить Антанте. Лучшее объяснение этого нейтралитета заключается в приведенных мною выше словах, которыми лейтенант Бюттнер мотивировал прекращение дела П. о шпионаже: «Es macht keinen Spaß mehr»[91]… У истощенной, уставшей и разочарованной германской армии не было ни малейшей охоты проливать кровь ни за, ни против гетмана. Ей хотелось возвратиться поскорее домой: в этом заключалась вся ее политическая платформа.

Войска Директории вступили в Киев, на Софийской площади был устроен парад; самой Директории, приехавшей несколькими днями позже, была устроена торжественная встреча на вокзале. Произошла очередная — по счету четвертая — перемена власти.

Первые дни Директории живо напомнили мне начало ноября 1917 года, когда впервые над нами получили власть украинцы. Сразу в политике и общественности установился тот же грубоватый[92] и вызывающий тон. Но только на этот раз наши властители, имея за собой феерический успех поднятого ими восстания, чувствовали себя уже подлинными национальными героями. Поэтому время владычества Директории, — каких-нибудь шесть недель, — было временем самого необузданного украинского национализма и русофобства. И вместе с тем, это было время неслыханно-кровавых и жестоких еврейских погромов[93].

Единственное административное мероприятие, которое Директория успела не только декларировать, но и осуществить, было снятие всех имевшихся в городе русских вывесок и замена их украинскими. Центр тяжести приказа лежал не в том (как обычно бывает), чтобы каждый магазин имел обязательно украинскую вывеску, а в том, чтобы русские вывески были обязательно сняты. Русский язык не допускался даже наряду с украинским. Вывески же на иностранных языках не подлежали снятию. Приказ о немедленной украинизации вывесок — частным образом — мотивировался тем, что галицийские войска, которых Петлюра призвал освобождать Украину, были весьма сконфужены, когда они, овладев, наконец, Киевом, оказались в совершенно русском городе. Между тем для них-то русский язык был действительно чужд и мало понятен. И вот, уступая чувствам своих войск, атаман Коновалец издал свой исторический приказ, следы которого долго еще напоминали киевлянам об эфемерном владычестве Директории.

В большинстве случаев — там, где вывески содержали только фамилию владельца магазина, — реформа ограничилась изменением орфографии. В середине слов «и» были заменены «і», в окончании, напротив, «і» заменялись «и». Так, «Вишневскiй» превращался в «Вiшневський» и т.п. Твердые знаки исчезли безвозвратно. Ал. Яблоновский острил потом в одном фельетоне, что киевские спекулянты усиленно скупали в эти дни все твердые знаки, снимаемые с вывесок, рассчитывая при следующем повороте на большой спрос на этот товар. — Реформа имен нарицательных на вывесках была более радикальна. «Столовая» превращалась в «ідальню», «парикмахерская» — в «голярню», «женские болезни» — в «жиночи хороби».

Весь город в эти веселые дни представлял собой гигантскую малярную мастерскую. Улицы были полны лестниц, ведер с красками и т.п. Особые патрули расхаживали по городу и проверяли, исполнен ли приказ. В случае каких-либо орфографических сомнений они же разрешали их с авторитетностью академии наук…

Наряду с национализмом, Директория воскресила в усиленном виде еще одну традицию начальной эпохи Рады: соревнование с большевиками в левизне. Состав правительства был сплошь социалистический, причем преобладающее значение имели украинские эсдеки и украинские эсеры. В самой Директории руководящей фигурой был ее председатель Винниченко. Окруженный ореолом славы Петлюра был занят войсковыми делами. Остальные члены Директории — Швец, Андриевский и Макаренко — не имели значения. А Винниченко, всегда принадлежавший к наиболее левому флангу национально-украинского движения, стал тогда все более и более, как выразились бы теперь, «большевизанствовать».

Вопросы государственного строя возрожденной Украинской Народной Республики были совершенно не выяснены. Ясно было одно: родившаяся из народного восстания Директория должна была опираться на народные массы. В прежние времена такая предпосылка повела бы к установлению демократической конституции, всеобщего избирательного права и т.д. Но ведь с 25 октября 1917 года «nous avons changé tout cela»[94]: демократизм был объявлен опаснейшим из буржуазных предрассудков. Потому-то Директория, по примеру большевиков, предпочла ввести аристократию наизнанку. И воплощением этого псевдонародного принципа должен был явиться своеобразный представительный орган — «Трудовой конгресс».

По закону о выборах в Трудовой конгресс избирательными правами обладали три сословия: крестьяне, рабочие и трудовая интеллигенция. Собственники, промышленники и торговцы были лишены права голоса. При этом весьма любопытна была конструкция представительства от третьей группы — «трудовой интеллигенции». По инструкции о выборах в ее первоначальной редакции адвокаты, профессора и врачи были исключены из числа избирателей. Звание трудового интеллигента уделялось только сельским учителям, служащим и, — в качестве представителей медицины, — фельдшерам. По-видимому, кто-то обратил внимание Директории на вызывающий и карикатурный характер этой инструкции, и в конце концов наряду с фельдшерами были допущены и врачи. Адвокаты и профессора также удостоились права голоса. Все интеллигентские группы в своей совокупности имели, однако, столь ничтожное представительство, что их голоса не имели никакого реального значения.

Среди заинтересованных кругов города Киева перед созывом Трудового конгресса довольно горячо обсуждался вопрос: участвовать ли в этих выборах? Была образована комиссия из представителей советов присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных, союза врачей, профессоров, союза младших преподавателей высших учебных заведений, союза инженеров, учителей и других интеллигентских групп. Этой комиссии, которая получила название «контактной», было поручено вынести решение по вопросу об участии в выборах, а при нужде и руководить самой выборной кампанией. Большинство в комиссии оказалось против бойкота, и в выборах мы участвовали.

Помню, как мы с д-ром Г.Б.Быховским и приват-доцентом А.К.Елачичем составляли, по поручению контактной комиссии, какое-то предвыборное воззвание. Помню и собрание адвокатов, на котором избирались представители на «губернский съезд уполномоченных трудовой интеллигенции». Помню, наконец, и самый губернский съезд.

Съезд заседал в зале Купеческого собрания и продолжался день или два. Выборы депутатов в конгресс производились по спискам, согласно пропорциональной системе. Все украинские группы выдвинули блоковый список; кроме того, были выставлены списки эсеров, эсдеков и «беспартийной интеллигенции». Этот последний список и принадлежал нашей контактной комиссии; его поддерживало подавляющее большинство делегатов адвокатуры, врачей, профессоров и т.д. Вероятно, он нашел бы сторонников и среди других групп. Но запуганность наша в отношении украинского засилья была так велика, что было решено объединить все неукраинские голоса на каком-либо одном списке, чтобы провести хоть одного депутата не украинца. Выбор пал на список № 2 эсеров-меньшевиков, возглавляемый бывшим министром труда во Временном правительстве, Гвоздевым[95]. Списки эсеров и наш были сняты, все мы голосовали за список № 2 и, к удивлению, и досаде, в конечном результате провели не только оборонца Гвоздева, но и следовавшего за ним кандидата-интернационалиста И.С.Биска. Остальные места были заняты кандидатами украинского блока.

Как производились выборы в уездах, по деревням и местечкам при отсутствии свободной прессы, полном административном произволе и совершенной пассивности непартийных масс, — вообразить нетрудно.

Трудовой конгресс собрался в январе 1919 года, за несколько дней до взятия Киева большевиками. Представители Директории выступили на нем с декларативными заявлениями; их усиленно критиковали слева (в частности критиковал их Рафес, ставший уже на платформу советской власти); затем их переизбрали, и конгресс закрылся. Это было какое-то повторение — mutatis mutandis[96] — съезда хлеборобов в цирке, избравшего 29 апреля 1918 года гетмана: та же инсценированность, то же самозванство, то же фактическое бессилие номинально-всесильного собрания; но только без немецкого солдата с пулеметом на крыше…

В области административной деятельности Директория доказывала свою левизну объявлением о проверке сейфов, изъятием ценностей у ювелиров и многочисленными арестами. Эти последние производились так беспорядочно и бесконтрольно, что трудно было установить, где был арест, а где налет и похищение. Многократно и в худшем виде повторялась история с А.Ю.Добрым.

Время Директории вообще было для города Киева эпохой хулиганства par excellence[97]. Из всех властей, которые царили над нами за эти пестрые четыре года, ни при одной не расцвели таким пышным цветом налеты, грабежи и вымогательства. Разгулявшиеся хулиганы спешили снять сливки с понаехавшей в Киев при гетмане денежной публики. Импровизированная армия, которая совершила восстание, была, разумеется, полна всяческих авантюристов; поэтому налетчики иногда носили форму казаков или старшин. Действовали они обычными приемами: выследив жертву, являлись в квартиру, начинали какой-нибудь разговор, а улучив удобную минуту, приставляли к виску револьвер и предъявляли свои требовании. Уходя, для острастки оставляли в квартире, у выходных дверей, пару ручных гранат, которые затем часто оказывались незаряженными.

Бороться против налетов было очень трудно, и случаев ареста налетчиков, насколько я помню, почти не было. Во всех домах функционировали охраны из жильцов, но, как всегда, они были совершенно бессильны.

Чтобы получить полную картину жизни Киева в эти недели, необходимо еще прибавить к этому угрозу большевистского наступления, которая все более и более выдвигалась на авансцену. Конечная катастрофа — занятие города большевиками — казалась почти неизбежной. На украинскую армию, после опыта 1918 года, особой надежды не было. Правда, в Одессе уже были войска союзников, и стоустая молва всячески старалась преувеличить силы этого десанта. Но Директория со своими друзьями слева не могла призвать на свою защиту капиталистических варягов. Говорили о расколе, существовавшем по этому вопросу между «большевизанствующим» Винниченко и более умеренным Петлюрой; что у последнего не было принципиально-социалистических сомнений в возможности такого альянса, — это он доказал впоследствии своим союзом с Польшей. Да и вскоре после падения Киева, в Виннице, как потом выяснилось, Петлюра вел переговоры с французским консулом Энно и другими одесскими дипломатами и генералами Антанты.

Но в декабре и январе ни Петлюра, ни солидарный с ним военный министр Греков[98] не могли решиться на открытый шаг в сторону союзников. Директория обменивалась нотами и с Москвой, и с Одессой; Москва отвечала на ноты и продвигала свои войска на юг; Одесса также отвечала, но войск на север не двигала. Нетрудно было предвидеть, кто окажется раньше в Киеве.

Киевляне это и предвидели.

С первых же недель господства Директории начался исход новых и старых киевлян за границу и в Одессу.

Переселившиеся к нам при гетмане «вся Москва» и «весь Петроград» двинулись в путь дальше, к следующему этапу своего беженства. За ними потянулся и «весь Киев».

Пессимисты, считавшие, что уезжают надолго, старались пристроиться к отъезжавшим немецким эшелонам и направлялись через Польшу в Берлин. Оптимисты, рассчитывавшие на скорое избавление и на помощь союзников, устремлялись в Одессу. Уезжали всеми способами и путями, уезжали даже украинские деятели, превращавшиеся для этого в послов и атташе… Уезжали за большие деньги и за большие взятки.

С тяжелой душой мы с женой решили остаться в Киеве. Мы стали ждать прихода большевиков.

IV. Большевики

(февраль— август 1919 года)

Междувластие. — Первые впечатления. — «Жилищная политика советской власти». — Стратегическое переселение буржуазии. — Большевик-идеалист. — Профессиональные союзы. — В юридическом отделе Совнархоза. — Судебная реформа. — Мой товарищ Звонштейн. — Праздник просвещения. — Работа в школе для взрослых. — Наркомвоен, Предсовнарком, Наркомсобес. — Губчека и Вучека. Лацис. — Жертвы: Раич, Приступа, Науменко, Горбунов, Пересвет-Солтан. — Делопроизводство Чрезвычайки. — Городская жизнь и городские настроения. — Военные дела большевиков. Повстанцы. — Наступление Добровольческой армии. — Киев перед эвакуацией. Петерс и последние жертвы Чека.

Войска Директории оставили Киев заблаговременно и с преувеличенной поспешностью. Большевики были еще не близко и никак не могли вступить в город тотчас же после его эвакуации. Поэтому между уходом одних и приходом других образовался некоторый vacuum — период безвластья, когда никто нами не владел, и никакого начальства в Киеве не было.

Период этот продолжался целую неделю. За это время все население убедилось в том, что отсутствие правительства есть тоже своего рода форма государственного строя, притом, пожалуй, не самая худшая форма. Царило совершенное спокойствие, магазины были открыты, базары торговали, извозчики ездили. Было только как-то неуютно-тихо…

Ожидание большевиков стало уже несколько надоедать, а Директория почувствовала неловкость из-за своего не в меру поспешного бегства. Снова стали поговаривать о предстоящем приходе французов из Одессы, и был издан какой-то приказ о мобилизации. В этом приказе, между прочим, дезертирам угрожали каторжной работой на срок 15-20 лет; это звучало довольно комично в устах власти, которой, по всеобщему (и в том числе ее собственному) мнению, оставалось существовать не более нескольких дней… Был еще какой-то шутовской приказ, предостерегавший население от гибельного действия «химических лучей», которые будут пущены в ход против большевиков. Об этом новом смертоносном оружии, будто бы употреблявшемся на Западном фронте, уже давно шли разговоры. В действительности это был миф. И со стороны главного командования Директории «пугать» таким образом врага (подобно тому как, говорят, китайцы некогда рисовали декорации крепостей) было недостойным и неуместным фарсом.

Так прошло несколько сравнительно спокойных дней, в которые многие, не успевшие уехать в дни паники 28-29 января, выехали в более сносных условиях в Одессу.

В конце концов, однако, — это было, помнится, 6 февраля 1919 года, — большевистские войска вступили в Киев.

На этот раз приход большевиков обошелся без избиений и расстрелов. Первое наше специфическое переживание, связанное с советской властью, были солдатские постои, которые расположились по всем лучшим домам города.

Большевики оправдывали необходимость расквартирования войск по частным домам тем, что украинские части, уходя, привели казармы в совершенно нежилое состояние: выломали окна, сожгли нары, попортили водопровод и т.д. Это был, действительно, варварский прием; он лишний раз подтверждает уже высказанное мною наблюдение о той распоясанности, с которой уходящая власть поступает в отношении мирного населения города. В самом деле, Советские войска ничуть не пострадали от того, что казармы оказались загаженными и необитаемыми: они тем удобнее разместились по «буржуазным» квартирам. Но легко вообразить, каково было обитателям этих квартир в присутствии таких гостей. Первые недели пребывания большевиков в Киеве по всему городу стоял настоящий стон от требований и издевательств, которые приходилось переносить жителям от своих новых постояльцев. Все наперерыв рассказывали друг другу о поведении стоявших у них красноармейцев.

Хуже всего солдаты вели себя в квартирах, оставленных хозяевами. Тогда появился термин «бежавший буржуй», вполне соответствовавший древнеримскому sacer[99] или германскому friedlos[100]. Имущество «бежавших» отдавалось — и de jure, и de facto — на поток и разграбление.

Вскоре начались повальные обыски. За несколько дней перед ними был издан громовой приказ об обязательной сдаче оружия. А затем патрули, под начальством чекистов, стали обходить один дом за другим в поисках несданного оружия. Настоящего обыска, разумеется, при этом производить не могли: это отняло бы слишком много времени в каждой квартире. А при поверхностном осмотре, конечно, невозможно было обнаружить оружия, даже если бы таковое действительно было припрятано. Так эти повальные обыски и свелись к трепке нервов для обывателей и к некоторой возможности «незаконного обогащения» для обыскивающих.

Еще при Директории в Киеве нелегально существовал Совет рабочих депутатов, в котором большинство принадлежало фракции большевиков. С вступлением советской власти он вышел на поверхность, и избранный им «Исполком» принял бразды правления городом.

Председателем Исполкома был в это время Бубнов, человек энергичный и речистый, который очень хорошо позировал под завоевателя. Он принялся с первого же дня «разносить» сохранившиеся в Киеве остатки буржуазии.

На город была наложена контрибуция в размере 200 миллионов рублей — тогда это была колоссальная сумма, собрать которую было совершенно невозможно. Образовались комиссии и подкомиссии для распределения контрибуции между отдельными категориями «буржуев» — сахарозаводчиками, торговцами, банкирами, домовладельцами и т.д. Так как большинство внесенных в проскрипционные списки оказались в отсутствии, то Чека, которой было поручено взыскание контрибуции, арестовывало жен, детей и служащих в качестве заложников. Их затем выкупали…

Одновременно с наложением на город контрибуции, на нас, как из рога изобилия, посыпались мобилизации. До этого времени мы знали только один вид мобилизации — призыв на военную службу. Теперь оказалось, что и помимо военного призыва каждый человек может быть мобилизован. Мобилизовались врачи, инженеры, техники, фельдшера, санитары, ветеринары, артисты; регистрировались, ввиду предстоящей мобилизации, юристы. Люди, с сотворения мира, занимались добровольно каждый своим делом; без этого они умерли бы с голода. Но явились большевики, и оказалось, что работать можно только по мобилизации.

Самый тяжёлый вид мобилизации — это была «мобилизация буржуазии». Мобилизованных посылали на принудительные работы, — разумеется, самые тяжелые и отвратительные, — и в самых невыносимых условиях, моральных и физических. В категорию «буржуев» входили и «бывшие присяжные поверенные и их помощники». Освобождались от мобилизации советские служащие (в ту эпоху это было еще вполне привилегированное сословие); страх перед принудительными работами побудил многих искать прибежища в каком-нибудь из быстро размножавшихся учреждений.

Солдатские постои продолжались сравнительно недолго — недели четыре, — так как часть армии была постепенно выведена из Киева и продвинута дальше на юг. Солдат гарнизона в конце концов переселили в казармы; самим большевикам стало ясно, что пребывание в «буржуазных квартирах» уж слишком развращает их и отбивает всякую охоту служить.

Но освобожденные от постоя обыватели сейчас же начали испытывать прелести реквизиции. Это излюбленное словцо большевистской терминологии, применяемое решительно ко всем родам и видам жизненных благ, самый ужасный свой смысл приобретает в отношении жилых помещений. Всякий человек, имеющий хоть минимальные культурные потребности и привычки, дорожит своим жильем. И опасность ежеминутно его лишиться, которая живет в России в сознании всех и каждого — кладет особый отпечаток на человеческое прозябание под властью советов.

Для большевиков же реквизиция помещений, уплотнение и выселение — это неизбежный, естественно-необходимый атрибут власти. Никакие перемены курса и политики не могут ничего изменить в нём. Даже против своей воли они не могут к нему не прибегать…

Учреждения растут как грибы, служащие плодятся и размножаются, все организованное реорганизуется и снова реорганизуется: для всего нужны новые и новые помещения. Из Харькова, вскоре по занятии Киева большевиками, должен был переселиться украинский совнарком и иже с ним; по этому поводу в Киев были присланы «квартирьеры» (характерное слово, перешедшее из терминологии штабов и казарм в словоупотребление совдепов и исполкомов), с поручением реквизировать, кажется, 3000 комнат. При гетмане у нас существовали все министерства, вплоть до министерства здравоохранения, и все они имели вполне комфортабельные помещения. Казалось бы, отчего не въехать каждому наркому по своему ведомству, и дело с концом? Так рассуждали мы, непосвященные профаны. А совнарком прислал квартирьеров, и он был со своей точки зрения прав: сколько бы они ни реквизировали квартир и комнат — все было недостаточно.

Осуществление «жилищной политики» большевиков началось в Киеве с восхитительного по форме приказа коменданта города — матроса с какой-то односложной фамилией[101]. Приказ этот предлагал томящимся в подвалах рабочим переселиться в хоромы их бывших эксплуататоров и заканчивался словами: «а буржуазию переселить в подвалы и потеснить».

Затем стали рыскать по городу «квартирьеры», которые брали на учет «лишние» комнаты и объяснялись с протестующими хозяевами. Комнаты эти немедленно заполнялись советскими сотрудниками, приносившими свои мандаты и удостоверения. После этого на город налетела саранча сотрудников из Харькова: для них реквизировали целые этажи, расселяя несчастных жильцов, не в счет уплотнения, по остальным этажам дома. И наконец начались выселения целых домов — для переселения рабочих и по стратегическим соображениям. В освобожденные специально для рабочих дома, при посредстве профессиональных союзов, попадали в огромном большинстве случаев те же советские сотрудники.

Огромный дом, в котором мы жили, оказался первой жертвой «комиссии по стратегическому переселению буржуазии». Эта комиссия и руководившие ею стратегические соображения — это было какое-то вопиющее издевательство над здравым смыслом. Какие военные действия имела в виду эта стратегия, оставалось неизвестным. Уличных боев не ожидалось и не было; а если бы они и были, то всякая квартира с окнами на улицу имела одинаковое «стратегическое значение». Тем не менее, образовалась специальная комиссия, с полагающимся штатом «ответственных» и «технических» сотрудников, и начала намечать свои жертвы. Во главе комиссии стоял 18-тилетний стратег Шейнин.

Стратегическая комиссия как-то являлась к нам, осматривала с серьезным видом подвалы и другие помещения, сделала распоряжение об отводе помощникам швейцаров комнат в барских квартирах партера[102] и удалилась. Посещение стратегической комиссии носило настолько несолидный характер, что как-то не верилось в возможность серьёзных результатов этого визита. Однако, через несколько дней наш домовый комитет получил приказ, как обухом ударивший нас по голове.

Я очень жалею, что не сохранил копии этого приказа; он достоин помещения в музей. Приказ гласил, что жильцы трех верхних этажей должны в течение 24 часов оставить свои квартиры. Взять с собой разрешалось по 2 смены белья и на каждого члена семьи по одной ложке, вилке, ножу, тарелке и проч. Все остальное предписано было оставить в квартирах.

Одновременно с объявлением нам приказа стратегической комиссии, на лестницах между несчастным седьмым и шестым этажами, были поставлены красноармейцы, которые следили за тем, чтобы никакие вещи не переносились из обреченных квартир в нижние… Тем не менее, разумеется, главной заботой всех верхних жильцов было именно стремление спустить так или иначе все портативное имущество в те квартиры, которые должны были уцелеть. И те 24 часа, которые продолжали срок нашего ультиматума, в особенности ночные часы, были посвящены перетаскиванию вещей черным ходом, в скрытом под платьями виде и т.п.

На следующий день стратегическая комиссия в полном составе явилась в наш дом и, в сопровождении домового комитета, начала осмотр подлежавших выселению квартир. Осмотреть их до издания своего приказа Комиссия не удосужилась.

Я был тогда членом Домкома, избранного еще до прихода большевиков, и проделал вместе с тов. Шейниным и другими этот обход обреченных квартир. Я никогда не забуду этих нескольких часов унижения — унижения за себя и за тех, кого мы стремились защитить. Во всех квартирах нас встречала та же картина.

Благоустроенная обстановка, уют. Некоторые следы поспешного изъятия отдельных ценных предметов. Вся семья в сборе, налицо и комнатонаниматели. Все вооружены «бумажками» — удостоверениями о принадлежности к той или другой категории привилегированного сословия: к советским служащим, артистам, членам профессиональных союзов и т.д. В глазах — испуг, трепет, иногда отчаяние. Говорятся бессвязные слова, взывают к справедливости или снисхождению. Наши стратеги отвечают или с презрительной сдержанностью или с издевательски-притворным сочувствием. Число комнат и состав жильцов записывается, документы приобщаются к делу, и мы идем дальше — из квартиры в квартиру, из этажа в этаж.

Осмотр кончен. Комиссия садится за стол и готовит свою резолюцию. Через четверть часа она объявляется жильцам. Подлежат освобождению все квартиры, кроме квартир певца Смирнова[103], жены одного московского большевика и еще двух или трех. Правила о взятии вещей несколько смягчаются. Зато строго предписывается оставлять квартиры в порядке, с полным оборудованием и, в частности, не прикасаться к библиотекам. Домовый комитет составлял впоследствии описи всех оставленных в каждой квартире вещей и передавал их под расписку новым жильцам; в России тогда еще была лишняя бумага…

Вечер. Стратегическая Комиссия, сделав свое дело, удалилась. Но наш дом продолжает быть в лихорадочном оживлении. Линии окон всех обреченных квартир ярко освещены: за ними наспех собирают и упаковывают вещи. Это продолжается всю ночь. А с утра двор полон площадок и возов, развозящих по родным и знакомым достояние выселенных…

Господа члены стратегической комиссии сразу облюбовали наш дом и, до самого ухода большевиков в августе 1919 года, не оставляли нас в покое. Прежде всего они поселились у нас сами. Шейнин занял комнату у почтенного присяжного поверенного Ш. и первым его действием по укреплению завоеванной стратегической позиции было то, что он вырезал из рамок расставленные в комнате семейные фотографии и вставил в рамки свои. В остальных освобожденных квартирах разместились военные, чекисты, а в некоторых — какие-то подозрительные рабочие. Раз десять в течение этих месяцев нам снова грозило выселение, дом осматривался, состав жильцов переписывался, даже назначался к нам особый комендант по переселению. Но наш переизбранный домовой комитет (в котором я участия уже не принимал) сумел войти в контакт с Жилищным отделом и, при посредстве этой высшей инстанции, парализовал действия стратегической комиссии. Главнейшим средством к этой цели были обеды и ужины, которыми Комитет угощал членов жилищной коллегии в организованной у нас общественной столовой. При этом приходилось быть, по возможности, внимательными хозяевами; и когда каким-то образом стало известно, что один из членов коллегии «обожает» тыквенные семечки, наши жильцы специально отправлялись на базар, чтобы добывать к столу тыквенные семечки…

* * *

Заступником моей квартиры был все это время покойный Гессель Рувинович Гинзбург. Это был глубоко честный и добрый человек, совершенно не гармонировавший со средой, в которой он оказался. Вечный студент, перебывавший на всех факультетах; неблагонадежный, посидевший по тюрьмам; по способу заработка репетитор и учитель, — он в 1918 году, по внутреннему убеждению, примкнул к партии коммунистов. Когда большевики заняли Киев, Г.Р. пошел работать в жилищно-реквизиционный отдел, полагая, — и не без основания, — что именно там будут злоупотребления, от которых он страстно желал оградить советскую власть. Разумеется, его — человека уже немолодого и вполне интеллигентного, — приняли с распростертыми объятиями. Ему давали ответственные назначения и в конце концов он стал членом коллегии Отдела Коммунального хозяйства — то есть большевизированной Городской управы, — заведовавшим юридической и жилищной частью.

Среди советских властителей Г.Р. занимал совершенно исключительное положение: он был коммунистом и работал в самом ненавистном советском учреждении — в жилищном отделе, — и вместе с тем, я ни от кого не слышал о нем буквально ни одного дурного слова. Можно себе представить, сколько жалоб и просьб приходилось выслушивать этому человеку; его приемы тянулись по пять-шесть часов. И несмотря на то, что в значительном большинстве жалобы были справедливые, а он был бессилен помочь, — все же жалобщики уходили от него сравнительно успокоенными и отзывались о нем не иначе, как с уважением. В клоаке жилищного отдела, в которой ему пришлось работать, среди шарлатанов, взяточников и воров, Г.Р. сумел сохранить чистый душевный идеализм, сердечное отношение к. людям и наивный оптимизм.

При всем том Г.Р. был убежденный коммунист, с увлечением говорил об успехах советской власти и твердо верил в то, что «реакция не победит». Как настоящий партийный работник, он усваивал себе все ходячие в его «наркоме» мотивировки и рассуждения, и оправдывал почти все мероприятия советской власти. Он искренно верил в необходимость чрезвычайной комиссии и даже в целесообразность «стратегического переселения буржуазии».

Я старался не пускаться с Г.Р. в политические разговоры, но иногда невольно беседа переходила на эти темы. Помню, как однажды я не удержался и высказал ему самое банальное, но тем не менее неопровержимое возражение против тактики большевиков. «Ваш учитель Маркс, — сказал я ему, — основывал свое учение на начале закономерности социального развития. Оттого он и считает себя вправе называть свою теорию научным социализмом. Можно ли признать правоверным марксизмом тактику большевиков, которые хотят осуществить социализм в стране наиболее отсталой по капиталистическому развитию, недозревшей до экономической концентрации и притом страдающей не от перепроизводства, а от недостатка товаров? Как примирить с идеей социальной закономерности то, что в России будет социализм в то время, как Англия и Германия до него еще не доразвились?» — «Маркс, — невозмутимо ответил мой собеседник, — не ограничивал своей теории территориально. Он рассматривал весь мир как единый хозяйственный организм. И для момента, когда назреет переворот, он не предуказал, где именно начнется его осуществление».

Так, значит, большевики устраняли тогда свое противоречие с Марксом. Их, видимо, не смущала явная несообразность, которую они такой интерпретацией приписывали своему учителю. Ведь марксистская закономерность получала при таком толковании совершенно непонятный характер; выходило, что в Лондоне будут предпосылки для социализма, а в России — социализм…

Но Г.Р., по-видимому, не замечал этой несообразности.

Судьба бедного Г.Р.Гинзбурга и всей его семьи была глубоко трагической. Их было пять братьев. Один умер молодым, еще до революции, от болезни сердца. Другой — Абрам — был в плену и в 1918 г. возвратился в Россию. Третий — Исаак — много лет мучился, лишившись места и не находя новой службы. Все они были чрезвычайно привязаны друг к другу, и особенно Исаак служил всеобщей нянькой. — Когда большевики в августе 1919 года эвакуировали Киев, все три брата выехали с ними на Север. Через несколько месяцев ни одного из них не было уже на свете. Г.Р. получил в Москве назначение членом коллегии Коммунотдела в Уфу. Несмотря на даль, тяжёлые условия переезда и эпидемии, он с радостью отправился туда, желая, как он говорил, прикоснуться к земле — увидеть работу Советской власти среди чисто русского населения. Поехал в Уфу и Исаак. То, что они застали в Уфе, — рассказывала мне впоследствии жена Г.Р. — не поддается описанию. Этот город представлял сплошной тифозный барак. При этом город был переполнен, и морозы стояли жестокие. Едва вступив в отправление своих новых обязанностей, Г.Р. заболел сыпняком, а через несколько дней слегла его жена. Их перевезли в больницу, где они лежали в различных палатах, оба в сорокаградусном жару и без сознания. Брат сначала посещал их, сообщая жене, в светлые минуты, сведения о состоянии мужа. Затем он исчез. Никаких известий о состоянии Г.Р. его жена не получала, больничный персонал отделывался незначащими фразами. Несчастная женщина решилась, наконец, спросить: «Когда умер Гинзбург?» и узнала ужасную правду… Когда она вышла из лечебницы, ей рассказали, что Исаак Гинзбург, едва успев похоронить брата, очертя голову бросился обратно в Москву. Этот самоотверженный, заботливый Исаак вдруг преобразился. Им овладел какой-то непреоборимый страх перед тифом. Он оставил невестку в тяжелом состоянии и бежал… В Москву он приехал уже больным, умолял поместить его в лучшую лечебницу, добился этого, пролежал там две или три недели, всеми силами цепляясь за жизнь, и — умер. — А третий брат Абрам, вернувшийся в 1918 году из плена, через несколько дней после смерти Исаака где-то в Брянске заболел воспалением легких, которое унесло и его…

* * *

В 1919 году большевики явились в Киев на всей высоте своего величия. Неуверенность и болезни детства прошли, преждевременная старость еще не наступила. «Старый мир» был разрушен, но не все оставшиеся от него запасы съедены; всякие сдержки в печатании бумажных денег были устранены, а деньги еще не были окончательно обесценены. Одним словом, была полная возможность, под видом строительства новой жизни, расточать остатки наследия старой.

Советская власть проявила в это свое появление к нам максимальную энергию как в хозяйственной, так и в политической области. Притом Киев был тогда еще украинской столицей и резиденцией всех советских наркомов, главков и центров. И Совнархоз, и Совнарком работали полным ходом. А над ними обоими бодрствовала В.У. Че-Ка.

Работа Совнархоза (Губернского и Всеукраинского) сводилась к взятию на учет материалов и сырья, к национализации банков и к обобществлению большинства промышленных предприятий. Магазины торговали более или менее по-прежнему, с тем лишь отличием, что крупнейшие фирмы укрылись под флагом кооперативов или «товариществ служащих».

Весьма энергично действовал тогда и Совет профессиональных союзов, занимавший большое здание гостиницы «Савой» на Крещатике[104]. Организованные с самого начала революции примирительные камеры, страховые суды и фабрично-заводские комитеты развили весьма интенсивную деятельность. Начало паритетности, на котором, были прежде основаны рабочие судилища, теперь, при диктатуре пролетариата, отпало: все места во всех органах были заняты представителями рабочих. Соответственно с этим, не мог не измениться их характер. Работая в таком однобоком составе, да еще обвеваемые духом времени, они не могли делать ничего иного, как бить и добивать лежачую буржуазию. Нужно сказать, что сами органы союзов, — тогда ещё в большинстве свободно избранные рабочими, а не назначенные коммунистической властью, — проявляли некоторую сознательность и всячески старались не перетягивать дуги. Но на всю массу опекаемых ими — рабочих, низших служащих и прислуги — наличность Профсоюза, в такой противоестественной конструкции и с такими громадными полномочиями, действовала развращающим образом.

Я стоял не особенно близко к профессиональному движению ни до, ни после революции. В эту эпоху мне пришлось участвовать в так называемом «Рабочем секретариате» — своего рода бюро юридической помощи при Совете Профсоюзов. В качестве представителя секретариата я присутствовал раза два на заседаниях примирительных камер и, по назначению от секретариата, выступал поверенным потерпевших в страховом суде.

Ко времени пребывания большевиков у нас в 1919 году относится и мой кратковременный эксперимент состояния на «советской службе». В конце июня мой товарищ по адвокатуре Пл.Льв. Симиренко[105] убедил меня вступить вместе с ним в юридический отдел «Губсовнархоза». Я пробыл на службе ровно два месяца, — до ухода большевиков, — и очень рад как тому, что имел случай вглядеться в жизнь советского учреждения, так и тому, что происшедший переворот дал мне возможность так скоро вернуться на свободу.

«Юридический подотдел Отдела Управления Киевского Губернского Совета Народного Хозяйства» состоял из пяти лиц: трех членов коллегии, секретаря и делопроизводительницы. Впрочем, непосредственно перед моим поступлением, было сделано еще «сокращение штатов», жертвой которого пал шестой чин нашего подотдела (если не ошибаюсь, «заведующий канцелярией»). Среди этих пяти человек было четыре юриста. Кроме того, большинство отделов Совнархоза — как например, лесной, страховой и т.д. — имели своих юрисконсультов. Таким образом, господство права было как будто вполне обеспечено.

Что делала вся эта орава юрисконсультов? По своему кратковременному опыту могу констатировать, что не менее 75 % всех восходивших на наше заключение вопросов касались интересов служащих — ликвидационные, тарифные ставки, наказы, регламенты и т.д., — а из остальных процентов двадцать упадало на дела о злоупотреблениях служащих.

В «юридических отделах» бюрократическая экспансия, составляющая неизбежный атрибут социалистического хозяйства, выкристаллизовывалась особенно явно и особенно явно доходила до полного абсурда. Раз все советские учреждения главным образом обслуживают своих служащих, то их юридические отделы, естественно, должны заниматься главным образом оказанием тем же служащим юридической помощи. Наш юридический отдел и был бесплатным консультационным бюро для сотрудников Совнархоза.

Хотя служащих в многочисленных отделах Совнархоза было много (кажется, около 2000) и, хотя юридических вопросов служебные дела каждого из них вызывали немало, — наш многоголовый подотдел не был завален работой. По совести, для выполнения всей нашей работы было бы достаточно одного юриста и, пожалуй, ввиду бюрократической переписки со всеми отделами, — делопроизводительницы. Но, верный советским принципам, наш подотдел обслуживал сначала шесть, а затем пять сотрудников. Свободное время мы посвящали регистрации декретов и т.п. душеспасительным занятиям. Отсиживать положенные шесть, а затем, при милитаризации, восемь часов полагалось. При полной невозможности заполнить это время, мы, как гимназисты, читали принесенные из дому книги. Мы скоро усвоили себе чиновничью психологию, защищали свои штаты и ставки и не жаловались на отсутствие работы.

Во главе Губсовнархоза стоял в мое время Алексей Иванович Ашуп-Ильзен[106]. Это был коммунист самого лучшего типа. Но окружен он был либо малоинтеллигентными ремесленниками, либо партийными карьеристами, либо, наконец, нечистыми на руку инженерами и спекулянтами. Поэтому хозяйственная работа Совнархоза шла из рук вон плохо, а количество служебных злоупотреблений все возрастало. Совершенная неразбериха царила во взаимоотношениях между Губсовнархозом, заседавшим во Дворянском доме[107], и Укрсовнархозом, занявшим гостиницу Михайловского монастыря. По-видимому, это последнее учреждение, при наличности Выссовнархоза в Москве и Губсовнархозов на местах, не имело решительно никакого raison d'être[108]. И действительно, в следующий приход большевиков на Украину оно не было восстановлено.

Приход большевиков в феврале 1919 года застал меня начинающим адвокатом и активным участником сословных дел адвокатуры, в качестве старшины Киевского Совета помощников присяжных поверенных. Естественно, что с особым вниманием я относился к операциям большевиков над судом и адвокатурой. Предстоящее упразднение судов, действующих по Уставам 20 ноября 1864 года, и всех связанных с этими судами учреждений, в том числе независимого сословия адвокатов, — было нам ведомо. Совершенно туманными представлялись нам только те новые институты, которым предстояло сменить эти близкие и родные учреждения. Да и сами большевики не были подготовлены к судебной реформе; народные суды и правозаступники[109], введенные годом раньше в Великороссии, уже успели обнаружить свою нежизнепригодность; но ничего иного в запасе у Советских законодателей не было. Поэтому, после непродолжительного периода колебаний, московские декреты об упразднении судов и адвокатуры и о введении народного суда и правозаступничества были, с несущественными вариантами, опубликованы и у нас.

