Марк Котлярский

Петербургская поэма. Избранные стихотворения

© Марк Котлярский, 2020

© Петр Люкимсон, предисловие, 2020

© Виктор Лысов, обложка, 2020

Поэтический театр Марка Котлярского

У поэтов есть такой обычай – в круг сойдясь, цитировать друг друга. То есть Дмитрий Кедрин был, безусловно, прав: оплевывать тоже есть, но есть и цитировать. Больше того: два этих обычая вполне друг с другом совмещаются, поскольку как же, сударь, вас оплевывать, если не цитировать?!

Книга, которую вы держите в руках поистине удивительна и по-своему уникальна. Хотя бы потому, что большинству помещенных в ней стихотворений предпослан эпиграф из того или иного большого поэта, и в результате перед читателем как бы проносится история всей мировой поэзии. Так сама собой возникает культурная перекличка эпох от Державина к Пушкину, Лермонтову и даже почти, возможно и в само деле незаслуженно забытому Бенедиктову, и от них далее – к Блоку, Маяковскому, Мандельштаму, Цветаевой, Кузьмину и всему созвездию поэтов серебряного века, чтобы потом перейти к более ближним Левитанскому, Вознесенскому, Высоцкому, Окуджаве…

Об этих легендарных шестидесятниках в книге, кстати, есть отдельное, очень точное и трогательное стихотворение, пусть и с несколько неудачной переносной рифмой:

Они ушли. Не сразу и не в ряд,

Не строем, не поротно, не шеренгой.

Последним попрощался Евтушенко,

Махнул рукой и скрылся в небе. Вряд

Ли он вернется. Вместе с ним

Ушли, объяты холодом вселенским, —

Ушли и Окуджава с Вознесенским,

Оставив нам стихов неясный нимб.

Рождественский, ушел всех раньше – он

Готовил им рождественскую встречу.

Он говорил: „Я вас, конечно, встречу.

Жизнь – это миг. Всё остальное – сон…“

Вы, четверо, познавшие печаль

Хулу и славу, бремя угасанья,

Вы были частью одного сказанья,

Вы были временем, которого не жаль,

Поскольку время с Богом заодно:

Оно – брильянт в пространственной оправе.

Поговорим о доблестях. И праве

На это поминальное вино,

На этот ваш неповторимый лад

Из неизвестных сотканных мгновений.

Простите нас, друзья – Андрей, Евгений,

Прости нас, Роберт, и прости, Булат…

В результате этой пронизывающей весь сборник переклички времен и голосов вы становитесь участником некой поэтической мистерии, своего рода грандиозного моноспектакля, в котором автор примеряет на себя маски великих мастеров прошлого и перед вами вдруг оживают их дорогие тени.

В наш век девальвации поэтического слова, когда версифицировать стало для сотен тысяч обитателей соцсетей почти так же привычно, как справить малую нужду, такая мистерия приобретает особое значение, невольно напоминая читателю об истинных ценностях, которые остаются таковыми даже в пору, когда у большей части публики вкус бесконечно испорчен суррогатами.

Впрочем, спешу сказать, что речь ни в коем случае не идет о пародии, попытке подражания великим или о чем-то подобном. В том-то и уникальность этой книги Марка Котлярского, что эпиграф и скрытые или явные цитаты нужны ему отнюдь не для перепева классики или вариаций на тему. Нет, эпиграф и цитата для него – скорее, тот трамплин, оттолкнувшись от которого, он начинает вести собственную тему, свою мелодию, создавая абсолютно самоценные стихи, которые, если задуматься, вполне могли бы обойтись и без этого эпиграфа. Вот, к примеру, совершенно замечательное стихотворение «О поэзии» (а также о подростковых переживаниях, смысле жизни и о многом другом), которому предпослана цитата из Булата Окуджавы «В юности матушка мне говорила…»:

…Мне мама моя серьезно так говорила:

«Учись, сынок,

И в науках

Будешь ты

Спор…»

Вот так я узнал, что есть Державин Гаврила,

И его стихи я читал когда-то на спор,

Потому что одноклассники

Стихов

Знать не хотели:

Зачем им тяжелый слог,

Когда весна весела и легка?

А я читал Державина, лежа в постели,

И вонзалась в мальчишечье сердце

Обожженная

Жаром

Строка.

Этот мир до усрачки нелеп и державен,

Словно яд, разлита повсюду имперская спесь.

Но покуда благословляет поэтов Державин,

Есть надежда на то,

Что надежда все-таки есть!

И в этом и заключается сила этой книги – обилие эпиграфов с великими именами в большинстве случаев не заглушает голоса автора и через его строки проступают и личные перипетии и драмы поэта, и время, в котором ему и нам выпало жить, и свое видение ответов на те самые вечные вопросы.

Даже когда речь идет о прямых цитатах, Марк Котлярский не идет у них дальше на поводу, а пытается вступить в своего рода поэтическое соревнование, бросить перчатку гению, пусть даже речь идет о заведомо неравном бое. И потому просто не могу отказать себе в удовольствии процитировать первое стихотворение из триптиха «Безумье», открывающееся эпиграфом, а затем и первой строкой всем знакомого нам стихотворения Пушкина, и ею же и заканчивающееся:

„Гляжу, как безумный, на черную шаль“,

Глаза голубые, упругие чресла…

И мечутся мысли: „Зачем ты воскресла?

Что хочешь сказать, белокурая шваль?“

Увы, непонятны движения губ,

И жестов язык непонятен и сложен.

Из плоти и мифа, наверное, сложен

Сей странный, ворвавшийся в мысли суккуб.

Из всех мне судьбою расчисленных благ

Ты – пытка, и в этом есть главное благо,

Как весть о свободе в застенках ГУЛАГа,

Как белый, противником брошенный флаг.

Шипи, как змея подколодная, жаль, —

Так жалят предательски скорпионы…

…А в вазе пионы слагают пэоны:

„Гляжу, как безумный, на черную шаль…“

Вот оно, как оказывается: «шаль» рифмуется не только со словом «печаль», но и со словом «шваль», и, следует признать, что вполне органично рифмуется!

И таких неожиданных поворотов в моноспектакле, который разыгрывает перед нами Марк Котлярский, в книге немало, и они невольно захватывают вас и удерживают в кресле до того самого момента, пока не опустится занавес.

Временами в этих стихах, как в матрешке, спрятаны не один, а несколько поэтов, что превращает их в своеобразный поэтический ребус. Например, стихотворение с эпиграфом из Бальмонта «О, тихий Амстердам…» открывается парафразой из совершенно антагонистичного Бальмонту Есенина: «Никогда я не был в Амстердаме…». Или в строчках «Ну вот – петрушка, пастернак. Душисты листья базилика. А кто-то скажет: «Пастернак. Россия, Лета, базилика…» речь вроде идет о Пастернаке, а перефразируется Мандельштам.

Чем дальше, вы будете листать страниц, тем больше убеждаться, что Марк Котлярский – поистине блестящий мастер парафраз, игры в ассоциации и созвучия, и тем больше вам будет хотеться разгадывать заданные им загадки.