В отношении правозаступников были первоначально введены некоторые послабления; в частности, по изданной в Киеве инструкции, за ними признавалась известная самостоятельность и, что было особенно важно, их нельзя было, против их воли, назначать обвинителями. Инструкция была составлена с несомненной целью captare benevolentiam[110] киевской адвокатуры; до известной степени это и удалось, так как на многочисленном собрании адвокатов было признано вполне допустимым для члена сословия вступать в число правозаступников. Таково же было финальное решение по этому вопросу Московского и Петроградского сословий, о котором нам докладывали в Киевских Советах М.Л.Гольдштейн и Л.Д.Ляховецкий. Но на Севере приемлемость правозаступничества была провозглашена только через год после октябрьской революции, — год, в который проводилась тактика саботажа. Впрочем, наше киевское решение реальных результатов почти не имело. Данной индульгенцией воспользовались весьма немногие коллеги; притом все они, почти без исключений, потом сожалели о сделанном шаге. Самый же институт правозаступников, несмотря на либеральную инструкцию, оказался на практике весьма непривлекательным учреждением.

Большевики не только упразднили адвокатуру, но и всячески старались деклассировать самих адвокатов[111]. Не было ни одного декрета или приказа, перечисляющего предосудительные категории граждан вроде фабрикантов, домовладельцев и т.д., в котором среди прочих «буржуев» не значились бы «бывшие присяжные поверенные и их помощники». Мы подлежали всем мобилизациям и повинностям; у нас с особой охотой производили реквизиции конторской мебели, пишущих машин и даже портфелей: наше звание приходилось, при всяких столкновениях или опасностях, по возможности скрывать.

Адвокатские советы в первое время заседали довольно часто, обсуждая вопрос о позиции адвокатуры и о допустимости для адвоката тех или иных занятий; но с течением времени их жизнь замерла — без официального самоупразднения, но сама собой. К тому же и помещение наше в Окружном суде было занято Народным комиссариатом юстиции.

В течение последовавших шести месяцев я всего несколько раз по неотложным делам заходил в здание суда. Было тяжело видеть в этом месте, которое с детства в моих глазах окружалось каким-то ореолом, новых людей и новые учреждения. Коробила введенная большевиками нумерация комнат и прикрепленные ко всем дверям вывески. Коробила и работа заседавших в этом доме людей, которые легкомысленно и безответственно разрушали то самое лучшее, что в смысле социального устроения и правопорядка завещал нам старый режим.

Однажды, — кажется, в середине апреля, — я был вызван в «Наркомюст» для переговоров об участии в работах комиссии по кодификации гражданского права. Председателем комиссии состоял некто Гросс, но верховное руководство над ее работами сохранял сам Народный комиссар юстиции Хмельницкий[112]. Со специфической вежливостью, напоминавшей обходительность жандармских офицеров, Гросс пытался уловить меня на службу в это учреждение. Когда это не удалось сделать добром, он попробовал пугнуть мобилизацией юристов; но я уже состоял лектором на различных курсах и мобилизации не боялся. В конце концов, кодификационная комиссия, в которую Гроссу удалось различными способами втянуть некоторых юристов, так и обошлась без моего сотрудничества.

Приглашением в комиссию я, как затем выяснилось, был обязан протекции одного моего университетского товарища, фигура которого настолько характерна для советского Министерства Юстиции, что я не могу оставить его без упоминания.

Назову его Звонштейном.

Впервые я услышал его вкрадчивый голос и размеренную речь в коридоре Киевского университета, вскоре после моего поступления. Он что-то проповедовал своим соседям, стоявшим в очереди в деканскую. Снова тот же голос донесся до моего слуха на практических занятиях у проф. Билимовича. Вскоре мы познакомились, стали бывать друг у друга и работали вместе в целом ряде научных кружков.

Звонштейн был человек чрезвычайно способный. Сын умного провинциального адвоката деляческого типа, он необыкновенно рано начал «жить и мыслить». Кажется, уже 10 лет от роду он писал письма в редакцию уманской газеты, защищая невинность Дрейфуса. Аттестат зрелости он, в качестве экстерна, получил в 15 или 16 лет и тогда же поступил на юридический факультет университета. Уже через несколько месяцев после своего поступления Звонштейн выступил с часовой речью в качестве оппонента на диспуте проф. Билимовича. А на последнем курсе он сумел в короткий срок написать объемистое сочинение по гражданскому праву, удостоенное золотой медали.

При всех талантах, феноменальной памяти и трудоспособности, Звонштейну чего-то не хватало, чтобы быть «настоящим человеком» в какой бы то ни было роли. Все в нем было утрировано; у него совершенно отсутствовало чувство меры и то, что англичане называют «sence of humour»[113]. Воплощение шаржа — он так и просился на карикатуру. При всех обстоятельствах и со всякими собеседниками он говорил тем же докторальным тоном с тем же гомерическим количеством цитат, имен, цифр и терминов. Собеседник был ему вообще безразличен — он сам никого не слушал и считал (или делал вид, что считает) всякого достойным слушателем своих речей.

Случилось так, что Звонштейн, который по окончании университета забросил науку и занимался коммерческими делами на Кавказе, в 1919 году счел своим гражданским долгом вступить в партию коммунистов. Он объявил об этом во всеуслышание открытым письмом в одной из киевских газет и начал работать в партии.

Звонштейн был неоценимой находкой для большевиков. Он ведь был в состоянии испекать по дюжине декретов в день, выступать на неограниченном числе митингов и читать любое количество лекций. Он и стал на некоторое время воплощать своей персоной «весь Наркомюст». Звонштейн был и обвинителем, и защитником, и юрисконсультом, и инструктором, и декретодателем. Нужно было видеть, как он, со своим шалым лицом, с длинными кудрями, в каком-то пальто весьма странного покроя и с красной звездой на груди, носился по городу — из учреждения в учреждение, из заседания в заседание…

Воспоминания о большевистских судах и, в частности, о Революционном трибунале невольно ассоциируются для меня с фигурой Звонштейна.

Мы со Звонштейном и с другими товарищами по университету одно время очень увлекались «литературными процессами». Мы судили, по всем правилам Устава уголовного судопроизводства, Алеко из «Цыган», Карла и Франца Моора из «Разбойников», графа Старшенского из гауптмановской «Эльги», Хлестакова и многих других литературных преступников. Суды происходили у кого-либо из знакомых, в присутствии многочисленной публики. Подыскание подходящей квартиры для этих судбищ служило предметом постоянных забот для наших председателей и прокуроров. И каждый раз как я слышал о «постановке» большевиками того или иного дела в Ревтрибунале (заседавшем в Купеческом собрании со всеми атрибутами эффектного зрелища), у меня невольно в ушах звучал торжественный голос Звонштейна и слова: «Товарищ, не имеете ли вы в виду квартиры для предстоящего процесса?»

У большевиков квартира для процессов, к несчастью, всегда была. И они «ставили» и «ставили» их, собирая полные сборы любопытных. В отличие от наших литературных судилищ, их суды кончались кровью и страданиями.

Ассоциация Ревтрибунала с нашими инсценированными процессами так прочно укоренилась в моем сознании из-за того, что первая судебная постановка, инсценированная большевиками, носила особенно эксцентричный характер. Это был суд над палачом, казнившим убийцу Эйхгорна — Бориса Донского и над всеми участниками его дела в германском военно-полевом суде. Большевиков ничуть не смущало то, что почти все обвиняемые — германские офицеры — были в то время уже в Германии и даже ничего не знали о суде над ними. И к ответственности перед революционной совестью киевских судей были привлечены, кроме имевшегося в наличности палача, также все отсутствовавшие члены военного суда, обвинитель, директор тюрьмы и др. Всех их заочно приговорили к смертной казни… Чем не процесс Франца и Карла Моора? — Среди обвиненных был и мой знакомый Gеrichtsоffizier киевской комендатуры лейтенант Бюттнер. Воображаю, какие глаза бы сделал этот детина — он был в косую сажень ростом и атлетического телосложения, — если бы узнал, что киевский Ревтрибунал приговорил его к смерти…

В довершение карикатурности, Ревтрибунал постановил «снестись с германским правительством о приведении приговора в исполнение»… Чем не литературный процесс?[114] …

* * *

Я говорил уже, что пребывание Советской власти в Киеве в 1919 году совпадает с эпохой ее полного расцвета. Размах строительства был у нее еще неудержимо широк, никакие досадные сомнения в осуществимости затеянных нововведений еще не появлялись. И большевика строили и строили.

Строили они — учреждения. Ничего иного они и тогда не были в силах создать. Но учреждения создавались поистине без удержу.

Особенно в фаворе была в то время просветительная часть. Почти вся интеллигенция, постепенно отходившая от тактики саботажа, охотно шла на службу именно в просветительные учреждения. Таким образом, личный состав учреждений Наркомпроса был всегда обеспечен. С другой стороны, здесь легче и проще, чем где бы то ни было, можно было создать «потемкинские деревни». И их создавали сотнями.

Каждое уважающее себя советское учреждение имело «культпросвет» либо «агитпросвет», то есть, культурно-просветительный либо агитационно просветительный отдел. При более крупных учреждениях были также особые издательские, библиотечные, лекционные, школьные и внешкольные отделы. Более всего умиляли меня имевшиеся в разных «губвоен-продснабах» и «компочтелях» особые «кино-комитеты» или «кино-секции, специально ведавшие кинематографической частью.

Так как бумажных денег печатали ad libitum[115] и на просветительные цели экономничать не полагалось, то народным просвещением занимались решительно все ведомства. Военное ведомство, в котором денег было особенно много, представляло собой настоящее царство науки. Народный комиссариат по военным делам, окружный военный комиссариат, губернский военный комиссариат — все учреждали школы, читальни, кинематографы и клубы.

Громадное большинство всех этих начинаний оставалось, разумеется, на бумаге, а во многих случаях просветительная цель была лишь предлогом для реквизиции помещений и мебели. Кое-что, однако, было все же сделано; кое-какие, если не знания, то полузнания, получили и большинство красноармейцев и довольно значительный контингент городского населения. И из всей массы богатств, растраченных советской властью, деньги, потраченные на просветительные цели, израсходованы наименее непроизводительно.

Рядом со всем этим великолепием обеспеченных средствами военных и политических органов, работа самого ведомства народного просвещения была сравнительно скромной. Почти все силы его уходили на ежемесячную реорганизацию университетов и гимназий, на заседания по выработке программ и т.д. Притом, по старой традиции, средства самому Наркомпросу отпускались не столь щедро, чтобы могло хватать на все старые и новые школы.

Народным комиссаром просвещения был Затонский[116] — приват-доцент Киевского политехникума и лютый коммунист. С работой комиссариата мне сталкиваться не приходилось, но зато весьма близкая связь установилась у меня с «Губернским отделом народного образования».

Я впервые попал в «Губотдел» еще в феврале или начале марта, хлопоча об «охранной грамоте» для своей библиотеки. Среди служащих отдела я встретил много знакомых из газетного и литературного мира, которые с увлечением принялись тогда за работу над различными культурными начинаниями. Меня привлекли к участию по отделу внешкольного образования, ведавшему публичными лекциями, вечерними курсами и библиотеками. Я подал заявление о зачислении меня лектором по истории и правоведению и был назначен преподавателем в первую из открывшихся вечерних школ для взрослых. Отношения мои с Губотделом продолжались и после зачисления лектором, так как я принимал участие в комиссиях по выработке программ для вечерних школ.

Наша школа открылась 24 апреля 1919 года в помещении Екатерининского реального училища[117], в котором нам отвели на вечерние часы несколько классов. Ученики были разбиты на две группы по степени подготовки.

О работе в школе у меня остались в общем самые лучшие воспоминания. Несколько месяцев я преподавал также в другой подобной же школе на Печерске, но та с уходом большевиков в августе 1919 года заглохла, тогда как наша первая школа — единственная из сотен основанных тогда школ — пережила, меняя наименования, все последовавшие перевороты и, вероятно, существует и поныне. Ее жизненность обусловливалась тем, что в нее с самого начала вступило крепкое ядро сознательных и интересовавшихся делом слушателей. Это ядро и вынесло школу на своих плечах через все политические бури, тогда как состав преподавателей (за исключением заведующего школой Л.М.Левицкого и меня — преподавателя второстепенных предметов) постоянно менялся.

Я не педагог и не берусь судить, насколько рационально было поставлено наше начинание, правильны ли были наши методы и достаточны ли результаты. Склонен думать, что лекционная система, по которой я вел занятия, не вполне соответствовала уровню слушателей. Однако, самый интерес, с которым эти последние относились к урокам, а также составлявшиеся некоторыми из них записки, показывают, что совершенно безрезультатно лекции не проходили.

Записки подавались мне слушателями для просмотра и исправления. Разумеется, регулярные записи лекций умели вести только несколько человек из всего класса. Но, читая записки этих нескольких слушателей и слушательниц, я поражался здравому смыслу, восприимчивости и понятливости, которые обнаруживались в этих неотесанных, не видавших настоящей школы мозгах. Некоторым, по умению схватить и изложить сущность лекции, могли бы позавидовать иные студенты. И это впечатление выигрывало в яркости от того, что записки обычно были писаны полудетскими, невыписанными почерками — писаны нередко с грубыми орфографическими ошибками. Последнее, впрочем, в значительной мере нейтрализовалось благодаря новой орфографии.

Составленные комиссиями при Губотделе учебные программы были посланы на утверждение в Наркомпрос. Но там, как и следовало ожидать, программы были признаны буржуазными (это, действительно, были серьезные учебные программы без всяких тенденций и без политики) и в утверждении их было отказано. Программы были сданы для переработки в новую комиссию при Комиссариате, которая своих занятий, как водится, так и не закончила. К счастью, школы не были закрыты в ожидании новых программ — по-видимому, и большевикам несколько импонировало, что какое-то их культурное начинание существует не только на бумаге. Мы обходились без утвержденных учебных программ, фактически руководствуясь неутвержденными проектами комиссии при Губотделе. Преподавание наше было совершенно свободно. Я, по крайней мере, читая самый скользкий предмет (начальное правоведение, переименованное впоследствии в «обществоведение», а затем даже политическую экономию), до самого конца моей работы в школе, то есть, до поздней осени 1920 года, ни единого раза не удостоился ни посещения какого-либо ревизора, ни вообще давления с той или иной стороны. Разумеется, я тщательно избегал касаться вопросов злободневной политики, — но ведь, с точки зрения марксизма, теория ценности есть также политика.

Пришлось мне летом 1919 года принять участие еще в одном просветительном проекте, носившем уже более декоративный характер. «Агитпросвет Политуправления Наркомвоен» (читай: агитационно-просветительный отдел политического управления Народного комиссариата по военным делам) затеял организацию «Дворца просвещения». Средств должно было быть отпущено сколько угодно (у Наркома Подвойского[118] была широкая натура) и в этом «дворце» предполагалось сосредоточить и театры, и кинематограф, и лекции, и курсы, и Бог знает что еще. Я был приглашен в организационную комиссию в качестве консультанта по научно-учебному отделу. Из всей затеи ничего не вышло.

Участие в организации Дворца Просвещения привело меня в контакт с одним из бывших тогда в Киеве центральных учреждений У.С.С.Р. — с Наркомвоеном. Комиссариат, со всеми своими оперативными, интендантскими, агитационными, библиотечными, кинематографическими и прочими отделами, занимал огромный дом 1-го Российского Страхового Общества, на углу Крещатика и Прорезной улицы. Во главе его стоял Подвойский — по общим отзывам, наряду с Раковским, самая яркая фигура украинского Совнаркома.

Сам Раковский — председатель Совнаркома и Нарком иностранных дел — имел штаб-квартиру во дворце, а частное жилье — в особняке миллионера Могилевцева[119], на парадной лестнице которого был, на страх врагам, установлен пулемет.

Я ни разу его не видел, так как на митингах не бывал, а с комиссариатами иметь соприкосновение не приходилось. Репутация и имя у Раковского были громкие, и низкопоклонничество перед ним (и даже перед его секретарем, товарищем Миррой) было громадное. Но, насколько я могу судить, в коммунистической партии его не считали вождем или даже лидером группы. Он был, бесспорно, талантливый и ловкий исполнитель московских предписаний, по-видимому, не имевший сам никакого политического багажа. Раковский слыл умеренным, но это не мешало ему издавать декреты, объявлявшие форменную войну украинской деревне, не мешало прокламировать «красный террор». Думаю, что его репутация и сравнительно благожелательное отношение к нему несоветских кругов основывалось исключительно на его внешнем европеизме и на том, что он составлял оппозицию таким ошалелым элементам, как Георгий Пятаков. Однако, эта оппозиция, как и вся линия поведения Раковского, была основана исключительно на улавливании московских директив. Карьеризм и беспринципность Раковского были и морально-отвратительнее, и политически-опаснее, нежели прямолинейная пугачевщина Пятакова. А европейский лоск, быть может, приятный в личном обращении, весьма мало гармонировал с внутренними качествами его ума и сердца. Что может быть ужаснее палача в смокинге и в белых перчатках? Раковский же моментально становился палачом, как только это соответствовало видам Ленина.

Хорошо отзывались в Киеве о наркоме социального обеспечения (фамилии его не могу припомнить). Это был убежденный и бескорыстный коммунист, весьма благожелательно относившийся к своим сотрудникам из интеллигенции. Ему удалось сосредоточить в своем комиссариате весьма видный состав работников. Юрисконсультом комиссариата был Ю.И.Лещ, заведующим одним из отделов — В.К.Калачевский. Наркомсобес слыл «нейтральным», «аполитичным» — поэтому в него охотно шла интеллигенция. Однако, поступившие в Собес интеллигенты жестоко разочаровались в нем, и многие из них пережили тяжелую душевную драму. В действительности, работа Собеса была далеко не такой аполитичной, как казалось извне. Не знаю, кого обеспечило это «Социальное обеспечение», — но уничтожило оно целый ряд полезнейших и важнейших, действительно аполитичных учреждений.

Одним из первых пал его жертвой Международный Красный Крест. За ним последовал через некоторое время «Всеукраинский комитет помощи пострадавшим от погромов». Этот комитет был организован еще во времена Директории, в самую эпоху погромов. Во главе его стоял сначала М.Н.Крейнин[120], а затем продолжительное время — М.Л.Гольдштейн[121]. Я принимал участие в Юридической комиссии комитета, председателем которой состоял маститый Я.Л.Тейтель[122]. Комитет работал и при большевиках. М.Л.Гольдштейн употреблял все свои адвокатские таланты, чтобы защитить его или, по крайней мере, затянуть процесс его уничтожения. Но существование общественно-филантропического комитета противоречило духу времени, а дух времени был тогда очень силен. Он и смёл погромный комитет со своего пути, заменив его какой-то подкомиссией при подотделе Собеса, главная задача которой состояла в надзоре за тем, чтобы восстанавливались только пострадавшие от погромов трудовые хозяйства, и чтобы ни одна копейка денег, собранных среди буржуев, не попала в руки вдовы или сирот убитого погромщиками буржуя.

В Погромном комитете, в предвидении его неминуемой гибели, все бумаги составлялись в двух экземплярах. Второй экземпляр сохранился у президиума Комитета после официальной передачи дел Собесу. Он явится ценным источником для истории этой мрачной полосы из жизни украинского еврейства.

* * *

В первые же дни прихода большевиков у нас была организована «Чрезвычайная комиссия», и первым же председателем был некто Сорин[123]. При нем этот «аппарат» только налаживался — реквизировалась мебель, набирался штаб шпиков и других сотрудников, оборудовались необходимые помещения. Сорин был человек недисциплинированный и не подчинялся распоряжениям и декретам. Говорили, что он брал взятки. В конце концов, его убрали, причем в поднятой против него кампании большую роль играл, — к чести его будь сказано, — Звонштейн. На смену Сорину в киевскую Губчека был назначен некто Дегтяренко, но к этому времени губернская чрезвычайка потеряла всякое значение, так как, вместе с центральным правительством, переехала из Харькова в Киев Чрезвычайка Всеукраинская.

Эта последняя (Вучека, как ее называли) разместилась в лучшем особняке в Липках, в котором во время войны жил Великий князь Александр Михайлович, а при немцах — фельдмаршал Эйхгорн. Ее председателем еще в Харькове был назначен знаменитый Лацис[124]. Это имя весьма много говорит уху киевлянина….

Лацис не был взяточником, он не был атаманом разбойничьей шайки; он не был одураченным идеалистом. Он был настоящий организатор и глава своего специфического ведомства. При нем чрезвычайка разрослась и обогатилась целым рядом вспомогательных учреждений — особым корпусом войск, клубом, кинематографом, больницей. Он редактировал и специальный печатный орган Чека, который назывался «Красный меч» и имел подзаголовок: «Орган Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии». Впоследствии, на досуге, Лацис издал целую книжку о деятельности чрезвычайки, — кажется, под названием «Два года борьбы на внутреннем фронте». В этой книжке со статистическими данными и даже диаграммами изображается вся деятельность чрезвычайки, число расстрелов, распределение их по годам и месяцам, по полу, возрасту и сословию жертв… В своих писаниях Лацис всецело опирался на марксистские представления о государстве, как орудии классового господства. Из этой доктрины он делал внешне последовательные выводы, сводившиеся к теоретическому оправданию всякого насилия, и так, с феноменальным цинизмом, выступал публицистом, теоретиком, а иногда и фельетонистом заплечного мастерства.

Вучека, руководимая министерской головой Лациса, развила в Киеве летом 1919 года весьма напряженную деятельность. Был декретирован красный террор, и это давало возможность расстреливать всех и каждого, без указания какой-либо индивидуальной вины. В публикуемых в газетах «сводках» обычно после имени расстрелянного, в скобках, приводилась причина расстрела: бандитизм, контрреволюционность, преступление по должности, спекуляция и т.п. Но после декрета о красном терроре нередко, вместо определенного мотива, значились слова: «расстрелян в порядке красного террора».

Первыми жертвами красного террора были 68 киевлян, значившихся в обнаруженном у кого-то списке членов клуба националистов. Среди них были почтенные судебные деятели, как товарищ председателя окружного суда Н.Н.Раич: профессора университета, как Армашевский и Флоринский, адвокаты, как Минников и Приступа, гласные Городской Думы, как Коноплин и Моссаковский. Большинство казнённых были глубокими стариками (и Раичу, и Армашевскому, и Моссаковскому, и директору Общества Взаимного Кредита Цытовичу, и владелице мастерской надгробных памятников вдове Де-Векки было за 70 лет). Некоторые из них были активными правыми деятелями (Коноплин, Мининков, Армашевский), но большинство было политически бесцветно и состояло в клубе националистов только потому, что того требовало их служебное положение и господствовавшие в этих кругах правила приличия и тона. Гнетущее впечатление производило убийство Раича — популярнейшего старожила киевского суда, строгого и по-генеральски резкого председателя, но умного и независимого судьи. Трагикомедией было политическое мученичество присяжного поверенного Приступы — адвоката по крестьянским делам, забитого и заваленного мелкой практикой, не вылезавшего из своего старенького фрака, в котором он ежедневно выступал во всех отделениях суда и палаты. Он был бестолковый, но вполне честный и порядочный ходатай за своих клиентов-крестьян, чем выгодно выделялся из среды остальных специалистов по крестьянским делам. Само собою разумеется, что он не имел никакого отношения к политике, — никто в суде не знал, какому направлению он сочувствует, — и, по всей вероятности, какой-либо приятель на его несчастье записал его в клуб националистов…

Вторая партия расстрелянных ударила прямо по киевской интеллигенции. Список был короче, но среди имен были два близких и родных Киеву имени — имена Владимира Павловича Науменко и Сергея Ивановича Горбунова. Расстрел Науменко был, несомненно, самым вопиющим преступлением киевской чрезвычайки. Как мотив расстрела было указано, что Науменко состоял членом последнего гетманского кабинета и что он, вместе с братом Игоря Кистяковского — профессором Богданом Кистяковским, основал какую-то умеренную украинскую партию. Я лично не был знаком с Науменко и не хочу посвящать его светлой памяти банальных или заимствованных слов. Это был один из немногих людей, пользовавшихся совершенно исключительной репутацией и известных всему Киеву, — одно из немногих имен, которое произносилось не иначе как с величайшим уважением. Если бы ему дали умереть своей смертью, за его гробом шла бы стотысячная толпа… И такого человека схватили и поспешили расстрелять через 24 часа, — чтобы никто не успел за него заступиться. А в качестве основания казни не сумели объявить ничего иного, как то, что он был товарищем по партии с братом Игоря Кистяковского…

С.И.Горбунов, павший жертвой своего юрисконсульства в гетманском Министерстве финансов, был одним из популярнейших киевских адвокатов. Он был человек умный и способный, но вместе с тем — надломанный, неврастеничный, прекрасный товарищ и собутыльник — настоящая русская «широкая натура». Он был прирождённым пессимистом и скептиком; общественная и сословная работа у него как-то не клеилась. Перед приходом большевиков он бежал в Одессу, а затем, через несколько месяцев, на свою погибель возвратился и поступил на службу в «карательный отдел» Комиссариата юстиции. Отчего пал на его несчастную голову гнусный меч Лациса, — неведомо и необъяснимо.

Процедура арестов, сидения в Чека, вызова смертников и расстрела много раз описана. Я стараюсь передавать только непосредственные впечатления и не буду поэтому своим бледным пером вновь описывать все эти ужасные в своей упрощённости приемы чекистской расправы… Нам пришлось столкнуться с этим кошмаром лицом к лицу в связи с расстрелом одной из жертв пресловутого проходимца, «бразильского консула» графа Пирро[125]. Я не буду касаться и этой драмы, так как вся роль Пирро для меня остается загадочной.

Однажды — это было в июле, — развернув газету, я был потрясен, прочитав в кровавом синодике еще одно имя. Чека сообщала о расстреле Иордана Николаевича Пересвет-Солтана. Он был пламенный польский патриот и погиб на посту, как рыцарь без страха и упрека. И.Н. был в то время председателем польского Исполнительного комитета. Когда начались аресты среди поляков, он временно скрылся на пригородную дачу одного товарища по адвокатскому сословию. И вот однажды зять его Стемпковский, посетивший его в этом убежище, передал ему, что в польском обществе существует неудовольствие тем, что он, официальный глава его, скрывается и как бы бросает тень на всех поляков. Иордану Николаевичу было достаточно этих слов, чтобы немедленно же сняться с места и возвратиться обратно в город. В ту же ночь он был арестован, вместе с невольным виновником его гибели Стемпковским. Через несколько недель они оба были расстреляны по обвинению в связях с польскими легионами. В очередной газетной «сводке» подле имени Пересвет-Солтана значилось: «бывший председатель Киевской судебной палаты». В действительности, он никогда не был судьей, а был известным в городе адвокатом и состоял председателем Распорядительного комитета, а затем - товарищем председателя Совета присяжных поверенных. Но такими деталями, по-видимому, не интересовались следователи и судьи, решавшие вопрос о его жизни и смерти…

Так делала свое дело чрезвычайка.

Типичное «советское учреждение», со своими сотрудниками, барышнями, комслужем, агитпросветом и прочими атрибутами, — осуществляло функции террористов и палачей…

Достоевский вложил в уста Шатова следующие слова о «бесах» революции:

«О, у них все смертная казнь и все на предписаниях, на бумагах с печатями, три с половиной человека подписывают»… («Бесы», ч. II, гл. VI.)

Этот гениальный психологический штрих слишком хорошо подтвержден большевизмом и чрезвычайкой. После прихода Добровольческой Армии среди оставленных Вучека бумаг нашлись некоторые журналы заседаний её коллегии, под председательством Лациса. Журналы эти были составлены примерно по следующему типу:

И так далее, — приговоры к расстрелу вперемежку с постановлениями о выдаче ликвидационных и наградных и с другими вопросами внутренней жизни канцелярии. Нельзя себе представить ничего характернее этих кровавых журналов «Коллегии В.У.Ч.К.». Как эти люди — революционеры и ниспровергатели раr ехсеllеnсе[126] — раболепно цеплялись за самую внешнюю, мелкую сторону разрушаемого мира! Коллегия чекистов, «отрекшихся от старого мира», творит суд и расправу над контрреволюционерами — и в то же время всеми силами стремится ни на шаг не отойти от шаблона какого-нибудь уездного съезда земских начальников. При этом, в качестве настоящих выскочек и parvenus[127], канцеляристы из Чека употребляют технические термины там, где это даже и не полагается. Уголовный приговор, а тем паче приговор к смертной казни, разумеется, никогда не бывал изложен в виде абстрактной формулы — «подвергнуть высшей мере наказания». Но ведь рабоче-крестьянская власть так безмерно любит высокопарные термины и бумаги с печатями, которые «три с половиной человека подписывают» …

* * *

Занятые высокой политикой и борьбой на многочисленных фронтах, большевики в 1919 году еще не успели наложить своей мертвящей руки на все проявления хозяйственной и культурной жизни Киева. Магазины продолжали торговать[128], гимназии и университеты еще существовали в прежнем виде. Население еще не успело изголодаться и опуститься. Люди жили с запасов или со служб; жалований еще хватало на минимальные потребности, особенно если в семье было несколько служащих. Независимых газет в Киеве не выходило. Помещение «Киевской мысли» было занято редакцией «Известий Всеукраинского Центрального Исполнительного комитета». Кроме этого официального органа выходил официоз «Коммунист» и несколько украинских большевистских газет. В Харькове некоторое время еще существовал меньшевистский орган — не помню его названия, — в котором военный обозреватель различными темными намеками поддерживал в публике надежду на интервенцию союзников. Эта газета бралась в Киеве нарасхват, и мы называли ее «буржуазным утешителем».

Слухи о помощи со стороны союзников, об их близком приходе из Одессы, о спасительных условиях Версальского мирного договора, возлагавших будто бы не то на Германию, не то на Польшу миссию удушения большевиков, — уже тогда непрерывно муссировались в Киеве. Большевистский режим вообще является золотым веком слухов; впрочем, эта черта эпохи, вместе с другими бытовыми чертами, вполне проявилась впоследствии, в третий и четвертый приходы большевиков.

В действительности, несмотря на обнадёживающие статьи «буржуазного утешителя» и на слухи об интервенции, военные дела большевиков шли, поначалу, блестяще. Их власть распространялась все дальше и дальше на юг; в начале апреля пала Одесса, за ней последовал и Крым. Вся Украина и Дон были под властью большевиков… Одновременно с этим спартаковский «путч» в Берлине и авантюра Бэла-Куна в Венгрии поддерживали разговоры о начинающейся всемирной революции.

Однако большевикам на этот раз не было дано и часа насладиться плодами победы. Как морской прибой без единой минуты остановки сменяется отливом, так и волна большевистского наступления, достигнув предельной точки, в тот же момент покатилась обратно. Первые удары военному могуществу большевиков на Украине были нанесены повстанцами. Отложился покоритель Одессы атаман Григорьев, затем возникли повстанческие очаги в Уманщине, в Подолии, у Полтавы. Струк, Ангел, Зеленый, Махно — все эти имена бандитских и повстанческих вождей привлекали к себе все большее внимание. Каждый отряд в отдельности был слаб, никаких лозунгов (кроме неизменного «бей жидов!») у них не существовало, и восстания обычно без труда ликвидировались Красной Армией. Но, рассеянные в одном уезде, повстанцы появлялись через некоторое время в другом. Они останавливали поезда, убивали коммунистов и евреев, грабили, портили железнодорожный путь.

Эта партизанская война подкашивала силы большевиков, необходимые им для сопротивления против начавшегося в июне 1919 г. исторического похода Добровольческой армии. Ей предстояло в течение нескольких месяцев завоевать не только всю Украину, но и почти всю Россию.

Киевские шептуны и передатчики слухов как будто меньше всего интересовались Добровольческой армией. Имя Деникина, унаследовавшего пост ее вождя после смерти ген. Алексеева, очень мало говорило тогда уму и сердцу киевлян. А единственное соприкосновение с добровольческими частями, которое мы имели во время защиты Киева от Петлюры в декабре 1918 года, не могло оставить особенно обнадеживающих воспоминаний. Однако, со времени занятия добровольцами Донского бассейна, наступление ген. Деникина силою вещей выдвинулось на первый план общественного внимания. Стало ясно, что, невзирая на все слухи, только это и есть тот единственный сильный враг, с которым большевикам предстоит бороться не на жизнь, а на смерть.

Наступление добровольцев шло чрезвычайно быстро, как все пережитые нами наступления-отступления. 25 июня 1919 г. пал Харьков, через несколько дней — Екатеринослав. Положение Красной армии на Украине становилось серьезным, тем более что основная коммуникационная линия с Москвой была под угрозой. Наше правительство начало нервничать. Раковский носился по митингам и провозглашал повсюду, что республика в опасности.

Началась мобилизация. Сначала было декретировано «всеобщее военное обучение», — глупая затея, из которой абсолютно ничего не вышло. Затем пошли призывы все новых и новых возрастов. Параллельно начались усиленные хлопоты об отсрочках. За время гражданской войны мы пережили бесконечное количество мобилизаций; нас мобилизовал гетман против Петлюры, затем Петлюра против большевиков, затем большевики против добровольцев, затем добровольцы против большевиков, наконец, снова большевики против поляков и Врангеля. Все эти мобилизации были как две капли воды похожи друг на друга. Всегда в мобилизационном декрете стремились захватить возможно более широкий круг лиц, и каждому уклоняющемуся от призыва отставному ветеринару или белобилетнику грозили самыми суровыми наказаниями. Вопрос о предоставлении отсрочек учащимся и служащим различных учреждений регламентировался с величайшей подробностью. Устанавливались процентные нормы, по которым учреждениям предоставлялось ходатайствовать об отсрочке исключительно для самого ограниченного числа своих самых необходимых, незаменимых и неоценимых сотрудников. Разрешенный процент был обыкновенно весьма мал, и при точном соблюдении нормы оказывалось, что на отсрочку может рассчитывать в каждом учреждении примерно ¾ одного служащего. Однако ходатайства о предоставлении отсрочки можно было возбуждать в неограниченном числе. И с первых же дней мобилизации комиссии по отсрочкам бывали завалены таким необозримым количеством прошений, что на рассмотрение их уходило несколько месяцев, в течение которых кандидаты на отсрочку были свободны от явки. Обыкновенно эти кандидаты так и не успевали получить ответа из комиссии, пока не приходила новая власть, и не нужно было готовиться уже к новой мобилизации.

По мере приближения Добровольческой армии положение в Киеве становилось всё более и более напряженным. Была объявлена милитаризация учреждений, при которой служащих заставляли бездельничать вместо шести — восемь часов в день. Наряду с этим, шло сокращение штатов, и начиналась подготовка к эвакуации. По мере того как приход добровольцев представлялся уже неминуемым, вопрос об эвакуации начинал все больше и больше волновать население. Было тяжело и противно видеть как увозилось бесконечное количество запасов и всякого имущества, в том числе, напр., оборудования реквизированных частных лечебниц и т.д. Но самым грозным был вопрос о возможности принудительной эвакуации людей. В городе распространялись слухи о предстоящем увозе целого ряда категорий интеллигенции — инженеров, профессоров, адвокатов, врачей. В действительности, это несчастье стряслось только над последними. «Обычаи» гражданской войны, по-видимому, допускали, чтобы население эвакуируемой территории было оставлено без медицинской помощи. Какие-то чрезвычайные коллегии и комитеты с неограниченными полномочиями, руководствуясь какими-то загадочными критериями, намечали по спискам врачей, своих жертв, и публиковали их имена в «Известиях». Обреченные должны были в 2—З дня сняться с мест и ехать куда-то вдаль…

Между тем, известия с фронта становились все менее и менее утешительными для Красной армии. На западе, у австрийской границы, воскрес Петлюра, собравший снова какую-то армию и также двигавшийся на Киев. Его войска заняли Жмеринку и перерезали прямую связь Киева с Одессой.

В то же время добровольцы не переставали приближаться. Пал Константиноград, пала Полтава. Стали поговаривать о том, что Деникин не идет прямо на Киев только для того, чтобы совершенно отрезать большевиков от Москвы, заняв, прямым ударом из Харькова, Бахмач и Ворожбу. Настроение в советских кругах сделалось паническим. Многие стали спешно отправлять на север своих жен, оставаясь в Киеве налегке, чтобы уехать в последнюю минуту. Для отступления большевикам оставалось только два пути — гужом по Черниговскому шоссе или по Днепру в Гомель. Для высших сановников были приготовлены автомобили, которые должны были увезти их в минуту опасности по шоссе. А остальные уезжавшие дрались из-за мест на пароходах.

Советские учреждения стали спешно готовиться к эвакуации. Это выражалось прежде всего в том, что «отделы личного состава» тщательно сжигали всевозможные табели и списки с именами служащих. В этом деле «советские барышни» и кавалеры проявляли колоссальное рвение. Они высиживали целые ночи напролет, пересматривая груды бумаг и выискивая подлежащие уничтожению фамилии сотрудников.

Одновременно с этим шел спешный раздел всех запасов комслужей, продовольственных секций и т.п.

Учреждения, ведавшие транспортом, — в частности, Губтрамот[129] Совнархоза, — были облечены исключительными полномочиями и стремились осуществить широкие планы увоза из Киева всего того, что большевикам хотелось бы захватить с собой.

Результаты деятельности Трамота были видны на улицах города.

Бесконечное количество подвод, груженных всякими вещами, спускалось по улицам города на Подол, к гавани. Тут были и реквизированные швейные машины, и утварь эвакуируемых учреждений, и кожа, и мешки с солью… Иногда попадалась подвода со щегольскими чемоданами, довольно часто — подводы с мебелью. Возле гавани, особенно в последние дни, происходил форменный базар: половина свезенных к Днепру вещей попадала не на пароходы, а в руки перекупщиков. Этот специфический вид спекуляции — скупка подлежащих вывозу «казенных» вещей — впервые возник в эти дни; впоследствии он всплывал на поверхность при каждой эвакуации, которых мы пережили ещё немало…

Когда дело начинало уже близиться к развязке, и окончательное оставление Киева ожидалось со дня на день, в нашем городе появился специальный посланец Москвы — Петерс[130]. Ему, по-видимому, было поручено вспрыснуть камфару умиравшей советской власти на Украине. Киев был объявлен «укреплённым районом», и Петерс назначен его комендантом. Его помощником был назначен Лацис.

Будучи не в силах изменить что-либо в военном положении, Петерс и Лацис стали отыгрываться на внутреннем враге. Была объявлена какая-то грозная мобилизация для рытья окопов, участились облавы на дезертиров и проверки документов на улицах. При этом хватали и сажали в Чека по малейшему подозрению и без всякого подозрения.

Таким образом, в подвалах чрезвычайки набрались сотни сидельцев. И над ними была учинена кровавая расправа.

Однажды утром газеты вышли с бесконечно-длинным, столбца в два, списком расстрелянных. Их было, кажется, 127 человек; мотивом расстрела было выставлено враждебное отношение к советской власти и сочувствие добровольцам. В действительности, как выяснилось потом, коллегия чрезвычайки, усиленная Петерсом, решила для острастки произвести массовый расстрел и выбрала по списку заключенных всех, против кого можно было выставить хоть что-нибудь компрометирующее.

Среди 127-ми расстрелянных был Мих. Ник. Добрынин — председатель домового комитета нашего дома. Эти семь месяцев оп по должности присутствовал на всех обысках, арестах, реквизициях. Он держался вполне корректно с большевиками и был вообще очень осторожен. Но в каждом его слове, в самых интонациях его по-великосветскому картавящей речи чувствовалось такое бесконечное презрение к своим собеседникам из Чека или жилотдела, — что он не мог не нажить себе врагов и недоброжелателей в советских кругах. И вот, накануне освобождения Киева, они свели с ним счеты…

Действительное число расстрелянных не ограничивалось опубликованным в газетах списком. В самый последний день перед уходом большевиков в Чека расстреливали уже без всякого учета и контроля. Ужасная судьба постигла одного из жильцов нашего дома — Иос. Сол. Горенштейна. Несчастье его состояло в том, что он выглядел не по летам моложаво. При уличной проверке документов указанный в его паспорте возраст — 53 года — вызвал подозрение. Горенштейн был арестован. Стали за него хлопотать, но из высших чекистских сфер был получен ответ: кто это беспокоится о нем, ведь он сахарозаводчик? Заступники после этого не решались проявлять большой активности в его деле. — В списке расстрелянных Горенштейн не значился, это отчасти успокаивало его семью. Но его все же не освобождали. Наконец, большевики ушли — а узник, домой не вернулся, и среди увезенных заложников его также не было…

Только через несколько дней выяснилась его участь. Люди, жившие в доме напротив Губчека, видели, как за несколько часов до оставления города красноармейцы вывели из помещения Чека нескольких человек, в том числе, одного с длинной бородой и в черных лакированных ботинках с серыми вставками; их повели в дом на Садовой № 5, где производились расстрелы. Через несколько минут из дома вышел красноармеец, державший в руках черные, с серыми вставками, ботинки.

Быть может, эти полюбившиеся солдату ботинки и погубили Горенштейна…

V. Добровольцы

(сентябрь — ноябрь 1919 года)

Деникин или Петлюра? — Печальные реликвии. — Начало юдофобской травли. — Под знаком восстановления. — Адвокатура и бывшие советские служащие. — День 1 октября 1919 г. — Погром. — «Пытка страхом». — Разочарование и упадок. — Политические ошибки и военные неудачи. Деморализация. — Киевские настроения в октябре и ноябре. — Паническая эвакуация 28 ноября. — Ночь на вокзале. — «В третий и последний раз».

По направлению к Киеву продвигались одновременно две противобольшевистские армии — с востока добровольцы, с запада Петлюра с галичанами. Было неясно, кто из них займёт город, и каковы их взаимоотношения.

Наши Киевские всезнайки — а таковых много в каждом городе — утверждали, что, как само собою разумеется, между Петлюрой и добровольцами есть соглашение, чуть ли ни санкционированное Антантой. Приводили и детали этого соглашения… Любопытно, что дилетантизм в политических суждениях часто приводит к чрезмерной рационализации всего происходящего: для всезнаек причина всяких переворотов, завоеваний и т.д. есть всегда чье-то тайное веление, тайное соглашение и т.п. Только простаки, по их глубокому убеждению, могут уделять в современной истории место и для случайности, и для бессознательных стихийных процессов…

В данном случае, вопреки всякой очевидности, оказались правы именно простаки. Добровольцы и петлюровцы шли навстречу друг другу не только без всякого соглашения между собой, но даже с определённо враждебными намерениями. И те, и другие стремились захватить Киев. Особенно добивались этого петлюровцы, которые, в сущности, шли почти без боя, следуя за эвакуирующими правобережную Украину красноармейскими частями.

Украинцам и удалось перехватить на один день наш город. Утром 31 августа 1919 года, после довольно тревожной ночи, со снарядами и пожарами, мы застали на Городской Думе желто-голубое знамя и увидели на Думской площади хорошо одетых и имеющих европейский вид галицийских солдат. Неизменный Е.П.Рябцов, уже вступивший в исполнение обязанностей городского головы, вел переговоры с галицийским начальством. В тот же день с утра стали появляться в городе пришедшие из-за Днепра патрули добровольцев.

Население встречало тех и других с энтузиазмом. Но было непонятно, кем же, собственно говоря, Киев занят и что будет дальше.

В середине дня в город вступил значительный конный отряд добровольцев во главе с генералом Бредовым. В первый же час его пребывания в Киеве произошел инцидент, ускоривший дальнейшее развитие событий. Когда отряд Бредова спускался вниз по Александровской улице, его встретили с Крещатика выстрелами; то же повторилось у Думы, когда добровольцы пожелали водрузить, рядом с желто-голубым, также и трехцветное русское знамя.

Генерал Бредов немедленно вызвал к себе представителей галицийских частей и предложил последним в течение 24-х часов покинуть город. Те подчинились, и на следующее утро в Киеве оставались уже одни только добровольцы.

Настроение в городе было приподнятое. Все население высыпало на улицы, мелькали белые платья и праздничные наряды. Сами добровольцы в своих английских хаки имели щегольской и молодцеватый вид. Толпы народа ходили по городу с национальными флагами и, — несмотря на тяжелые воспоминания, связанные с «патриотическими манифестациями», — в этот день было приятно видеть и эти толпы, и эти знамёна. Чувствовалось всеобщее единение, напоминавшее первые дни революции. Большевистская власть, чрезвычайка и расстрелы представлялись каким-то дурным сном, навсегда схороненным. Поспешное бегство большевиков, кровавые расправы перед уходом, всеобщее возмущение против них — все это не оставляло, казалось, и сомнения в том, что эта опозорившаяся и всеми проклинаемая власть окончательно отошла в историю…

Впрочем, эти мысли невольно охватывали нас регулярно при каждой эвакуации… Тем трагичнее бывало разочарование, когда большевики — возвращались.

Антибольшевистские чувства толпы били через край. Они особенно муссировались теми печальными реликвиями, которые оставили по себе последние дни советской власти. Слово «чрезвычайка» было у всех на устах. Толпы народа тянулись в бывшие помещения Чека. Самая ужасная картина открывалась перед посетителями в доме на Садовой № 5. Как я уже говорил, там Губчека (помещавшаяся напротив, в генерал-губернаторском доме) производила расстрелы. Для этого дела был приспособлен особый бетонированный сарай, стены которого хорошо заглушали звуки выстрелов… Сарай этот был оставлен ушедшими большевиками в самом кошмарном виде. Пол был залит кровью, по углам валялись куски человеческих мозгов. Картина была потрясающая.

Хотя действительность была достаточно ужасна, но народная молва стремилась сделать ее еще ужаснее. Создавались легенды о будто бы найденных изуродованных трупах, об орудиях пыток и т.д. Все это было чистым вымыслом. Большевики делали свое заплечное дело самым упрощенным и быстрым образом…

Тела жертв последних расстрелов, в большинстве, не были еще похоронены. Они лежали в мертвецкой Анатомического театра, где несчастные родные разыскивали и опознавали их. Из Анатомического театра ежедневно направлялись на кладбища похоронные процессии.

Во всех учреждениях служили панихиды по погибшим сочленам. На нашем первом адвокатском собрании мы не досчитались десяти товарищей, павших жертвами чрезвычайки и самосудов…

Газеты чернели траурными объявлениями.

* * *

С первых же дней добровольческой власти фанатики и слепцы стремились использовать всеобщие чувства траура и скорби для человеконенавистнических, пагубных целей.

Возбуждение народа, как и следовало ожидать, направилось с первых же дней против евреев. В эту именно сторону направляли его если не сами добровольцы, то весьма значительная часть их политических друзей.

Шульгин в первом же номере возобновленного «Киевлянина» счел уместным напомнить слова своего отца о том, что «Юго-Западный край — русский, русский, русский», и обещал отныне не отдавать его больше «ни украинским предателям, ни еврейским палачам». В своем националистическом ослеплении Шульгин считал, что сила Добровольческого движения — в национальных русских лозунгах. В действительности, однако, сила движения была в лозунгах не национальных, а государственных, не русских, а российских. И как раз роковой ошибкой для всего грандиозного движения оказалось то, что оно не сумело победить в себе национальное высокомерие и оттолкнуло от себя все не националистически-русские элементы населения.

В отношении украинства ложный шаг был сделан самим Деникиным. В отношении же еврейства ему оказали медвежью услугу его правые сторонники во главе с В.В.Шульгиным.

Что бы ни говорить о роли евреев в большевистском движении, изображение большевизма как национального еврейского движения, направленного против всего русского, есть не только клевета, но невежество и глупость. Большевизм не есть национальное движение; напротив, он уничтожает все национальные институты. Большевизм и не направлен специально ни против какой нации; среди его жертв наблюдается полное равноправие национальностей. И если Троцкий и Урицкий — евреи, то евреями же были Дора Каплан и Каннегиссер.

Этих бесспорных истин не существовало тогда ни для несознательных масс, ни для некоторых вполне сознательных руководителей. Народ, проклиная большевизм, находит в евреях его живое воплощение. А погромные идеологи всеми силами поддерживали и лелеяли в нём эти чувства и представления.

С первых же дней после ухода большевиков начались антиеврейские эксцессы. Пример показали наши калифы на час — галичане. На одной из окраин они захватили небольшой отряд гражданской милиции, наспех организованной в эти дни Городской Думой, и безжалостно расстреляли 34 еврейских юношей, бывших среди милиционеров. Как жестоко и слепо национальное предубеждение: эти юноши, самоотверженно откликнувшиеся на зов Думы и еще в присутствии большевиков, с большим риском для себя образовавшие охрану мирных жителей, — эти несчастные юноши были привлечены к ответу за преступления большевиков…

Отдельные эксцессы имели место и в последующие дни на улицах города. Хватали и избивали людей, которых — правильно или неправильно — «признавали» за бывших комиссаров. В лучшем случае их отводили в контрразведку. Оттуда же, продержав их пару недель, обычно отпускали с миром.

В один из этих первых дней, возвращаясь домой, я увидел группу возбужденных людей, толпившихся у подъезда. Я подошел ближе. Один из наших жильцов, К., с прежних времен имевший отношение к сыскной полиции, с азартом доказывал, что стоявший тут же молодой человек — комиссар из чрезвычайки. К ужасу я узнал в этом последнем своего хорошего знакомого Б., шедшего ко мне в гости. Б. служил в городском управлении и был несколько раз в чеке, хлопоча за арестованных рабочих городских предприятий. Наш жилец, очевидно, встретил его там однажды. И этой встречи было для него достаточно, чтобы теперь называть Б. комиссаром и чекистом.

К., видимо, уже успел завести связи в контрразведке, так как по его вызову через полчаса явился взвод солдат, арестовавший моего знакомого. Я направился за ним. Его предъявили начальствовавшему в нашем районе полковнику, который велел перевести арестованного на ночь в какое-то помещение на глухом Кловском спуске.

«Г. полковник, — спросил я его, подавляя волнение, — арестованному ничего не угрожает?»

Полковник переменился в лице и резко ответил: «Мы не большевики, — не расстреливаем».

Однако эту ночь мы была не вполне спокойны за судьбу Б. На следующее утро его перевели в контрразведку, помещавшуюся на Фундуклеевской улице, а оттуда в тюрьму. Мы сейчас же подняли на ноги всех и вся, получили от городского головы удостоверение о совершенной лояльности Б., но все это не произвело большого впечатления. Его освободили только недели через две. Впоследствии, по другому делу, я обратился с просьбой о заступничестве к прокурору судебной палаты С.М.Чебакову, который лично знал арестованную (помощника присяжного поверенного). Но тогда же мне передали отзыв о Чебакове одного генерала из контрразведки, заявившего, что Чебаков, которого назначил прокурором «мерзавец Керенский», для него не авторитет… Единственным способом вызволить кого-либо из контрразведки было найти знакомого следователя или нащупать путь к кому-либо из не бессребренных чинов канцелярии…

В этом все подобные учреждения — большевистские и антибольшевистские — похожи друг на друга!..

* * *

Эпоха добровольцев, — особенно в первое время, — была эпохой возрождения и восстановления всего разрушенного советским режимом. Скажу более: это была последняя возможная попытка восстановления в истинном смысле этого слова, то есть восстановления без постройки наново, путем простой отмены всего содеянного большевиками. В Киеве, где большевики провели всего полгода, такое восстановление было тогда еще возможно. Уничтоженные большевиками учреждения еще существовали, их материальный и личный состав был еще налицо. Достаточно было снять налет декретов, и все могло еще воскреснуть — суд, городское самоуправление, университет, торговля, банки и т.д. Эта возможность тогда еще была, но, повторяю, это была последняя возможность…

Под знаком восстановления и прошли первые недели деникинской власти. Все выселенные устремлялись обратно в свои квартиры, разыскивая по городу реквизированную у них мебель. Банки, из которых были увезены векселя и процентные бумаги, открыли вновь свои операции. Заработали фабрики и заводы. Жизнь стала значительно дешевле — хлеб дошел до 7-ми рублей за фунт, в то время как при большевиках он стоил около 20 рублей, а перед эвакуацией даже 70 рублей.

Некоторое смятение на рынке вызвали валютные мероприятия новой власти. До этого момента широкая публика почти не делала различия между различными сортами русских денег. Известным фавором пользовались только так называемые «царские деньги», которые почти не обращались на рынке. Но о возможности различных цен на один и тот же предмет при расчете на разную валюту никто тогда еще и не подозревал. «Керенки», «украинки» и «советские» шли совершенно наравне; последние принимались даже охотнее всего, так как среди керенок» и особенно среди украинских пятидесятирублевок было много фальшивых и рваных. — Непосредственно перед приходом добровольцев появился лаж на керенки и украинки; курс советских денег пал. А вскоре после переворота советские деньги были аннулированы особым приказом и большая масса населения, снабженная главным образом этими деньгами, оказалась в весьма тяжелом положении.

Валютный вопрос, повторяю, внес некоторое смятение и вызвал неудовольствие против новой власти; но общая картина была все же картиной возрождения нормальной хозяйственной жизни. Все продукты появились в изобилии, продавцы перестали бояться реквизиций, условия транспорта улучшились. Жить стало легче.

Быстро возродилась, с приходом добровольцев, также общественная и правовая жизнь.

Городская управа, с городским головой Рябцовым во главе, стояла на своем посту с самых первых дней. Впоследствии состав управы был изменен и место Рябцова занял кадет П.Э.Бутенко.

Возродился старый суд. Старший председатель судебной палаты Д.Н.Григорович-Барский приехал в Киев чуть не с передовым отрядом генерала Бредова и тотчас же созвал общее собрание судебной палаты, постановившее, начиная с последующего дня, открыть вновь все судебные учреждения округа. Председатель Совета присяжных поверенных, получив от Григоровича-Барского официальное уведомление об этом, немедленно созвал адвокатские Советы. По зданию суда стали тащить и перетаскивать мебель, восстанавливая помещения в прежнем виде…

Возродилась и пресса. «Киевлянин», молчавший с марта 1918 года, вышел с лирической статьей Шульгина под заглавием: «Они вернулись» … «Они» — это были те офицеры и юнкера, которые в ноябре 1917 года, после победы Центральной Рады, ушли из Киева на Дон. «Киевская мысль», вследствие политических трений в среде редакции, не могла быть восстановлена в старом виде. Вместо неё вышла газета, под названием «Киевская Жизнь», в которой не принимали участия руководившие «Киевской мыслью» меньшевики: Эйшискин, Балабанов, Дрелинг, Наумов. Д.И.Заславский (Hоmunculus) — по партийной принадлежности бундовец — остался в «Жизни». — Появилось несколько новых газет: состоявшее при каком-то торгово-промышленном комитете «Киевское Эхо», антисемитские «Вечерние Огни» и др.

Возрождение киевской адвокатуры — его мне пришлось наблюдать ближе всего — происходило далеко не безболезненно. Вероятно, та же картина имела место и в других сословиях и учреждениях; но здесь, благодаря публичному характеру нашей сословной жизни, все было более открыто и явно. Вместе с охватившей всех радостью, с первого же дня поднялась волна злобы. Среди адвокатуры она была направлена против бывших «советских служащих», то есть тех адвокатов, которые занимали при большевиках те или иные должности. Почти вся молодая часть сословия относилась к этой категории: не имея никаких запасов и средств, представители молодой адвокатуры неминуемо должны были поступать на службу. Они делали это с тем большим правом, что тактика саботажа была уже похоронена и на севере, а наш Совет присяжных поверенных, неоднократно запрошенный по данному предмету, никакого принципиального воспрещения не высказал.

Итак, было среди нас много — несколько сот — бывших советских служащих. Огромное большинство служило в различных канцеляриях на нейтральных должностях и ничем себя не скомпрометировало. Те, которые занимали политические посты, теперь уехали с большевиками. Наконец, было и несколько таких, которые, не переходя к коммунистам, опозорили себя и косвенно опозорили сословие своим поведениям, наживая деньги благодаря знакомствам в «сферах» или участвуя в отдельных неблаговидных затеях большевиков. Имена этих последних адвокатов были более или менее у всех на устах, и, казалось бы, не было ничего проще и естественнее, чем возбудить против данных лиц дисциплинарное преследование.

Однако, охвативший довольно широкие круги дух мстительности, подогреваемый юдофобскими настроениями, не удовлетворялся таким непоказным результатом. Многим неудержимо хотелось вести травлю. Они и стали травить всех бывших советских служащих, выдвигали фантастические проекты об исключении всех их из сословия об особой реабилитационной комиссии и т.д.

К сожалению, в первые недели этому по существу злобному и несправедливому настроению поддались довольно многие искренние и честные элементы. Некоторых охватила потребность к покаянию и самобичеванию и они, из самых благородных побуждений, поддерживали этим мстительные тенденции людей иного типа. К числу таких невинно-кающихся принадлежал и покойный Юрий Исаакович Лещ. Смысл его прекрасной речи в первом нашем общем собрании сводился к тому, что все виновны в трусости и чуть ли не в измене и что поэтому никто не смеет судить других. К сожалению, речь, которая в наиболее ярких своих частях носила характер обличения, была воспринята как поддержка наиболее резких правых резолюций. И в конце концов, несмотря на противодействие обоих Советов, была большинством голосов принята резолюция, заключавшая в себе элемент общего порицания поведению адвокатуры с самого начала революции.

Проявившиеся в этом общем собрании тенденции встретили, однако, все усиливавшееся противодействие среди прогрессивных элементов сословия. Организационным центром для последних явилась образованная еще в сентябре 1919 года «Адвокатская группа Союза Возрождения России». Группе удалось вызвать некоторый перелом в настроении сословия и провести свой, отнюдь не правый, кандидатский список на выборах в оба Совета.

* * *

Общее собрание для выборов в Совет присяжных поверенных было первоначально назначено на 1 октября 1919 года. Но этот день сулил нам нечто совсем иное…

30 сентября вечером я был в своей школе и засиделся там довольно поздно, так как происходило общее собрание «школьного коллектива» (то есть учеников и учителей) для обсуждения ряда вопросов. Оно затянулось часов до 11-ти вечера. Вернувшись домой усталый, я лег спать; а утром, часов в восемь, меня разбудили и сказали мне, что город эвакуируется и через несколько часов будет занят большевиками.

Это событие — большевистский налет на Киев в октябре 1919 года — имел в действительности точно такой же характер чисто кинематографической неожиданности, какой ему придан мною в этом описании. 30 сентября никому в Киеве (быть может, за исключением высшего военного начальства) не приходила в голову мысль о возможности прихода большевиков; а 1 октября этот приход стал, хотя и эфемерной, но все же реальной действительностью.

Было известно, что большевистские части, отрезанные на юге Украины, пробиваются на север. Известно было и то, что петлюровские войска с ними не сражаются, а пропускают их вперед — в тыл Добровольческой Армии. Но газеты сообщали об этих большевистских частях как о дезорганизованных, голодных и безоружных бандах, скрывающихся по лесам. И этим сообщениям нельзя было не верить; мы все видели, что представляет из себя отступающая красная армия, — здесь же говорилось о частях, отрезанных от своей базы и обреченных на гибель.

Известно было и то, что большевистские части подходят к Ирпеню, где стоит добровольческий заслон. Разумеется, Ирпень недалек от Киева, верстах в 20-ти, и это обстоятельство могло бы внушать некоторое беспокойство. Но в наших штатских головах не умещалась мысль о том, что Добровольческая Армия, победоносно продвигавшаяся в глубь России, занявшая Курск и Воронеж и подступавшая к Орлу, — не поставила у Киева достаточно сильного заслона, чтобы защитить его от дезорганизованных большевистских банд.

Тем не менее, случилось именно это невозможное.

В ночь с 30-го на 1-е большевики прорвали возле Пущи-Водицы тонкий добровольческий заслон и продвинулись вплотную к городу. Остальные части армии, чтобы не быть окруженными, должны были спешно отступить за Днепр. Город был оставлен на произвол судьбы.

Возбуждение среди жителей было колоссально. Большевистский налет считали кратковременным эпизодом, в мощь Добровольческой Армии еще верили. Но все представляли себе в самых мрачных красках, что большевики успеют натворить даже за несколько дней хозяйничанья в Киеве.

Несколько тысяч человек предпочло вовсе не переживать этих дней в Киеве и последовало за отступавшими добровольцами на левый берег Днепра.

Мы решили остаться в городе, но перейти на другую квартиру. Весь день ушел на приведение в порядок различных оставляемых вещей и бумаг, и только часов в семь вечера мы могли двинуться в путь. К этому времени в городе наступила уже знакомая нам полоса безвластья. Армия уже оставила город, пока еще никем не занятый. На улицах было жутко и тихо, и только издали доносилась порой трескотня пулеметов.

Не встретив на своем пути ни одного человека, мы прошли через Липки на Александровскую улицу и подошли к дому, в который направлялись. Подле дома стояла кучка солдат, как будто выжидающих чего-то. «Должно быть, какая-нибудь запоздавшая часть отступающей армии», подумал я. Не вступая ни в какие разговоры с солдатами, мы вошли в подъезд.

Как оказалось, это был передовой отряд большевиков.

Дом, в котором мы нашли приют, был во власти этого отряда всю последовавшую затем ночь. Несколько комнат было уже «реквизировано» для ночёвки солдат. А от времени до времени красноармейцы заходили в квартиры с различными требованиями — пищи, одежды и т.д.

Отряд перед нашим домом все увеличивался. Подвезли артиллерию, подъехали конные, и красноармейские войска заполнили всю лежащую перед ними улицу. Но вперед они отчего-то не продвигались. Так мы и легли спать, с красноармейским отрядом под окнами. На следующее утро, однако, солдат перед домом уже не было, а про ночевавших в доме сообщалось, что и они в середине ночи куда-то исчезли. В городе продолжала царить тишина.

Положение было для нас совершенно неясным. Обе борющиеся армии как будто боялись друг друга и опасались продвинуться вперед. А город Киев оказался как бы нейтральным островом между ними…

В действительности, как потом выяснилось, добровольцы не оставили всего города. Мосты через Днепр и Печерские высоты непрерывно оставались в их обладании. Разведчики, высланные стоявшей перед нашими окнами большевистской частью, по-видимому, сообщили ей эти сведения, после чего она поспешила ретироваться. Так обстояло дело в нашем районе; другие же части города, расположенные со стороны Брест-Литовского шоссе, были во власти большевиков.

Мы скоро увидели, что город не только не был нейтральной полосой, но, напротив, стал настоящим полем сражения.

Бой начался 2 октября. Мимо наших окон, спускаясь с Печерска на Крещатик, проскакала добровольческая конница. Со всех сторон раздалась пулемётная и ружейная стрельба. А вскоре к этим звукам присоединились знакомые напевы артиллерии…

В течение двух или трех дней мы находились в полосе боя. Вместе с тем, мы были в полном неведении о его ходе и результатах. Мы судили по тому, что было перед нашими глазами. Добровольческие части то спускались с Печерска вниз, то снова отступали наверх. По этим маневрам мы судили о стратегических успехах всего фронта и с замирающим сердцем вглядывались в лицо каждого солдата, стремясь прочесть на нем, какова ожидающая нас участь. 3-го или 4-го октября перед самым нашим домом добровольцами была водружена пушка и это событие, разумеется, привлекло напряженнейшее внимание всего дома. Пушка выстрелила, посыпались разбитые стекла нижних квартир. Мы чувствовали себя на позиции, чуть ли не участниками боя… Через несколько часов пушку отвезли по Александровской вверх, и мы с отчаяньем смотрели ей вслед — нам казалось, что теперь, значит, все пропало…

На самом деле, однако, картина, которая развертывалась перед нашими окнами, не давала правильного представления о ходе военных действий. Хотя бой и шел с переменным успехом, но в общем производилось систематическое выбивание большевиков из города. Добровольцы занимали улицу за улицей, участок за участком. Мы были в ближайшем тылу боя и к нам даже не долетали снаряды. То, что мы считали наступлением и отступлением, было в действительности лишь тыловыми маневрами по смене частей.

Числа пятого стало совершенно очевидно, что город отвоеван у большевиков. Пушка перед нашим домом не обманула наших ожиданий.

* * *

Наш председатель домового комитета с каким-то смущенным видом заходит к нам в квартиру.

— О чем вы объяснялись с этими офицерами, Василий Корнилович?

— Да так, знаете… Они спрашивали, где у нас в доме еврейские квартиры…

Так вот оно что.

Невольно вспомнился вечер 18 октября 1905 года. Я был тогда гимназистом 6-го класса. Мы всей семьей спускались вниз по лестнице, направляясь к знакомым праздновать объявление конституции. Но, еще не успев сойти вниз, мы увидели швейцара, поспешно запирающего выходную дверь.

— Что случилось?

— Да так, знаете… У нас тут внизу живет портной… еврей. Так у него стекла разбили…

Тот же смущенный, как будто виноватый голос…

Погром. Он висел в воздухе в первые дни прихода добровольцев. Но не было санкции, хотя бы молчаливой, со стороны начальства, а без нее погромы не начинаются. В сентябре из разных мест стали поступать известия о погромах. Но в Киеве настроение улегалось. Грозивший и несостоявшийся погром никогда не осуществляется без нового толчка. Налет большевиков 1 октября и обратное завоевание города дали такой новый толчок погромным настроениям. А обстановка была такая, что явное одобрение некоторой части населения и прессы и молчаливая санкция начальства были обеспечены…

Погром и начался.

Странный это был погром, спокойный, деловитый, — по-моему, даже как бы компрометирующий идею еврейского погрома. При всем желании в том, что делалось в эти дни в Киеве, нельзя было видеть и тени стихийного проявления народного гнева. Никакого подъема, никакой ширины, никакого разрушения. В прежние времена расхищение еврейского имущества происходило хоть в облаке пуха из распоротых перин и под звон разбитых стекол. Теперешние погромщики стали несравненно деловитее и практичнее.

Они понимали, что при существующих ценах было бы грешно разломать хоть бы безделицу…

Техника октябрьского погрома 1919 года была примерно следующая. В еврейскую квартиру заходит вооруженная группа, человек пять-шесть. Один становится у парадной двери, другой у двери на черный ход. После этих предупредительных мер начинается лирическая часть. Один из шайки обращается к хозяину квартиры с речью: вы, евреи, мол, большевики и предатели, вы стреляли в нас из окон, вы уклоняетесь от призыва в армию и т.д., — извольте отдать на нужды Добровольческой армии все, что у вас есть ценного, деньги, золото, драгоценности; не отдадите добровольно, будете немедленно расстреляны; найдется что-либо запрятанное, сделаем обыск, все обнаружим, а вас расстреляем за укрывательство. Если жертва народного гнева после этого спешила выложить достаточную сумму, все этим и кончалось; если нет, пускались в ход более интенсивные приемы вымогательства: ее ставили к стенке, приставляли дуло револьвера к головкам детей и т.д., и т.д.

В более глухих частях города, в особенности в уединенных, оставленных хозяевами усадьбах, происходило не вымогательство, а настоящее разграбление. Тут на помощь «инициативной» группе являлись в большинстве случаев живущие по соседству дворники, мастеровые, прислуга и т.д. Имущество растаскивали до нитки, оставляя только мебель. Но и здесь окон не били и ни одного стула не ломали.

Среди участников таких разграблений бывали иногда люди, знакомые или связанные в деловом отношении с ограбленной еврейской семьей. В этих случаях мстители за поруганные национальные идеалы после погрома, для избежания обыска и для восстановления знакомства, возвращали хозяевам что-либо из «взятых на хранение» и «спасенных от гибели» вещей…

По сравнению с романтическими временами 1881 и 1905 гг. нынешние погромщики стали практичнее и в самом выборе своих жертв. В прежние времена, когда путем погромов боролись с еврейской эксплуатацией, жертвами погрома оказывались в громадном большинстве бедняки из предместий; теперь, когда погромы являются возмездием за большевизм, они падают исключительно на богатых…

Человеческие жертвы были, увы, и от того погрома. Но убийства производились как-то параллельно и независимо от ограблений. Не было бунтующей толпы, грабящей и убивающей. В отдельных случаях солдаты, преимущественно кавказцы, весьма далекие от каких бы то ни было русских патриотических чувств, — ловили на глухих улицах молодых евреев и расправлялись с ними. Но даже и от них часто можно было откупиться.

В дни погрома и в последующие дни бывали и иного рода случаи самосудов и расстрелов. Под предлогом ареста уводили еврейских молодых людей, которые больше не возвращались. Расправлялись и с теми, кто позволял себе защищаться и защищать других.

Убивали не в квартирах, не в пылу борьбы. Нет, жертву уводили и приканчивали в укромном месте. И в этом сказалась модернизация погромного дела.

Ни одного разбитого стекла, ни одного поломанного стула; деловитость и экономия сил; деньги, деньги и деньги…

Таков был этот современный погром в октябре 1919 года в Киеве.

Разумеется, юдофобская пресса сумела сочинить и для этого погрома благовидные причины и придать ему некоторую долю идейности. Погромную кампанию в прессе начали «Вечерние огни» — бездарный и бесчестный уличный орган. А увенчалась она не менее бесчестными, но более талантливыми статьями В.В.Шульгина в «Киевлянине».

Вместо разорванных царских портретов, которые играли такую важную роль в погромах 1905 г., на этот раз фигурировала стрельба евреев из окон в добровольческие войска. «Вечерние огни» в первом же своем номере, вышедшем по возвращении добровольцев в Киев, поместили пространную статью с указанием десятков случаев стрельбы евреев в уходившие и наступавшие добровольческие войска. Все случаи сообщались с образцовой подробностью и точностью; с названием имен и указанием адресов. Все они были затем проверены и все, без единого исключения, оказались ложью. Результаты расследования были через два дня опубликованы «Киевской жизнью». Но, разумеется, никаких практических результатов разоблачение не имело: публикация, естественно, не успела предотвратить погрома, а впечатление статьи «Вечерних огней» все равно не изгладилось. Можно ли доводами разума заставить кого-либо усомниться в том, во что он хочет верить? В данном же случае Шульгин откровенно сказал в одной из своих статей, что напрасно евреи отрицают, что они стреляли из окон, так как им «все равно никто не поверит». По компетентному мнению Шульгина, все эти попытки самооправдания со стороны евреев только разжигают юдофобские чувства; поэтому он и назвал Зарубина и Рябцова, особенно много работавших над выяснением истины, «самыми главными погромщиками города Киева»…

Еврейское население отнеслось к погрому с каким-то тупым отчаянием. Нервы были истощены до крайности, а после кровавых кошмаров последних лет можно было ожидать от погромщиков величайших жестокостей. По ночам из домов, в которые пытались войти погромщики, доносился душу раздирающий вой; сотни голосов взывали о помощи. Иногда это делалось от страха, а иногда из расчета: погромщиков обычно бывало человек 5—6, и вид целого дома, бодрствующего и зовущего на помощь, в большинстве случаев смущал их и заставлял пройти мимо. Глубоко трагичен этот ночной крик был в обоих случаях — и как результат отчаяния и как единственный возможный прием самозащиты.

Но В.В.Шульгин счел возможным увековечить эти ночные крики как назидание. В своей знаменитой статье — «Пытка страхом», — появившейся в «Киевлянине» дня через два после погрома, он советовал евреям, слушающим этот крик, поразмыслить о том, сколько вреда еврейская молодежь наделала России. Эта пытка, которой подвергаются старики и дети, «пытка страхом», есть, с одной стороны, возмездие евреям за их грехи, а с другой, напоминание и предупреждение. А заканчивалась эта позорная статья, — говорю позорная с полным сознанием смысла и значения слова, — заканчивалась статья следующим каннибальским умозаключением: погромы с политической точки зрения вредны, и с ними нужно бороться, так как они вызывают слишком много жалости к евреям.

Так защищал дело возрождения России в октябре 1919 г. В.В.Шульгин.

* * *

Эпизод 1 октября и последовавшие за ним погромные дни наложили мрачный отпечаток на киевскую жизнь. Добровольцы оставались у нас еще два месяца, но все это время город жил страхами и слухами о приходе большевиков. К тому же распоясанный антисемитизм армии и некоторых ее идеологов не мог не уничтожить того радостного чувства единения и душевного подъема, с которым все население Киева встретило в августе Добровольческую армию.

Получались известия о новых и новых погромах. Особенно кровавую страницу добровольцы вписали в свою историю в Фастове. Там уже был не погром, а резня, истребление всего еврейского населения… Так как погромы нужно было чем-нибудь оправдать, то юдофобская пропаганда правых кругов все усиливалась. Стали распространять легенды о жестокостях, чинимых евреями над солдатами деникинской армии. Легенды эти были настолько нелепы и неправдоподобны, что не воспроизводились даже в самой крайней правой печати. Тем не менее их повторяли люди, которые как будто причисляются к интеллигенции… По-видимому, в иных случаях, когда нет ритуального убийства, нужно его создать.

Еврейство насильно выключалось из состава групп, поддерживающих Добровольческую армию. Некоторые еврейские круги принимали крайние меры к тому, чтобы предотвратить это пагубное для обеих сторон отчуждение. Через несколько дней после киевского погрома человек двадцать киевских еврейских деятелей, не смущаясь презрительным шипением и еврейских, и русских националистов, образовали «Еврейский комитет содействия возрождению России». Комитет выступил в печати с декларацией, призывавшей еврейство к всемерной поддержке Добровольческой армии.

Но события были сильнее самых благих намерений и начинаний. И их голос звучал громче самого горячего призыва. Между еврейством и армией образовалась пропасть. Еврей, переживший погром, не мог не стремиться всеми силами души уехать в такие места, где ему не грозило бы его повторение. Еврейский купец, неуверенный в своей безопасности и в безопасности семьи, не мог ездить за товаром; этим он саботировал хозяйственное возрождение. Еврей — бывший юнкер, произведенный в офицеры, не мог продолжать любить армию, которая изгнала его из своей среды.

Становилось тяжело жить. Впервые в эти дни во мне появилось желание уехать, хотя бы и надолго, за границу. Всякая общественная работа делалась все труднее и мучительнее… Ухудшались с приближением зимы и внешние условия жизни.

Между тем военное положение Добровольческой армии начало заметно изменяться к худшему. Большевистский налет на Киев был как бы сигналом, положившим начало обратной волне добровольческого наступления. Возможность такого налета обнаруживала чрезвычайную необеспеченность тыла добровольцев на Украине. В значительной мере эта необеспеченность была вызвана ошибками политического характера.

Деникин объявил Петлюру изменником и не умел столковаться с Польшей. Естественно, что и Петлюра, и поляки старались, чем могли, вредить Добровольческой армии. Петлюра открыл свой фронт большевикам и дал им возможность с юга подойти к Киеву. Поляки не желали «протянуть руку», чтобы сомкнуть в районе Гомеля свой фронт с фронтом Деникина и тем завершить окружение оставшихся на Украине большевистских частей.

Хозяйственная жизнь, которая не переносит даже самых справедливых еврейских погромов, не налаживалась. Транспорт был расстроен совершенно. У нас не было прямого сообщения с Одессой — туда приходилось ездить через Бахмач. Сообщение с правительственным центром, — Ростовом-на-Дону, — также было крайне медленное и трудное. Надвигалась зима; а между тем город был без топлива. Стали обзаводиться комнатными печками, так как на центральное отопление уже не рассчитывали. Уголь из Харькова не подвозили, электрические станции жили со дня на день. Трамвайное движение сокращалось, электрическое освещение действовало нерегулярно. Каждый вечер нас оставляли на час или два во мраке. Невеселые думы навевал этот мрак…

Я невольно сравнивал эти внешние условия киевской жизни в октябре и ноябре 1919 года с тем, что было годом раньше — при гетмане и немцах. Ведь тогда тоже была эпоха «контрреволюции», — отчего же тогда жизнь била ключом, а теперь она так явно замирала? Неужели все дело было в немцах, в этих серых, исполнительных солдатах и в франтоватых, наглых лейтенантах? Неужели так-таки невозможно своими силами восстановить угольные шахты и заставить работать электрическую станцию?..

* * *

Армия была деморализована. Непрекращавшиеся еврейские погромы не прошли для нее даром. Растеряв всеобщее уважение и сочувствие, растеряв симпатии торгово-промышленных и, в частности, еврейских элементов населения, она вместе с тем подтачивалась и изнутри. «Грабители, — сказал генерал Деникин, — не могут долго оставаться на месте грабежа». Сначала они, после грабежей, уходили вперед, теперь они стали уходить обратно.

Разлагающее влияние еврейских погромов признал в конце концов и Шульгин. В одной из последних статей в «Киевлянине» он со свойственным ему талантом формулировал эти мысли в ярких и лаконических строках. И для Шульгина стало ясно, что погромы вредны не только из-за вызываемой ими чрезмерной жалости к евреям… Но было уже поздно.