Но игра – на то и игра, что в ней никогда не получается выигрывать, и потому не все стихи в этой книге равноценны (впрочем, бывают ли вообще такие книги стихов?!) и временами автору явно изменяет чувство вкуса и меры. А ведь цитата – не только прыткая, но и опасная цикада, и вместе с цитрусовым ее ароматом в ней нередко скрыта горечь цикуты, парализующая самый нерв стиха.

Но стоит заметить, что в книге достаточно стихов и без всяких цитат и эпиграфов – о любви, о прошлом, о том же смысле жизни и о Боге, с собственной поэтической интонацией, зримыми метафорами и точными эпитетами, и стихи эти, безусловно, хороши сами по себе. Да вот хотя бы вот это:

В плацкартном вагоне,

где люди – в избытке

и воздух наполнен

не запахом мяты, —

в плацкартном вагоне

подушки примяты,

и простыни свесились,

словно знамена;

в плацкартном вагоне,

где режутся в карты,

где чай подают,

сожалея о чае;

в плацкартном вагоне

мы вдруг замечаем,

что люди как люди:

не лучше, не хуже.

Мы едем, мы едем

в плацкартном вагоне,

проносятся мимо

плацкартные кони,

плацкартные реки

сбегают лениво,

волнуются в поле

плацкартные нивы.

Бормочут колеса:

„Плацкарта,

плацкарта…“

Такая, вот,

нынче

нам

выпала

карта.

Словом, эта книга заслуживает того, чтобы прочитанной, а точнее пролистанной с любого листа, чтобы найти те строки, которые окажутся для тебя наиболее близкими – именно так, как читаются обычно все книги стихов.

Впрочем, я кажется заболтался, а уже раздался третий звонок, и вам пора заходить в зал и занимать места согласно купленным билетам. Добро пожаловать в поэтический театр и поэтический мир Марка Котлярского.

Петр Люкимсон,

писатель, журналист

Было без малого восемь часов утра, когда титулярный советник Яков Петрович Голядкин очнулся после долгого сна, зевнул, потянулся и открыл, наконец, совершенно глаза свои. Минуты с две, впрочем, лежал он неподвижно на своей постели, как человек не вполне еще уверенный, проснулся ли он, или еще спит, наяву ли и в действительности ли все, что около него теперь совершается, или – продолжение его беспорядочных сонных грез…

Ф. Достоевский, «Двойник», Петербургская поэма

Из цикла «Прощание с Петербургом»

Господин Голядкин

Вот господин Голядкин —

Мой нелепый двойник.

Где-то на улицах города

Он нежданно возник.

Он обо мне не знает,

Я не знаю о нем.

Встретимся мы случайно

Светлым осенним днем.

И отшатнемся в испуге,

И разойдемся прочь,

Не знающие друг о друге,

Похожие точь-в-точь.

И каждый спрячется в доме —

В клетке своих надежд,

Сжигая старые письма,

Путаясь в грудах одежд.

И все нам будут мерещиться

Знатные люди столиц,

Чиновники высокопоставленные

С наградами, но без лиц.

Заполнят наши квартиры,

Беззвучным криком крича,

Люди, а может быть, нелюди

С единым лицом палача.

Одетые в крепкие робы,

Пришельцы каких систем?

А на груди у каждого

Начертано – «37»!

– Алле, господин Голядкин,

Голядкин вы или я?

– Увы, господин Голядкин,

Мы с вами одна семья.

Одни нам выпали страхи

И дни, что так коротки…

– Алле, господин Голядкин?!

А в трубке гудки, гудки…

…Довольно играться в прятки!

И я направляюсь в жэк.

Но мне говорят:

– Голядкин

Убыл в грядущий век.

– Простите, а я в каком же?

Кто я – друг или враг?

Куда ведут катакомбы

Официальных бумаг?

И мне говорят величально:

– Позвольте вам выйти вон!

…И где-то звучит погребальный,

Вполне колокольный звон…

Карета на Невском

Питерская баллада

Карета на Невском, карета на Невском,

Лакей на запятках, прокатимся с блеском!

На кучере – новый камзол.

Поедем, помчимся от бед наших подлых,

От козней зловредных, от замыслов поздних,

От всех наших нынешних зол!

Несутся лошадки, несутся лошадки.

Как будто бы в прошлое, в даль, без оглядки

Карета летит.

За окном

Дорога пылится, дорога пылится.

Встает перед нами ночная столица

В державном величье своем.

Вот так бы и мчаться, вот так бы и мчаться,

И с прошлым далеким на миг повстречаться,

Истории в очи взглянуть!

…Но время катания вышло, похоже.

– Слезайте, приехали! – кучер доложит.

И нам остается вздохнуть,

Взглянуть на карету, взглянуть на карету,

Лакею вручить за поездку монету

И с Невского поворотить.

…Карета на Невском, карета на Невском!

И грусть настигает. Но только вот не с кем

Об этом поговорить.

Ленинград, восьмидесятые…

1

Зло расцветает на лицах,

Маковым цветом пыля.

Северная столица,

Бедная наша земля.

Вздрогнут уставшие ветви

И загудят провода:

В мире несоответствий

Канули мы навсегда…

2

…Один горяч, другой измучен,

А третий книзу головой…

…Но это описать нельзя…

Н. Заболоцкий, „Столбцы“

…И улицы блестят в глаза

Так, хоть ладонью заслоняйся

И только чувству покоряйся.

Но это описать нельзя —

Того, как в блеске фонарей,

В слепящем этом огнецветье,

Идешь на ощупь. И отметьте,

Что рядом нет поводырей,

Что далеко шумят такси,

А здесь – пожар и рык рекламы…

Не вижу. И бреду упрямо

В бреду сомненья и тоски.

А сердце книзу головой

Стучится в грудь. Так бьет поклоны

Фанатик веры исступленный.

…А вечер, страстный и живой,

Прожжен огнями и, увы,

Увечен (ни к чему срамиться!),

И кажется сейчас страницей

Из ненаписанной главы.

Как душно в воздухе пустынном,

И улицы блестят в глаза!

Всю эту мишуру прости нам.

…Но это описать нельзя…

15 сентября 1987 года

Падают листья на мокрые плиты,

Тучи с домами в объятиях слиты,

Мерно Фонтанка струится водами,

Листья неслышно шуршат под ногами.

Аничков мост, словно вздох, перекинут

В осень, в дожди, в сентября половину —

Ту, что еще предстоит, половину,

Ту половину, ни в чем неповинну.

Что там: какие победы, обиды?

Падают листья на мокрые плиты,

Словно слова, отслужившие сроки,

Словно истертые временем строки,

Словно отжившие, ветхие даты…

Листья на плитах, как будто заплаты;

Ветер вздохнул – и слетели заплаты,

Время осеннее – время расплаты.

Гляну в Фонтанку, покрытую рябью:

Что-то почудится жалкое, рабье

В мерном движенье воды меж гранитом,

В этом движенье, в каналы забитом,

Вогнанном словно в Прокрустово ложе

…Небо. На что оно нынче похоже?

Впрочем, оставим. Запомним невинно:

Месяц – сентябрь, его половина.

«Безнадежные катятся годы…»

Безнадежные катятся годы,

Беспросветная тянется тьма.

Недостаток любви и свободы

Всю империю сводит с ума.

Плещут флаги, как пестрые ленты,

Осеняя великий острог.

И стоят тяжело монументы

На кривых перекрестках дорог.

И пылятся казенные зданья,

И ветшает парадный гранит.

Над Страной Заходящего Знанья

Безучастное небо лежит.

В поисках печали

…Итак, пойдем по Невскому.

Вначале —

Дом книги, «Европейская».

Затем

Пассаж, Гостиный двор.

Идем за тем,

Мелькнувшим призраком —

Подобием печали.

«Печали»? Вот-те раз!

К чему она?

…Но Невский? Он прекрасен,

Право слово.

Нам не видать

Искомого улова:

Печаль не раз

Обманывала нас…

Пойдем по Невскому!

Екатеринин сад,

Где снег лежит,

Глухой и ноздреватый.

Печаль? К чему?

Она и так чревата

Последствиям, —

Люди говорят.

Вперед, по Невскому!

Коней придумал Клодт,

Как символ укрощения стихии.

Им посвящали звонкие стихи и

Художников нахрапистый народ

Их рисовал.

И вряд ли мы теперь

Найдем оригинальное сравненье.

Парение коней?

Парение творенья?

Скорей по Невскому

От будущих потерь!

…Спешим, спешим.

А Невский безграничен.

Бежит толпа.

Непрочен снежный наст.

Куда нам деться от своих привычек,

Как принимать нам мир

Без скобок и кавычек?!

…Но Невский…

Он сегодня необычен.

…И вдруг печаль охватывает нас…

Гуляя по Обводному каналу

В моем окне на весь квартал

Обводный царствует канал…

Н.Заболоцкий

Я буду мотаться по табору

улицы темной…

О.Мандельштам

…Ты права: нас цыгане украли

И укрыли в таборе темном,

И в своих разноцветных кибитках

Нас возили по белу свету.

А потом ты куда-то пропала,

Да и я в одночасье сгинул,

Мы забыли друг друга надолго,

Мы вообще себя позабыли,

И, ведомые чувством долга,

Любовались, но не любили,

Дом крепили, детей растили,

Убеждались в надежном тыле,

В общем, жизнь вели неплохую,

Да и в ожиданье не стыли.

А зачем оно, ожиданье?

Жизнь бежит, куролесит, смеется,

Преступленье – не наказанье,

Наказанья не остается.

И когда внезапной кометой

Нас метнуло навстречу друг другу,

Предаваясь страсти кромешной,

Мы пошли по второму кругу.

И рождалось в нас исступленье,

Затмевало оно всё на свете;

«Наказанье – не преступленье…» —

Повторяли мы строки эти,

Словно дети, не знавшие ране

Ни банальных истин, ни злости.

На каком-то огромном экране

Мы смотрели кино нашей жизни,

Где цыгане, кибитки, медведи,

Полушалки, гитары, напевы,

Конский топот, дыхание ветра,

Посвист плети и вещие карты —

Всё смешалось, как в доме Облонских,

Без надежды на провиденье,

Но с надеждой на встречу в финале,

Где любовь, словно в ночь привиденье,

Словно ночь на Обводном канале,

Обводя все причины протеста,

Приближается грозно и стремно

То ль по табору улицы темной,

То ли в таборе, снявшемся с места…

Прощание с Петербургом

Петербургу быть пусту…

Приписывается царице Евдокии Лопухиной перед насильственной отправкой ее в монастырь

…Погибнет город, созданный Петром,

Трудом и потом, славой и позором;

Погибнет город, созданный позером,

Законником, хозяином, шутом!

А строили добротно, на века;

А пестовали город и любили;

Плели легенды, сочиняли были,

Пускали над церквями облака,

Как змея запускает детвора,

И он трепещет, вьется и резвится…

Нам остается, право, поразиться,

Какая это славная пора.

И этот город, – сей великий град, —

Переживал младенческую пору,

Когда наряды были только впору

И чудеса случались, – говорят.

Но детство минуло.

Проспекты и дворцы,

Дома и реки, башни и каналы, —

Всё обветшало вдруг,

Всё кануло в анналы.

И вот уже состарились творцы,

И дерзкий дух смутило славословье,

И укротила суета сует;

И всё, что называется любовью

К родному городу —

Лишь выдумка и бред.

Высокий бред!

Нам заменяет он

Сомненья, страхи, радости и страсти…

А с городом давно уже несчастье:

К исчезновению, увы, приговорен.

Да, этот город обречен не быть.

Как змей воздушный,

Встречным ветром сброшен,

Внезапно изумлен и огорошен,

И всё слабей

Живительная нить.

Ленинградские коммуналки

Эх, коммуналки, коммуналки!..

Здесь сухопарые весталки

Готовят ужас молодым.

Здесь ор гуляет беспричинно,

Здесь плиты выстроились чинно:

Стоит над ними едкий дым.

Изломы длинных коридоров,

Многообразие затворов, —

Знакомый с детства нам уют, —

Смешались комнаты и люди;

Как залпы тысячи орудий,

Приемники, хрипя, поют.

И в гаме, дыме, крышек стуке

Проходит жизнь.

Какие муки

Сулит нам коммунальный рай?

Что в будущем, пока неясно,

А настоящее – прекрасно,

А прошлое – не вспоминай…

В ленинградском метро

1

(Н.П.)

Неужели вон тот – это я?

В.Ходасевич

…Отражаюсь

в дверном

стекле

вагона:

хмурое лицо,

куртка с капюшоном,

сумка через плечо…

Голос в динамиках

звучит горячо:

«Гостиный двор!».

Двери закрываются,

и кто же этот вор? —

нет отражения:

нет хмурого лица,

куртки с капюшоном,

сумки через плечо…

Всё это

длится

мгновение,

и… снова

наступает

преображение,

снова

включается

магия слова:

«Осторожно,

двери закрываются!»

Двери закрываются.

И я появляюсь снова.

Неужели

вон тот – это я?

Неужели всё это зря?

О как бы продлить это время,

когда исчезает твое отражение

и кажется, что тебя ожидает

второе рождение —

то, что называется Ab ovo, —

нет тебя сегодняшнего,

хмурого, неустроенного, злого?!

Но искры

уже рвутся

из-под колес,

как трусливые

звери.

И слишком быстро

закрываются двери…

2

Эскалатор, эскалатор,

Отвези меня наверх.

Я хочу увидеть звезды,

Я хочу услышать смех.

Вот по ленте безучастной

Люди вниз и вверх плывут.

Почему они спокойны?

Чем они сейчас живут?

Как персоны восковые

Из ларца мадам Тюссо,

Все они как неживые,

Словно на одно лицо.

Почему же неживые

Те, которые наверх?

Ждут их звезды золотые,

Ждет их серебристый смех.

Может быть, они не верят

В то, что, выйдя из метро,

Можно жизнь другой увидеть,

Разукрашенной пестро?

…Я на ленте выплываю,

Выхожу за турникет.

В небе звезды догорают,

Никакого счастья нет.

А вот и Павловск…

Но видит Бог,

есть музыка над нами…

О. Мандельштам

А вот и Павловск!

Музыка звучит,

Оркестр играет, медь на солнце блещет.

Но все мне кажется, что воздух здесь таит

Какой-то знак, неясный и зловещий.

Гвардейцы ждут, суров военный строй,

И командир проводит перекличку.