Национальная нетерпимость добровольческого командования и в другом отношении отомстила за себя на судьбе армии. Все украинское движение было в официальном приказе Деникина объявлено изменническим; ни о каком соглашении с Петлюрой, разумеется, не было и речи. Такой политикой этот естественный союзник в борьбе с большевиками был обращен в врага. И в то время как Добровольческая армия двигалась на Москву, Украина оставалась незамиренной, и связи с портами Черного моря не было… Неумелыми и нерешительными переговорами добровольцы оттолкнули от себя и другого союзника — Польшу.

Политические ошибки командования и эксцессы войск прощались общественным мнением, пока оно верило, что Добровольческая армия — такая, как она есть — все же ведет нас к свержению большевиков. Но когда эта вера пошатнулась, а затем стала быстро слабеть и исчезать, широкие круги резко отшатнулись от командования армии и политики добровольцев.

Та же картина происходила, по-видимому, и у Колчака. Но характерным образом у нас в Киеве о Колчаке и его правительстве не находили иных слов, кроме самого горячего восхищения. Деникину даже ставили в вину, что он нарочито не допускает в свои края известий о положении в Сибири, чтобы иметь возможность не следовать либеральному и демократическому примеру Колчака. Возможно, что в Сибири в это время думали то же об Украине. Эта трагикомедия на тему: «где же лучше? — где нас нет», происходила в миниатюре и между Киевом и Одессой. В Киеве все надежды возлагали на одесского командующего генерала Шиллинга и на какие-то подчиненные ему идеальные части, составленные из немецких колонистов. А в Одессе, говорят, ждали спасения от киевского генерала Бредова…

Я сказал уже, что события 1 октября были для добровольцев сигналом к повороту военного счастья. С октябрьскими днями совпало взятие Орла — этого крайнего пункта на пути к Москве, который удалось занять добровольцам. Через несколько дней, однако, Орел был оставлен. Писали о различных стратегических соображениях, по которым эвакуация Орла добровольцами должна была быть гибельной для большевиков. Этого хотелось, но трудно было верить. А когда затем каждая неделя стала приносить весть о новом отступлении и о новой эвакуации, для нас стало ясно, что мы обречены.

Подавляюще действовало на жизнь Киева то, что большевики, отступив от города в первых числах октября, снова остановились на Ирпене. Таким образом, мы все время находились под ударом. Доносившаяся по ночам канонада напоминала нам о близости фронта и об изменчивости военного счастья… В городе часто распространялись слухи о предстоящей эвакуации; несколько раз подымалась паника. В десятых числах ноября даже началась форменная эвакуация, которая затем была приостановлена…

После октябрьских дней я твёрдо решил уехать из Киева. Я приводил в порядок дела и готовился к отъезду. Хотя никаких формальных разрешений и пропусков для выезда не требовалось, но все же это было делом нелегким: трудно было найти хоть какой-нибудь вагон, не говоря уже о более или менее оборудованном и более или менее защищенном; трудно было установить свой маршрут. 11 ноября мы сделали первую неудачную попытку уехать. Мы провели целую ночь на вокзале, сидя на чемоданах, в переполненной теплушке. Утром выяснилось, что нас с собой не берут, и мы вернулись домой… Теплушка, в которой мы просидели эту ночь, еще дней пять стояла на Киевском вокзале, пока какой-то поезд не включил ее в свой состав.

Около 20-го ноября условия выезда из Киева значительно улучшились: благодаря переходу галицийских частей на сторону Добровольческой Армии, открылось прямое сообщение между Киевом и Одессой на Казатин, Жмеринку, Раздельную. Мы завели переговоры с каким-то железнодорожником, обещавшим перевезти нас в Одессу. У него был, будто бы, готовый к отправке вагон, и нужно было только выждать несколько дней, пока возвратятся с линии какие-то локомотивы.

Пока мы ждали этих локомотивов, Добровольческая Армия все отступала, а большевики все приближались к Киеву. В военных сводках стали попадаться названия совершенно уж близких пунктов: Нежин, Бобровица, Бобрик, Бровары… Город пустел.

Мы со дня на день ожидали возможности отъезда. И не дождались.

28 ноября нам пришлось быть на еврейском кладбище и там же, во время похорон, мы услышала усиленную канонаду, доносившуюся из-за Днепра. В городе мы застала уже картину бегства. Носились автомобили, военные останавливали на улицах извозчиков и реквизировали лошадей, все устремлялось на вокзал. Стало известно, что большевики прорвали фронт у Дарницы и значительно приблизились к Киеву.

Подвел нас наш железнодорожник!..

На следующее утро я отправился с двумя из предполагавшихся наших спутников к вокзалу на разведку. На Фундуклеевской улице какие-то военные остановили нас и пригласили зайти за ними во двор ближайшего дома. Почуяв недоброе, я не последовал их приглашению, повернулся и стал быстро спускаться вниз по направлению к Крещатику. За своей спиной я услышал чей-то голос: «Эй, вы, в черной шляпе, — пожалуйте-ка сюда!» Не оборачиваясь, я ускорил шаг и завернул за угол. Народа на улице было много и солдат счел неудобным (а может быть и не стоящим) гнаться за мной по улицам. Я стал ожидать возвращения своих спутников. Вскоре появился один, отпущенный после того, как он предъявлением паспорта доказал свою непричастность к еврейству. Второй пришел позже; у него забрали 10.000 рублей и кольцо.

Мысль о прогулке на вокзал пришлось оставить…

Я заранее решил, в случае если не удастся уехать, не оставаться при большевиках в своей квартире. В тот же день, — это было 29 ноября, — мы переехали в намеченную для этого случая комнату. Перед самым нашим приходом, на лестнице того дома, где нам предстояло поселиться, какой-то солдат застрелил одного из еврейских жильцов…

Мы провели три дня в нашем новом жилье. По ночам слышна была канонада; город усиленно обстреливался. Днем на улицах было тихо и пустынно. Мы поголадывали, так как запасов никаких не имели, а купить что-нибудь было трудно. Да и «деникинских» денег торговцы уже не принимали, опасаясь их аннулирования большевиками.

2 декабря к нам явился вестник, сообщивший, что вагон нашего железнодорожника готов, стоит на вокзале и сегодня же ночью отойдет. Недолго думая, мы решили последний раз попытать счастья…

* * *

Снова ночь на вокзале, в теплушке, на этот раз при несмолкаемом грохоте снарядов. Посреди ночи мы чувствуем движение колес — нас перевозят с запасного пути. Мысленно прощаемся с Киевом…

Утро. На так называемой «дачной» или «фруктовой» платформе большое оживление. Стоит в полной готовности поезд, локомотив пышет уже разведенными парами. Это — так называемый «головной» поезд. В нем разместились канцелярии последних воинских частей и некоторые гражданские чины. Этот поезд, — как объясняют мне, — уйдет последним. На путях рядом — несколько вагонов без паровоза, и среди них наш вагон. Железнодорожник с гордостью показывает мне на нём пометку мелом: «отправка 3/XII». «Хорошо, — думаю я, — но ведь эта пометка не заменит паровоза» …

Проходит несколько часов. Мы сидим в вагоне, выходим в буфет чай пить, прогуливаемся по платформе. Из города нам приносят еще кое-какие продукты на дорогу. Прощаемся.

Около 12 часов дня я замечаю некоторое оживление среди пассажиров «головного» поезда. Не придаю ему значения. Верую в нашего железнодорожника, в пометку мелом «3/XII» и в обещанный паровоз…

На платформе ко мне подходит знакомый.

— Если у вас есть знакомые в головном поезде, — говорит он мне, — постарайтесь устроиться там.

— Зачем же, — наивно возражаю я, — ведь головной поезд уйдет последним?

— Да, но зато он уйдет наверно… Должен вам сказать, что положение ухудшилось. Большевики могут через час быть на вокзале. Вы представляете себе, что будет с теми, кого они здесь застанут… Устраивайтесь в головном поезде или возвращайтесь в город!

Серьезность нашего положения ясно предстала перед моим сознанием. Необходимо действовать, притом сейчас, не медля ни минуты. Прошу жену, на всякий случай, сложить наши вещи и направляюсь к головному поезду.

«Знакомые?» Как будто есть несколько знакомых. Но что из того? Они сами с трудом выпросили себе место. Что они могут сделать для нас?

Вот товарищ председателя суда Дуганов.

— Митрофан Иванович, в каком вагоне вы едете? Нельзя ли примоститься у вас?

— Я еду с Персидским Консулом Виттенбергом. Если хотите, я познакомлю вас.

Представляет меня этому киевскому персиянину. На барашковой шапке у него значок «льва и солнца», вид вполне дипломатический.

— Нельзя ли… и т.д.

— В моем вагоне мест нет!

Еще несколько попыток с таким же успехом, и я в отчаянии возвращаюсь к нашему вагону. Бросаюсь к железнодорожнику.

— Вывезете вы нас или нет?!

— Да как же, ведь вы видели пометку «3/ХII». Вагон назначен к отправке. Вот, только паровоза ждем.

— А если не будет паровоза?

— Должен быть. Управление должно вывезти все составы…

Слово «должно» разрешило все мои колебания. Мало ли что должно было случиться и не случилось? Добровольцы должны были взять Москву, а не уходить из Киева! Категорию долженствования лучше вовсе устранить из наших рассуждений в таких случаях…

— Немедленно возвращаемся в город.

Перед вокзальным подъездом нахожу какого-то захудалого носильщика с санками.

Вокзал все наполняется народом. Целые воинские части проходят пешком по рельсам по направлению к Посту-Волынскому. Однако слышны разговоры, что Пост-Волынский уже занят большевиками, и что мы отрезаны.

Мы спешим вверх по Безаковской, доходим до угла Бибиковского бульвара. Снизу слышны ружейные выстрелы. Поперек улицы стоит солдатская цепь. Нам кричат:

— Поворачивай обратно, здесь прохода нет.

Куда же деться?

Вспоминаю про друзей, живущих на Владимирской улице. Туда можно пробраться переулками…

— Попробуем пройти через Назарьевскую.

— Не возьмем мы горы-то. Сил у меня нет.

Впрягаюсь сам в санки, носильщик подталкивает сзади. По пути встречаем массу каких-то людей. Все спешат куда-то, все стремятся переменить место, думая этим спастись от грядущих неприятностей. Какой-то перепуганный человеческий муравейник. Встречаются и воинские части, отступающие к вокзалу. Мимо нас пробегает сестра милосердия, растерянно спрашивая, застанет ли она еще головной поезд…

Выстрелы раздаются все чаще и чаще. Слышны и разрывы снарядов. Мы узнали впоследствии, что недалеко от того места, где мы находились, был в этот момент убит снарядом вызванный к больной профессор Брюно…

Лишь, бы добраться до Владимирской…

Дошли, завернули направо. Мы у цели.

В полном изнеможении бросаюсь на первую кушетку. Физическая усталость, пережитое нервное напряжение, сознание неудачи, ожидание долгих мучительных дней — все это окутывает душу каким-то беспросветным мраком…

«Красная армия, — гласил опубликованный 3 декабря 1919 года приказ, — после героической борьбы, в третий и последний раз заняла Киев».

VI. Большевики и поляки

(декабрь 1919 — июнь 1920)

Будни большевизма. — Политическое затишье. — Материальные заботы. — В уединении. — Условия жизни. Сыпняк. — Неожиданная эвакуация. — Вступление польских войск. — Экономический тупик. Валюта. — Окно в Европу. — Польское отступление. — Последняя «перемена».

В 1918 году мы увидели буйную молодость большевизма, в 1919-ом он предстал перед нами во всем своем жестоком размахе. В 1920 году начались большевистские будни — картина серая и мутная, настроения томительные и скучные.

С первых же дней прихода большевиков в конце 1919 года было видно, что они полиняли и выдохлись. Исчезло увлечение юности и энергия зрелого возраста; наступила усталость. Исчезла детская вера в себя и в свои силы; началось доделывание дела, за которое взялись, и которое нельзя было уже бросить, без всякой надежды на конечный успех.

Период третьего пребывания у нас большевиков — между добровольцами и поляками — был временем политического затишья. Киев перестал быть украинской столицей, и высокая политика делалась, под суфлера из Москвы, в Харькове. Красная армия одерживала легкие победы над остатками добровольцев. Пала Одесса, пал Ростов, пал Новочеркасск; большевистская лавина остановилась только на пороге Крыма.

Мы ждали от большевиков преследований и мести; ведь весь город был в той или иной степени скомпрометирован в их глазах проявленным сочувствием к их врагам. Однако, никаких репрессий не было. Чека несколько присмирела. Только изредка она давала о себе знать облавами и расстрелами «валютчиков» и «спекулянтов».

Советские учреждения обрели свой характерный облик — собрания недоедающих и озябших людей с подавленной волей, в апатии и праздности. Наступившая зима наложила этот видимый отпечаток на внешность советских канцелярий. Эти полупустые комнаты с железными печками, эти люди, сидящие за своими столами в пальто, платках и перчатках, эта наносимая с улицы грязь — все это сливалось в картину необычайно стильную, но и бесконечно унылую. Поражала, после прежней расточительности, скудость во всем — в бумаге, в мебели, в перьях, в пишущих машинках… Почти в каждой комнате торжественно разрезался и делился между присутствующими дурной черный хлеб — пресловутый паек, символ советского существования.

Если прежде сильнее всего проявлялась жестокость и наглость большевистского режима, то начиная с этого времени самой характерной и показательной его чертой стала нечестность и продажность. Наблюдательному взору эти свойства открывались уже по внешнему виду людей, занявших теперь начальнические посты, и, еще более — по наружности тех, кто их облепливал. Каждого вошедшего в любое из советских учреждений сразу обдавала атмосфера канцелярии старорежимного полицейского участка или воинского присутствия…

Глубокая перемена наступила и в жизни населения, в частности его более культурных слоев. У всех, за самыми ничтожными исключениями, выдвинулся на первый план вопрос о том, как прокормиться. Все помыслы были направлены на добывание хлеба; остальное отодвинулось далеко назад. Дороговизна стала расти катастрофически, процентов на 30–40 в месяц. Жалованья, тарифные ставки, ликвидационные, — о которых столько говорили в 1919 году, — все это потеряло существенное значение. У всех была уверенность, что все равно жалованьем не проживёшь, и что нужно искать других источников для существования. Экономическая необходимость пробивала бреши в нелепые схемы тарифной политики, на разработку которых было в 1919 г. затрачено столько труда. Запрещенное на бумаге «совместительство» стало теперь общим и терпимым явлением. Началась математика расчета «премиальных», «сверхурочных», «сдельных» и т.п. Все это, однако, не могло заполнить зияющих дыр, образовавшихся у каждого в повседневном бюджете на удовлетворение самых насущных потребностей.

Хотя магазины были открыты, и базары торговали, но уже начал практиковаться в широких размерах натуральный обмен вещей на продукты, особенно с крестьянами. Денег на покупки у большинства не хватало, а вещи было выгоднее выменивать, чем продавать. Впрочем, практиковалось и то, и другое… При этом главным, — а одно время даже единственным, — приобретателем всего продаваемого был привозивший в город продукты крестьянин. Позже к числу покупателей присоединилась новая плутократия из разбогатевших лавочников и казнокрадов.

Характерной чертой этой внутренней, домашней стороны советского существования является то, что материальные тяготы в каждой семье оказались в значительной мере переложенными с мужей на жен. Выбор предназначенных для продажи вещей — главным образом платья и белья, — их переделка под крестьянский вкус, самая продажа или обмен — все это, разумеется, дело женское. А так как именно «ликвидсобхоз» (как в шутку называли ликвидацию собственного хозяйства) стал основным фактором материального существования, то главным действующим лицом во всех семьях оказалась женщина.

Что же делали мы, мужья, мужчины? Разумеется, помогали женам в физической работе. А кроме этого, делали бесконечно мало или почти ничего. Это всеобщее, подневольное безделье стало одним из проклятий русской жизни. Оно было естественным результатом большевистской хозяйственной и политической системы. Прежде всего, всех (или почти всех) заставили перестать делать то, что каждый умел и к чему привык: коммерсанта заставили перестать быть коммерсантом, адвоката — адвокатом, журналиста — журналистом, чиновника — чиновником. Благодаря многообразным мобилизациям выбили из колеи также большинство работников остальных профессий — врачей, инженеров и т.д. Засим, всех обратили в советских служащих, совершенно не заинтересованных в результате своей работы и обязанных отсиживать положенное казенное число часов в канцеляриях. Н наконец, поставили всех в такие материальные условия, при которых у каждого явилось сознание, что трудом он, во всяком случае, на жизнь не выработает, и если может честным образом облегчить жене тяготы базара, то только защитой своих прав на «премиальные», орудованием в комитете служащих и хлопотами об усилении пайка.

Труд стал подневольным и непроизводительным: таков был результат установления у нас царства труда. Апофеозом этого парадокса стали так называемые «воскресники». По идее, воскресники мыслились как веселые и дружные пикники или экскурсии, на которых служащие различных учреждений в праздничные дни выполняли бы те или иные физические работы: нагрузку, очистку, рубку дров и т.п. В таком именно виде представляет себе, между прочим, нечто подобное нашим воскресникам П.А.Кропоткин в своей книге «Завоевание хлеба». Но в действительности воскресники свелись к тому, что несчастных советских служащих сгоняли по воскресеньям в какой-нибудь пункт и заставляли дружно и весело работать. Те, разумеется, отвиливали от этой новой обузы всеми знакомыми по гимназическим воспоминаниям способами. И в результате получалась как всегда и во всем — карикатура.

Невольное безделье как результат подневольного труда царило не только в канцеляриях и не только в городах.

Тэн рассказывает о том, как при якобинском владычестве самый трудолюбивый хозяин на свете — французский крестьянин — перестал сеять. Наше крестьянство при советской власти также сократило площадь запашки. Большевики вздумали бороться с этим — газетной агитацией! Выдумали какой-то «посевной фронт», разослали агитаторов и через некоторое время при помощи подтасованных цифр торжествовали победу на этом новом фронте. И никто в совнаркоме или наркоме не подумал о том, какое это, в сущности, testimonium paupertatis[131] — агитировать в газетах за то, что крестьянин делал без всякого понуждения целые тысячелетия до изобретения печатного станка…

Экономическая политика большевиков в эти месяцы также отличалась отсутствием агрессивности. Магазины торговали, хотя в большинстве под вывесками вновь возникших кооперативов. Наряду с новыми, фиктивными, продолжали существовать и прежние, настоящие кооперативные объединения. Ввиду оказываемого им покровительства, они в некоторых областях заняли положение монополистов, благодаря которому кооперативы расширялись или, точнее, разбухали. К ним переходило, на предмет спасения от реквизиций, много частного добра. Советская власть сначала с ними кокетничала, затем стала их «реорганизовывать»[132], и наконец — поглотила их.

Большим расположением советской власти пользовались, особенно первое время, артисты. Их профессиональные органы сохраняли некоторую автономию; а мобилизации, которым их подвергали, не были страшны. Артистический труд оплачивался поначалу довольно широко. Постепенно, по мере общего оскудения, это благополучие кончилось.

Театр также испытал на себе все изломы советской политики. Сначала его сделали бесплатным для зрителей, а актеров вознаграждали очень щедро. Затем, когда кончились веселые расплюевские дни, это положение сменилось обратным: стали у публики деньги брать, а актерам платить по-нищенски. Мне пришлось только однажды быть в театре во время большевиков. Ставили «Овечий источник» Лопе де Вега, причем революционная цензура заменила в строфах в честь испанского государя слово «король» словом «народ»…

Месяцы третьего пребывания в Киеве большевиков мы прожили в приютившей нас комнате на Прорезной, куда мы перешли 28 ноября, в день эвакуации добровольцев. Мы жили в довольно укромном месте, во втором дворе, и до нас в большинстве случаев не докатывалась волна обысков, облав, проверок и реквизиций. За эти месяцы мы не видели у себя ни одного сановника из Жилотдела и так как уплотнить нас больше, чем мы были уплотнены, было невозможно, то мы были сравнительно спокойны за свое жилье и могли повторять слова английской поговорки «my home is my castle»[133].

Наш castle, как я сказал, состоял из одной комнаты, служившей спальней, столовой, кухней, приемной и рабочим кабинетом. Это был приспособленный для своего нового назначения салон модной мастерской. Теперь пришлось в самом центральном месте его водрузить печурку, которая топилась щепками и не поддерживала тепла ни на одну минуту дольше, чем щепки подкладывались…

Первое время мы почти не выходили из своей комнаты, но затем, когда некоторые тучи рассеялись, мы снова вышли на свет Божий. Я возобновил чтение лекций в школе. Отсутствие всякой профессиональной и общественной работы давало возможность и досуг для работы научной. Я ухватился за эту возможность и, впервые после окончания университета, стал систематически и интенсивно заниматься наиболее интересовавшими меня теоретическими вопросами.

В марте 1920 года кружок юристов, группировавшийся с 1918 года возле О-ва «Право и Жизнь», возобновил свои занятия под флагом вновь открытого «Киевского Социологического Общества». Еженедельно О-во устраивало публичные собрания с докладами и прениями. Никаких препятствий со стороны властей нам не делали и только однажды, помнится, меня попросили объявить себя больным и отложить доклад ввиду ожидаемого посещения кого-то из чинов Управления высшей школы…

* * *

Повторяю: большевики вели себя в эти месяцы довольно мирно. Но это, разумеется, не могло ни на минуту остановить тех гибельных процессов разложения, обнищания и вымирания всей страны, к которым вел их режим.

Кустарное отопление железными печками, с выпуском дыма через вентиляторы и окна, не могло не приводить к пожарам. А недостаток воды вызывал то, что о тушении речи быть не могло. Сколько ни сгоняли для этого «буржуев», — загоревшийся дом неминуемо догорал до основания.

Физические условия существования становились все хуже и хуже. В большинстве домов с центральным отоплением, в которых теперь еле обогревались печками в каждой квартире 2–3 комнаты, замерзали и лопались водопроводные и канализационные трубы. Эту катастрофу пришлось испытать и нам в нашем новом жилище, которое оберегало нас от комиссаров, но не от стихий. Три зимних месяца мы прожили в самых примитивных санитарных условиях. А когда наконец лед в трубах оттаял, то на электрической станции стало недоставать топлива, и в результате вода подавалась водопроводом на какие-нибудь полчаса за целые сутки, притом чаще всего ночью. Бывало, раздается у нас среди ночи звук самодельного гонга: это дворник извещает жильцов, что в водопроводе показалась вода. Обычно она доходила только до подвального или первого этажа, а иногда показывалась лишь в одном, — самом низком, — кране на всю усадьбу. И вот, двор наполняется народом. Жильцы с ведрами и кувшинами становятся в очередь и получают живительную влагу. Очередь еще далеко не исчерпана, когда напор воды слабеет, а затем вовсе прекращается. Не наполнившие своего ведра выбегают на улицу и спешат вниз, — на Крещатик, на Подол — где, быть может, еще возможно набрать воды…

Убийственные санитарные условия и всеобщее недоедание фатально вели к развитию эпидемий. В эту зиму нас посетил сыпной тиф и именно в первое свое посещение эта страшная эпидемия приняла самые жестокие формы. Удовлетворительной статистики не было, несмотря на все «статбюро», но несомненно, что сыпным тифом переболели в России миллионы, и что смертность была чрезвычайно велика.

В каждом доме было по несколько больных, больницы были переполнены, а на кладбищах тела по несколько дней выжидали очереди, пока их не предавали земле.

Наибольший риск заразы был на железных дорогах. Люди, пускавшиеся в путешествие, натирались какими-то маслами и обвешивались амулетами с нафталином. И все же обычно, после приезда, где-либо в складках пальто находился экземпляр передатчика заразы — платяной вши — и приходилось с замирающим сердцем выжидать окончания периода инкубации.

А между тем, эта форма тифа в Западной Европе уже сдана в архив истории и о ней вспоминают, как о биче, посещавшем человечество когда-то давно — давно…

* * *

В конце января 1920 года, красная армия заняла Одессу. Вскоре пал Ростов, и на фронте установилось затишье.

В западном направлении большевики на этот раз не продвинулись так далеко, как в 1919 году. Части волынской и подольской губернии оставались в руках поляков. В Каменце и Могилеве-Подольском удерживался и Петлюра с перешедшими вновь на его сторону галичанами.

Отношения большевиков к своим западным соседям были для нас не вполне ясны.

С поляками мы все время были на положении войны. Никто толком не знал, когда эта война началась и из-за чего она ведётся. Но привыкли к мысли, что на Западе имеется «фронт» и что там, от времени до времени, происходят незначительные боевые столкновения.

В апреле 1920 года этот фронт внезапно оживился. Как мы узнали впоследствии, в это время Пилсудский заключил свое соглашение с Петлюрой и решил предпринять большое наступление на Украину. Тогда ничего об этом известно не было, и мы не ждали никаких событий, ни военных, ни политических. Они и наступили, как всегда, неожиданно и бравурно.

Около 20 апреля Киев посетил польский аэроплан, сбросивший над городом несколько бомб. Затем стали распространяться слухи о неудачных для большевиков боях где-то под Коростенем и Овручем. А 27 апреля уже была решена эвакуация Киева.

Я всегда относился весьма скептически к слухам, особенно же к благоприятным, порождаемым не фактами, а желаниями. И на этот раз я упорно отрицал возможность каких-либо перемен, пока, в самый день 27 апреля, один весьма положительный «продработник» не сообщил мне, что «создалось положение, при котором мы вынуждены оставить город».

В этот день Киев имел еще нормальный вид, но уже на следующее утро мы увидели знакомую нам картину панической эвакуации. Ее полнейшая внезапность усиливала стремительность и поспешность бегства. Красноармейские части и советские учреждения уходили так быстро, что враг фактически не мог за ними поспевать. Киев был совершенно оставлен большевиками в последние дни апреля, между тем как поляки подоспели к городу только через 7–8 дней. Мы опять пережили период безвластья…

Этот раз переходное время было особенно тяжелым в продовольственном отношении. Опыт последних переворотов с последовавшим аннулированием денег прежней власти (сначала советских, затем деникинских) научил торговцев, что в дни эвакуации ни в каком случае нельзя ничего продавать, так как рискуешь остаться затем с кипой ничего не стоящих бумажек. Но вместе с тем опыт научил и обывателя, что необходимо по возможности обеспечить себя запасами на все время эвакуации. Взаимодействие этих двух противоположных тенденций и повело к тому, что уже с утра 28 апреля, то есть в первый же день эвакуации, во всем городе нельзя было достать ни одного фунта хлеба, ни одной картошки, ни пуда дров.

Отказываться от приема советских денег торговцы не решались; поэтому они и предпочитали припрятывать товар или же торговать под полой за «керенки» и «царские». Население, — особенно женская его половина, — изощрялось, изобретая способы обмена или кредита.

И почти все голодали.

* * *

Польские войска вступили в Киев 7 мая 1920 года и оставались у нас пять недель.

Радость при избавлении от советской власти была, как всегда, большая. Но на этот раз у всех было сознание неестественности и непрочности нового порядка. Пришла и завоевала нас чужая армия, — это было ясно всем. Ни более благоразумные из числа поляков, ни тем менее население Украины не думали о том, чтобы наш край мог окончательно подпасть под власть воскресшей Речи Посполитой. Официальные пронунциаменто Пилсудского[134] говорили только о помощи самостийной Украине. Это напоминало приход немцев и гетманщину; большевистская пресса и называла Петлюру кандидатом в гетманы. Но различие было в том, что вместо немцев пришли поляки, а также и в том, что тогда эксперимент проделывался в первый, а теперь во второй раз.

Через несколько дней после занятия города польские войска устроили блестящий парад. Со свойственной им любовью к помпе поляки дали нам весьма импозантное представление. В течение нескольких часов воинские части всех видов оружия маршировали по Крещатику. Формы были новехонькие, лошади прекрасные, муштровка великолепная. Офицерство — сама элегантность и удаль…

Гражданской администрации поляки у нас не завели, предоставив эту функцию украинцам. Верховный атаман Петлюра составил кабинет министров во главе с Прокоповичем, при участии Ефремова, Никовского, Саликовского и других лучших представителей умеренного украинства. Резиденцией правительства был не слишком близкий к фронту Киев, а Винница. Но и эта предосторожность не спасла кабинет от необходимости, через несколько дней после своего конструирования, приступить к эвакуации.

В киевских органах управления царил совершенный хаос. Мы имели польскую комендатуру, украинскую комендатуру, губернского комиссара Преснухина, какой-то суррогат городского управления. Все это не налаживалось и функционировало чрезвычайно беспорядочно и растерянно.

Совершенно не налаживалась и хозяйственная жизнь. Если при добровольцах мы пережили, как я писал, полосу восстановления, то во время поляков мы успели только убедиться в том, как бесконечно трудно или даже невозможно стало теперь восстановление всего разрушенного большевизмом. Ни банки, ни магазины, ни городские учреждения, ни суд ожить и воскреснуть теперь не успели или не смогли. Материальный субстрат всех этих институтов — мебель, делопроизводство, архивы, запасы — за протекшие несколько месяцев продолжали расхищаться и разрушаться. Личный же состав окончательно поредел после вторичного киевского исхода в ноябре 1919 года.

Бесконечно сложной стала самая элементарная хозяйственная операция — покупка провизии на обед. Прежде всего негде было достать денег. При большевиках население в весьма значительной своей части состояло на советской службе, теперь оно лишилось жалования и бросилось на поиски заработков. О запасах и фондах, на которые можно было бы жить в переходное время, не могло быть и речи: кто мог что-либо накопить за долгие месяцы недоедания и растраты всего накопленного прежде?

Однако голым фактом бедности и безденежья не исчерпывались трудности хозяйственной ситуации. Даже для тех, кто имел деньги, вставал вопрос, те ли у него деньги, на которые можно что-либо купить. Валютный вопрос стал во время польской оккупации фантастически запутанным и острым. Циркулировало бесконечное количество сортов денег: советские, думские, украинские, царские, керенки, польские марки. Украинские деньги делились на карбованцы и гривны, карбованцы — на тысячные и пятидесятки. Среди керенок различали сороковки и двадцатки, среди царских — пятисотки, сотки и мелочь. В качестве раритетов попадались на базаре и все виды звонкой монеты: золотые, серебряные рубли и мелочь. На каждый из этих четырнадцати сортов денег был особый, притом изменчивый, курс. И цены каждого товара были различны на каждый сорт валюты.

Базарные торговки должны были стать профессорами математики, чтобы разобраться во всем этом финансовом лабиринте!

Курс денег варьировался по сословиям. У крестьян были свои вкусы, у «биржи» свои. Всеобщими фаворитами были «гривны», царские и керенки-двадцатки. С карбованцами или сороковками в Кармане можно было и не ходить на базар… Достать привилегированные сорта денег было, конечно, чрезвычайно трудно.

Результатом бедности и валютной путаницы был всеобщий голод. Ни в один из пережитых нами периодов, даже при большевиках, экономическая разруха не чувствовалась так болезненно и остро, как в эти пять недель польской оккупации. И оставалось только утешаться тем, что и этот голод, и эта валютная неразбериха — неизбежный этап на пути к хозяйственному восстановлению, тогда как мнимое благополучие пайков и неограниченных бумажных эмиссий есть путь к дальнейшему разорению и обнищанию. Но нетерпение есть роковой недостаток человеческих суждений, а в данном случае, действительно, не было времени для выжидания.

Настроения киевлян в недели польской оккупации были мрачные и озлобленные.

* * *

Единственным дельным учреждением в Киеве был во времена польской оккупации Американский Красный Крест. Делегация его приехала в Киев в первые же дни; она устроилась в чистеньком бюро и стала проявлять весьма большую активность. Только когда поляки уходили, и население начало грабить и распродавать припасы из складов Красного Креста, — мы увидели, сколько добра успели за столь короткое время привезти американцы.

Были у нас и польские красно-крестные организации. Много бывших киевлян-поляков, превратившихся в красно-крестных генералов, посетило нас в эти недели, блистая щегольскими формами. Наладить какую-либо реальную работу польский Красный Крест не успел.

Светлым пятном среди всех зол и бед было только одно: приотворенное окно в Европу, через которое дохнуло на нас свежим воздухом. Железнодорожная связь с Варшавой была восстановлена, путешествие туда длилось всего (!) 36 часов. Мы видели живых людей, приезжавших из Европы, получали свежие письма. Все рвались туда — на волю. Но немногие успели уехать, так как затруднения чинились чрезвычайные.

— Чем объяснить, — спрашивал меня один поляк, мой товарищ по сословию, приехавший теперь из Варшавы, — что в Варшаве все бывшие киевляне умоляют меня помочь им возвратиться восвояси, а здесь ни один знакомый не пропускает меня, чтобы не просить вывезти его за границу?

— Очевидно, русским в достаточной мере плохо живется и здесь, и там…

Мы, разумеется, чувствовали только то, как плохо здесь. И стремились, и искали путей туда.

Наезжавшие польские приятели, на протекцию которых многие рассчитывали, оказывались в этом отношении более чем сдержанными. Своими средствами получить возможность уехать было немыслимо. Поэтому все, кто имел родных за границей, бомбардировали их письменными просьбами о помощи в этом деле.

«Вопрос о том, как бы отсюда выбраться, — писал я брату в Америку в мае 1920 года, — стал последние полгода основным вопросом нашего существования. Мы совершенно извелись физически, духовно и морально. Жизнь невыносима и непрерывно ухудшается, независимо от политических перемен.

Теперь произошла очередная — по счету 12-ая — смена власти: большевики ушли, явились, pour changer[135], поляки. Но мы живем, кроме текущих забот, исключительно мыслью об отъезде.

Хлопочите за нас!»

В письме к родным в Париж, относящемся к тому же времени, я писал:

«Теперь у нас, в связи с приотворившимся окном в Европу, на очереди вопрос об отъезде. Мы твердо решили при первой возможности бросить все и ехать сломя голову, без средств, без планов — лишь бы уехать. В холодном ужасе от мысли что, может быть, снова здесь застрянем и будем переживать все сначала».

Эти письма дошли до своих адресатов, когда в Киеве уже были большевики.

* * *

Киев оказался предельным пунктом продвижения поляков на восток. На левом берегу Днепра, у Броваров, польские войска укрепились; завоевание левобережной Украины Петлюра должен был произвести своими силами. Все время пребывания в Киеве поляков до нас доносились из-за Днепра звуки канонады; от времени до времени прилетали аэропланы, бросавшие бомбы. Разумеется, это не могло способствовать налажению жизни и успокоению. Зато в крепости своего фронта поляки не сомневались. На левый берег подвезли через весь город тяжелые орудия необычайно внушительного вида… Приблизительно за неделю до бегства поляков один из красно-крестных генералов говорил мне, цитируя слова главнокомандующего: «Пускай вся германская армия попытается продолбить наши Броварские позиции –удержимся!»

Вспоминая парад польских войск на улицах города и сравнивая эту картину с видом отступавших красноармейских частей, невозможно было сомневаться в том, что эта похвальба, при данных условиях, имеет некоторые основания.

Однако, как я говорил, прошло немного времени после произнесения этих гордых слов, как все пошло прахом. Поляков где-то обошли или потеснили, их стратегическое положение сделалось невозможным, и вся эта щегольская армия с необычайной поспешностью ринулась обратно. Кажется, 23 июня был оставлен Киев, а через два месяца большевики были в 20-ти верстах от Варшавы…

Эвакуация наступила, как всегда, неожиданно и внезапно. До последнего дня газеты сообщали о прекрасном положении на фронте. А затем вдруг вовсе перестали писать о фронте… Мы же своим опытным глазом увидели все непреложные признаки предстоящей «перемены»[136].

Уход поляков сопровождался различными безобразиями и разрушениями, как намеренными, так и стихийными. Были, по стратегическим соображениям, взорваны все мосты, ведущие через Днепр. Цепной мост, построенный при Николае II и являющийся одной из Киевских достопримечательностей, так и не был потом восстановлен. В городе произошло несколько пожаров. Сгорела 4-я гимназия, в которой с 1914 года помещался лазарет, сгорела украинская комендатура. Сгорел — это стало эвакуационной традицией — пакгауз на товарной станции. Товары из этого пакгауза и из разграбленных складов американского красного креста затем долгое время продавали на всех базарах. Эта массовая продажа и покупка краденого была хорошим показателем для уровня общественных нравов, до которого мы докатились. Вероятно, во всем Киеве не было тогда ни одной семьи, которая не распивала бы в последовавшие затем голодные дни американского какао…

* * *

Поляки уходили. Наши надежды на отъезд не осуществились. В самый день ухода войск я подошел к помещению американцев для последней попытки умолить их вывезти нас.

— Have you any official business?[137] — спросил меня стоявший у входной двери очаровательный мальчик-курьер.

Он так мне понравился, что я не решился сказать ему неправду.

Меня не приняли.

Я вернулся домой. Снова, как 3 декабря 1919 года, на душе был мрак и тупое отчаяние.

В одном из писем в Европу, писанных при поляках, я просил поспешить с помощью, пока не успела «закрыться крышка гроба».

Теперь она закрывалась.

VII. Снова большевики

(июль 1920 — июль 1921)

Осуществленный советский строй. — Теория и практика. — Непобедимый лавочник. — Совет рабочих депутатов. — Юридическая мобилизация. — Жертва советской юстиции. — Процесс Вайнштейна. Тюремные порядки. — Высшая школа. Студенчество. Профессура. — Из области общественных настроений. Вера в интервенцию. Слухи. — Измельчание жизни. Неуместный снобизм. — Переживания. — Отъезд.

Большевики возвратились в Киев, — на этот раз надолго, — как после экскурсии. Они застали все на своем месте, въехали в свои прежние квартиры и стали продолжать свою работу с той точки, на которой остановились. С тех пор никто их больше не тревожил, — если не считать ложной тревоги в сентябре 1920 года, когда поспешили почти совершенно эвакуировать город, хотя враг и не собирался его занимать. Советская власть, наконец, получила возможность осесть в Киеве и проявить себя у нас во всю ширь и глубь.

У нас установился и продержался в течение целого года настоящий советский строй — говорю: в течение года, потому что через год, весной 1921 года, началась новая экономическая политика, и вожжи стали сами собой отпускаться. Но в течение этого года мы испытали на себе все, или почти все, что написано в программе российской Коммунистической партии, и что должно привести к царству справедливости, добра и красоты.

Магазины были закрыты[138], частная торговля уничтожена, вывески сняты, все было национализировано, зарегистрировано, взято на учет. Каждый день мы заполняли какие-нибудь новые ведомости или формуляры — то о числе своих стульев, то о размере комнат, то о своих годах, занятиях и способностях. Все эти ведомости и формуляры шли в соответственное учреждение, имеющее, вместо названия, сокращенный «адрес для телеграмм»; там они, должно быть, соответственным образом сортировались, распределялись и подшивались. Без надлежащего ордера от надлежащей инстанции не могло произойти ни малейшего изменения в живом и мертвом инвентаре советской республики. Чтобы перенести матрац из одной квартиры в другую, нужен был ордер; чтобы выехать на соседнюю станцию, нужен был пропуск; чтобы купить лист бумаги, нужно было предварительно исписать несколько листов просьбами о надлежащем разрешении.

Вся жизнь стала подведомственна учреждениям. Киев, как и вся Россия, стал похож на деревню одного чудака-помещика, описанного по второй части «Мертвых душ».

«Все было у полковника необыкновенно. Вся деревня была вразброску: постройки, перестройки, куча извести, кирпичу и бревен по всем улицам. Выстроены были какие-то дома, вроде присутственных мест. На одном было написано золотыми буквами: Депо земледельческих орудий, на другом: Главная счетная экспедиция, на третьем: Комитет сельских дел; Школа нормального просвещения поселян; словом, чёрт знает, чего не было!»

Когда, однако, Чичиков «решился сам отправиться поглядеть, что это за комиссии и комитеты», то –

«что нашел он там, то было не только изумительно, но превышало решительно всякое понятие. Комиссия всяких прошений существовала только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика, со старостой, мошенником и плутом».

Сколько было у нас комитетов и комиссий, существовавших только на вывесках! Сколько было школ без учителей, учеников и учебных пособий! Сколько больниц без лекарств! Сколько мастерских без инструментов! И не во всех ли советских учреждениях главнейшие функции выполнялись исключительно на бумаге?

У нас, как и во всей России, жизнь шла мимо советского аппарата, так как жизнь, несравнимо сильней жалких попыток доктринерской регламентации…

Все жители Киева имели продуктовые и хлебные карточки различных категорий. Но за все время моей жизни при большевиках (а потом и подавно) ни единого раза хлеба по хлебным карточкам выдано не было. Так они и лежали мирно у нас в ящиках со всеми своими талонами, печатями и подписями, и от времени до времени в «Известиях» выходил целый лист с объявлениями об утрате тем или иным гражданином карточки. Без таких публикаций — тоже пережиток дореформенной канцелярщины — этот драгоценный документ не возобновлялся. По продуктовым карточкам иногда выдавали сахар, соль и спички.

Хлеб покупался — на базаре.

Жизнь была сильнее. Она выпирала из всех щелей и прорех социалистической брони. Одно время, например, частная торговля преследовалась, но кооперативы терпелись. И вот все торговые предприятия, как по мановению волшебного жезла, преисполнились духа рочдельских пионеров и объявили себя кооперативами. Когда уже в городе не было ни одной частной вывески, повсюду красовалась надпись «КЕПО №…» КЕПО означало «Киевск. единое потребительское о-во». Вывески КЕПО до того примелькались, что для меня они сделались настоящим кошмаром. Раз ночью мне снилось, что по новому декрету отменены фамилии и отныне все граждане будут ходить с привешенными на груди табличками «КЕПО № такой-то»…

Когда закрыли и кооперативы, из всех видов частных предприятий остались разрешенными только кустарные мастерские. Тогда в короткое время все лавочники на Васильковской и на Подоле оказались суздальскими и иными кустарями и начали выделывать бензинные зажигалки и резиновые подошвы из краденых автомобильных шин. Разрешено было торговать только съестными припасами — во всех лавках появился в окне хлеб и коробочки с суррогатами чая; остальные товары продавались в задних комнатах. Запретили и продовольственные лавки — вся торговля перешла на квартиры лавочников или производилась с заднего крыльца.

Замечательно приспособлялся к экономическим декретам лавочник нашего дома Гершман. Во времена апогея коммунизма он ограничился только маленькой перестановкой мебели: фасадное помещение магазина было превращено в жилую комнату и через окна можно было видеть с улицы, как на том месте, где раньше царил разврат спекуляции, теперь семья мирных пролетариев Гершман обедает и пьет чай. Торговля в это время производилась в прежней жилой комнате лавочника, выходящей во двор. Времена изменились, новая экономическая политика разрешила торговать бакалеей: снова маленькая перестановка мебели, прилавок опять водворен в переднюю комнату, а обеденный стол перенесен обратно в заднюю.

Большевики успешно боролись с контрреволюцией, с Деникиным и Колчаком, с Петлюрой и Пилсудским. Но они никак не могли победить лавочника. От всех их декретов лавочник только богател. И, что самое замечательное, — из всего городского населения богател только лавочник. В прежнее время в больших домах на лучших улицах города владелец помещавшейся в полуподвале лавки был самым последним из жильцов. Теперь он стал самым богатым и почетным жильцом дома. На дороговизне он только зарабатывал, а декреты умел обходить. И поэтому, хотя все мобилизации и контрибуции неминуемо падали на него как на «нетрудовой элемент», все же он — и он один — благоденствовал посреди всеобщего обнищания.

Большевики стремились уничтожить спекуляцию и частную торговлю, хотели, чтобы все жили исключительно заработком от своего труда. А на деле вышло то, что никогда ни в одной стране столько не торговали, как в эти годы в России, и никогда спекулятивная горячка не охватывала столь широкие круги населения. «Национализация торговли означает, что вся нация торгует», говорили остряки. Я уже упоминал о том, как основа всех частных бюджетов неизбежно перемещалась от жалований и гонораров к выручке за проданные скатерти и простыни. Благодаря этому, в результате всех запретов, не только торговцы остались торговцами, но торговцами же стали и бывшие пролетарии — люди физического и духовного труда. Достаточно было выйти на базар (в Москве на Сухаревку, в Киеве на Еврейский), чтобы увидеть, кто только ни торгует и чем только ни торгуют в Советской России. Базары получили характер постоянных ярмарок, на которых можно было достать решительно все — разумеется, подержанное…

Кроме лавочников, зарабатывали достаточно на сносную жизнь самостоятельные ремесленники — печники, стекольщики, сапожники, пильщики и т.п. Притом и из числа ремесленников могли сносно существовать не пролетарии, о которых пеклись большевики, а мелкие предприниматели, работавшие своими инструментами и из своего сырья. Настоящие же фабричные рабочие, как это признавалось и официально, были деклассированы и либо разъехались по деревням, либо занялись мошенничеством. Класс фабричных рабочих перестал существовать, так как в большинстве перестали работать фабрики и заводы, а продолжавшие работать не могли прокормить своих новых владельцев.

Каковы были результаты казенного хозяйства в промышленности, об этом пусть судят специалисты. Я хочу только иллюстрировать рациональность социалистического хозяйства одним примером, взятым из сферы главнейшей отрасли юго-западной индустрии — сахароварения. Сахарная промышленность была, как полагается, национализирована и объединена под одним центральным управлением. Называлось это управление «Главсахар», а киевский его отдел назывался «Киевсахар». Один сотрудник Киевсахара — человек в высшей степени положительный — рассказал мне о том, что ввиду полного обесценения советских денег заводы принуждены расплачиваться с крестьянами за всякие работы натурой, притом главным образом — сахаром из имевшихся запасов. И вот по калькуляции стоимости производства 1920 — 1921 гг. было официально установлено, что один пуд вырабатываемого нового сахара обходился на одних заводах — в 30 ф. старого сахара, на других — в 35 ф., на третьих — во все 40 ф. и, наконец, на некоторых, особенно по-хозяйски поставленных заводах — в 50 и 55 фунтов! Чтобы изготовить пуд сахара, «Киевсахар» выдавал из своего запаса 1 п. 10–15 ф.! «Это звучит как анекдот, — сказал мой собеседник, — а между тем это печальная действительность».

Деятели совнархоза прекрасно знали — и не могли не знать — об истинных результатах своей работы. При этом скептическое отношение большевиков к их собственным хозяйственным мероприятиям выражалось не только в измышлении или пересказе более или менее удачных курьёзов. К некоторым областям, они, сознавая свое бессилие, и не решались подступать. Не подступили, например, к не раз возвещённому аннулированию денег. Без печатного станка «Экспедиции»[139] они бы задохлись на второй день… Еще в мою бытность в Киеве началось генеральное отступление по всей линии, а с осени 1921 года, как известно, было официально декларировано банкротство коммунизма и под названием «новой экономической политики» большевики стали усердно — возвращаться к старому.

Любопытным примером невольной недоделанности советского режима даже в самые лучшие его времена может служить следующий эпизод.

Странным образом, в момент полного расцвета коммунистического строя у нас оставался в неприкосновенности один пережиток капитализма — извозчики. В то время, когда ничего нельзя было ни купить, ни продать; когда всякие услуги оплачивались исключительно по тарифным ставкам; когда все люди, мужского и женского пола, были либо мобилизованы, либо на службе у государства, — в это время все же разрешалось всем и каждому нанимать извозчика и условливаться с ним о цене на основах самого вольного соглашения.

— Чем объяснить такую непоследовательность? — спросил я однажды у одного чина «Губтрамота». Отчего вы не национализируете извозчиков?

— Видите ли, — задумчиво ответил мой собеседник, — мы попробовали, но выяснилось одно большое затруднение. Когда людей не кормят, они отчего-то все же продолжают жить. А когда лошадей не кормят, они непременно умирают. Оттого мы и не национализируем извозчиков.

* * *

В этот заключительный период у нас успел, наконец, вполне оформиться и административный аппарат советской власти. Был избран совет рабоч. депутатов, и выделенный им из своей среды «Губисполком» сменил засидевшийся у нас временный орган — «Губревком».

Совет — центральный орган всего организма большевистской власти, основа нашей конституции и fundamentum regnorum[140]. Совет дал имя всему в России, — самой республике, всем ее учреждениям, деньгам, программе, идеологии. В этом понятии и термине мы имеем один из редких случаев, в которых Запад заимствует у России политические идеи.

А вместе с тем, с первого же момента большевистской власти советы играли фактически весьма незначительную роль в политической жизни. В описываемую эпоху их значение совершенно сошло на нет. Как от многого другого в большевистской системе, от власти советов осталась одна только вывеска.

Выборы в Киевский совет состоялись, кажется, в начале 1921 года. Во всех советских учреждениях и предприятиях были для этого созваны собрания служащих, на которых от имени местной комячейки предлагалась сначала общеполитическая резолюция, а затем список кандидатов в совет. Там, где председателем собрания был коммунист, он вносил эти предложения и спрашивал: кто против? Обычно таких смельчаков не находилось. Спрашивал: кто воздержался? — и несколько дрожащих рук поднималось вверх. Тем избирательные собрания в большинстве случаев и заканчивались. Там, где некоммунистическому большинству удавалось провести председателя из своей среды, выборы проходили уже не столь упрощенно. Обыкновенно в этих случаях коммунисты, находившиеся повсюду в ничтожном меньшинстве, заключали блок с беспартийными, и при блоковом соглашении выговаривали для своих кандидатов число мест, которое бы не роняло престижа руководящей партии.

Меньшевики и эсеры были по возможности отстранены от участия в выборах: большинство их активных деятелей предварительно арестовали, а в отношении самих «соглашательских» партий подняли такую травлю, что выбирать после этого в совет открытого меньшевика или эсера оказывалось небезопасным для избирателей.

В конце, концов, в совет (в Киеве, как и во всей России) прошло подавляющее большинство коммунистов и некоторое количество беспартийных (кажется, последних было в киевском совете процентов двадцать). Что собой представляла эта «фракция беспартийных», никто не знал и не узнал. В всяком случае, это была запуганная фракция.

Тех немногих меньшевиков и эсеров, которые каким-то образом все же оказались в киевском совете, в одном из первых заседаний торжественно исключили из его состава. При этой расправе новых монтаньяров с новыми жирондистами беспартийные воздержались от голосования.

При полном отсутствии политической жизни, выборы в совет внесли у нас некоторое оживление. Но о самом совете забыли немедленно после того, как он был избран. Руководящие круги провели через совет выборы в Губисполком, в состав которого прошел in corpore[141] прежний Губревком с Яном Гамарником в качестве председателя. После этого совет собирали только для больших оказий, вроде торжественных приемов каких-нибудь заморских делегатов на съезд III Интернационала или для празднования годовщины заговора Бабефа.

Ни малейшего влияния на администрацию и политику совет не имел. Последним председателем Киевского Губревкома и первым председателем Губисполкома был, как я уже сказал, Ян Гамарник. Перед ним этот высший пост губернской администрации занимал Ветошкин, а перед Ветошкиным — Иванов. Смена высшего начальства каждый раз сопровождалась более или менее фантастическими слухами о ее причинах. Вероятно, подобные же слухи возникали в провинциях Древней Персии, когда Великий Царь менял своих сатрапов. Так как жизнь становилась у нас все тяжелее и тяжелее, то, естественно, прошлые времена и прошлое начальство вспоминали всегда со вздохом. Смену начальствующих лиц чаще всего объясняли чрезмерным либерализмом отставляемых. Иванов, по слухам, ушел будто бы потому, что противился повальным обыскам, Ветошкин — уже не припомню вследствие какого свободомыслия. Когда же, наконец, бразды правления получил Ян Гамарник, то между губернск. комитетом комм. партии и Губ. Рев. комитетом установилась персональная уния: Гамарник был председателем обоих комитетов.

После этого всякие междуведомственные трения прекратились. Наша административная практика стала верным стереотипом московской ряби.

Чека от времени до времени давала о себе знать расправами с людьми, заподозренными в участии в гражданской войне на стороне враждебных большевикам армий. Спорадически происходили расстрелы так называемых спекулянтов и валютчиков. В остальное время чрезвычайка развлекалась «борьбой с бандитизмом».

От времени до времени у нас затевались повальные обыски для так называемого изъятия излишков. На население, при посредстве районных и домовых «комбедов», налагались различного рода вещевые повинности. А раза два или три снова поднималась гибельная волна выселений.

Последний раз в мою бытность в Киеве выселяли весной 1921 года, уже при наличности нового курса и начале новой экономической политики. Выселяли целые дома для вселения в них рабочих, которых хотели хоть чем-нибудь ублаготворить. Выселяемые дома были населены по преимуществу членами профсоюзов, то есть теми же рабочими. И получалась довольно дикая картина: членов одного профсоюза выселяли и разоряли в угоду членам другого профсоюза. Выселяемые жаловались в Рабоче-крестьянскую инспекцию и в народный суд. Но туда были даны надлежащие директивы из наркома и жалобы оставлялись без последствий. Выселения были вскоре приостановлены, так как оказалось, что нет желающих вселяться в освобождённые дома.

* * *

Я подлежал учету и мобилизации дважды: как юрист и как преподаватель. Случилось так, что одна из этих мобилизаций спасла меня от другой. Профессиональный союз учителей повторно пытался мобилизовать меня — в первый раз для чтения лекций в красной армии, во второй — на борьбу с Врангелем. Оба раза я предъявлял в профсоюзе отношения «Губюста» о том, что я мобилизован как юрист и никаким иным мобилизациям не подлежу, и это меня вывозило. Сама же юридическая мобилизация свелась к тому, что мне пришлось руководить практическими занятиями по уголовному праву на краткосрочных курсах для народных судей. На этих занятиях мы разбирали с будущими советскими преторами элементарные казусы о покушении, умысле, неосторожности, соучастии и т.п. И занятия протекали без всяких инцидентов[142].

Курьезно, что не только юридическая мобилизация спасла меня от педагогической, но и vice versa[143] — как будто в качестве реванша — через несколько месяцев преподавательство спасло меня от неприятностей, грозивших мне в качестве юриста.

Зимой 1921 года сам народный комиссар юстиции (по-видимому, по внушению кого-либо из своих сотрудников-киевлян) вздумал затребовать меня в Харьков, «в порядке мобилизации юристов», для участия в работах кодификационного отдела Наркомюста. Приказ был составлен довольно решительно, но вместе с тем любезно; местному Губюсту предлагалось снабдить меня деньгами и предоставить возможность перевезти семью. Несмотря на такое обилие внимания, я все же пришел в ужас от перспективы переезда в Харьков и работы по части кодификации советского права. Я отправился в Губюст и хотел умолить пом. заведующего, тов. Волкова как-нибудь освободить меня от этой неприятности. Как я рассказывал в I главе, я при этом весьма некстати напомнил ему о нашей совместной работе в 1917 году в Исполнит. комитете, где он фигурировал в качестве делегата «коалиционного студенчества» Г.И.Гуревича. Но все, чего я мог от него добиться, было обещание пойти мне навстречу в смысле удобств переезда. Тогда я стал искать путей к самому «Наркому» Терлецкому и заручился поддержкой, благодаря которой возбуждённые из Киева ходатайства Института народного хозяйства и Народного университета о моем оставлении как преподавателя были удовлетворены. Впрочем, формально я получил только отсрочку на два месяца с обязательным «использованием» меня местным Губюстом. Но второй пом. заведующего Губюстом, к которому я явился говорить об этом использовании, тов. Мамас, оказался гораздо податливее Волкова. Мы порешили с тов. Мамасом, что я уже достаточно использован в качестве лектора, и дело о моем призыве в Харькове тем и закончилось. Впоследствии я узнал, что этот самый Мамас числился студентом Института народного хозяйства и, чего доброго, еще мог попасть ко мне на экзамен. Этим, должно быть, и объяснялась его любезность.

* * *

Занятиями на краткосрочных курсах и хлопотами по поводу мобилизации ограничилось мое соприкосновение с советской юстицией. Заседаний рев. трибунала и народных судов я не посещал. Но однажды мне пришлось воочию увидеть уголок того ужаса, который творился в этих учреждениях.

Я лечил зубы у Ник. Льв. Головчинера, которого близко знал с детских лет. Как-то раз, когда я явился на приём, мне сказали, что доктор арестован. Дня через два его освободили, и он рассказал мне затем о происшедшем. Жильцы избрали его председателем домового комитета. Он решил отказаться, но так как по новым правилам отказываться от этого звания без уважительных причин не разрешалось, то он пробыл в нем несколько дней, пока соответствующая инстанция не признала выставленные им причины отказа достаточно уважительными. За дни его председательствования ему пришлось посвидетельствовать подпись одного из жильцов, обратившегося с каким-то заявлением в Рев. трибунал. На несчастье случилось так, что этот жилец затем был из свидетеля превращен в обвиняемого и скрылся. Следователь ревтрибунала Ковальский вызвал Головчинера для допроса о личности жильца, подпись которого он засвидетельствовал. Бедный Коля ничего о нем показать не мог, и поэтому следователь решил подержать его пока под арестом. При этом, — рассказывал он мне, — Ковальский с каким-то невыразимым цинизмом предупреждал его: «Вы ведь врач и, значит, человек компетентный. Вы понимаете, что у нас вы и сыпнячок можете схватить и всякое иное. Лучше скажите открыто все, что знаете» …

Головчинера освободили через два дня, благодаря хлопотам каких-то влиятельных пациентов. Но предупреждение Ковальского сбылось с ужасающей точностью. Смертельный укус уже был сделан и через положенное число дней несчастный заболел сыпняком и умер.

Ему было 26 лет. Жизнерадостный, цветущий…

* * *

Процесс, случайной жертвой которого пал несчастный Коля Головчинер, был из наиболее громких в практике Революционного трибунала. Это было дело Вайнштейна — бывшего присяжного поверенного, а теперь коммуниста, правозаступника и публичного обвинителя. Обвиняли его в служебных злоупотреблениях весьма тяжкого свойства — а именно, не более и не менее как в вымогательстве миллионной взятки у родных подсудимого по одному из дел, в котором он выступал обвинителем. Взятка дана не была, и Вайнштейн с большим пафосом требовал смертной казни. Трое из подсудимых по этому делу были казнены.

Процесс Вайнштейна обнаружил истинное лицо клоаки, именуемой советским судом. Сам Вайнштейн был человек ограниченный и нудный; он пользовался небезупречной репутацией в среде нашего сословия. Его превращение в ярого коммуниста было, однако, неожиданностью; революционный пыл, с которым он исполнял прокурорские обязанности в трибунале, казался напускным и недоброкачественным. Тем не менее, никто не считал Вайнштейна способным на то вопиющее дело, в котором он теперь был изобличен. И процесс его производил крайне тяжёлое впечатление. Было страшно думать, что интеллигентный и даже по-своему начитанный человек мог дойти до такого морального падения.

Его приговорили к расстрелу, но затем (кажется, по очередной амнистии) заменили смертную казнь десятилетним тюремным заключением. В тюрьме он, если не ошибаюсь, был назначен заведующим культурно-просветительным отделом. — Есть и такие отделы и в очагах тифозной заразы, именуемых теперь в России тюрьмами…

Характерной чертой советской юстиции является то, что настоящим образом приводятся в исполнение только приговоры к смертной казни. Всякие срочные наказания с карикатурной поспешностью сокращались, а затем сводились на нет регулярными амнистиями, которые ВЦИК провозглашал во все табельные дни революции — 1 мая, 25 октября и т.д. Для людей со средствами или со связями (не говоря уже о коммунистах) отбытие тюремного заключения происходило в самых необычайных формах: сначала их переводили, невзирая на состояние здоровья, в тюремную больницу, затем назначали там завед. хозяйством или чем-либо в этом роде и в качестве таковых обычно «командировали» в город на целые дни. Иногда обнаруживались комические гримасы этого оригинального тюремного режима. Так, например, в одной из торжественных процессий по улице Киева участвовал, среди других чинов Губюста, какой-то проворовавшийся коммунист, недавно только упрятанный тем же Губюстом в тюрьму. Теперь он фигурировал на торжестве в качестве делегата одного из тюремных комитетов.

Кроме смертной казни, действительно приводились в исполнение только всякие административные меры наказания — заключение в концентрационном лагере, аресты, высылки и т.д. Арестованные меньшевики и эсеры по полгода и больше валялись по тюрьмам и им, разумеется, никаких поблажек не делалось…

Каким недостойным фарсом были при таких реальных условиях все разговоры большевиков о пенитенциарной реформе, все их комитеты по делам о малолетних преступниках и т.д.!

* * *

Что сказать о жизни высшей школы при советской власти?

Хотя я последние полтора года жизни в России имел непосредственное касательство к академической жизни, я все же не чувствую себя призванным рассказать всю ее печальную повесть. В этой области как нигде обнаруживался провинциализм нашей киевской администрации. Мы жили отголосками Москвы и Харькова, верховоды наших «Увузов»[144] и «Главпрофобров»[145] постоянно менялись и дурили каждый по-своему. Кроме того, я намеренно держался в стороне от всей административной части учебного дела, не вступал ни в какие комитеты и комиссии и не участвовал в тяжелой борьбе за сохранение высшей школы, которую вели в них другие. Я читал лекции и был рад, что мне дают их читать, не навязывая мне никаких программ.

Поэтому я и не могу дать достаточно полной картины школьной политики советской власти. Ограничусь отдельными штрихами, по необходимости отрывочными и беглыми.

Из всех институтов нашей жизни, вероятно, именно школа больше всего пострадала от того неудержимого реформаторского психоза, которым вообще отличаются большевики. История высшей школы за последние годы есть история непрерывных реформ, реорганизаций, переименований. При этом, со свойственным им максимализмом, наши реформаторы обязательно бросались из одной крайности в другую. Например, сначала было объявлено об отмене всяких экзаменов, баллов и т.д. Доступ в высшие учебные заведения был открыт для всех; обучение было, разумеется, бесплатным. А затем, через некоторое время, не только были восстановлены все виды экзаменов, но еще были выдуманы истинно-драконовские меры надзора и контроля за занятиями студентов. Все студенты стали считаться мобилизованными, а некоторые категории — «ударными». Каждый студент был обязан ежемесячно сдавать не менее определенного числа экзаменов; в случае невыполнения этого, он подлежал немедленному исключению, и имя его сообщалось в «Губкомдезертир» для привлечения на принудительные работы.

Учебные планы и программы подвергались переработке едва ли не ежемесячно. При этом, если нечего было реформировать по существу, то хоть переносили старое с одного места на другое или меняли его название. Юридический факультет университета был закрыт. Но через некоторое время он воскрес под видом «правового факультета» Института народного хозяйства (то есть бывшего Коммерческого института). В программе новоиспечённого правового факультета было вычеркнуто уголовное право, но зато введены два новых предмета: криминальная социология и криминальная политика. В названии факультета иностранное слово было заменено русским; в названии учебного предмета русское — двумя иностранными. Дух реформаторства был удовлетворен.

Студенчество представляло собой массу весьма пёстрого характера и состава. Большую его часть составляли прежние студенты и студентки, прервавшие свои занятия во время войны и стремившиеся теперь наверстать пропущенное. Хотя по новым правилам диплом не давал никаких прав и преимуществ, все же студенты весьма ревностно стремились сдать побольше зачётов, набрать в свои матрикулы побольше подписей. Здесь, как и во всем, отражался дух времени — все чувствовали себя «sur lа branche[146]», никто не верил в прочность режима и все «ориентировались» на предстоящее восстановление прежнего.

Если профессоров дергали постоянными реформами и изменениями учебных планов, то студентам не давали покоя бесконечные регистрации и перерегистрации. Большевики хотели добиться того, чтобы в высшей школе обучались только дети пролетариев и коммунисты. Достигнуть этого было невозможно; но тем не менее, начальство с большим упорством занималось отсеиванием наличного состава учащихся. Для этой цели и выдумывали все новые и новым регистрации, заставляли студентов заполнять бесконечное количество анкет и отвечать на всякие изустные вопросы. В анкетах спрашивалось о занятиях самого учащегося во все периоды революции, о профессии его родителей, об его политических симпатиях и т.д. На последние вопросы, естественно, стремились отвечать по возможности уклончиво (например, на вопрос об отношении к советской власти отвечали «лояльное», на вопрос о сочувствии той или иной партии отвечали «политикой не занимаюсь» и т.д.).

Разочаровавшись в анкетах, большевики принялись за допросы. Были образованы какие-то «тройки» из представителей начальства и «надежных» студентов; каждый студент должен был предстать пред ясные очи подлежащей тройки и подвергался инквизиторскому допросу. По существу, однако, и из этого варварского приема ничего не вышло. Студенты изворачивались, тройка записывала ответы, а затем весь собранный материал клался куда-нибудь под сукно и вскоре предавался забвению.

В Институте народн. хозяйства, где я лекций не читал и встречался со студентами исключительно на экзаменах, я имел дело почти только со студентами прежних времен, — постаревшими, обветренными в окопах и потрепанными жизнью, но все же студентами прежнего типа. Только на лекциях в Народном университете и в «Академии нравственных наук имени Л.Н.Толстого» я приходил в соприкосновение с новым типом студента, — студента, не получившего гимназического образования, занятого тяжелым трудом и урывающего у вечернего досуга два-три часа для пополнения пробелов своего развития. Впечатление, оставшееся у меня от общения с моими слушателями, было самое отрадное. Я видел пред собой людей, действительно стремившихся к знанию: внимательно слушавших и задававших вопросы, свидетельствовавшие о подлинном, глубоком интересе к предмету. Для всей этой молодёжи книга была абсолютно недоступна, журналов не было вовсе, газеты были полны надоевшими агитационными фразами. Только на лекциях ей приходилось иногда слышать слова, отрывавшие ее от печальной и тоскливой действительности.

Только этим можно объяснить, что, несмотря на неблагоприятнейшие внешние условия, лекции посещались довольно исправно, а устраиваемые Народным Университетом от времени до времени краткосрочные курсы[147] имели большой успех. И это несмотря на то, что занятия зимой происходили в нетопленых помещениях, часто при жалком мерцании керосиновой коптилки.

Если мне было с чем-либо жаль расставаться, уезжая из Киева, то только с этой аудиторией в Народном университете и в Академии …

Впрочем, оба учреждения задыхались от различных житейских невзгод и, насколько мне известно, в следующем учебном году занятия ни здесь, ни там не возобновились.

От учащихся следует перейти к учащим. О них страшно и больно писать…

Могу сказать — не для оправдания какого-либо политического тезиса, а по опыту и личным наблюдениям, — что из всех слоев населения России от большевистского режима сильнее всего пострадала интеллигенция. Режим был направлен против так называемой буржуазии, то есть против представителей финансового и торгово-промышленного капитала. Но у этих последних было сравнительно много средств сопротивления: они имели запасы, на которые могли жить, они имели кредит, они в значительном количестве могли выехать за границу.

Интеллигенция и, в особенности, деятели высшей школы были, напротив, совершенно безоружны в борьбе с ограблением и обнищанием. Ни запасов, ни кредита у них не было. Выехать очень многие из них не могли или не решались. И они остались и страдали больше и глубже других. Для человека духовного труда выселение, мобилизация, лишение привычной работы — все это чувствуется острее и болезненнее, чем для всякого иного. А этому подвергались все — интеллигенты не меньше других.

Помню, как в одну из эпидемий выселения целых домов, которые мы иногда переживали в Киеве, талантливый и заслуженный зоолог, профессор Киевского университета, тщетно искал заступничества пред всеми властями. В конце концов, он должен был выехать из своей трехкомнатной квартиры, так как весь дом предназначался для каких-то железнодорожных мастеровых.

Материальные условия жизни людей науки были ужасны. Педагогическая работа, по всемирной и вековой традиции, оплачивается хуже всякого иного труда. В этом — и в этом одном — советская власть не отступила от традиций. Нам платили гроши, платили с запозданием в 2-3 месяца… Перед отъездом из Киева я зарабатывал около 20.000 рублей в месяц, в то время как на прокормление небольшой семьи нужна была такая же сумма в день. Другие, читавшие больше лекций и занимавшие должности по администрации учебных заведений, зарабатывали больше — в пять, в десять, но не в тридцать раз больше. И все недоедали, все тащили тяжести и рубили дрова, все жили без книг, без света, без бумаги, без рабочей комнаты…

«Академический паек» вне Петрограда и Москвы существовал почти только на бумаге. В Москве же он был таков, что популярный литературный критик, имя которого известно всей России, еле прокармливался вдвоём с женой, а детей должен был отослать в колонию Собеса. Пользовавшийся академическим пайком Иосиф Алексеевич Покровский — самый крупный цивилист в России — умер от болезни сердца, нажитой при колке дров. А его коллега по московскому университету, профессор-романист В.М.Хвостов, покончил с собой, оставив записку: «Вот единственный способ избавиться от советской власти…» То же сделал годом ранее сенатор бар. Нолькен — неутомимый комментатор нашего торгового законодательства. Не проходило месяца без вести о новой смерти: умер Е.Н.Трубецкой, умер Л.М.Лопатин, умер М.Я.Капустин, умер С.А.Венгеров — не перечислить всех…

В Киеве академический паек стали выдавать в декабре 1920 года и выдавали, помнится, всего месяца три. По нашим карточкам мы получали какую-то ячную муку, получали иногда пшено и умеренные количества сахара, и соли. С какой тревогой все эти дары судьбы ожидались, с каким трудом доставались и разносились по домам…

Если большевики вздумают построить памятник или триумфальную арку в честь советской власти, то я представляю себе следующий сюжет для фронтового барельефа:

Раннее зимнее утро. Холод, снег и вьюга. Еще полутемно. На Николаевской улице, у входа в кооператив, где выдается академический паек, задолго до его открытия, стоит профессорская очередь. Тут и математики, и биологи, и языковеды, и знатоки античной древности. Почтенные, седые лица. Попадаются среди них и жены, и ребята — эти дежурят у привезенных с собой санок. У каждого профессора в руках несколько мешков или корзина. Он ждет несколько часов того счастливого момента, когда откроется дверь кооператива, ему насыпят в мешки муку и крупу, он взвалит их на плечи и поплетется домой.

Под барельефом можно сделать надпись словами Ремизова:

«Нищенский хвост на паперти коммуны».

* * *

Каковы были общественные настроения в Киеве этой эпохи? Что думало, что чувствовало, на что надеялось население?

Мне рассказывали, что один крестьянин, вспоминая о прежних временах, приговаривал со вздохом:

— Колысь була свобода…

Для этого крестьянина прошлое отождествлялось с представлением о том, как он мог невозбранно запрячь свой возок и съездить, без риска реквизиции, с хлебом или картофелем в соседний уездный город, где в лавках продавалось все, что было нужно для его хозяйства. И это прежнее, невозвратное приволье жизни в самодержавной России он, нарушая политическую терминологию, выражал словом «свобода».

О такой «свободе» мечтает последние годы едва ли не все население России. Каждый мыслит ее себе по-иному. Но для всех эта «свобода» состоит в возможности нестесненной и лучшей жизни — для начала, хотя бы в такой степени правового порядка и материального довольства, какая имелась при старом режиме.

Было бы несправедливо заклеймить эти настроения как реставрационные. В них вообще нет никакой сознательной политической идеи. Конечно, многие не умеют выделять предметов своих нынешних воздыханий из общей обстановки, в которой они были действительностью. Позади «французской булки за пятак» и «извозчика за пятиалтынный» представляют себе и Императора Николая II, при котором этот сон был явью. Но если теперь сплошь и рядом в России говорят, что «при царе было лучше», то это отнюдь не значит, что у нас особенно сильны монархические настроения. Массы мечтают о «свободе», которая когда-то была, и рады приветствовать всякий строй, который ее даст.

Но каким путем осуществить эту мечту? Этот вопрос бесконечно мучителен и труден для всякого, кто хочет над ним серьезно задуматься…

В странах с налаженной политической жизнью имеются трафареты в виде программ отдельных партий, между которыми нужно только сделать выбор, и имеются лидеры, среди которых нужно остановиться на том или другом. В России последние годы ничего этого нет, гражданин предоставлен самому себе и своим слабым силам. Естественно, что у нас политические ориентации больше, чем где-либо, подсказываются не идеями, а желаниями. И понятно, что широкая публика, лишенная руководителей, не умеет и не хочет задумываться над сложнейшими проблемами, которые ставит дело возрождения России.

Цель — воскресить былую «свободу» — налицо. Ее сознают и чувствуют отчётливо и ясно. Но когда ставится вопрос о средствах, ведущих к этой цели, то общественное мнение оказывается совершенно беспомощным. И ища выхода, оно, естественно, прежде всего останавливается на средствах, представляющихся ему наиболее простыми и быстрыми.

Как античные трагики прибегали для драматической развязки к непосредственному вмешательству божества в человеческие дела, так и у нас долгое время тешили себя проектами того «dеus еx machina»[148], который бы сверг большевиков.

Таким dеus еx machina многим долгое время (примерно: 1918, 1919 и 1920 гг.) казалось вмешательство иностранной вооруженной силы, так называемая интервенция. У нас на Украине интервенционные настроения питались еще и тем, что мы фактически три раза были освобождены от советской власти при помощи военной интервенции: в первый раз при немцах, во второй — при Деникине и в третий — при поляках. Все три попытки, в конце концов, потерпели крушение. Но эти неудачи не могли нарушить веру в спасительность интервенции, так как причины их, во всех трех случаях, не были, так сказать, имманентны самой идее интервенции: немцев одолел Версальский мир и германская революция, добровольцев — внутреннее разложение, поляков — стратегические ошибки. О национальном подъёме, побеждающем вторжение иностранцев, мы читали в истории французской революции; но ничего подобного мы не видели в России ни при немцах, ни при поляках. И многим казалось, что после трех неудачных будет четвертая удачная интервенция, и что для этого требуется только, чтобы иностранная армия была достаточно сильна…

О том, существует ли в данный момент на Западе такая сильная армия, готовая на военную экспедицию в Россию, наши интервенционисты не задумывались. Их пылкое воображение создавало и армии, и военачальников, и коалиции. И общественное мнение г.Киева целые годы жило химерой интервенций.

Оно жило химерой, и самая возможность столь длительной психической аберрации служит лучшим признаком той упадочности, которой было отмечено все наше существование.

К сожалению, приходится констатировать одно прискорбное явление. Переживаемая трагедия отразилась не только на жизни и телесном здоровье людей; она наложила свой отпечаток и на их психику. Не только в материальном, но и в духовном смысле мы стали жить упадочно и убого.

Мыслительная реакция на все происходящее вокруг стала у большинства элементарнее и примитивнее. Люди спустились на несколько ступеней вниз по лестнице духовной культуры. Город стал жить в духовном смысле так, как прежде жила деревня; люди ХХ-го века стали мыслить и умозаключать, как это делали их предки; интеллигенты в некоторых отношениях опустились до уровня захолустного мещанства.

Характерными чертами примитивного мышления являются подозрительность и легковерность. Мужику всегда кажется, что собеседник его обманывает; а в то же время он слепо верит знахарю, верит самому вздорному слуху или басне. Этот — на первый взгляд парадоксальный — симбиоз подозрительности и легковерия стал теперь в значительной мере определять собой политическое мышление даже наиболее культурных слоев.

Настоящей информации о том, что делается на свете, у нас не было. Были только казённые газеты, открыто преследовавшие свои агитационные цели. И в результате наши политические суждения и оценки стали пробавляться, с одной стороны — слухами, а с другой — перетолковыванием тех известий, которые сообщались в газетах.

Особенно широкое поприще для упражнения своей подозрительности находили в — предполагаемых и действительных — умолчаниях советских газет. Все миросозерцание большинства было построено на презумпции, что есть какой-то спасительный для всех нас секрет, который большевики тщательно скрывают. Во время Кронштадтского восстания в Киев по какому-то случаю не дошел один номер московских «Известий» — кажется, номер от 5 марта 1921 года. И вот, когда номер от 6-го марта был уже расклеен, один профессор Киевского университета говорил мне с совершенно уверенным видом, что номер от 5-го в Киеве получился, но скрыт, так как в нем есть известие о занятии восставшими матросами Петрограда. Почтенного профессора совершенно не смущало, что имевшийся налицо следующий номер газеты не содержал в себе ничего, что бы было хоть сколько-нибудь совместимо с таким известием в предыдущем…

Мнимые и действительные пробелы советской информации восполнялись слухами. И тут уже находила применение вторая черта нашей вульгаризированной психики — легковерность.