Мы видим жизнь обычной и простой,

Давно вошедшей в милую привычку.

Вот эту музыку и этот строгий строй,

И этот купол старого вокзала

Соединила жизнь между собой,

Как будто узел разом завязала.

А этот знак нам говорит о том,

Что есть узлы в истории похлеще…

…Но все это потом, но все это потом!

Оркестр играет, медь на солнце блещет;

И затихает перестук колес,

Уходит поезд, скрывшись за дымами.

«Но видит Бог, есть музыка над нами…»,

А с нами нет ни музыки, ни слез.

В пивной, на улице Стремянной

…И водка, как столетие, текла,

Глаза слезила

И язык вязала,

И расплывались

Очертанья зала

В бутылке из дешевого стекла.

Ломился в окна нервный серый цвет,

И дождь грозился

Серой встать стеною.

И странный свет

Разлился над страною —

В стране,

В которой

Света больше нет.

И вот тогда…

Я говорил:

– Увы, спокоен я,

Душа давно

Больших страстей не знала.

Но тень моя,

Колеблясь, как змея,

На пол паркетный

Медленно сползала.

И солнце уходило от меня,

И в комнате моей

Селились страхи,

И тишина, крадучись и звеня,

Вдруг падала,

Простертая во прахе…

И дребезжало старое стекло,

Ворчала,

Негодуя,

Черепица,

И сквозь меня

Столетие текло,

И не могло

Никак остановиться:

Я видел отражение людей,

Повергших мир

В кровавую пучину,

Я слышал ор

Задорных площадей,

Покорных слову,

Лозунгу,

Почину,

Я видел,

Как под гнетом темноты

Мерцала мысль,

Как тусклая лампада,

И разума негромкие черты

Перекрывались

Грохотом парада.

Бесплодные идеи,

Как плоты,

Неслись без направленья

И без цели

(В них не было

На йоту правоты,

Они, как пули,

Били

Мимо цели).

…И я стоял.

И время, как вода,

Текло неотвратимо,

Но сегодня

Я понял,

Что спасемся мы тогда,

Когда придет

Прощение Господне.

Безумные,

Виновные глаза

Поднимем мы

К разгневанному небу,

И, вспомнив то,

Чего забыть нельзя,

Пойдем молиться

Чистоте и хлебу…

Ночной город

Всю ночь я шатался

по улицам, мокрым и грязным;

блестели осколки бутылок,

валялись обрывки журналов.

И город казался мне скучным

и однообразным,

похожим зачем-то

на книгу претензий и жалоб.

Я спал на вокзале,

согнувшись на жесткой скамейке;

проснувшись, в буфете

стоял за разбавленным соком.

Звенели в кармане мои даровые

копейки,

я с видом серьезным

буфетчицу спрашивал:

– Сколько?

Она отвечала

и сок подавала умело.

Я пил, возвращая стакан,

улыбался спокойно.

Вокруг были люди,

и тело давило на тело,

и не было места,

и всё это было достойно.

И шли поезда – из Москвы,

Севастополя, Бреста.

А в зале толпились, храпели,

хрипели, сопели.

…А в книге претензий и жалоб

давно уже не было места.

А новую книгу

еще завести не успели.

Пурга

Шипенье пенистых бокалов.

И пунша пламень голубой…

А.Пушкин

В глухих переулках бесилась пурга,

Дворы оглашая шипеньем и свистом,

И стены домов в одеянии мглистом

Угрюмо чернели…

…К чертям на рога

Меня в этот день занесло, завело,

Забросило в каменные лабиринты,

И сердце стучало: «Один-ты-один-ты»,

И снова дороги вокруг замело,

И, зову послушный, я шел наугад,

Плутал в закоулках ночного квартала,

Мне в спину пронзительно жесть хохотала,

Пурга то и дело меня окликала,

Но я не посмел оглянуться назад.

Снег

Снился мне сад…

Из романса

Снился мне снег.

В этой медленной музыке снега

утопали созвездья

и воздух прозрачный

слезился;

и дома вырастали,

и дворы воровато.

мелькали,

и проспекты

пестрели,

и сани беззвучно

летели…

Но ни звука, ни шороха —

только везде и повсюду:

немое кружение снега,

беззвучная музыка снега.

О, возлюбленный город,

как больно от снега и света,

как больно!

Прогулка

Найду ли слог, чтоб описать прогулку…

Мих. Кузмин

«Найду ли слог, чтоб описать прогулку»?

Скажу, что ветер, словно окривев,

Горстями звезд швырялся в переулки

Под ноги раздобревших королев.

А короли, забыв о всех проблемах,

Угрюмым строем двигались к пивной.

Там продавцы в высоких белых шлемах

Блистали, как созвездья над землей.

Там из-под кранов пиво шло столбами,

Там воблу распинали, как Христа,

Там дым табачный вился над столами,

И праздник свой справляла красота.

Философы в потрепанных костюмах

И фарисеи в серых пиджаках

Сдвигали кружки дружно и угрюмо;

Там оставлял кого-то в дураках

Игравший в шмэн коротенький мошенник;

Там пили смачно ветреный поэт

И финансист, оставшийся без денег,

И тот, кто написал его портрет,

Который после лег в запасники,

А будет ли показан – неизвестно,

Зато художник признан повсеместно

И Глазуновым взят в ученики.

Пивная наполнялась королями,

Они шуршали мятыми рублями,

Они бросали скипетры на пол,

Они на стулья царственно садились,

А королевы дома матерились

И ребятишки тыкались в подол.

Как на дрожжах, пивная вдруг вспухала,

Роилась и манила за собой,

И гордо в вышину произрастала

Над городом, над жизнью, над страной…

………………………………………………………

«Найду ли слог, чтоб описать прогулку»?

Скажу про пиво, колбасу и булку,

Скажу про то, как пьяная луна

Задергивалась ряской полумрака,

И выла королевская собака,

И висла ночь, тягуча, как слюна…

Мужайтесь, люди!

На замерзшем

троллейбусном стекле

чьей-то рукой выведено:

«Мужайтесь, люди!

Скоро Новый год!

Оля М.»

Все

обделенные судьбой,

мужайтесь!

Все

лишенные крова

на этой планете,

мужайтесь!

Все

засыпающие

под пение снарядов,

мужайтесь!

Все,

кому опостылела

жизнь,

мужайтесь!

Мужайтесь, люди!

Оля М.

обещает всем

Новый год…

Две-три случайных фразы

(Спотыкающиеся строки)

Меня преследуют две-три

случайных фразы…

О.Мандельштам

Душа ее черна.

Я шагаю по улице,

а внутри меня все кричит:

«Душа ее черна!»

Две-три случайных фразы

бросает на лету

случайно встреченный знакомый

(ответить не могу,

поскольку в горле застревает крик):

– Привет! Ну, как дела, старик?

Звони, звони. Бегу.

Прости, дела.

И, закусивши удила,

он убегает прочь.

Душа ее черна, как ночь.

Две-три случайных фразы.

Любви противофазы.

Я ухожу.

Я трушу?

Молчанья не нарушу?

Солгу о главном – другу.

Как раб, пойду по кругу.

Душа ее черна.

Но разве первый раз

она чернела от случайных фраз?

Меня преследуют две-три случайных фразы

изо дня в день, из года в год.

Душа ее черна: какой-то род

проказы,

разъевшей дух ее – не вдруг.

И кажется, что жизнь вокруг —

две-три случайных фразы…

Мертвые птицы

Жизнь вечна. Умирают только птицы…

Т. Толстая

А птицы падали на землю

И умирали в час печали…

А. Градский

…И падают, падают мертвые птицы,

Как будто бы клочья забытых петиций

О счастье, свободе, любви и добре.

…А крысы в подвалах, а волки в норе,

А мрачные змеи в пустынях бесплодных,

А дикие рыбы в пространствах подводных

Пребудут над нами во веки веков!

А птицы, не знавшие этих оков,

А птицы, вкусившие воздух и волю,

А птицы, познавшие небо свободы,

Найдут на земле свою смертную долю,

Поглотят их быстро забвения воды,

Как будто бы клочья ненужных петиций,

Как будто опальные жалкие речи…

…Но каждую ночь, словно в память о птицах,

Горят в небесах поминальные свечи.

В печали и тревоге

Верните верующим – небо,

Верните изгнанным – отчизну.

Куда исчезло милосердье?

Кому принадлежит свобода?

И воспаленными глазами

Глядим мы в мир, не понимая,

Что где-то бродит между нами

Душа – слепая и немая.

И мы ее не замечаем,

И мы себя не замечаем,

И мы любви не замечаем,

И мы судьбы не замечаем.

Так и живем; идем на ощупь:

Немые, нищие, слепые,

И нас пасут на перекрестках

Лихие пастыри —

Литые

И неприступные, как боги,

Они толпой повелевают,

И никуда не исчезают,

И никогда не умирают.

О, как мы внемлем их движеньям

На перекрестках многошумных,

С каким великим упоеньем

Ждем их дальнейших повелений!

…Но трепетно, неумолимо

Несутся к нам, презрев препоны —

Невидимые позывные —

Как бы малиновые звоны.

И наполняются звучаньем

Сердца, забывшие о Боге;

И тянет нас с неясной силой

Брести в печали и тревоге.

В преддверии

…Вновь трубят седовласые старцы

В боевой разукрашенный рог,

И в глазах их, белесых, как кварцы,

Отражается вечный зарок.

Заливаются псы оголтело,

И с прибрежных засохших ракит,

Как огромное черное тело,

Мошкара на работу летит.

Непогода

Звонко каркают вороны.

Кроны пышные дерев

Мокнут, словно осовев.

Туч громоздкие короны

Нахлобучили дома.

Странно: в серые сутаны

Обрядились вдруг фонтаны,

Или мир сошел с ума

В этой хмурой непогоде,

Мерзкой, тягостной, сырой…

Да и я какой-то злой:

Может, стих мой непригоден?

Может, карканье ворон

Не тревожит чью-то душу?

Я молчанья не нарушу.

Спите: дождь со всех сторон…

Мертвый голубь

Черный ворон, черный ворон

Что ты вьешься надо мной?

Из старинной русской песни

Мертвый голубь,

что ты вьешься

над моею головой?

Что ты кровью

в землю льешься,

что ты стонешь,

как живой?

…Мертвый голубь лежал на асфальте,

распластав

окровавленные крылья.

Мимо шли люди, и взгляды их

не касались земли.

И еще шли люди.

И еще шли.

И опять проходили мимо голубя,

торжественно пронося взгляды,

полные равнодушия

и государственной тоски.

Пришел дворник

и, чертыхаясь,

едва земли касаясь,

смел в совок

маленькую птицу.

Осталось лишь

кровавое пятнышко

на асфальте.

Остался и этот

странный

перифраз:

«Мертвый голубь,

что ты вьешься

над моею головой?

Что ты кровью

в землю льешься,

что ты стонешь,

как живой?»

Под утро

П.К.

1

Один и тот же сон мне повторяться стал…

Ю. Левитанский

…Какая под утро тишь.

Какой неземной небосвод…

Но друга не возвратишь

Из глуби летейских вод;

И образ его, и вид —

В неясных пределах сна…

…Нам головы всем пьянит

Безудержная весна.

Мы веселы, мы пьяны,

В нас бродит хмельной кураж.

Мы дети своей страны —

Строптивой мамаши Кураж.

Еще мы не знаем потерь,

Еще не ломали преград.

Нам ведомо слово „теперь“,

Мы любим свой Ленинград.

Нанизываются слова,

Как бусы на тонкую нить:

Фонтанка, Невский, Нева

(О как бы их сохранить?).

Обводный густеет канал,

Пустеет Литейный проспект,

И всадник, что всех доканал,

В цветной упакован проспект.

Смолкает вороний грай.

И снова я вижу сон:

Там дует такси в клаксон,

И друга увозит в рай…

2

…Так что же ты вспомнил?!

Но друг никогда не спасет,

Но пастырь-старик спасовал

И смиренных овец не пасет,

Но время подобно окраинной ветхой

времянке,

Где вечное небо сквозь дыры, как время,

течет.

Так что же ты вспомнил?!

Я вспомнил, я вспомнил!

Теплеет ночной небосвод,

И друг мой убитый – вернулся

С заоблачных горьких высот,

И пастырь по-прежнему юн,

И овцы в счастливом порядке

Все водят вкруг елки курчавый ночной

хоровод.

Я вспомнил, я вспомнил!

Летний сад

1

Вековые липы нависли над Летним садом,

Охраняя покой изнеженных, белоснежных скульптур,

Ковер из листьев скрадывает шаги.

Я закрываю глаза: не видно ни зги,

Только проблеск зеленых искр,

Исчезающих тотчас, как росчерк бегущей строки.

Но внезапно – или это только мне кажется? —

Я чувствую прикосновение твоей руки.

Ты касаешься моего лица,

Ты смеешься: «Пушистый…

Как всегда, колешься…»

И голос твой чисто-чисто

Звучит,

Как серебряный колокольчик,

Но я по-прежнему не открываю глаза,

Потому что мне их открывать нельзя,

И я, как во сне, в этом Летнем саду,

То ли лечу, то ли иду,

То ли стою и смотрю,

не отрываясь в заколдованный водоем,

Где, словно в зеркале, мы отражаемся с тобой вдвоем,

Стоим, обнявшись, не выпуская друг друга

из тесных объятий,

Не замечая летящих в нас, как пули, хулы и проклятий,

Свистящих с шипеньем над головой.

Но я слышу только твои слова: «Хороший мой…

Мой хороший… Обожаемый… Лукавый… Родной…»

И я чувствую твое горячее дыхание,

Обжигающие губы,

Шелк волос,

Я впитываю сладость каждого сантиметра твоей кожи,

Я удивляюсь тебе, как внезапному открытию,

Я удивляюсь тому, как мы с тобой похожи,

Как нас тянет друг к другу…

Скорей, по наитию,

Нежели по случайности.

Подобно солнечному лучу,

Отображающемуся в воде,

Отражается во мне твоя нежность.