Слухи — это целая эпопея. Никогда не было сочиняемо столько слухов, сколько в эти годы, никогда они не находили столь восприимчивой почвы, никогда они не играли столь значительной роли в политическом обиходе широких кругов. Отсекая время начатков и время отмирания этого царства слухов, можно смело сказать, что весь 1920 год Киев жил слухами.

Было тяжело видеть, как некритически и наивно эти слухи воспринимались, — видеть, кто в них верил, и кто их распространял. В легковерном ослеплении не замечали самых явных несообразностей, не замечали очевидных признаков выдуманности. Не замечали того, что одни и те же слухи периодически повторяются с незначительными вариантами. Не замечали того, как постепенно многие из этих слухов превратились в нечто вроде так называемых «бродячих сюжетов» фольклора, повторяющихся в народных сказаниях различных стран и эпох.

Было несколько таких «бродячих сюжетов», которые всплывали вновь каждые пару месяцев и каждый раз встречали отклик. По своему содержанию — незамысловатому, сшитому белыми нитками — они также напоминали народные легенды и сказки. Тем не менее, их принимали за чистую монету и многие буквально жили и дышали этими легендами. Припоминаю отдельные образцы.

Говорили, например, о том, что из Одессы получено письмо на еврейском языке, в котором сказано, чтобы к такому-то празднику мы ждали «гостей». Гости — это означало иностранные войска, которые идут оккупировать Украину. О таком письме говорили и в 1919-м, и в 1920-м, и в 1921-м году. Местом отправки письма называли сначала Одессу, затем Варшаву.

Говорили много раз о том, что в таком-то доме, населенном коммунистами, прачке дан приказ: экстренно закончить стирку к такому-то (близкому) сроку. Отсюда делалось заключение о предстоящей на днях эвакуации большевиков.

Говорили несколько раз о полученном в Киеве номере румынской (затем — польской) газеты. Этот номер всегда был перепродан кому-нибудь за большую сумму (смотря по состоянию валюты — сначала за 1000 рублей, затем за 10.000 рублей). В газете имелось сообщение о речи румынского короля (затем ее заменил Манифест Пилсудского), в которой румынский (затем — польский) народ предупреждался, что через страну пройдут немецкие войска; король (или Пилсудский) просил своих подданных отнестись к этим войскам благожелательно, так как они приходят не как враги, а с единственной целью освободить Украину (или Россию) от власти большевиков.

Говорили десятки раз о том, что большевикам поставлен немцами (или Антантой, или Лигой Наций) ультиматум: в такой-то срок (обыкновенно двухнедельный) эвакуировать Украину.

Были и другие слухи с повторяющимися сюжетами, которые я теперь уже не могу припомнить в точности. Про указанные четыре сюжета могу сказать с уверенностью, что слышал их по несколько раз, в разные эпохи, иногда от тех же самых людей, и что их передавали с верой и надеждой.

Всякий обрывок сообщения, приходивший с Запада, разукрашивался и расцвечивался самым причудливым образом. Дошло, например, до нас известие о том, что в Спа состоялась конференция[149]. Этого было достаточно для возникновения слухов о том, что в Спа немцам сделаны большие поблажки в отношении условий мира — с тем условием, чтобы они оккупировали Украину. Подобного рода соглашение Антанты с немцами было одной из излюбленных тем, фигурировавших уже во времена Версаля. Говорить нечего, что всякое интервью с ген. Людендорфом или с ген. Гофманом истолковывалось как готовое решение всех держав производить интервенцию.

Самое нелепое в этих слухах и самое печальное в факте доверия к ним было то, что, как было ясно для всякого неослепленного наблюдателя, большевики меньше всего были склонны скрывать что-либо, касавшееся интервенционных планов «западных капиталистов». Напротив, они всячески подогревали и муссировали всякое подобное известие, приходившее с Запада. Любимой темой приказов Троцкого всегда служило рассуждение на тему, что, хотя, мол, мы всех победили, но коварный враг не дремлет, и нужно быть начеку. Уже по одному этому все передававшиеся «пантофельной почтой» известия о предстоящих интервенциях не имели и тени правдоподобия. Ведь презумпцией достоверности слуха является невозможность получить сведения нормальным порядком; в данном случае эта презумпция безусловно отпадала…

Апогеем развития слухов, в частности слухов об интервенции Антанты или немцев, была осень 1920 года, когда было официально объявлено о радио лорда Керзона, говорившее о помощи союзников Польше, и когда после этого началось отступление красной армии, уже дошедшей до преддверья Варшавы и затем за два месяца откатившейся обратно почти до самого Киева.

Затем все постепенно улеглось. Поляки не обнаруживали никакого желания занять Киев, уже почти эвакуированный большевиками. В Риге начались, длительные переговоры, закончившиеся миром[150]. Армия Врангеля эвакуировала Крым. Красин подписал торговый договор с Англией. Об интервенции, видимо, речи больше быть не могло. Это должны были, в конце концов, признать самые ярые шептуны и паникеры.

Так как «невозможно жить без веры», то, разочаровавшись в интервенции, стали надеяться на быструю внутреннюю эволюцию большевиков. Но здесь уже и наиболее восторженные оптимисты не могли назначать таких близких и осязательных сроков, как это делалось в отношении воображаемых ультиматумов Антанты. В соответствии с этим, наступил упадок духа, и все чаще стали слышны ноты отчаяния и безнадёжности.

Примирился ли кто-либо с большевизмом? Думаю, что искренно и честно едва ли кто с ним примирился. Но многие, не видя и не зная выхода, примирились со своей судьбой и с своим положением обреченных и пассивных жертв большевизма…

Убожество и измельчание нашей жизни выражалось между прочим в том, какими важными событиями стали представляться самые, казалось бы, обыкновенные вещи. Случилось мне, например, летом в 1921 году съездить на несколько дней в Москву. Не преувеличивая можно сказать, что об этом событии знал и говорил весь наш квартал. После возвращения ко мне подходили на улице еле знакомые люди, обычно в сопровождении вовсе незнакомых, и начинали расспрашивать о моих московских впечатлениях. Должен признаться, что я решительно разочаровал всех любителей сенсаций. Приезжавшие из Москвы обыкновенно рассказывали — не иначе, как в самых суперлативных тонах, — либо о налаженности и спокойствии, либо о голоде и нищете московской жизни. Я же, по совести, не мог сказать ничего другого, как то, что в Москве живется приблизительно так же, как в Киеве. Меньше разрушенных домов, более высокие базарные цены, немного больше связи с Западом[151], больше высокой политики и «придворных» сплетен, немного меньше озорства со стороны низшей администрации; но, в общем и целом — то же, что и в Киеве, — тот же дух и тон, та же комедия и та же драма…

Единственное различие, которое я мог установить между Москвой и Киевом, находилось в плоскости общественных настроений. В Москве не было того десятка переворотов, который мы пережили после первого прихода большевиков в 1918 году. И там гораздо раньше воцарилась та резиньяция и пассивность, до которой, после стольких надежд и разочарований, в конце концов дошел и Киев. Некоторые интеллигентские круги Москвы, насколько я мог видеть, больше нашего спасовали пред большевизмом — приняли его как неизбежное и чуть ли не заслуженное испытание неумолимого рока…

В этой резиньяции я вижу один из опаснейших моментов в духовной жизни современной России.

Небезопасно еще одно последствие большевистских наездов на психику русского интеллигента, — последствие, которое я назвал бы развитием у нас своеобразного политического снобизма. Большевистская агитация состояла, в своей разрушительной части, главным образом в изобличении «буржуазных предрассудков» демократической государственности — всеобщего избирательного права, свободы печати, неприкосновенности жилища, тайного голосования, законности, института суда присяжных, местного выборного самоуправления и т.д., и т.д. Приходится, к сожалению, констатировать, что эта часть большевистской пропаганды падала на слишком восприимчивую почву и оставила некоторые следы. Казалось бы, вся деятельность большевиков и её результаты должны были бы только убедить всех и каждого в том, что от этих выработанных вековым опытом начал культурной государственности ни при каких условиях отступать нельзя. На деле получилось, однако, иное. Несамостоятельные умы оказались в известной степени восприимчивы к большевистской критике этих начал и, в значительной мере бессознательно, восприняли ее. Способствовала этому и та карикатура народовластия, которую осуществили большевики, выполняя положительную сторону своей программы. Многие по этой карикатуре делали заключения о негодности самих извращенных большевиками принципов. Большевистские выборы были дурной комедией — стали говорить, что всякие выборы являются комедией; большевистская пресса была лжива и цинична — стали говорить то же о всякой прессе; в большевистских учреждениях царило кумовство, протекция и взятка — стали утверждать то же о всяких государственных учреждениях и органах. В одних этот снобизм питал самые реакционные и монархические настроения, а в других — напротив, готовил почву для примирения с советским режимом, так как везде, мол, так же плохо.

При здравой оценке, опыт советской власти должен был послужить предметным уроком политической грамоты. Но у нас, к сожалению, не любят брать элементарных уроков. Еще Тургенев где-то сказал о том, что если дать русскому гимназисту карту звездного неба, то он и не подумает ее изучать, но через четверть часа возвратит ее вам со своими исправлениями.

Страшнее всего подумать, какую умственную дисциплину и культуру вынесет из этой эпохи подрастающее поколение. И утешением может служить лишь то, что если молодежь легко и быстро усваивает, то она не менее легко и быстро забывает. А затем усваивает новое.

Об этом новом только и нужно позаботиться.

* * *

Месяцы и годы жили мы среди этого обнищания и оскудения, под постоянным гнетом и в постоянной тревоге.

Выселят… Ограбят на обыске… Мобилизуют… Обложат какой-нибудь повинностью… Закроют магазины и ничего нельзя будет достать… Потащат на какие-нибудь работы… С завтрашнего дня не будет света… Истекает срок на обмен таких-то удостоверений…

Кругом выселяли, обыскивали, тащили на работы…

Материально жилось скверно, и было ясно, что не может не становиться все хуже и хуже. Жили изо дня в день, — во всех смыслах. С чувством облегчения ложились вечером в постель, сознавая, что, по крайней мере, сегодняшние неприятности закончились. С волнением шли на каждый звонок и были рады, если оказывалось, что звонили в нашу дверь по ошибке. Прислушивались ко всякому шороху на лестнице — не к нам ли…

Ходили по мертвым улицам города, смотрели на кошмарно-однообразные вывески «КЕПО № такой-то», на изможденные и тупые лица прохожих. Читали расклеенные по стенам газеты, сообщавшим о революции в Лиссабоне и о победе на каком-нибудь вновь изобретенном фронте…

Мы задыхались. И вокруг нас задыхались. Все — близкие и далекие.

Европа, Запад представлялись обетованной землей…

* * *

27 июля 1921 года мы снова провели ночь на вокзале; снова, как полтора года назад, в вагоне железнодорожника.

Утром вагон двинулся, но на этот раз уже не для маневрирования. Он увез нас из Киева.

Надолго. Надеюсь, что не навсегда.

Апрель 1922.

А.А.Гольденвейзер

БЕГСТВО[152]

(июль-октябрь 1921 г.)[153]

I. На путях к границе.

Тяга на волю. — Способы проезда к границе. — Подготовка к путешествию. — Таинственные исчезновения. — Мой уговор с железнодорожником. — Путевые впечатления. — Быт «протекционного вагона». — В пограничном местечке: типы, нравы, занятия и настроения. — Контрабанда. — Ночная поездка по лесу. — У роковой черты.

Нелегальные отъезды за границу стали в Киеве сравнительно частым явлением начиная с осени 1920 года. К этому времени упрочение большевиков сделалось для всех очевидным, а надежды на интервенцию пали. И вот все, кому советский режим был невмоготу, стали спасаться, кто как мог, за собственный страх и риск.

Кто уезжал за границу? Уезжали все те, кто теперь составляет разношерстные кадры русской эмиграции. Бегство отнюдь не носило классового характера. Жизнь стала невыносимой — и в моральном, и в материальном отношении — для громадного большинства городского населения. И всякий, кто имел малейшую возможность — уезжал, а кто этой возможности не имел, — мечтал об отъезде за границу.

На этой мечте сходились люди самых различных кругов, социальных положений и политических убеждений. Один бежал от политических преследований, другой — от материальной нужды, третий — от невозможности приложить свои силы. Один и тот же гнёт душил всех — от меньшевика до монархиста, от интеллигентного пролетария до разоренного миллионера.

Людям умственного труда жилось во многих отношениях несравненно тяжелее, чем представителям торгово-промышленной буржуазии, хотя гнев коммунистов был направлен главным образом против последних. Интеллигенция была более уязвима, ее горе глубже, ее разочарование трагичнее. И труднее давалось ей приспособление к новому строю, для чего приходилось профанировать свое самое святое и направлять свою умственную работу в новые, насильственно навязанные формы.

С другой стороны, «бывшие буржуи» в большей степени, чем интеллигенция, подвергались личной опасности. На них с особой силой сыпались обыски, аресты, принудительные работы и прочие напасти и скорпионы.

И, в результате, тех и других объединяла мысль об отъезде как об единственном оставшемся пути избавления.

Случаи выезда становились все чаще и чаще. Всю зиму 1920-1921 гг. в Киеве только и говорили об отъездах и попытках отъезда — прошлых, настоящих и будущих. И во всех случаях, когда принято обмениваться добрыми пожеланиями, желали друг другу только одно: уехать, не быть больше здесь, оказаться скоро там…»

Город пустел.

* * *

До заключения осенью 1920 г. перемирия с поляками бегство могло происходить только путем перехода через фронт. Однако такого рода экспедиции представляли значительную опасность и были поэтому многим не по вкусу. Впоследствии, когда боевые действия затихли, определились два направления, по которым открывалась возможность отъезда. Первое из этих направлений шло через Бессарабию, ставшую составной частью Румынского королевства. Второй маршрут лежал через Польшу; установленная по окончании войны граница Польского государства проходила через бывшую Волынскую губернию, и некоторые её городки и местечки стали излюбленными местами для переправы.

Переход через самую границу, как говорили, особых трудностей не представлял; и все помыслы невольных эмигрантов были направлены прежде всего на то, как добраться из Киева до намеченного пограничного пункта. Ведь на каждое передвижение по железной дороге требовался пропуск, выдаваемый «Особым отделом Чека». Получение же пропуска в пограничную полосу было связано со специальными трудностями.

Для получения пропуска на любую станцию было необходимо иметь служебную командировку от какого-либо советского учреждения. Когда, летом 1921 г., мне понадобилось съездить по своему личному делу в Москву, я должен был заручиться командировкой от одного, — существовавшего главным образом на бумаге, — учреждения, носившего название «Бюро промышленных разведок». В полученной мною бумаге была очень подробно расписана важность промышленных разведок для советского государства и важность моей поездки в Москву для промышленных разведок. Простояв несколько дней в очереди, я получил тогда из Особого отдела пропуск в Москву.

Но с выездом к границе дело обстояло далеко не так просто. «Особый отдел весьма настораживался, как только вопрос касался пропуска в город, подозрительно близкий к западной границе. Начинались упорные расспросы о цели поездки и чаще всего в выдаче пропуска отказывали. При этом  нередко как лицо, хлопотавшее о пропуске, так и учреждение, выдавшее командировку, брались под подозрение, и дело кончалось худо.

Но к счастью взятка издавна служит у нас вернейшей гарантией гражданских вольностей, и благодаря взятке не существует препятствий, которых невозможно было бы преодолеть. В конце концов, после нескольких месяцев практики, выработался целый ряд способов переезда в пограничные пункты.

Операции с фиктивными командировками не всегда сходили благополучно, и поэтому многие не останавливались перед тем, чтобы добыть себе командировки настоящие. Для этого нужно было поступить на службу в какое-нибудь учреждение, имеющее связь с пограничной полосой, а затем добиваться перевода на новую должность куда-нибудь поближе к границе. Конечно, приходилось запастись изрядным терпением, так как тотчас по поступлении на службу такие переводы не давались; кроме того, было необходимо до известной степени заслужить доверие у своего начальства. Все это было и продолжительно, и неприятно. Зато в результате получалась возможность выезда с семьей на вполне легальных началах и при довольно сносных условиях. Приехав на «новое место службы», такого рода сотрудники обыкновенно немедленно переправлялись через границу.

Возможность выдавать командировки в пограничный район создавала для начальственных особ некоторых советских учреждений совершенно для них непреоборимый соблазн. Ведь такая возможность была равносильна патенту на торговлю командировками. Этой торговлей и занялись многие советские магнаты. Всякое коммерческое дело, — даже в коммунистическом государстве, — идет лучше всего при помощи посредников. Поэтому у нас вскоре создался особый тип людей, которых можно назвать предпринимателями или подрядчиками по вывозу за границу. Они устраивали сближение между жаждущим уехать гражданином и жаждущим получить взятку советским чиновником. Они же обставляли самый отъезд и сопровождали уезжающих вплоть до границы.

Самым дорогим и комфортабельным способом отъезда был тот, когда в роли предпринимателя фигурировал гонец, специально присланный за какой-либо семьей ее родными из-за границы. Такие гонцы приезжали в Киев во всеоружии опыта и знакомств с пограничной стражей. И, что самое главное — они привозили с собой из-за границы валюту, от вида которой, как от солнечных лучей, таяли ледяные сердца советских чиновников…

* * *

Получением командировки и пропуска не ограничивались хлопоты и приготовления к отъезду. Не менее важным было обставить свой выезд с внешней стороны так, чтобы он ни в ком не возбудил подозрений и не закончился провалом. К этому вел только один путь — опрощение. Необходимо было превратиться в рядового путешественника, отнюдь не могущего обратить на себя внимание злых гениев Чека или Особотдела. Надлежало принять внешнее обличье, ничем не отличающееся от нормального вида публики, какая в то время наполняла поезда и вокзалы. Косоворотка, сапоги, фуражка или картуз — более изысканный костюм отнюдь не допускался…

Внешний вид и содержимое багажа также служили предметом тяжких забот и дум. Первое и главное условие, касающееся багажа, сводилось к тому, чтобы его было как можно меньше. Всякий лишний свёрток, — говорили подрядчики по перевозке за границу — привлекает излишнее внимание, каждый лишний фунт затрудняет передвижение. Отъезжающих стращали рассказами о том, как многие из их предшественников попадались из-за своего багажа, и увещевали их отрешиться от пагубной привязанности к вещам.

То малое, что разрешалось брать с собой, предписывали сложить в простой мешок. Все виды чемоданов считались признаком принадлежности к буржуазии. Кроме того, мешки имели преимущество большей портативности.

Чтобы собрать средства на дорогу, а также чтобы уменьшить предательский объем своего багажа, отъезжающие посвящали последние недели своего пребывания дома усиленной распродаже вещей. Продавали весь остаток своего имущества, — все, чего не продали раньше: квартиру, мебель, шубы, белье и т.д., и т.д. Единственное, что старались по возможности сохранить и во что стремились превратить все свое имущество, это были драгоценности и иностранная валюта.

С ценностями была, однако, новая беда. Возникал роковой вопрос куда их спрятать? Громадное большинство уезжавших были людьми разоренными и обнищавшими. В каком-нибудь одном, купленном ценою величайшего напряжения, камешке заключался экстракт из всего остатка их достояния. На этом же камне или на бумажке в несколько долларов покоилась вся надежда на возможность кой-как перебиться первое время за границей. А вместе с тем, достаточно было обнаружиться какой-либо ценности на обыске, — от какового ни один путешественник гарантирован не был, — чтобы не только деньги пропали, но и сам владелец их оказался пойманным «с поличным» …

Где только ни прятали люди свои миниатюрные богатства! Кажется, не существовало такого укромного уголка человеческой одежды, который бы в этих случаях не служил кому-нибудь сейфом. Камни вделывались в каблуки, золотые монеты обшивались материей и служили пуговицами. Секретными хранилищами для камней служили карандаши со специально выдолбленным дуплом, стеариновые свечки с выскобленным и затем вновь залитым отверстием. Кредитные билеты полагалось зашивать в платье.

Пригодность различных сортов валюты для этой цели учитывалась в их курсе на киевской подпольной бирже.

— Доллары котируются выше фунтов, — говорили наши биржевики, — потому что они не шуршат …

Нужно, однако, сказать, что все эти ухищрения не приносили особой пользы. Если дело доходило до обыска, то обычно, так или иначе, все скрытое обнаруживалось. Чаще всего сам обыскиваемый приходил в такое состояние духа, что ему становилось уже безразличным, до каких пределов он будет ограблен; тогда он добровольно показывал те секретные хранилища, на измышление которых было пущено в ход столько изобретательности. Кроме того, обыскиватели постепенно изловчались и познавали все приемы сокрытия ценностей. В конце концов, пограничные чекисты додумались до следующего радикального и безошибочного способа ограбления: арестованному предлагали совершенно раздеться и затем давали ему полный комплект другого белья и платья. Снятое с него одеяние забирали себе и могли затем на досуге подвергать самому тщательному анализу. Против такого «обыска» не могли помочь никакие укрывательские ухищрения…

Самый отъезд обставлялся глубочайшей таинственностью. Никто в городе не должен был знать, когда именно выезд состоится; редко кто решался проститься с друзьями и родственниками. Уезжали обычно из чужой квартиры; вещи выносились и отправлялись кем-нибудь посторонним заблаговременно.

О проводах на вокзал не могло быть и речи. Мне рассказывали о провале одной уезжавшей девицы, который был вызван единственно тем, что ее мать имела неосторожность не только приехать на вокзал проводить ее, но еще и заплакать в момент отхода поезда. На путешественницу обратили особое внимание, обыскали ее и, обнаружив подозрительные вещи, арестовали.

Вынужденная осторожность уезжавших невольно вызывала у остававшихся какое-то тяжелое чувство. Бывало, видишься с человеком постоянно и ведет он себя как ни в чем не бывало. И вдруг в один прекрасный день передают: уехал. И через некоторое время снова передают: получилось известие, что такой-то уже за границей!

Так, украдкой и таинственно, расставались с нами знакомые и друзья, пускавшиеся в долгий путь беженства.

* * *

Нас взялся вывезти один инженер-железнодорожник, занимавший довольно важный пост в Управлении Юго-Западных дорог. По своей должности он имел в своем распоряжении отдельный вагон и мог совершать в любом направлении «служебные» поездки по линии.

Мой уговор с этим железнодорожником состоял в следующем: он даст мне удостоверение на мое имя, как «временному конторщику» при управлении жел. дор., и в то же время командирует меня на лесовозные ветки близ польской границы «для приемки заготовленных шпал». Вместе с тем, он берет нас в свой вагон и довозит до пограничного местечка, где передаст «с рук на руки» людям, занимающимся отправкой через границу. Моя жена будет фигурировать в качестве супруги другого конторщика, также едущего с нами в вагоне.

27 июля 1921 года этот номинальный муж моей жены явился к нам и отвез на вокзал наш багаж. Через час после этого мы вышли из дому и направились пешком на Крещатик. С нами шли двое наиболее близких людей, оставляемых нами в Киеве. Завернув за угол, мы пожали руку провожающим, сели на извозчика и поехали на вокзал.

Поезд должен был отойти только на следующий день утром, но нам было из предосторожности предложено приехать на вокзал не к самому отходу поезда, а накануне. Мы ночевали в вагоне. Утром присоединился к нам наш железнодорожник, приставленный к нему комиссар и еще какая-то девица, функции которой для нас были сначала не совсем понятны. Нам было строго наказано не выходить из вагона и не поднимать штор, чтобы никто с перрона нас не увидел.

Рано утром 28-го поезд тронулся.

Характер железнодорожных путешествий по Советской России был мне уже знаком по поездке в Москву, совершенной двумя месяцами раньше.

Более всего поразил меня тогда громадный контраст между тем, что я слышал про железнодорожные нравы в начальную, демобилизационную эпоху большевизма, и тем, что я увидел своими глазами теперь. Ничего похожего на солдатские толпы, выбрасывающие пассажиров, бьющие окна и захватывающие места, теперь не было. Напротив, все протекало чрезвычайно чинно. Каждый знал свое место в новом общественном строе и соответствующее ему место в советском поезде. И никому не приходило на мысль добиваться другого места или, тем менее, сместить для этого какого-либо «законного» обладателя таковым.

При этом  распределение мест в поездах, — отражавшее, как зеркало, распределение жизненных благ вообще, — установилось вопиюще неравномерное и несправедливое. Я ехал в Москву (как и теперь к границе) в особом типе вагона, весьма расплодившемся за последние годы на Руси, а именно в отдельном или «собственном» вагоне. Вагон принадлежал тому самому «Бюро промышленных разведок», которое снабдило меня командировкой. Такого рода вагоны получили у нас весьма характерное название «протекционных»; действительно, и право на вагон, и право на место в таком вагоне получались не иначе, как по протекции. И вот, в то время, когда ни паровозов, ни вагонов не было, когда поезда по важнейшим линиям шли по одному разу в неделю, когда люди месяцами ждали возможности передвинуться с места на место, — в то же время всякое, даже самое мелкое управление и всякий, даже самый неважный комиссар имели по собственному вагону, который прицеплялся к любому поезду.

В обратный путь, из Москвы в Киев, я ехал также в «протекционном вагоне», а именно в вагоне известного дрессировщика и клоуна Владимира Дурова, который получил командировку — съездить за пополнением для своих зоологических коллекций. Понятно, эти последние, как и все вообще в России, к тому времени уже подверглись обобществлению, так что его четвероногие питомцы едва ли не числились на государственной службе.

В пути, — как тогда в Москву, так и теперь, — меня крайне поразило то полное смирение, с которым публика относилась к этому новому кричащему неравенству, олицетворяемому «протекционными вагонами». Толпы народа безропотно валялись целыми сутками по станциям на перронах, в то время как мимо них проходили поезда с полупустыми вагонами новых баловней фортуны. Кондуктора обращались с «простым народом» грубее, чем когда-либо прежде, а для привилегированной публики они вновь обрели самые почтительные, заискивающие интонации.

Страсть к подчинению, — думал я, глядя на эти заполнявшие перроны толпы, — по-видимому, очень глубоко сидит в человеке и только изредка и ненадолго уступает она место бунтарским порывам к свободе…

* * *

На этот раз наше железнодорожное путешествие оказалось долгим и томительным. Мы простояли целый день на первой узловой станции, день — на второй и день — на последнем полустанке перед конечным пунктом. В общем, пролет, составляющий менее 150 верст, занял у нас четыре дня.

За это время я мог хорошо приглядеться к внутренней жизни «протекционного вагона». Наш вагон был сравнительно новый и чистый: это была вновь оборудованная, преобразованная теплушка, разбитая на салон и три купе. Ехали в ней, кроме нас, — как я уже говорил, — железнодорожник, комиссар, конторщик, барышня, а также каких-то трое рабочих. Барышня, как потом выяснилось, направлялась в рекогносцировку относительно возможностей перехода через границу в различных пунктах на нашем пути. Она имела в виду какую-то партию выезжающих, которых «взяла с подряда», и готовила им маршрут. Для этого, пользуясь знакомством, пристроилась в служебном вагоне; а чтобы не терять времени, использовала поездку также для некоторых коммерческих операций. Эти последние, видимо, составляли основную цель поездки и нашего инженера, и его конторщика, а, быть может, и комиссара. Во всех пунктах, которые мы проезжали, продукты были дешевле, чем в Киеве. Некоторые станции на нашем пути славились дешёвым маслом, а в пограничной полосе можно было добыть контрабандные товары из Польши: чай, сахарин и т.д. Все это закупалось нашими спутниками и сносилось в вагон. Чтобы всемерно использовать свой вагон, наши железнодорожники взяли с собой из Киева не только деньги, — происхождение которых нам было слишком хорошо известно, — но и нужные деревне товары, напр. серпы и т.д.

Меня поразило, что меновой торг производился ими почти совершенно открыто, без всякого стеснения, хотя железнодорожники не могли не учитывать, что рискуют подвергнуться большим неприятностям и скандалу в виде обыска со стороны страшной «Орт.-Чека»[154], а затем и конфискации товара.

Но соблазн использовать разницу в ценах на продукты был, по-видимому, уж слишком велик. Разница же в ценах происходила исключительно из-за нелепой политики советской власти, всячески затруднявшей перевозку людей и товаров, устанавливавшей «заградительные отряды» и т.д. Благодаря этим мерам, такой продукт как соль, ценился в Киеве дороже сахара и считался деликатесом, в то время как в Одессе, у моря, его было сколько угодно. Перевозить же соль из Одессы в Киев было, конечно, воспрещено. И в результате скорый поезд, курсировавший два-три раза в неделю между Одессой и Киевом, получил название «соляного поезда»: почти все пассажиры этого поезда везли в своём багаже контрабандную соль.

Вопрос снабжения городов продовольствием был в то время на Украине исключительно вопросом транспорта, так как деревня имела продукты, а город мог их оплачивать. Но из-за бессмысленного вмешательства власти в естественный процесс товарообмена получилось то, что разница в ценах на продукты в различных пунктах оказывалась колоссальная. Соответственно велик становился соблазн использовать всякую возможность свободных разъездов. Почти все прикосновенные к железнодорожному мирку люди имели эту возможность. И почти все спекулировали на продуктах.

Протекционные же вагоны были как бы нарочито созданы для таких «деловых» поездок.

* * *

Из наших стоянок наиболее томительной была последняя — на маленьком полустанке, в 20-ти верстах от нашей цели. Мы провели там целый день; жара стояла такая, что приходилось скрываться от палящих солнечных лучей, сидя на путях под вагоном.

Инженер с комиссаром уехали на дрезине вперед; они должны были прислать за нами паровоз, который бы отвез им вслед наш вагон. Но часы проходили за часами, и ни ожидаемого паровоза, ни какого-нибудь проходящего поезда не появлялось. Наконец, поздно вечером наши спутники возвратились на той же дрезине, на которой утром уехали.

Мы улеглись в довольно тревожном настроении и не успели заснуть, как в купе появилась ехавшая в нашем вагоне барышня. Она подняла нас со словами:

— Паровоза не будет. Вас сейчас отвезут на дрезине в Х. и сдадут дорожному мастеру. Вагон отойдет утром обратно в Киев.

Вскакиваем, приводим себя в порядок и выходим из вагона. Страшнейшая темень. Стоим на путях и ждем, пока неузнаваемые силуэты каких-то людей выносят из вагона вещи. Откуда-то появляются и оказываются рядом с нами трое рабочих, ехавших в нашем вагоне из Киева. Раздается жужжание приближающейся дрезины. Она останавливается подле нас. С трудом нащупываем в темноте скамейку, садимся. Дрезина трогается.

Мы едем часа три по лесу на одинокой рельсовой колее дороги. Погода сначала кажется приветливой, появляется луна; но затем небо заволакивается тучами, становится прохладно и нас пронизывает предрассветная сырость.

Наконец, доехали. Останавливаемся у домика подле шлагбаума. Идут будить дорожного мастера, который довольно неохотно соглашается принять нас до утра. Рабочие размещаются в пустом товарном вагоне.

Через несколько часов, ознакомившись путем расспросов с несложной топографией местечка, я отправляюсь разыскивать двух представителей местной знати, к которым имею рекомендательные письма. Первого не застаю дома: этот местный Ротшильд пошел выводить корову на выгон. Второй принимает меня довольно сухо, кряхтит, говорит, что переход границы теперь вещь опасная и почти невозможная. В конце концов, он указывает мне адрес, по которому можно найти пристанище.

Возвращаюсь е этими сведениями обратно в домик дорожного мастера. Наш хозяин Михаил Семенович представляет собой тип Чеховского телеграфиста, перешедшего на службу в другое ведомство. Очень аккуратный и чистый, говорит по-благородному, при этом чрезвычайно невежественен и глуп. Проводим в его обществе весь день и ночуем, вместе с рабочими, в его кишащей насекомыми теплушке. Рабочие эти оказываются какими-то бывшими военнопленными, с весьма сомнительным прошлым и не менее темным будущим. Выясняется, что наш инженер взял с подряда их переправу, и они весьма недовольны им за то, что он их бросил на произвол судьбы, едва довезя до пограничного пункта. Мы также имеем основание быть в претензии на нашего железнодорожника, — но что толку в претензиях?

На следующий день мы переехали «на квартиру». Началось наше приграничное житье.

Мы уезжали из России на самой заре НЭП’а. (Название это еще, впрочем, не было выдумано.) Мысль о национализации торговли была в принципе оставлена, но разрешения на частные магазины давались еще туго, и купцы пользовались ими с опаской и с оглядкой. Всякий боялся держать у себя в лавке что-либо хоть до некоторой степени ценное; и действительно, вид сколько-нибудь внушительного запаса товаров приводил непривыкший к новым временам глаз чекистов в весьма дурное настроение. Это дурное настроение обычно изливалось в виде всевозможных, путаных и друг другу противоречащих, приказов, в результате которых товар в той или иной форме от владельца отбирался.

Под знаком этого переходного времени жил, когда мы уезжали, Киев; то же в миниатюре застали мы здесь.

Лавки на базарной площади не были ни закрыты, ни открыты: они были приоткрыты. Внешне это выражалось тем, что выставочное окно было скрыто код ставнями, и дверь и магазин открывалась только на два-три часа в день, а то и вовсе не открывалась. В последнем случае ее успешно заменял чёрный ход. Внутри магазина полки были пусты, а товар держался в более укромных местах. Торговали преимущественно съестными припасами.

Главным нервом деловой жизни местечка была контрабанда. Все рycское было строго запрещено к вывозу, все польское — не менее строго запрещено к ввозу. Благодаря этому, все русское было крайне дешево для Польши, а все польское — заманчиво для России. И в результате в пограничных местах шла непрерывная тайная ярмарка.

В Польшу вывозили лошадей, скот, шерсть, кожу. Из Польши ввозили сахарин, чай, галантерейные мелочи. Взаимный расчёт производился на польские марки либо на «царские деньги». Особенно были в ходу последние, в частности пятисотки, — которые почему-то назывались здесь «та́керами». На советские бумажки существовал изменчивый курс; во внутреннем обороте они свободно принимались, но в международных расчётах эта валюта применения не имела. Советские деньги сокращенно назывались «советами». За один «та́кер» давали при нас 40-50 т. «советов».

Общественные настроения в пограничном районе были сколком с киевских настроений. При этом, к сожалению, не местечко поднялось до Киева, а, напротив, Киев опустился до местечка.

Так же как в Киеве, и здесь население жило пустыми надеждами и наивными слухами. Благодаря непосредственной близости местечка к границе, эти надежды и слухи имели особый источник питания в виде функционировавшей в то время «Комиссии по проведению границы», задачей которой было точное установление линии границы между Россией и Польшей, намеченной по Рижскому мирному договору. Комиссия заседала, осматривала местность и решала судьбу каждой отдельной деревни, причисляя одну к Польше, другую — к России. И вот жители всех пограничных мест с русской стороны втайне уповали на то, что комиссия под тем или другим предлогом передаст их Польше. Отсюда рождались слухи об уже состоявшемся, будто бы, благоприятном постановлении Комиссии относительно нашего местечка, и многие здесь со дня на день ждали эвакуации большевиков. Нам даже предлагали не спешить с отъездом, а лучше выждать, пока мы, через неделю-другую, автоматически окажемся в пределах Польши.

Все эти пограничные надежды были, однако, по существу весьма легкомысленны и тщетны: полномочия «комиссии» были весьма ограничены, и она, конечно, не могла ни в чем изменить постановлений мирного договора. Между тем, судьба всех мало-мальски значительных поселений и железнодорожных станций была в Рижском договоре предрешена.

Мне пришлось впоследствии вновь встретиться с подобными же настроениями — по другую сторону границы, в кругу эмигрировавших жителей пограничной полосы, которым очень хотелось «переманить» на польскую территорию свои родные места. Говорят, что для этой цели пускались в ход даже разного рода приёмы воздействия на большевистских членов пограничных комиссий…

Я всегда вспоминаю об этих настроениях и мечтах по обе стороны границы, когда приходится слышать или читать о «взрыве русских патриотических чувств, вызванном интервенцией».

* * *

Хозяин (или вернее: пристанодержатель), у которого мы жили, представлял собой довольно любопытную фигуру. За несколько лет до войны, еще будучи холостяком, он эмигрировал в Америку и провел в одном городке Канады три года. На мой вопрос, чем он там занимался, наш хозяин ответил

— Я служил в «factory» и был там «инспектором над железными кроватями».

Это необыкновенное наименование он, по-видимому, перевел с какого-то английского фабричного термина; повторял он его весьма часто и с некоторой гордостью. Он успел приобрести в Канаде права гражданства и хранил теперь, как величайшую драгоценность, документы великобританского подданного, носящего его же англизированное имя. Несмотря на все эти успехи, его в конце концов потянуло обратно на родную Волынь. Он возвратился домой, женился, родил трех мальчиков и стал снова заниматься местечковой коммерцией.

По своей невольной близости с этой семьей, — мы жили в проходной столовой, а семейство хозяина занимало соседнюю комнату, — мы имели случай присмотреться к его теперешним занятиям. Хозяин водил знакомство с крестьянами из отошедших к Польше деревень, которые несколько раз в неделю наезжали сюда за покупками. Покупали они главным образом лошадей, а иногда и рогатый скот, уводя затем ближайшей ночью все вновь приобретенное через границу. И ни одна покупка не обходилась без «Иоселя», как называли нашего хозяина крестьяне.

Наблюдение за этой контрабандной торговлей само по себе не представляло особенного интереса. Но наше внимание было невольно приковано к каждому приезжавшему с той стороны границы мужику, потому что — как оказалось — с каждым из них могла быть связана наша собственная судьба.

Как мы узнали в первый же день, наезжавшие в местечко мужики-контрабандисты, в качестве подсобного промысла, перевозили в Польшу также «пассажиров». Как выяснилось, это и был единственный способ перебраться через границу, так как все жившие по русскую сторону возчики были в такой мере напуганы советскими скорпионами, что ни за какие деньги не решались заниматься переправкой выезжающих. Их соседи, оказавшиеся на польской стороне, были, естественно, гораздо смелее. Притом наиболее рискованным элементом этих операций была перевозка не людей, а товаров; в случае провала, товар, разумеется, конфисковывали и предприниматель терпел большой убыток. Наличность двух-трех пассажиров почти ничего не прибавляла к этому риску. Поэтому контрабандисты довольно охотно брали с собой, впридачу к лошадям и коровам, также и человеческую контрабанду.

Такова была установившаяся в наше время система переправы через границу. Неприятная сторона этого способа бегства состояла в том, что наша судьба оказывалась в полной зависимости от результата коммерческих операций мужиков. Сторгуется приезжий мужичок с Иоселем, купит лошадь — хорошо; не сторгуется — жди другого случая.

Наша немедленная отправка не лежала, по-видимому, в интересах нашего хозяина. Нам пришлось прождать две недели, пока, наконец, представился подходящий «случай». Несколько раз сделки по покупке лошадей не состоялись, и мужики уезжали в дурном настроении. Один раз произошла неприятность с продавцом контрабандных лошадей: у него сделали обыск и препроводили его в «особый отдел», требуя выдачи «такеров», полученных за проданный товар. Был, наконец, случай, когда все, казалось, было в полном порядке: лошади куплены, Иосель удовлетворён, мужики в хорошем расположении. Но, на несчастье, во всем местечке нельзя было достать воза с драбинками[155], чтобы посадить нас и увезти через границу. И вот пришлось опять оставаться на месте и выжидать.

Признаться, я до этого дня вообще не знал, что значит слово «драбинки», и, во всяком случае, мне никогда не приходило в голову, что этот предмет будет играть какую-либо роль в моей жизни…

* * *

Наконец пришел долгожданный день.

Нам сообщили, что мужик из находящейся по ту сторону деревни приехал со своим возом на русскую территорию, на которой он намерен произвести большую коммерческую операцию. Он закупает лошадей, коров, кожи — и готов присоединить к сему также и нас. Товар уже закуплен и находится где-то в лесу, верстах в восьми от местечка. Туда же должны перед вечером отправиться и мы, чтобы затем ночью перейти через границу.

Мужика — звали его Захарко — нам аттестовали как «первого ризиканта на деревне». Ездит, мол, каждую неделю за закупкой, ничего не боится и еще ни разу не попадался. Обладает двойным подданством, так как числился недавно у большевиков при каких-то земляных работах и имеет соответственное удостоверение от Советской власти; в то же время вместе со своей родной деревней отошел теперь к Польше. Может, таким образом, предъявлять в пределах России один паспорт, в пределах Польши — другой.

По всем этим данным Захарко был контрабандист божьей милостью. В нашем деле он сейчас же и показал себя отчаянным «ризикантом». Самый трудный и опасный момент во всем нашем предприятии был выезд из местечка. Встретить или не встретить стражу в лесу — дело случая. Но передвигаться с вещами по кишащему чекистскими элементами местечку, да еще по направлению к пограничному лесу — было чрезвычайно рискованно. Сначала у нас был выработан план идти пешком к условленной стоянке товара Захарки. Но план этот, после одной неудачной попытки, пришлось оставить. Тогда Захарко предложил взять быка за рога: он взялся проехать с возом через все местечко к домику дорожного мастера, где хранились наши вещи, нагрузить их там, а затем — в лес! Так мы и решили.

Распрощавшись с нашими хозяевами, я пошёл вперед к домику дорожного мастера, сел во дворе на лавке и стал ждать событий. Ждать пришлось довольно долго и наблюдения, которые я при этом делал, были крайне неутешительны. Оказалось, что целый ряд соседних домов занят красноармейцами, которые непрерывно шныряют по переулку в своих «буденовских» фуражках с хвостами на затылке. Дорога в лес, хотя не длинная, но лежит совершенно открыто. Едва ли, — думал я, — может наш отъезд пройти здесь незамеченным. Я ждал, сидя на скамейке, часа три и это, быть может, оказалось к лучшему. Постепенно красноармейцы утихомирились, по-видимому, занявшись чаепитием в своих реквизированных квартирах. Однако сумерки все не хотели начаться: дело было летом, да и часы наши были, по декрету, переставлены так далеко вперед, что никак нельзя было дождаться вечера.

Наконец, я увидел переходящую через рельсы фигуру жены, а вслед за ней на некотором расстоянии показался возок Захарки. Оп ехал быстро, не оглядываясь, весь красный от страха и возбуждения.

Проехав шлагбаум, он остановился у ворот железнодорожного дома. Я быстро раскрыл их и впустил его во двор. Мешки с нашими пожитками в минуту оказались на возу, и Захарко погнал лошадей по направлению к лесу. Мы шли за ним пешком и уселись только на самой опушке.

Тогда началась бешеная гонка по лесу. Мы делали глубокий объезд местечка, выбирая наиболее глухие места. Мы неслись без всякой дороги, ломая ветки, переезжая через молодые деревья. Несколько раз пришлось пересекать шоссе, и эти моменты были наиболее опасны, так как по шоссе разъезжали дозоры… Мы никого не встретили.

После двух часов такой скачки Захарко привез нас в условленное место, где нас дожидались его двуногие и четвероногие спутники. Нашего возчика сопровождал из Польши его младший брат, а из местечка он захватил еще одного юношу в качестве погонщика.

В том облюбованном уголке, в который привез нас Захарко, он чувствовал себя совершенно спокойным. Он распряг лошадей и выпустил их на пастбище. Мы провели там несколько часов, пока, наконец, не спустилась ночь.

С наступлением полной темноты мы двинулись дальше. Мы образовали целую кавалькаду: спереди наш воз, затем двое верховых, коровы, телята. Эта процессия двигалась медленным шагом по лесу. На душе стало как-то беспричинно спокойно: видно, так действовала окружающая обстановка — тишина летней ночи, лесная темень и медленное, мерное продвижение вперед.

Только однажды мы немного испугались. Мы увидели впереди себя костер и сидящего подле огня человека. Наш караван остановился. Послали кого-то на разведку, давшую успокоительные сведения: у костра сидел крестьянин, также переводивший через границу какую-то скотину.

Наше шествие возобновилось.

Часа в два ночи мы подошли к роковой черте границы. В том месте, в котором нам пришлось переходить ее, русско-польская граница представляла собой остроугольный треугольник, составленный из двух сходящихся дорог. Чтобы попасть на польскую территорию, приходилось либо ехать по дороге и огибать угол, либо пройти напрямик лесом. Для всей нашей громоздкой компании выбора не было: приходилось избрать первый путь, т. е. ехать дорогой, по которой от времени до времени разъезжали патрули красноармейцев. Но сами мы могли сойти с воза и пройти через лес пешком.

Однако, наш «ризикант» Захарко уговорил нас остаться на возу и ехать с ним. Мы доверились судьбе.

Когда мы выехали на пограничную дорогу, нас сразу обдал лунный свет, показавшийся нам особенно ярким после черноты леса. Мы взглянули в обе стороны; насколько достигал глаз, перед нами стелилась широкая, гладкая, освещённая луной дорога; патруля не было. Захарко резко повернул лошадей и погнал их во весь дух. Доехали до угла, снова завернули и помчались в обратном направлении. Достигнув какого-то пункта, нырнули опять в лесную чащу.

Захарко сбавил ходу и облегченно вздохнул. Мы были в Польше, и сюда не мог уже прийти ни один красноармеец или чекист.

Захарко обернулся к нам и протянул руку. Мы поздравили друг друга. Впрочем, наш возница окончательно успокоился только, когда пересчитал головы привезённого с собой «товара». Его спутники, из менее храброго десятка, были бледны как полотно. И только тяжеловесные коровы отнеслись ко всему происшедшему с большой флегмой.

Двинувшись дальше, мы вскоре выехали в открытое поле. Луна зашла, и нас окутал предрассветный туман. Заxарко как будто внезапно потерял свой дар ориентировки и начал часами плутать по кочкам и рвам.

В одном месте мы даже чуть не попали в беду. Наши лошади, продвигаясь вперёд, стали каждым своим шагом выбивать из земли искры. Присмотревшись, мы увидели, что вся земля кругом покрыта тлеющими искорками, и что поднимающийся с нее пар не похож на обыкновенный туман.

Оказалось, что мы наскочили на горящее торфяное болото…

Уже приближаясь к деревне и различая во мгле неясные контуры изб, мы услышали позади нас какие-то странные, никогда еще не слышанные звуки. Где-то, далеко-далеко, раздавался как будто женский плач, жалкий и протяжный. Лошади наши заржали и бросились вперед.

— Волки воют, сказал Захарко.

Этот жалобный вой стаи голодных волков был последним звуком, донесшимся к нам из России.

II. На польской стороне.

В Польше. — Беспаспортность. — Сарны. — «Полицейская демократия» — На выездной сессии. — Ровенское великолепие. — В газетном киоске. — Та же ли Европа? — Отъезд в Варшаву. — На германской границе.

Село N. — наш первый этап на польской территории — было небольшим, захолустным украинским селом. Как все кругом, оно жило под знаком нашего времени — жило воспоминаниями, сравнениями и сожалениями. Прежде была школа — теперь закрыта, прежде был врач и больница — теперь нет и фельдшера, прежде пили чай с сахаром — теперь ничего горячего не пьют. Неизменной осталась в селе с прежних времен только его единственная, но зато широчайшая улица, по которой, вздымая облака пыли, проходили на пастбище стада.

Наш перевозчик Захарко приютил нас в своей хате. Мы провели в ней два дня, ночуя на узеньких лавках, вделанных в стену. Хозяева наши спали тут же на более поместительных полатях.

Общий вид intérieur’а[156] Захаркиной хаты и все отдельные попадавшиеся нам на глаза вещи были необыкновенно стильны. Огромная русская печь, самодельные горшки, деревянная посуда кустарного производства — по всему было видно, что начала менового хозяйства и не прикоснулись к этому обзаведению. Захарко был молодожен, и все вещи его были новые; но все они, по своему облику, имели такой стильный, подлинно-столетний вид, какого не удается достигнуть в своих городских квартирах самым изысканным любителям антиквариатов.

От каждой вещицы веяло настоящей стариной. Чувствовалось, что смастеривший ее человек не задавался нарочитой целью подражать образцам, изученным по книжкам, но что весь он и все его мастерство еще полны тех же линий и форм, какие выливались из-под рук его предков в XVII веке.

— Мы здесь как будто в Грановитой Палате, — подумали мы, вглядываясь в эту непривычную, своеобразно-привлекательную обстановку.

* * *

Как большинство выезжавших в ту эпоху из России беженцев, мы были глубоко убеждены, что все опасности, неприятности и испытания кончаются для нас в момент перехода границы. Переехав в Польшу, — казалось нам, — мы будем свободными гражданами; в случае каких-либо сомнений в нашей личности, — снесемся по телеграфу с друзьями и родными за границей, и все мигом уладится.

Как и всех, нас ожидало разочарование. Паспортные страхи и полицейские затруднения начались у нас с первого же дня перехода через границу. Нас встретили не как пленников, вырвавшихся из тюрьмы, а как незваных, докучливых гостей, приехавших делить с хозяином его скудную трапезу. Мы оказались пока еще не в Европе, пересеченной по всем направлениям усовершенствованными путями сообщения, а в русской деревенской глуши, откуда «хоть десять лет скачи — ни до какого государства не доскачешь».

Самым прискорбным было, однако, то, что приходилось еще радоваться, что мы оказались в глуши, куда почти не проникали признаки организованной государственности. Ибо не будь этой спасительной некультурности, — первый же жандарм или полициант отправил бы нас обратно «за кордон».

Призрак насильственного водворения обратно в Советскую Россию преследовал нас — как и всех, бывших в нашем положении, — все время пребывания в Польше. Этот призрак казался слишком чудовищным и диким, чтобы можно было ему хоть на минуту поверить. Но вместе с тем он был слишком страшен, чтобы о нем можно было хоть на минуту забыть.

Мы решили как можно скорее ехать в глубь страны, продвинуться вперед на запад и не искушать судьбы явкой к пограничным церберам.

Мы договорились с тем же Захаркой, который взялся отвезти нас на своем возу в Сарны, т. е. еще на несколько десятков верст дальше на запад. Поездка эта заняла два дня. Мы выехали из N. с утра и, протрясшись часов восемь и основательно вымокнув под ливнем, ночевали в местечке Т. На второй день поездки Захарко закапризничал, и пришлось переменить наш фаэтон на другой, на сей раз запряженный волами. Последние 20 верст пути мы ехали по глубокой колее песчаной дороги, по которой степенно шагали волы, понукаемые непрестанным прикрикиванием нашего нового возницы.

Был двадцатый день со дня нашего отъезда из дома, когда мы, приближаясь к Сарнам, снова увидели железнодорожные рельсы. Путь имел, как всегда, аккуратный и чистый вид; по сторонам стояли телеграфные и верстовые столбы. Взглянув на один из последних, я прочел цифру: 178. Это значило, что за все это время мы успели отъехать от Киева всего на 178 верст…

Железнодорожного сообщения здесь еще не было, так как польские войска во время своего отступления летом 1920 года взорвали все мосты. Кроме того, по всей линии, начиная от Киева, были тогда же сожжены и станционные вокзалы. Теперь на этой части линии, перешедшей к Польше, полякам приходилось восстанавливать все ими же разрушенное. Капитальные работы производились на большом железнодорожном мосту перед Сарнами; наш возчик не без ехидства указывал нам на этот образец производительного труда. Сами мы должны были переезжать реку еще вброд.

Наконец, мы прибыли в Сарны. На улицах царило оживление, в киосках продавались газеты, лавки были открыты, своими вывесками и витринами они стремились бросаться в глаза прохожим и обращать на себя их внимание… Все это показалось нам странным и необычайным.

Неопределенность нашего юридического положения не давала нам, однако, возможности заниматься этими спокойными и приятными наблюдениями.

Сарны — ближайший к восточной границе Польши административный центр, обладающий своим староством и прочими органами мучительства эмигрантов. Здесь мы уже не были среди спасительного захолустья, становилось необходимым так или иначе урегулировать cвой «личный статут». На улицах Сарн непрерывно проходили солдаты, все гостиницы, — как говорили нам, — были под строгим наблюдением начальства. Нам передавали различные страшные истории о том, как безжалостно расправляются здесь с бесправными беженцами, которых будто бы неминуемо ждет обратное водворение в Россию…

Ни одна гостиница, ни один постоялый двор не хотели принять нас, как беспаспортных, на ночлег. Мы чувствовали себя травлеными зверями и были близки к отчаянию… В конце концов, однако, одна добрая душа сжалилась над нами и приютила у себя на ближайшую ночь. Это была совершенно незнакомая женщина, сама недавно приехавшая из России. Спасибо ей!

Та же благодетельница направила меня в учреждение, сокращенно называемое «Украинский комитет». Полный титул этой организации гласил «Комитет помощи евреям — выходцам из Украины и России». Центр его был в Варшаве, а сеть отделений раскинулась по всей восточной окраине Польши. Функции комитета состояли в оказании материальной и юридической помощи беженцам и репатриантам. Секретарь сарненского отделения Комитета — симпатичный и многоречивый д-р Бурко — принял меня чрезвычайно приветливо. Вполне одобрив мою тактику продвижения в глубь страны, он посоветовал со следующим же поездом выехать в Ровно. Для ограждения нас от каких-либо неожиданностей в пути д-р Бурко вызвался дать нам особого провожатого.

На следующее утро мы выехали из Сарн.

Переезд был недолгий — кажется, около четырех часов; нам было строго наказано вести себя в поезде «ниже травы, тише воды», быть по возможности незаметными и ни в каком случае не говорить между собой по-русски. Багаж наш, который перед переездом через границу, в целях опрощения, был переложен из корзин в мешки, здесь, в целях облагорожения, был переложен обратно — в купленную для сего в Сарнах корзину. Этот обратный маскарад наглядно доказал нам, что и здесь мы находились еще в царстве фикций…

* * *

Мы приехали в Ровно 19 августа и провели в нем пять недель в хлопотах и ожиданиях по своим паспортным делам.

Положение русских беженцев во всех отношениях и, в частности, в правовом — непрерывно ухудшалось. Каждого вновь приехавшего неизменно встречали словами: «как жаль, что вы не приехали месяцем раньше, тогда было совсем другое дело, а теперь едва ли что-либо можно устроить». Эмигрант приходил в отчаяние от этих слов. Он, конечно, не мог знать, что месяц тому назад ему бы сказали в точности то же самое.

Прямо с вокзала мы отправились в ровенское отделение «Украинского комитета», в которое имели с собой рекомендательное письмо из Сарн. Там мы застали главного деятеля этой организации — энергичного д-ра Скорецкого. Он включил наши имена в заканчиваемый им список русских беженцев, которых министерство обещало «в последний раз» зарегистрировать и легализовать. До получения распоряжений из Варшавы по поводу этого списка нам оставалось только жить в Ровно на нелегальном положении.

В сопровождении одной дамы, принявшей теплое участие в нашей судьбе, мы стали блуждать по незнакомым улицам города, в поисках пристанища. В конце концов, нашли старых киевских друзей, которые радушно приняли нас к себе. Как хорошо, — подумали мы, — что на свете не исчез еще патриархальный обычай гостеприимства, и что не повсюду, по примеру больших городов, человеческие жилища уподоблены наглухо заколоченным каменным ящикам…

Под гостеприимным кровом друзей мы — беспаспортные и незаявленные — провели все пять недель нашего ровенского этапа. Легализация нашего самовольного перехода через границу оказалась делом нелегким. В Ровно, как центре восточной пограничной окраины Польши, сосредоточивались все многоразличные учреждения, имеющие целью отсеивание репатриантов и улавливание нелегальных беженцев. Тут был и «Юр», и «Defensywa», и сыскная, и обыкновенная полиция. Наконец, общеадминистративный орган правительства — Старо́ство — также был по преимуществу занят охраной границы.

Как работали все эти учреждения? Мне почти не пришлось войти с ними в непосредственное соприкосновение. Я слышал только отзывы о них — быть может, пристрастные отзывы…

Все отзывы сходились в том, что в местных административных органах царил хаос, канцелярщина, произвол. По сценкам, которые передавали очевидцы, было ясно, что большинство подвизавшихся здесь чиновников было преисполнено того полицейско-бюрократического духа, который Щедрин так метко назвал «административным восторгом». Как непохожи были эти чиновники на представителей демократической, народной власти! Некоторый наружный лоск и отёсанность манер только оттеняли их внутреннюю грубость. Каждый референт или комендант старался перещеголять другого в надменно-презрительном обращении с тем свободным гражданином республики, который имел к нему дело. Низшие же чины полиции и жандармерии — это мы видели своими глазами — были весьма не прочь при случае пустить в ход свои кулаки.

Один мой приятель назвал государственный строй современной Польши «полицейской демократией». Не знаю, как в центре, но здесь — на восточной окраине — это определение казалось очень удачным.

Местная власть, по внушению свыше и по собственной склонности, проводила усиленную полонизацию края.

Когда-то при проезде по улицам Варшавы наш глаз коробили принудительные двуязычные надписи и вывески, на которых, рядом с каждым польским словом, обязательно фигурировал его русский перевод. Теперь поляки, завладев частью Волыни, сочли нужным и этом отношении еще перещеголять прежних русификаторов: все вывески, все названия улиц, все официальные надписи и бумаги пишутся здесь на одном польском языке. Все казенные учебные заведения — польские, по-польски происходит и судоговорение. Чиновники — в большинстве уроженцы этих же мест — неизменно делают вид, что не понимают ни слова по-русски.

Легко вообразить, какие затруднения все это создает, и какие чувства вызывает у жителей, из которых добрых три четверти польского языка не знает.

* * *

Во время моего пребывания в Ровно приезжал туда на выездную сессию Луцкий окружной суд, и я воспользовался этим случаем, чтобы познакомиться с ходом уголовного процесса и польских судах. «Подпрокуратором» окружного суда, приехавшим на сессию в Ровно, оказался мой товарищ по киевской адвокатуре; он служил здесь моим чичероне и растолковал мне все то, чего нельзя было увидеть своими глазами.

Судебное ведомство, по примеру прочих учреждений на восточной окраине Польши, подверглось самой радикальной ломке в целях его совершенной полонизации. Весь прежний состав суда, прокуратуры и даже адвокатуры был отстранен. Наново назначали в судьи только поляков. Адвокатов, желающих вновь записаться в сословие, весьма усердно фильтровали, причем особые препятствия делались, как водится, адвокатам-евреям.

Как я уже упомянул, суд производился исключительно на польском языке. Подсудимые — местные крестьяне — не понимали по-польски; большинство судей, прослуживших всю жизнь в русском суде, изъяснялись по-польски с видимым трудом и охотно переходили, в разговоре с подсудимым, на более для них привычный русский язык. Переводчика не было. Тем не менее, официальным языком судоговорения был польский и только польский язык.

Присутствуя в суде, я снова невольно припоминал прошлое. Я вспоминал, что, например, в Галиции, во времена императорской Австрии, в судах были вполне равноправны все три языка, на которых говорило местное население: польский, украинский и немецкий. И вот теперь, после торжества идеи самоопределения народов, даже в этом элементарном вопросе начала толерантности уступили место национальному гнету. Неужели — думал я — лозунги национального равноправия действительны только для ирриденты[157] и на время революции, предаваясь забвению, как только цель освободительного движения достигнута?..

На восточных окраинах («крэсах», как их называли по-польски) применялись, в польском переводе, все кодексы русского материального и процессуального права: законы гражданские и уголовные, уставы гражданского и уголовного судопроизводства. Однако, в уголовном уставе была сделана весьма существенная купюра: был уничтожен суд присяжных. Как известно, во времена старого режима суд присяжных не действовал в Царстве Польском. Теперь, став хозяевами на своей земле, поляки еще не успели его ввести и, что особенно прискорбно, уничтожили его на своих «крэсах», где население уже шестьдесят лет пользовалось этой наилучшей формой уголовного суда. Мой чичероне, успевший в качестве подпрокуратора в значительной мере утерять свой прежний адвокатский образ мыслей, объяснял такой строй польской юстиции тем, что «этика в народе еще не установилась».

Присутствуя теперь в качестве слушателя в заседании выездной сессии, мне пришлось увидеть своими глазами, как бесприсяжный суд воспитывает в народе этику.

Суд заседал в парадном зале какого-то клуба. Из-за плохой акустики и вследствие недостаточного знания языка, я не вполне уловил смысл обвинения и плохо понял речь прокурора. Видел я только, что судебное следствие заняло минут двадцать, что прокурор сказал всего несколько слов, и что защитника не было вовсе. Процесс произвел на меня впечатление мелкого дела в съезде мировых судей — дела о краже селедок с базарного лотка или чего-либо в этом роде. Когда суд удалился на совещание, прокурор спустился с судейских подмостков и подошел ко мне. Он показался мне как будто смущенным.

— Сегодня один из тех редких случаев, — сказал он, не выжидая моего вопроса, — когда я нашёл необходимым требовать для подсудимого смертной казни. Обвиняемый — гнуснейший тип большевистского наводчика.

Я был ошеломлен. Как?! Этот съезд мировых судей может приговаривать к смерти? И в таком порядке — после получасового разбирательства, без участия защиты? А он, мой товарищ, любимый всеми за свою чистую душу, — в качестве прокурора требует казни сидящего перед ним мужика, который ничего не понял из его речи и не имеет никаких средств к защите?

К счастью, суд не пошел так далеко в деле установления в народе этики, как того требовал прокурор. Подсудимый был приговорен к 15-ти годам каторжных работ.

* * *

Ровно — заурядный уездный город Волынской губернии — теперь, благодаря своему положению вблизи новоиспеченной русско-польской границы, было полно лихорадочного оживления. Непрерывный поток людей — репатриированных поляков и русских беженцев — изливался сюда с Востока. Ровно стало первым более или менее крупным пунктом, в котором сосредоточивались все вновь прибывшие эмигранты, и откуда они расселялись в различные стороны. Здесь уже была довольно регулярная почтовая и телеграфная связь со всем миром; отсюда была поэтому возможность снестись с родными и получить от них визы и деньги на дальнейший путь. В Ровно функционировали отделение американских филантропических организаций — Joint'а и Hias'а, — которые с утра до вечера осаждались просителями.

Не менее интенсивна была коммерческая жизнь города. Никогда в прежние времена, — говорили старожилы, — Ровно не видывало подобного оживления. Для нас же, приехавших из опустевшего и омертвевшего Киева, уличная картина ровенской жизни казалась какой-то феерией.

Ровно когда-то жило Киевом — киевскими газетами, киевскими учебными заведениями, поездками местных помещиков в Киев на «Контракты», рассказами о киевских театрах и магазинах. Теперь положение переменилось: Киев стал глухой провинцией по сравнению с блистательным Ровно.

Наш глаз, привыкший к убогости, к подавленности, к лохмотьям и заплатам, был поражен видом самодовольной, расфранченной толпы, видом ломящихся под тяжестью товара магазинных полок, видом переполненных ресторанов и кафе, видом всяческих признаков довольства, изобилия и мотовства. Мы были как дети в магазине игрушек… Каждая площадка, нагруженная ящиками с каким-нибудь товаром, казалась нам чем-то необычайным; мы не могли отделаться от мысли, что вот сейчас ее остановит милиционер и заставит повернуть обратно — в сторону района или Чеки…

Жители Ровно, видимо, и сами восхищались и гордились всем этим великолепием.

Злоключения этих жителей начались еще за полтора года до революции, осенью 1915 года. Во время Маккензеновского наступления на Юг России город Ровно был совершенно эвакуирован, и тысячи ровенчан выехали тогда на восток — главным образом в Киев. Несмотря на то, что город в конце концов не был занят немцами, уехавшая публика не спешила возвратиться домой и в результате, пережив в Киеве революцию и Гетманщину, застряла в советских тисках. Во время гражданской войны Ровно много раз переходило из рук в руки и испытало на себе все ужасы междувластия, эвакуаций, завоеваний и погромов. Наконец, по Рижскому договору город окончательно отошёл к Польше. И вот тогда-то, после пятилетнего изгнания, бывшие ровенчане стали непрерывным потоком возвращаться восвояси.

Оставленное дома добро они застали, конечно, в изрядно потрёпанном виде; но благодаря нестесненной торгово-промышленной жизни, они довольно быстро освоились с новым положением и восстановили старые, либо завели новые, далеко не бездоходные дела. В то время, когда мы были в Ровно, для большинства из них еще «были новы все впечатления бытия». Они явственно поддавались на все приманки, спешили использовать все возможности. Это было заметно по их образу жизни, по наружности повально-блондированных дам и по всему господствовавшему в городе духу и тону…

Ровно — владельческий город, принадлежащий, как родовое поместье, князьям Любомирским. По обоим концам города находятся руины двух княжеских резиденций: столетние развалины «старого палаца» и голые стены ограбленного большевиками «нового палаца». Один ровенский патриот водил нас по окружающему «новый палац» парку и с пиететом показывал нам старинный дом князя, выдержанный в стиле деревенских резиденций английских лордов, с несчетным количеством служб, конюшен, оранжерей и т.д.

Перед нами была любопытная реликвия старопольского магнатства, которое теперь, видимо, исчезает, уступая свое место юпитерскому высокомерию «старо́ст», референтов и прочих чиновников…

* * *

В городе Ровно, на углу Шоссовой и Аптекарской улиц, стоит газетный киоск, в котором продаются польские, русские и иностранные газеты. Я ежедневно отправлялся на паломничество к этому киоску; это был для меня как бы микрокосм, отражавший все краски и переливы вновь открывшегося моему глазу мира.

Русские газеты — варшавская «Свобода», берлинский «Руль» и парижские «Последние новости» — получались в киоске регулярно; по ним можно было получить довольно полное представление об общественных течениях и жизни эмиграции. Из газет на иностранных языках почти всякий день получался в Ровно другой образец. Владелец киоска как будто сговорился с почтой, чтобы давать своим покупателям возможно более разнообразную духовную пищу.

Несмотря на самое страстное желание, в последние годы в России было совершенно невозможно оставаться в курсе мировых событий. Информация, которая была нам доступна, давала крайне неполную, зияющую пробелами картину истории последних лет. Теперь наступила долгожданная минута, когда можно было, наконец, восполнить эти раздражающие, обидные пробелы. Газетный киоск на Шоссовой улице стал моим университетом.

Нужно сказать, что при всем изобилии в продуктах кулинарии и парфюмерии, Ровно было значительно беднее пищей для ума. Книжных магазинов почти не было, а из случайно попадавшихся в писчебумажных магазинах книг по общественным вопросам мне удалось извлечь только брошюру с текстом новой польской конституции.

Приходилось довольствоваться сведениями, извлекаемыми из газет. И вот по отрывочным намёкам злободневной хроники случайных номеров газет — мы должны были воссоздавать себе картину великих исторических событий, пережитых Европой в годы нашего духовного карантина.

Специфический характер, стиль и даже внешний вид отдельных газет будили множество притаившихся воспоминаний. Гладенькая «Neue freie Presse» с её мещанским Gemütlichkeit[158]; понедельничный «Berliner Tageblatt» с умно-претенциозной передовицей Теодора Вольфа; парижский «Matin» со своим насмешливым, изысканно-литературным пересказом сенсационных небылиц; и, наконец, «Le Temрs» — этот тяжеловесный орган делового и солидного французского шовинизма — все это воспринималось теперь как утраченные и вновь возвращенные кусочки нашего умственного обихода…

Во всех попадавших в руки газетах я искал ответа на один и тот же волнующий вопрос

— Та же ли это Европа, которую мы оставили в 1914 году?

И ответ был: да, как будто та же. Нужды нет, что с тех пор повалились престолы, что перекроены империи, что новые тревоги занимают умы и сердца. Нужды нет, что земля оскудела, что люди измучены и устали. То «что-то», что мы ценили и чему учились у Европы, то — осталось. Как встарь, мы чувствуем себя здесь в верхнем этаже культуры.

Европа осталась Европой в то время, как Россия перестала быть Россией.

* * *

Мы сидели в Ровно, тщетно дожидаясь обещанной д-ром Скорецким дополнительной регистрации беженцев и не менее тщетно хлопоча о предоставлении нам так называемого «права азиля». Нас опекали два еврейских беженских комитета — фолькистский на Шоссовой и сионистический на Школьной, — относившиеся без особой симпатии друг к другу, но с большой любезностью к нам. А в то же время у «старосты» в другом пограничном городке (в Остроге), как потом выяснилось, уже несколько месяцев лежал приказ из Министерства внутренних дел о нашем беспрепятственном пропуске в Варшаву. Узнав об этом совершенно случайно, мы на следующий же день получили заветную бумажку и уехали.

До Бреста передвижение носило еще полуроссийский характер: в неосвещенном вагоне, в толкотне и беспорядке. Зато из Бреста в Варшаву шел уже заправский D-Zug немецкого типа. Было с непривычки приятно просидеть целую ночь без сна в купе такого поезда.

* * *

Варшава — третья столица на нашем пути, на этот раз уже настоящая столица. Впечатление громоздится на впечатление, образ на образ. Сколько старого, от чего отвык; сколько нового, к чему нужно приучаться…

Не касаюсь всего этого здесь: оно относится к другому этапу нашего беженства, к другой главе наших «Wanderjаhre[159]».

Через две недели получаем беженские заграничные паспорта. Продолжаем наш путь.

Ночь в поезде? и мы на новой польско-немецкой границе. Однако, ее порядочно отдалили от Варшавы и приблизили к Берлину со времени нашего последнего путешествия в 1914 году…

На пограничной станции Збоншин, выполнив все обряды и формальности, садимся в другой вагон. Случайно обернувшись к дверям, я вижу перед собой четко и аккуратно выведенную надпись — шесть сакраментальных слов из немецкого железнодорожного катехизиса: — Nicht öffnen, bevоr der Zug hält[160].

Мы — в Германии.

В дорогу! –

Декабрь 1922 года.

Примечания

1

"Архив русской революции", т. 6, Берлин, 1922, стр. 161—303. Дореформенная орфография переведена на современную, пунктуация в основном сохранена, только в отдельных случаях знаки препинания расставлены согласно современным нормам.

2

Повышение (фр.) — Ред.

3

Я хочу здесь же оговориться, что употребляю это слово отнюдь не в ироническом или насмешливом смысле. Над этими людьми уже достаточно зло посмеялась действительность. «Углубителями революции» я называю тех, кто не довольствовался одной переменой политических форм и желал увидеть результатом переворота немедленное повышение благосостояния и счастья масс. Цель их была более чем симпатичная и заслуживала полного сочувствия. Но только эти люди не хотели или не умели понять, что эта цель неосуществима революционными средствами и в революционном темпе.

4

Здание Киевской городской думы — не сохранившийся памятник архитектуры XIX ст., — находилось на ул. Крещатик, 18 (на Думской площади, в наст. время — Майдан Независимости). Здание было значительно повреждено при пожаре 01.11.1941 и при послевоенной реконструкции Крещатика было снесено. — Ред.

5

По примеру Исполнительного комитета Госуд. Думы наш Исполнительный комитет назначил своих комиссаров в отдельные городские учреждения; впоследствии большинство из назначенных комиссаров стали начальниками этих учреждений. Так, комиссар судебных учреждений Д.Н.Григорович-Барский стал старшим председателем судебной палаты, комиссар военного округа К.Оберучев начальником округа, комиссар почты и телеграфа А.Н.Зарубин начальником почтово-телеграфного округа. Кроме названных были еще назначены: комиссар учебного округа Архимович, комиссар духовной консистории о. Постоловский. Губернским комиссаром согласно общему распоряжению Временного правительства, сделался председатель губернской земской управы М.А.Суковкин. При нем был свой губернский исполнительный комитет и свой губернский совет общественных организаций. Эти губернские органы, представлявшие все уезды без г.Киева, с самого начала была окрашены в украинский цвет.

6

Делегатами от еврейского населения в «Совет» оказались д-р Г.Б.Быховский, пр. пов. М.С.Мазор, магистр агрономии С.Л.Франкфурт, д-р И.О.Фрумин и д-р С.И.Флейшман. Из них двое (Быховский и Франкфурт) были кадетами, один (Мазор) сионистом, один (Фрумин) — эсером и один (Флейшман) — эсдеком (меньшевиком). Все пять были через несколько дней кооптированы Городской Думой в состав гласных.

7

Было также принято решение ознаменовать этот день каким-либо вечным памятником. Вопрос долго обсуждался и, в конце концов, остановились на мысли воздвигнуть на собранные среди евреев средства здание для Народного Университета. Для сбора денег была организована особая комиссия. Всего успели собрать около миллиона рублей, которые с тех пор и числятся на текущем счету в одном из киевских банков.

8

В Киеве, (как, вероятно, и в других городах) известие о совершившемся перевороте вызвало большое возбуждение среди тюремных сидельцев. Их ум никак не мог обнять того, что воцарившаяся «свобода» не может растворить их узилище. По поручению исполнительного комитета в тюрьму ездили судебный комиссар Д.Н.Григорович-Барский, Я.С.Гольденвейзер и др., пытаясь разъяснить заключенным смысл происшедших событий и примирить их с своей судьбой. Требовались, однако, и более реальные меры охраны.

9

Присяжный поверенный — адвокат в Российской империи при окружном суде или судебной палате. — Ред.

10

Спілка (укр.). — союз. — Ред.

11

Смысл существования (фр.) — Ред.

12

В конечном счете (фр.) — Ред.

13

Совета рабочих депутатов. — Ред.

14

Этот талантливейший киевский адвокат-криминалист безвременно скончался 28 мая 1921 в Мелитополе, после тяжелых мытарств по большевистским тюрьмам и этапам.

15

Эдикт, составленный предшествующим претором и положенный его преемником в основу своего эдикта (лат.) — Ред.

16

Шульгин Василий Витальевич (1878—1976), русский политический деятель, один из лидеров националистов, публицист. Из дворян Волынской губернии. Окончил юридический факультет Киевского университета (1900). Сотрудничал в органе русских националистов газете «Киевлянин». В 1912—13 в связи с "делом Бейлиса" разошёлся с националистами; за статьи в защиту М.Бейлиса был подвергнут 3-месячному аресту. Во время Февральской революции 1917 член Временного комитета Государственной думы; 2 марта 1917 вместе с А.И.Гучковым предъявил в Пскове Николаю II требование Думы об отречении от престола. После Октябрьской революции 1917 — один из организаторов борьбы против Советской власти. Участвовал в создании Добровольческой армии (См. Добровольческая армия). После окончания Гражданской войны — в эмиграции. В 1920-х гг. стал объектом искусной провокации советской разведки, создавшей специальную организацию «Трест», выдававшую себя за монархическую. В 1925—26 совершил «секретную» (как он думал) поездку в СССР с агентами «Треста» и после возвращения написал книгу «Три столицы» (Берлин, 1927), восхваляя силу монархических подпольных групп в СССР. С 1930-х гг. жил в Югославии. В 1937 отошёл от политической деятельности. В декабре 1944, после вступления советских войск в Югославию, арестован СМЕРШем, вывезен в СССР, предан суду и приговорён к 25 годам заключения за «антисоветскую деятельность»; в 1956 амнистирован. В начале 1960-х гг. обратился с 2 открытыми письмами к русской эмиграции с призывом отказаться от враждебного отношения к Советской власти. — Ред.

17

Бош Евгения Готлибовна (1879—1925), родом из Очакова, дочь немца-колониста. С 16 лет замужем за сыном фабриканта, в 21 год покинула мужа и окунулась в с‑д деятельность (Киев), большевичка. В 1911 завязала переписку с В.И.Лениным и Н.К.Крупской. В 1913 сослана в Иркутскую губернию, оттуда вместе с гражданским мужем, Г.Л.Пятаковым, бежала через Владивосток в Японию и затем в США. Короткое время в Швейцарии, затем — в Скандинавии. После Февральской революции — председатель Киевского губ. комитета партии, агитирует гвардейский корпус идти на Киев, свергать Раду. Член Киевского Военно-Революционного комитета. В первом коммунистическом правительстве Украины (Харьков 1918) — "народный секретарь внутренних дел". В Гражданскую войну командировалась на административно-карательные задания в масштабах губерний (Пенза, Астрахань, Гомель), комиссар Каспийско-Кавказского фронта. В 1923 обвинена в троцкизме, в 1925 покончила с собой вследствие тяжелой болезни (порок сердца, сердечная астма, туберкулёз лёгких). — Ред.