Я обнимаю тебя,

И… лечу

Вместе с тобой

В фатальную

Неизбежность…

2

Я иду по Летнему саду,

Мне под ноги падают листья,

Солнца луч пробивает густые кроны деревьев,

Словно я к тебе пробиваюсь,

Так непросто и так нелегко;

Это заново я начинаю к тебе пробиваться,

Это я к себе пробиваюсь,

Нащупываю дорогу к себе,

А значит, к тебе,

Как слепец, идущий долгой дорогой,

Шаг за шагом.

И глаза у меня закрыты,

Только сердце тревожно бьется,

Как тогда,

Когда в самый первый раз

Я обнял тебя,

К тебе прижался,

И услышал, как бьется сердце.

Я иду по Летнему саду,

Ворошу упавшие листья,

И ловлю губами лучи я,

Словно взгляд твой лучисто-нежный,

Словно губы твои прохладные,

Словно кожу твою мерцающую…

Портик Руска

Портик Перинных рядов (портик Руска) на Невском проспекте, 33а (1805–1806; был разрушен при строительстве станции метро «Невский проспект» в 1962, восстановлен с небольшими изменениями по проекту арх. М. И. Толстова в 1972 году).

Портик Руска, портик Руска

Приторочен узко-узко

К Думе, к вечной суете.

Чем богаты, тем и рады,

И не требуем награды

В оголтелой маяте.

Портик Руска, портик Руска,

Как довесок, как нагрузка

К Думе, к вечной суете.

Рестораны и «Гостинка“ —

Вот прелестная картина

В небывалой простоте.

Силой глупого проекта

Сдвинут с Невского проспекта

Портик Руска в глубину, —

Словно прошлое, с которым

Мы спешим расстаться хором

И не тянемся к нему.

Метель

…Но эта стертая луна

висела тусклым медальоном

у ночи на груди,

влюбленным

лила

обманный

свет

она.

Но вот – метель! И ветер выл,

врываясь в тихие бульвары,

сметая со скамеек пары;

луну мгновенно погасил:

ни зги не видно – тьма и тьма,

да посвист ветра и метели.

Казалось, что столбы летели

и разбивались о дома,

казалось, резкий стон

и вой

стояли долго по округе,

казалось, что деревья в муке

бросались в реку головой…

…Метель промчалась в январе,

надолго замерла природа,

зане холодная погода

установилась на дворе.

Мга

На городок с названьем Мга

Сошла, клубясь, ночная мгла. Ах, этот

славный городок!

Он так устал, он изнемог

От непосильного труда,

Которым славен был всегда.

И вот теперь – невзгоды прочь! —

Спустилась трепетная ночь:

Идешь – и рядом ни души,

Окрест лишь талые снега,

И шепчет мне в ночной тиши

Вселенная про город Мга…

Простые строки

Сегодня или никогда!

Сегодня – царь, а завтра – раб.

Силен сегодня, завтра – слаб.

Сегодня или никогда!

Так и живем. Плывут года

Невзрачной лодкой по волнам.

Всё ждем, что жизнь прикажет нам:

„Сегодня или никогда!“,

И, вот, придет высокий час,

Сменив бесплодные года.

…А жизнь испытывает нас

Вчера, сегодня и всегда.

Холод

Я вышел на воздух

из душного зала,

я видел, как звезды

катились по небу.

Вокруг было тихо,

я слушал и слушал:

казалось, ничто

не тревожит мне душу.

Мигал светофор,

пешеходы скользили,

скользили троллейбусы

и автомобили.

Метался снежок

вдоль по улице темной,

дул ветер в рожок

и скитался, как пастырь,

который остался без паствы.

…Мело…

И холод

коснулся

лица

моего.

Слоги

Слова

делятся на слоги.

Вслушайтесь

в музыку слогов!

О, загадка слогов!

О, поэзия городских вывесок!

„Парфюмерия”.

Что делает нежным и ароматным

это слово?

Слог „фю“!

Без него уйдет очарованье.

„Конструктор”.

Слог „струк“,

словно звук

от падающего

металлического шара;

и на этом слоге

держится слово,

обретая резкость

и твердость удара.

„Бутербродная”.

Зайти, заглянуть на минуту —

и дальше, дальше, бегом,

не останавливаясь;

о, эта мимолетность

коренится в слоге „брод“:

бродяжничество, небрежность —

всё в одном слоге.

„…По словам их узнайте о том,

о чем они умолчать сумели.“

По словам…

По слогам

распознайте тайну слов.

Слоги —

нотная запись слов.

Люди —

нотная запись вечности.

Вслушайтесь

в музыку слогов!

Вслушайтесь

в музыку людей!

Арка старого двора

Арка старого двора.

В полусвете-полумраке

Бродят призраки и враки

Позабытого Вчера.

Шорох, шепот, шелест дней,

Словно шелест листьев прелых.

Я пришел сюда несмело

В гости к юности своей.

Шорох, шепот, в глубине

Старых стен кривые тени.

Боль, нелепость, стыд, смятенье

Приближаются ко мне.

Арка старого двора.

Выгнув спину, словно кошка,

Ты постой еще немножко.

Ну, а я пойду. Пора.

А ничего, живу!

А ничего, живи!

А.Ахматова

Белая клякса тумана

Брошена на траву.

А ничего, живу

В Городе Без Обмана:

Правда топорщит углы

В каждом квадратном метре,

Кладки фигурных глыб

Песню поют о ветре.

Мимо плывут облака,

Гордые, как фрегаты…

…Я говорю ей:

– Пока!

Я ухожу.

– Куда ты?

Милый, остановись,

Не уходи, любимый!

Голос стремится ввысь

И пролетает мимо.

Как все же здесь сильна

Нега воображенья,

Сила больного ума,

Сила второго рожденья:

Заново я рожден

В Городе Одиночеств,

В Городе Без Имен,

В Городе Без Пророчеств.

Но… города ведут

К Городу Без Обмана,

Где на границах цветут

Маки тревожно и рьяно.

Я лепесток сорву

(Как он мерцает багряно!)…

…Белая клякса тумана

Брошена на траву…

Этот день

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени…

О.Мандельштам

…Любимую зову я в сад.

Душистым холодом сирени

Весь воздух утренний объят:

В душе восторг, в душе смятенье.

На миг, на самый краткий миг,

Когда лица сирень коснется

И поцелуй замрет, как крик,

Душа тревожно встрепенется.

…Чарующе цветет сирень;

И отцветет,

Ее не станет.

Душа по-доброму помянет

Иль проклянет

И этот день…

Невозможно сердцу…

Невозможно сердцу, ах! не иметь печали…

В.Тредиаковский

Этой ночью мы вдвоем

Вдоль по Невскому пойдем.

Пуст проспект и ночь пуста,

Пусто в небе-океане,

Парки бабье бормотанье —

Шепчут вещие уста:

„Этой ночью вы вдвоем…“

…Мы по Невскому идем

Мимо спящих статуй Клодта,

Ночь пуста и пуст проспект,

Никого давно уж нет.

Но бубнит незримый кто-то:

„Этой ночью вы вдвоем…“

От судьбы мы не уйдем,

От любви – едва ли.

Через год иль через два

Вспомню старые слова:

„Не возможно сердцу, ах! не иметь печали…!“

Сердце вздрогнет, так, чуть-чуть,

Что не охнуть, не вздохнуть,

Пусто сердце, жизнь пуста,

Жизнь спокойна, все прекрасно,

Не тревожься понапрасну —

Эта истина проста…

Старуха в окне

То ли рылом не вышли, то ль нос не дорос

До высокого духа…

«Мы несчётливы», – пробормотала впроброс

На дороге старуха.

Марина Кудимова

Чуть прикрою глаза —

и мерещится мне

зыбкий образ,

возникший из света и тени:

лик какой-то старухи

в прозрачном окне

в прихотливой виньетке

домашний растений.

Лик безумной старухи.

Икона в углу.

Паутина, искрясь,

на икону ложится.

И уходит, уходит,

уходит во мглу

то,

чему и вовек

никогда не сложиться.

Как бы я ни старался,

напрасна тщета —

уловить

уходящего

смутные тени.

Словно есть пограничная

эта черта,

окаймленная вязью

домашних растений.

Я отчетливо помню

и дом, и окно,

эту грязную улицу

с плевками сирени…

Вот и всё.

Ну а большего мне не дано.

И никак не проникнуть

уставшему зренью

за предел,

установленный жизнью

самой,

и судьбою страны,

и судьбой очевидца…

…И старуха в окне

расстается со мной,

потому что

и ей

не дано

повториться.

В ночном ресторане

Невы державное теченье…

А. Пушкин

Рвется ветер в окна, сам не свой,

– Так снега срываются лавиной, —

В ресторане – шум,

Движенье пробки винной,

Виснет пьяный дым над головой.

Рвется ветер в окна, сам не свой,

– И откуда в нем такая сила?! —

Память, осерчав,

Зачем-то воскресила

Мертвый город с черною Невой.

Рвется ветер в окна, сам не свой,

– Совпадений странное стеченье… —

Как Невы державное теченье,

Прошлого неотвратимый вой…

На возведение Адмиралтейства в 1704 году

Были ночи белей, чем нетронутый лист,

Были ночи без звезд, были ночи без сна,

Разливалась над городом белизна,

А вослед, словно дым, чьи-то думы вились —

Невеселые думы работных людей:

„Эти ночи придумал какой-то злодей.

Знай, работай, как вол.

А работать невмочь.

Будь ты проклята, белая долгая ночь!“

Каждый час, словно уханье смертное сов,

Не оставишь работу, не уйдешь никуда.

Знай, работай под окрики царевых псов,

Подыхая во славу Петрова гнезда.

Ну, а Петр Великий доволен весьма:

Эти ночи судьба подарила сама! —

Ибо время торопит, созидается град

(…Кто сказал, что таким представляется ад?!)

Так прошли сквозь века

Этих белых ночей

И великая слава, и смерть без вины,

Незаметно историей уравнены,

Словно волей, могучей и сильной, но чьей?

…Поброди белой ночью, пройдись до утра,

Где-то бродит непризнанный призрак Петра.

Петербург.

В каждой складке обличья его

Столько славы и крови —

Не узнаешь всего.

Петербург: сон об Израиле

…Мне снился Израиль,

где воздух горячий и пряный,

где люди изменчивы,

словно крапленые карты

и, словно крепленые вина, горьки

и радостны радостью Торы.

По улицам жарким

бродили печально хасиды,

лукавые сабры

стремительно

мчались куда-то,

глядели,

наотмашь пронзая,

йеменок жаркие очи,

мелькали, как снег,

эфиопские смуглые лица.

И много еще неизвестных мне лиц

и сословий

катилось, как обруч,

по всем городам и предместьям.

И все это были евреи —

мои вековечные братья,

и к ним я протягивал руки

сквозь сон, сквозь года,

сквозь проклятья,

сквозь промозглую жизнь

в Петербурге…

…Но хмурое утро

сочилось сквозь шторы,

и сон проходил,

как проходит порою надежда,

шепнув на прощанье

слова из еврейской молитвы.

Здание на улице Марата

…Это здание на улице Марата —

бывшая

Никольская церковь.

Ее построил когда-то

архитектор Мельников

(родом из церковной семьи – не из мельников).

Теперь здесь —

Музей Арктики и Антарктики

(и только для этих тем!):

холодом веет

от мрачных безжизненных стен,

обезличенный купол смотрится

равнодушным торосом

издалека…

..И плывут над бывшей

Никольской церковью

удивительно

красивые

облака…

Аничков мост

Аничков мост.

Холодно:

минус сорок.

Свет фонарей – в туманной морозной дымке.

Аничков мост,

как на снимке

1890 года:

такая же морозная погода,

и кажется, что сейчас

заскрипят полозья,

закричат хриплыми голосами

извозчики,

и морозная пыль

будет застилать глаза

людям,

спешащим со службы.

Боже, как холодно!

И день спустя.

И век спустя.

И снова…

И снова скована Нева

Суровой северной зимою,

И снова снег летит за мною,

И снова улица нема.

Как это просто:

Год прошел,

Как будто вышел

(Недотрога!) —

И нет его.

Легко и строго

Горят огни.

Мне хорошо.

И грустно мне:

Увы и ах,

Зима – зимой,

Лета – летами…

Мы – за судьбою,

Снег – за нами.

И стынут слезы на щеках…

Вечер

(диптих)

1

Вечер был скомкан, словно бумага,

Выброшен нервным движеньем руки,

Словно безумный доктор Живаго

Из-за его нечестивой строки:

Свечи горели, туфли стучали,

Падая на пол, касаясь земли.

Нас по одежке когда-то встречали,

Жаль, по уму проводить не смогли…

2

…Жизнь представляется вдруг нелепым осколком,

Словно скудельный сосуд по дороге разбили.

Дом деревянный снесли – парк аккуратный разбили

В час меж собакой и волком.

Ветхий домишка времен неизвестных. Откуда

Он появился? Никто и не ведает толком.

Только пропало внезапно преддверие близкого чуда

В час меж собакой и волком.

Эскиз

…Я провожаю взглядом

женщину, идущую вальяжно,

мужчину, шагающего важно,

несущего себя и свой живот,

старуху в салопе (ей очень идет),

девицу

с зрачками растерянной львицы,

и парня, пялящегося на девицу,

на кривую линию ее бедра,

дачника, несущего три ведра

спелой черники (так и просится в рот),

я провожаю взглядом народ,

кочующий табором по долгому проспекту.

Кого тут только не было и нету:

с сумками, авоськами, чемоданами и без,

каждый по-своему (по моему) чрез —

вычайно озабочен собою,

своею жизнью, своею судьбою,

каждого проблемы нелегкие гнетут…

…Всех провожаю взглядом.

Идут

гордые кавказцы – дети Казбека,

литовцы, таджики, армяне.

Человека

каждого

провожаю

внимательным взглядом:

тетку, закованную в джинсы,

рядом —

пса, семенящего сардельками ног.

…Всё подмечает взгляд.

Сердце подводит итог:

вот и прошел день,

вернее, сгорел без следа.

Как будто слабый фонарь,

мигает в небе звезда.

Ночь в городе, ночь,

пустынен шумный проспект.

Был день, был,

и, вот, его нет…

Сон о дожде

По ночам мне снится дождь,

бесконечный и звенящий,

как монисто.

И всё чаще

по ночам мне снится дождь.

Дождь идет в пределах сна.

Но вдыхаю полусонно

запах терпкого озона:

петербургская весна…

Петербург…

Но Петербург —

это вновь дворцы и парки,

это жизнь в сплошной запарке.