18

Этот последний возник приблизительно одновременно с еврейским советом и был построен приблизительно на тех же началах. Председателем комитета был И.И.Бартошевич (н.-д.), его товарищем И.Н.Пересвет-Солтан. Судьба «польского исполнительного комитета» также напоминала участь еврейского совета: раскол, выход левых, маразм и смерть.

19

В чем состояли эти требования, я теперь точно не помню. Кажется, речь шла в них об официальном допущении украинского языка, о выделении украинских частей и об отдельном участии украинской делегации на предстоявшем международном мирном конгрессе.

20

Сделать выводы (фр.) — Ред.

21

«Ученик чародея» (нем.) — Ред.

22

Проф. Грушевским и Винниченко.

23

Его заместителем и преемником был мой гимназический товарищ А.Я.Шульгин. Об этих главнейших фигурах Центральной Рады речь впереди.

24

Смирением. — Ред.

25

Рафес Моше (Моисей Григорьевич; 1883—1942), видный деятель Бунда и Еврейской секции. С 1917 возглавлял украинскую организацию Бунда в Киеве. В 1917 — член Украинской Центральной и Малой рад. В период 1917—1918 призывал к активной борьбе с большевиками. После революции в Германии (ноябрь 1918) изменил свои позиции и провозгласил создание Еврейского коммунистического союза (впоследствии влился в КП(б)У), от имени которого в июне 1919 подал в Народный комиссариат внутренних дел меморандум о необходимости срочной ликвидации всех еврейских буржуазных общественных организаций и партий, «так как они представляют опасность для советской власти и являются агентами Антанты и империализма». Фактически возглавил Ликвидационную комиссию по делам еврейских общин и общественных организаций и с особой жестокостью и цинизмом преследовал своих вчерашних соратников. В конце Гражданской войны был комиссаром Красной армии. Впоследствии занимал руководящие посты в Моссовете, Народном комиссариате иностранных дел СССР, Коминтерне, ТАСС, Совкино. Арестован в мае 1938, в июне 1940 Военной коллегией Верховного суда приговорен к десяти годам лишения свободы. Погиб в лагере в Коми АССР. — Ред.

26

Мной производится распределение мест в так называемой «Малой Раде», о котором тогда шла речь. О Малой Раде и ее отношении к пленуму Центральной Рады говорится в следующей главе.

27

Polska Partia Socjalistzcyna — Польская социалистическая партия (польск.) — Ред.

28

Из Киевской, Волынской, Подольской, Черниговской, Полтавской и Харьковской губ.

29

В программе Совещания значились доклады 1) об объединении и организации еврейства (докладчик М.И.Юдин), 2) об общине (М.С.Мазор), 3) о правах национальных меньшинств в России (И.М.Маховер), 4.) о выборах в органы местного самоуправления (И.Л.Бабат), 5) об автономии и федерации (Я.С.Гольденвейзер), 6) о гражданских обязанностях евреев в связи с переживаемым моментом (Г.Б.Быховский). Во время самого съезда в программу были включены еще два доклада — 7) о всероссийском еврейском съезде (Bилeнcкий) и 8) об областном еврейском союзе (А.А.Гольденвейзер).

30

Шедевром (фр.) — Ред.

31

Театральный ход (фр.) — Ред.

32

Черный — цвет клерикализма, голубой — национальное знамя сионистов.

33

По долгу службы (лат.) — Ред.

34

Для этого не хватало времени, да меня несколько и коробило положение вторгнувшегося «явочным порядком» пришельца, в котором я оказался бы в Городской Думе.

35

Перед самыми выборами и список были включены также представители двух, сорганизовавшихся аd hоc (специально для данного случая), групп — ремесленной и торгово-промышленной.

36

Неприязнь к политике (лат.) — Ред.

37

Я не чувствовал себя морально обязанным участвовать в этой агитации, так как к тому времени окончательно убедился в том, что выставление еврейского национального списка было ошибкой. В последний момент я принял поэтому меры, обеспечивавшие мое неизбрание в Думу по этому списку.

38

Профессионально (лат.) — Ред.

39

Вот и всё (фр.) — Ред.

40

Пятаков Георгий Леонидович (1890—1937). Сын инженера. 15-летним реалистом участвовал в уличных митингах, исключён из училища. В 16 лет вёл анархистскую пропаганду и участвовал в "экспроприации", готовился к террору. С двадцати лет — с‑д. В 1913 сослан на поселение в Сибирь, оттуда уехал через Японию в Европу — Швейцария, Швеция. После Февральской революции 1917 — председатель Киевского комитета большевиков, потом и — Киевского Совета Рабочих Депутатов. Активный участник Октябрьского переворота в Киеве, подпольная деятельность на Украине, с конца 1918 — первый глава советского правительства Украины. В Гражданскую войну большей частью был комиссаром, не чуждался карательной деятельности, в 1920 вместе с Троцким делал попытку создавать Трудармию (прообраз трудлагерей) на Урале. В 1922 — председатель Трибунала на процессе эсеров в Москве. С 1923 — член ЦК. Все годы — в руководстве хозяйством СССР, к 1930-м годам — фактический руководитель всей тяжёлой промышленности. Арестован, подвергнут пыткам, после показательного процесса расстрелян. — Ред.

41

Чин дает понимание (нем.) — Ред.

42

Последний министр юстиции П.Н.Малянтович вздумал даже привлечь Генеральный секретариат к ответственности по какой-то статье уголовного уложения.

43

На Московское государственное совещание, созванное для поддержки Временного правительства, украинцы своего делегата не послали вовсе.

44

Квецинский Михаил Федорович (1866—1923) — военачальник русской императорской армии, генерал-лейтенант с 1914 г. Участник Первой мировой войны, в 1915—1917 начальник штаба Западного фронта, позднее на штабных должностях в Ставке. С 20.10.1917 — командующий войсками Киевского военного округа. В 1918 — арестован украинскими войсками, бежал и был интернирован в Германии, после чего через Англию добрался до Архангельска. Участник Белого движения на Севере (с января 1919 — Начальник штаба Главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте). В феврале 1920 был эвакуирован в Швецию. Поселился в Лиллехаммере, работал на городской пивоварне и водителем такси в городе и окрестностях. Скончался в Лиллехаммере после длительной болезни. — Ред.

45

Председателем Рады народных министров был Винниченко (у. с.-д.), военным министром — Петлюра (у. с.-д.). министром труда — Порш (у. с.-д.), министром финансов — Туган-Барановский (соц.-федер.), мин. иностр. дел — Шульгин (с.-ф.) министром почт и телегр. — Зарубин (росс. с.-р.), госуд. контролером — Золотарев (Бунд), министрами по делам национальностей были Зильберфарб (евр. соц.), Мицкевич (польский демократический центр) и Одинец (н. с.).

46

Злополучный вопрос об украинском языке продолжает с тех пор быть излюбленным вопросом словопрений. Одни отрицают его бытие, презрительно называя его «местным наречием»; другие, напротив, защищают его право на существование. Любопытно при этом, что самые яркие отрицатели украинского языка судят о нем как знатоки и даже уличают его сторонников в том, что они исказили подлинный украинский язык галицийскими словами и т.д.

47

В полном составе (лат.) — Ред.

48

Членов нашего сословия, ставших на сторону украинского движения, почти не было. Из деятелей Рады только Ткаченко и Порш, а впоследствии член Директории Андриевский, были адвокатами.

49

Майоризировать — использовать большинство голосов для отклонения предложений меньшинства, например, в парламенте — Ред.

50

Этот несомненно даровитый еврейский деятель безвременно скончался в декабре 1918 года от воспаления легких, полученного во время торжественной встречи Украинской Директории.

51

Удар милосердия (фр.) — Ред.

52

См. Ludendorff „Meine Kriegserinnerungen“ стр. 327.

53

Левитский Николай Васильевич (1859—1936) — украинский кооператор, публицист, государственный и общественный деятель. — Ред.

54

Реплика (нем.) — Ред.

55

Вольное казачество (укр. Вільне козацтво) — отряды гражданской самообороны (добровольной милиции) и территориальные военизированные формирования, создаваемые весной и летом 1917 с целью поддержания общественного порядка, которому угрожали банды распропагандированных большевиками дезертиров. Первая сотня вольных казаков была создана в апреле 1917 в Звенигородке (в настоящее время — Черкасская обл.). К осени 1917 движение Вольное казачество распространилось на Киевскую, Волынскую, Херсонскую, Полтавскую, Черниговскую губернии и насчитывало около 60 тыс. человек. В октябре 1917 главным атаманом Вольного казачества был избран русский генерал Павел Скоропадский. С началом военного конфликта между провозглашёнными в 1917 УНР и большевистской Украинской Народной Республикой Советов (УНРС), претендовавшими на территории бывшей Российской империи, заселенные преимущественно украинцами, Центральная Рада принял решение преобразовать Вольное казачество в территориальную армию. В декабре 1917—апреле 1918 Вольное казачество сыграло важную роль в боях с большевиками (особенно в южных районах Киева). Однако проповедуемый лидерами и идеологами Украинской Центральной Рады национализм во многом (архаизм в военной терминологии, в военной форме, в общественной жизни и т. п.) оттолкнул прогрессивных и здравомыслящих людей, в первую очередь, большинство украинцев-офицеров Русской императорской армии, в лагерь белогвардейцев, украинских анархистов, украинских социал-демократов. По требованию германского оккупационного командования, в конце мая — начале июня 1918, Вольное казачество было разоружено и распущено гетманом Скоропадским. — Ред.

56

Муравьёв Михаил Артемьевич (1880-1918) — офицер Русской императорской армии, участник русско-японской и Первой мировой войн. Выдвинулся после Февральской революции, ведя работу по формированию добровольческих ударных батальонов. Был замечен Керенским и назначен им начальником охраны Временного правительства, произведен в подполковники. После поражения Корниловского выступления разорвал дальнейшие отношения со Временным правительством и примкнул к левым эсерам, активно критиковавшим Керенского слева. После Октябрьского переворота предложил свои услуги большевикам. В 1917 во время мятежа Керенского — Краснова начальник обороны Петрограда. В декабре 1917 назначен начальником штаба наркома по борьбе с контрреволюцией на Юге России Антонова-Овсеенко. В январе—февр. 1918 командовал группой войск на Киевском направлении. В 1918 назначен главнокомандующим войсками Восточного фронта, после левоэсеровского мятежа в Москве (6-7 июля) выступил против советской власти и поднял мятеж в Симбирске (10-11.7.1918; отряд ок. 1000 человек; ликвидирован Красной Армией). Убит при аресте. — Ред.

57

Рошаль Семен Григорьевич (1896—1917) — член партии большевиков с 1914, революционер. Участник захвата Ставки Верховного Главнокомандующего и убийства генерала Н.Н.Духонина. В декабре 1917 был направлен Лениным в качестве комиссара Совнаркома на Румынский фронт для организации фронтового военно-революционного комитета. В ходе переговоров с командующим фронтом генералом Д.Г.Щербачёвым был арестован румынскими властями по обвинению в подготовке восстания в русской колонии в Яссах. 8.12.1917 был выдан членам тайной офицерской организации, действовавшей на Румынском фронте, и был последними убит при невыясненных обстоятельствах. — Ред.

58

Он думает, будто он всё еще в России (нем.) — Ред.

59

Мы наведем порядок (нем.) — Ред.

60

Киевское дворянское собрание — утраченное историческое здание в Киеве, построенное в 1851 по проекту А.В.Беретти и разрушенное в 1976 с целью строительства Дома профсоюзов «УкрСовПроф». — Ред.

61

Навести порядок (нем.) — Ред.

62

Ящики для посылок на родину (нем.) — Ред.

63

Большевики вступили в Киев 26 января и ушли 1 марта. Тем не менее они пробыли у нас только три недели. Дело в том, что с 1.02.1918 был введён новый стиль; так что мы перешли сразу от 31 января к 14 февраля.

64

Большой политики (фр.) — Ред.

65

Моим заместителем был П.Красный, впоследствии министр по еврейским делам в петлюровских правительствах.

66

Некоторые украинские круги в то время конспирировали против немцев.

67

Вон! Расходись по домам! (нем.) — Ред.

68

Гиппо-Палас или Конный цирк П.С.Крутикова — являлся одним из крупнейших цирков в Европе. Был построен в 1890—1903 по адресу: ул. Николаевская (ныне ул. Арх. Городецкого), д. 5. Взорван советскими подпольщиками после занятия Киева немецкими войсками в сентябре 1941 В 1964 на месте цирка было построено здание кинотеатра "Украина" — Ред.

69

Такт светского человека и бывшего придворного, по-видимому, удержал его от того, чтобы поселиться в императорском дворце. У Керенского этого такта, к сожалению, не оказалось.

Прим. ред.: Дворец Генерал-губернатора в Киеве — во времена Российской империи официальная резиденция генерал-губернаторов Киевских, Волынских и Подольских. Возведен примерно в XVIII веке, уничтожен взрывом в июне 1920 Находился на Липках, на пересечении улиц Институтской и Левашовской (ныне Шелковичная) между современными домами № 18-20/8. Во время «Украинской революции» здесь располагались различные государственные органы Украинской Народной Республики, также этот дом служил личной резиденцией сначала Гетмана П.Скоропадского, а затем — С.Петлюры. Считается одной из наиболее значительных потерь Киева в досоветские времена.

70

Насколько я помню, был только временно задержан И.О.Фрумин, как раз не состоявший членом Рады.

71

Meine Kriegserinnerungen, S. 502.

72

В настоящее время Грёнер, как известно, является министром путей сообщения в республиканском правительстве Германии.

73

Грюндерство — в условиях экономического подъема создание многочисленных предприятий, акционерных обществ, банков и т.п., сопровождающееся биржевыми спекуляциями, нездоровым ажиотажем и различного рода махинациями. — Ред.

74

Судебный офицер (нем.) — Ред.

75

Бордельное дело (нем.) — Ред.

76

Между прочим, в ряде случаев германский суд превращал во время самого заседания свидетелей в обвиняемых и тут же выносил им приговор. Так было, например, с Голубовичем в деле об аресте Доброго.

77

Грязный еврей (нем.) — Ред.

78

Это уже не забавляет (нем.) — Ред.

79

Этот пост занимал п.-ц. Ревуцкий.

80

Порядок (нем.) — Ред.

81

При вступлении немецких войск в Киев был объявлен обязательный курс 1 марка = 66 коп. Затем курс марки был повышен до 75 коп. Австрийская крона обращалась по курсу 50 коп. Немецкая и австрийская валюты обращались в публике и охотно принимались по этим курсам.

82

Синайский Василий Иванович (1876—1949) — российский и латвийский правовед-цивилист, профессор Киевского университета (до 1920). Летом 1922 с семьёй нелегально выехал в Польшу, затем в Латвию, где заведовал кафедрой гражданского права Латвийского университета (Рига). Летом 1944 переехал в Прагу, с 1945 проживал в Бельгии. Умер в Брюсселе.

83

Людендорф в своих воспоминаниях выражает сожаление по поводу двойственности германской политики в отношении большевиков. Следовало, — говорит он, — в 1918 произвести короткие удары на Петроград и Москву и посадить там другое правительство, хотя бы ценой изменения Брестского мира (S. 529).

84

Причем, по воспоминаниям участников, сам Шелухин помогал переводчику. — Ред.

85

Здесь: на стороне (лат.) — Ред.

86

Эберт Фридрих (1871—1925) — немецкий социал-демократ, первый рейхсканцлер Германии после Ноябрьской революции 1918, первый президент Германии (Веймарская республика, 1919—1925), а также первый в истории Германии демократически избранный руководитель государства. — Ред.

87

Совет солдатских депутатов (нем.) — Ред.

88

За отделение Украины стояли по крайней мере германские правительственные и парламентские круги. Высшее военное командование как будто предпочитало в качестве германского вассала единую Россию.

89

«Киевская судовая палата», в которую был преобразован учрежденный Радой «Апелляционный суд», была фактически восстановленной Судебной палатой; во главе ее вновь стал Д.Н.Григорович-Барский. А «Державный сенат», в который превратился прежний «Генеральный суд», фактически сделался киевским отделением Правительствующего сената.

90

1 декабря был объявлен призыв 20-летних, через неделю — мобилизация всех мужчин от 20 до 30 лет. Главнокомандующим гетманскими войсками был граф Келлер.

91

Это уже не смешно (нем.) — Ред.

92

Характерно в этом отношении то, что народный вождь Петлюра для поднятия дисциплины в своих войсках ввел наказание розгами!

93

Из интервью А.А.Гольденвейзера для Радио Свобода к 50-летию революции в России (записал проф.А.Н.Малышев в 1964—1966):

…Директория с Петлюрой во главе торжественно вступила в Киев. Это было в декабре 1918 года. По иронии судьбы одним из приветствовавших приезд Петлюры на киевском вокзале был Наум Соломонович Сыркин, лидер киевских сионистов и президент демократической киевской еврейской общины, и он от имени еврейского населения приветствовал Петлюру, который, как известно, потом был ославлен как погромщик и убит евреем Шварцбартом в Париже в отмщение за те погромы, которые, действительно, в 1919 году происходили. Я не буду входить в анализ этих погромов — я лично думаю, что Петлюра едва ли за них полностью ответственен: он сам не был антисемитом и вообще был честным человеком, но он не мог совладать со своими силами, со своими атаманами, со своими казаками, которые были против евреев, во-первых по природной склонности украинцев к антисемитизму, во вторых – по склонности к легкой наживе, которая при всяком погроме открывалась. — Ред.

94

Мы все это изменили (фр.) — Ред.

95

Гвоздев Кузьма Антонович (1882—1956) — русский революционер, меньшевик. С 25.09.1917 — министр труда во Временном правительстве. Не эмигрировал, работал в Наркомате путей сообщения. В 1930 был арестован, в марте 1931 был свидетелем на показательном процессе «Союзного бюро меньшевиков». В 1931 осуждён на 10 лет тюрьмы. Срок отбывал в Орловском политизоляторе в одиночке. Изучал в заключении марксизм-ленинизм и, по его словам, стал сторонником ВКП(б). После окончания первого срока, в 1941, осуждён еще на 8 лет. По окончании срока сослан в село Дзержинское Красноярского края. Болел, бедствовал, писал письма Сталину, Ворошилову. 30.04.1956 освобождён от спецпоселения, через 2 месяца умер. — Ред.

96

С необходимыми изменениями (лат.) — Ред.

97

Отменного (фр.) — Ред.

98

Греков (Грекив) Александр Петрович (1875—1958) — российский военнослужащий и украинский военный деятель, генерал-хорунжий. Участник Первой мировой войны (генерал-майор). В декабре 1917 перешел на украинскую службу, занял пост начальника штаба Киевского военного округа. С марта по май 1918 — товарищ военного министра УНР. После прихода к власти гетмана Скоропадского был отстранен от должности и возглавил тайную организацию украинских старшин. Один из первых генералов, поддержавших Симона Петлюру и его Директорию. С декабря 1918 — главнокомандующий группы войск УНР на Херсонщине, Екатеринославщине и Таврии, военный министр УНР, Наказной Атаман Народной Республиканской Армии. В марте 1919, после конфликта с Петлюрой и левыми украинскими политиками ушел в отставку и уехал в Галицию, где существовала Западно-Украинская народная республика. С 16.05 по 5.07.1919 — Начальный комендант Украинской галицкой армии, генерал-поручик. Из-за конфликта с властями ЗУНР в июле 1919 подал в отставку и с семьёй уехал в Румынию. В эмиграции жил в Австрии. В 1945 арестован советскими спецслужбами, отбывал наказание (1945—1956), после чего вернулся в Вену, где и умер.

Из воспоминаний гетмана Павла Скоропадского: «…генерал Греков, человек беспринципный и с большим желанием играть выдающуюся роль, обладающий недостаточными волевыми качествами. Почему этот Греков, курский помещик, кажется, и великоросс, объявил себя крайним самостийником, непонятно! Когда образовалось украинское министерство, я попробовал назначить его начальником главного штаба. Он уверял меня, что разделяет мою точку зрения на Украину, что он честный человек и т. д., что не помешало этому честному человеку, когда началось восстание, перейти на сторону Петлюры и занять там пост главнокомандующего». (Павло Скоропадський, «Спогади. Кінець 1917 — грудень 1918»). — Ред.

99

Проклятый (лат.) — Ред.

100

Вне закона (нем.) — Ред.

101

Имеется в виду Н.А.Щорс (1895—1919), герой Гражданской войны, командир украинских красногвардейских повстанческих формирований. Убит при невыясненных обстоятельствах в бою с частями Галицкой армии в Коростенском р-не Житомирской обл. (по советской официальной версии — "от пули петлюровского пулеметчика"). — Ред.

102

Против переселения швейцаров и мальчиков из сырых, темных подвалов нельзя было возражать по существу. Но своей агрессивной манерой большевики и здесь, в этом справедливом деле, достигли самых отрицательных результатов. Мальчики были поселены в комнатах с роскошной обстановкой, из которой собственникам было строго наказано ничего не забирать. Они пожили несколько месяцев в новых обиталищах и, один за другим, бросили службу, захватив с собой лучшие вещи из своих комнат.

103

Смирнов Дмитрий Алексеевич (1882—1944) — русский оперный певец, лирико-драматический тенор. С 1920 — в эмиграции. В период с 1926 по 1930 пять раз посещал СССР с гастролями. — Ред.

104

Отель "Савой" — одна из пяти лучших гостиниц Киева, располагалась на Крещатике. Построена в 1877 архитектором В.Н.Николаевым по заказу купца 1-й гильдии М.П.Дегтерева. Здание было разрушено в результате взрывов на Крещатике осенью 1941. В дальнейшем на его месте построено здание Киевской городской администрации. — Ред.

105

Симиренко Платон Львович (1888—1952) — сын известного селекционера-плодовода Л.П.Симиренко, внук промышленника-сахарозаводчика и садовода П.Ф.Симиренко. — Ред.

106

Ашуп-Ильзен (Ашупп Ильзен) Алексей Иванович — российский революционер, член РСДРП с 1902. Родился в Риге, основатель марксистских кружков в Риге. Эмигрировал, путешествовал по Европе, окончил Цюрихский университет, был знаком лично с Лениным, Луначарским и др. видными революционерами. Когда началась Первая мировая война, вернулся в Россию. Работал заместителем председателя Госплана Украины. В 1937 репрессирован и расстрелян. — Ред.

107

см. Киевский дворянский дом

108

Смысл существования (фр.) — Ред.

109

Правозаступники — должностные лица, выполнявшие в 1918–1922 обязанности общественного обвинения и общественной защиты на суде в Советской России.

В.И.Ленин, описывая адвокатуру нового времени, писал: «…мы разрушили в России, и правильно сделали, что разрушили, буржуазную адвокатуру, но она возрождается у нас под прикрытием "советских" правозаступников». — Ред.

110

Снискать благосклонность (лат.) — Ред.

111

Это объясняется тем, что В.И.Ленин относился к русской адвокатуре крайне негативно, можно сказать, враждебно, что видно из его высказывания в «Письме Е.Д.Стасовой и товарищам в Московской тюрьме» (от 19.01.1905) по вопросу о возможности использовать адвокатов для их защиты. Ленин писал: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Заранее им объявлять: если ты, сукин сын, позволишь себе хоть самомалейшее неприличие или политический оппортунизм (говорить о неразвитости, о неверности социализма…), то я, подсудимый, тебя оборву тут же публично, назову подлецом, заявлю, что отказываюсь от такой защиты и т. д., и приводить эти угрозы в исполнение. Брать адвокатов только умных, других не надо… Но все же лучше адвокатов бояться и не верить им…». — Ред.

112

Хмельницкий Александр Исаакович (1889—1919) — украинский советский государственный и политический деятель, адвокат, входил во Временное рабоче-крестьянское правительство Украины, член ЦК КП(б)У. С 28.11.1918 по май 1919 занимал должность народного комиссара юстиции во втором советском правительстве Украины. После вступления добровольческой армии в Киев, вместе с правительством большевиков переехал в Москву, где работал зам. начальника политуправления войск внутренней охраны РСФСР. Умер в Москве от воспаления легких на фоне хронического туберкулеза. — Ред.

113

Чувство юмора (англ.) — Ред.

114

Коммунистическая звезда Звонштейна скоро закатилась. У него были какие-то неприятности, и в результате он был исключен из партии. После этого он, кажется, и сам разочаровался в большевизме.

115

Сколько угодно (лат.) — Ред.

116

Затонский Владимир Петрович (1888—1938) — сов. гос. и парт. деятель, академик АН Украины (1929). Член РСДРП(б) с марта 1917. Один из руководителей Октябрьского вооружённого восстания в Киеве, член ревкома. Участник подавления Кронштадтского мятежа (март 1921). В 1918 председатель ВУЦИК (предшественника Верховного Совета УССР), с 1925 секретарь ЦК, с 1927 председатель Центральной контрольной комиссии КП(б)У и нарком Рабоче-крестьянской инспекции. С 1922 по 1924 и с 1933 до ареста — нарком просвещения УССР. Арестован 3.11.1937 в кинотеатре, где он находился с женой, дочерью и зятем. 29.07.1938 приговорён к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

117

Екатерининское реальное училище — Трехэтажное здание в классическом стиле, выходящее главным фасадом на Михайловскую площадь. Построено по проекту арх. Беретти в 1858—1862. Действовало с 1873. В 1920 училище было преобразовано в среднюю школу №6. Затем здесь размещался Дом школьников, в 1980—1990 — Детский музыкальный театр, в настоящее время — Академия адвокатуры. — Ред.

118

Подвойский Николай Ильич (1880—1948) — сов. парт. и воен. деятель. С ноября по март 1918 — народный комиссар по военным делам РСФСР (предшественник Л.Д.Троцкого). В январе—сентябре 1919 — народный комиссар по военным и морским делам Украинской РСС, занимал руководящие должности во многих других учреждениях военного характера. В 1921—1927 — председатель Красного спортивного интернационала (организация в рамках Коминтерна) и в 1920—1923 — Высшего совета физической культуры. В 1924—1930 — член Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Работал в Истпарте. В 1927 снялся в знаменитом фильме С.Эйзенштейна «Октябрь» в роли самого себя. С 1935 — персональный пенсионер. Умер в Москве.

119

Расположен в Киеве по адресу ул. Шелковичная, 17/2 («Шоколадный домик»). Предполагаемый архитектор — В.Н.Николаев (документальные подтверждения отсутствуют). В 1918 в особняке жил министр внутренних дел гетманского правительства И.А.Кистяковский. В 1960—1982 гг. «Шоколадный домик» использовался в качестве Центрального дворца бракосочетаний. В настоящее время здесь располагается филиал Киевской национальной картинной галереи — Художественный центр «Шоколадный дом» и Детская картинная галерея. — Ред.

120

Крейнин Мирон Наумович (Меер Менахимович) (1866—1939) —российский юрист, общественный деятель, идишист. Жил в Санкт-Петербурге. Сооснователь Фолкспартей (еврейской народной партии, 1906). Участвовал в работе ряда еврейских общественных и политических организаций. В 1918 избран заместителем председателя Совета еврейских общин в России. С 1921 — в эмиграции. Жил в Берлине, затем в Париже. В 1925 избран президентом Объединённого комитета еврейской эмиграции. С 1934 проживал в Палестине, умер в Иерусалиме. — Ред.

121

Гольдштейн Моисей Леонтьевич (1868—?), юрист, общественный деятель. Окончил юридический ф-т Киевского университета. С 1891 работал в Петербурге помощником присяжного поверенного у адвокатов Е.И.Утина и С.А.Андреевского (ввиду ограничительных правил об адвокатах-евреях принят в сословие присяжных поверенных лишь в 1904). Получил известность своими выступлениями на ряде уголовных процессов, а также по политическим делам (А.Р.Гоца, Бунда, дела группы депутатов 1-й Государственной думы, подписавших т.н. «Выборгское воззвание» и многим другим) и литературным процессам (против газет «Наша жизнь», «Сын отечества», «Русь», «Современный мир» и др.). Выступал в качестве гражданского истца в делах о погромах в Кишиневе и Могилеве. Занимался сбором сведений о погромах октября 1905. — Ред.

122

Тейтель Яков Львович (1850—1939) — российский юрист и еврейский общественный деятель. Служил судебным следователем при Самарском окружном суде. Своей общественной и филантропической деятельностью (особенно заботой о бедных детях) приобрел популярность в широких слоях русской интеллигенции (воспоминания Н.Гарина-Михайловского, С.Скитальца, В.Поссе, М.Горького, называвшего Тейтеля «веселым праведником»). В период гражданской войны оказался в Киеве, где руководил юридическим отделом Комиссии по изучению еврейских погромов на Украине. В начале 1921 эмигрировал и поселился в Берлине, где возглавил Союз русских евреев в Германии. С приходом к власти нацистов в 1933 переехал в Париж, где продолжал возглавлять Союз русских евреев в Германии. — Ред.

123

Сорин (Блувштейн) Иосиф Иванович (1893 — ?) — руководитель киевской губернской чрезвычайной комиссии. Член РКП(б). Взял псевдоним от героя пьесы «Чайка», действительного статского советника в отставке. С марта по апрель 1919 председатель Киевской губернской ЧК. Организатор чекистских зверств в Киеве. Один из его сотрудников Валер, захваченный в плен деникинцами, дал показания о его расстрельной команде. Сам Сорин «играл роль большого вельможи, знающего свой высокий удельный вес у большевиков. Его участие в убийствах низложенного Императора Николая II и его семьи создавало особый революционный ореол. Побуждая младших сотрудников закреплять свое революционное сознание собственноручным расстрелом жертв ЧК, Сорин сам лично в этом участвовал. С мая 1920 в Крымской ЧК. В 1930-х гг. работал по линии снабжения

124

Лацис Мартын Иванович (наст. имя — Судрабс Ян Фридрихович; 1888 —1938) — российский революционер, большевик, деятель советских органов государственной безопасности. С мая 1918 — член коллегии ВЧК. С 1919 по 1921 занимал пост председателя Всеукраинской ЧК и лично руководил Киевской ЧК. По данным деникинской комиссии, с апреля по август 1919 в Киеве было уничтожено порядка 10 000 человек. После окончания гражданской войны — на хозяйственной работе. В 1932—1937 — директор Московского института народного хозяйства. Расстрелян в 1938. — Ред.

125

Летом 1919 в Киеве неожиданно было объявлено об открытии консульства Бразилии, и появился человек, называвший себя графом Пирро, консулом Бразилии. «Консул», не имевший при себе никаких документов и не скрывавший враждебности к большевикам, занял великолепный особняк и свободно расклеивал по всему городу приглашения поступать на работу в бразильское консульство и записываться в бразильское подданство. При этом «по секрету» сообщал всем, что ненавидит большевиков, обещая любую помощь, в первую очередь «контрреволюционерам». К нему шли с просьбами похлопотать за арестованных, обращались прячущиеся от террора или желающие бежать за границу. Кипучая деятельность, развернутая «графом Пирро», закончилась его внезапным исчезновением. Следом началась волна арестов и исчезновений людей, как-либо связанных с «бразильским консулом». В середине августа 1919 киевские чекисты обнародовали сообщение о раскрытии крупного заговора во главе с бразильским консулом А.П.Пирро, в котором участвовали целых семь человек. В итоге несколько человек были расстреляны за «контрреволюционную деятельность». В советской исторической науке вплоть до 1980-х гг. существовала версия, что за «консулом» стояла разведка Деникина, а уже за ней — секретные миссии стран Антанты. «Дело графа Пирро» даже фигурировало в советской литературе в перечне громких побед чекистов (Болгарин И.Я., Северский Г.Л. «Адъютант его превосходительства» — гл. 13.). Сразу после захвата Киева Добровольческой армией, когда начала работу комиссия по расследованию преступлений большевиков, стали возникать подозрения в том, что вся афера с «бразильским консульством» — грандиозная провокация ЧК. Споры о личности «графа» не привели к окончательному ответу до сих пор. Некоторые считали его рядовым агентом Киевской ЧК, в то же время многие другие думали, что в роли Пирро выступал сам заместитель Дзержинского Петерс. — Ред.

126

Преимущественно (фр.) — Ред.

127

Выскочки (фр.) — Ред.

128

Кроме национализированных книжных магазинов.

129

Губернский транспортно-материальный отдел. — Ред.

130

Петерс Яков Христофорович (1886–1938) — российский революционер латвийского происхождения, один из создателей и первых руководителей ВЧК. В ВЧК с декабря 1917 (помощник председателя и член коллегии). В 1918–1919 гг. заместитель председателя ВЧК при СНК РСФСР, председатель Революционного Трибунала. В 1919 чрезвычайный комиссар Петрограда, член Особого комитета по проведению военного положения на железных дорогах, комендант Петроградского, Киевского укрепрайонов, член Военного совета Тульского укрепрайона. В 1920–1922 гг. полномочный представитель ВЧК при СНК — ГПУ НКВД РСФСР по Туркестану и член Туркестанского бюро ЦК РКП(б). В 1922–1930 гг. начальник Восточного отдела и член коллегии ГПУ— ОГПУ. В 1930 переведен из органов ОГПУ на партработу. В 1930—34 предс. Московской контрольной комиссии ВКГТ(б). В 1937 командовал охраной Кремля. Арестован 26.11.1937. Расстрелян. — Ред.

131

Свидетельство скудоумия (букв. «свидетельство бедности» — лат.) — Ред.

132

Мне приходилось иметь дело с одним кооперативом, который за пять месяцев был пять раз реорганизован и переименован. Сначала это был «Областной союз рабочей кооперации», затем его слили с «Центросекцией», затем — с «Согорюзом», последний переименовали и «Губсекцию», а ее слили с «Губсоюзом».

133

Мой дом — мой замок (англ.).

134

В то время — «начальник Польского государства». — Ред.

135

На смену (фр.) — Ред.

136

Слово «перемена» было простонародным термином, установившимся в Киеве для обозначения политического переворота. Всего с 1917—го по 1920-й год мы пережили тринадцать таких «перемен»: февральская революция, Украинская Рада, большевики, Рада с немцами, гетман, Директория, большевики, добровольцы, большевики (на два дня в октябре 1919), снова добровольцы, опять большевики, поляки и снова большевики.

137

«У вас какое-либо официальное дело?» (англ.)

138

До закрытия базаров дело в Киеве не дошло, но Харьков и Одесса испытали и это.

139

"Экспедиция заготовления государственных бумаг", предшественник "Гознака". — Ред.

140

Основа царства (лат.) — Ред.

141

В полном составе (лат.) — Ред.

142

Только однажды обнаружилось одно маленькое разногласие между мной и лектором по теории уголовного права — обратившимся в коммунизм петроградским адвокатом Бессарабовым. В одном из моих разъяснений я указал слушателям на известный принцип, по которому кража, совершенная служащим у своего хозяина, считается более тяжким видом кражи, чем кража обыкновенная. По-видимому, слушатели не могли согласовать этот принцип с тем, что им пришлось услышать из уст моего коммунистического коллеги. Принцип этот действительно, весьма расходился, если не с теорией, то во всяком случае с практикой советского права. Озадаченные слушатели попросили у Бессарабова пояснений. Он пожал плечами и сказал, что я очевидно еще провожу буржуазную точку зрения.

143

Противоположным образом (лат.) — Ред.

144

Управление высшими учебными заведениями.

145

Главное управление профессионального образования.

146

В шатком положении (фр., дословно: "на ветке") — Ред.

147

В 1920 были организованы курсы на следующие темы: «Об эмиграции и международной жизни», «Товарообмен», «Управление фабричных предприятий», «Библиотечное дело», «Введение в изучение современной культуры». Лекторы курсов набирались из наличных остатков киевской профессуры. Организатором их был неутомимый Е.И.Кельман.

148

Бог из машины (лат.) — выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора — Ред.

149

Международная конференция, созванная Верховным советом держав Антанты 5—16 июля 1920г. в г.Спа (Бельгия) — Ред.

150

Как за последнюю соломинку, хватались за пункт Рижского мира, в котором говорилось о независимости Украины «на основе самоопределения народов». Из этого пункта выводили, что на Украине предстоит чуть ли не плебисцит о форме правления и что дни советской власти у нас сочтены.

151

С величайшей жадностью киевляне набросились на привезенный мною комплект «Бюллетеней Нар. комиссариата иностр. дел» — довольно добросовестной компиляции заграничной прессы, периодически выпускаемой московским Коминделом. Событием для нас было получение каждого случайного номера иностранной газеты.

152

Настоящий очерк может служить эпилогом к моей работе «Из Киевских воспоминаний» (1917–1921 гг.)» (Архив русск. революции, т. VI, стр. 161—303).

Пользуюсь случаем исправить одну допущенную мною в указанной работе ошибку. На стр. 172, цитируя слова о назначении адвокатуры, я приписал их В.Д.Спасовичу. В действительности, приведенные мной слова принадлежат О.О.Грузенбергу.

153

"Архив русской революции", т. 12, Берлин, 1923, стр. 167—186.

154

Так назывался отдел Чрезвычайки, свирепствовавший на железнодорожных станциях.

155

Стоячие отлогие брусья по бокам воза, между которыми помещается поклажа.

156

Интерьера (фр.) — Ред.

157

Форма сепаратизма, когда люди, проживающие в одной стране, хотят присоединиться к стране своего этнического происхождения — Ред.

158

Уютом (нем.) — Ред.

159

Годы странствий (нем.) — Ред.

160

Не открывать до полной остановки поезда (нем.) — Ред.

Content

Гольденвейзер Алексей Александрович Из киевских воспоминаний (1917-1921 гг.)

А.А.Гольденвейзер ИЗ КИЕВСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ (1917-1920 гг.)

I. Эпоха Временного правительства (февраль — октябрь 1917 года)

II. Центральная Рада, большевики, немцы (ноябрь 1917 — апрель 1918)

III. Гетман и Директория. (май 1918 — январь 1919)

IV. Большевики (февраль— август 1919 года)

V. Добровольцы (сентябрь — ноябрь 1919 года)

VI. Большевики и поляки (декабрь 1919 — июнь 1920)

VII. Снова большевики (июль 1920 — июль 1921)

А.А.Гольденвейзер БЕГСТВО

I. На путях к границе.

II. На польской стороне.

Примечания