Петербург.

Но Петербург:

Дождь скрывает Летний сад,

дождь встает слепой стеною.

Кто-то плачет за стеною;

но сквозь сон,

сквозь дождь и слезы,

под печальный звон монисто,

ангелы,

как санитары,

в белой ауре

летят…

Ночью

Спокоен воздух. Не дрожит вода.

Не бродят в переулках чьи-то тени.

И ветра нет. Спокоен мир растений.

Горит подслеповатая звезда,

Недобрый свет свой бе́з толку роняя.

Над миром тишь обманчива, как сон.

Лишь где-то вдалеке бубнит клаксон

Последнего, сбежавшего трамвая.

И город спит.

Подведена черта:

Спят люди, позабыв про все раздоры,

Забыты дрязги, сплетни, разговоры.

Забыто всё.

И нету ни черта!

…Где ливень

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез…

Б. Пастернак

…Где ливень по-над городом завис,

Как зависает новая программа

В компьютере. А кто-то сел за вист,

И у него конкретная программа:

В картишки перекинуться. Затем

Затеять разговор о рыбной ловле;

Да мало ль тем? Но я слежу за тем,

Как ливень обрабатывает кровлю:

Шлифует, чистит, а потом сверлит,

Как будто бы готовит к скорой сдаче,

То вдруг теряет рифму, как верлибр,

Забытый, как герань на старой даче.

Где ливень, там вода стоит стеной,

Стенают ставни, стонут стекла тонко;

Где ливень, ты прощаешься со мной,

Худа и молчалива, как эстонка.

Когда он стихнет, этот шум воды,

Когда чернила высохнут, как слёзы,

Взойдет в зенит созвездие беды,

Напомнив пастернаковские грёзы…

«Поднимите мне веки……»

Поднимите мне веки…

Н.Гоголь, «Вий»

Поднимите мне веки…

Поднимают века:

открывается пропасть,

глубока и бездонна,

и судьба человечества,

горька и бездомна,

пропадает во мне,

как безумья река.

Чья рука

нас бросает

в безумия реку,

роковыми страстями

играя,

небрежно шутя?

Чья рука оставляет автограф,

вынося приговор человеку?

И лишается разума человечество, —

неразумное Божье дитя.

…Поднимите мне веки…, —

я увижу зарю,

я почувствую запах цветов

и запах озона.

Где-то спрятана в мире

заповедная зона.

Вдалеке от безумья реки —

я о ней говорю.

Безадресное

Мир однозначно сошел с ума,

Как сходит с рельсов старый трамвай.

Ну что, старик, скорей наливай,

Пока не поехала крыша сама.

Водка? Шампанское? Ной, не ной,

Пей-ка лучше под звон цикад.

Видишь, с фото глядит депутат,

Словно радуга, весь цветной.

Если радость на них одна,

Значит, проклятье будет одно.

Кто ж опускается на самое дно,

Тот воистину пьет до дна!

Монолог сумасшедшего

Не дай мне Бог сойти с ума!..

А.Пушкин

Не дай мне Бог…

…Сошел с ума,

плывут вокруг, как стены, лица,

дорога дальняя пылится,

пуста дорожная сума.

О, лиц летящих листопад,

глаза краснее спелой клюквы,

и щелкают стальные клювы,

и губы шепчут невпопад:

„Не дай мне Бог…“

Но Бог даёт

лишь только шанс.

О, правый Боже,

прости меня.

Мороз по коже:

мне кошка лапу подаёт,

поскольку кошка —

это Бог,

как полагали египтяне.

Но если Бог во мне, то я не

знаю, кто я.

Колобок?!

…Но любовь

Облаков очумелых движенье,

И деревьев кипящая просинь.

Что ж, ушло от меня наважденье,

Словно лето, ушедшее в осень.

Улеглись, как продукты в кошелке,

Бушевавшие дни и недели.

Были птицы на импортном шелке,

Да и те далеко улетели.

Как непрочно шитье привозное,

Как житье это стало докукой.

В этом мертвом немыслимом зное

Всё опутано сплином иль скукой.

Убежать бы куда от разброда

Смутных мыслей, неясного знанья.

Но любовь – это чувство ухода,

Скорбный путь, возвращенье сознанья.

За чашкой кофе

(Перебирая чьи-то строки)

У кофе горький привкус был,

Я пил его глотками, жадно.

Как будто горечь беспощадно,

Я этот кофе жадно пил.

Но я привык, пожалуй, пить

Горчащий и горячий кофе…

…А в мыслях было:

„Так любить,

Чтоб замереть на полувздохе,

Чтоб замереть от немоты,

Поняв, что ты – косноязычен,

И что до ужаса привычен

Твой мир – с утра до темноты…“

А свет от лампы падал вниз

И расходился полукругом.

„Когда бы жизнь привычным кругом…“

„Мысль путешествует без виз…“

Причем здесь визы?

Но любовь…

Она вообще не знает правил.

„Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку…“

Вновь и вновь

Мне чьи-то строки лезли в душу:

„Поедем завтра на бега…“

„Ах, я молчанья не нарушу…“

„Ну, что Вы, граф, я Ваш слуга…“

Графья, жокеи, лорды, мэры,

Друзья и годы, и враги

Тревожили без всякой меры

Мои усталые мозги.

Но сквозь набат коварных строчек

Мучительно, издалека,

Вдруг понял я, что чувство хочет

Сказать свое наверняка.

„Когда строку диктует чувство…“

Но чувство диктовало вновь,

Что непонятное искусство —

Моя ненастная любовь.

В ней перепутаны все роли,

И маску не сорвать с лица,

И мыслей нет о худшей доле,

И нет счастливого конца…

…У кофе горький привкус был.

Но кофе выпит.

Что со мною?

Я всё забыл. Я всех забыл.

Давайте лучше про другое…

В архиве

Я зарываюсь в архивы,

В бумажный, желтеющий рай.

Дороги истории кривы,

Какую ни выбирай.

Лущится газетная строчка,

Тончает иной документ.

Какая же швейная строчка

Связала с моментом момент?

Какая лихая портниха

Все дни и века напролет,

Сшивала историю лихо,

Чтоб после отдать в переплет?!

А может, мы кончили дело,

В нежданный попав переплет?! —

Не то, чтобы это задело,

Не то, чтобы это пройдет,

Но только звучит шаловливо

Во мне незаконный мотив:

„Дороги истории – кривы,

Однако приводят в архив.

Истории толстая книга

Почиет в архивной глуши,

И только историк-расстрига

Здесь что-то найдет для души…“

Такая сложилась вот песня,

Поется на старый мотив.

А будет ли песня чудесней?

Об этом не знает архив…

Там, за оврагом…

Там, за оврагом,

город был в огнях —

он весь сиял, лучился жарким светом.

Я спутника поторопил с ответом,

и он сказал

с сомнением в очах:

– Но этот город…

Он – недостижим,

и только в снах порою к нам приходит…

– А что сейчас со мною происходит?

И почему, волнением томим,

гляжу на свет из здешней темноты —

на дальний свет, горящий за оврагом?..

Так я сказал.

А он сказал:

– Пора бы

тебе понять, чего же хочешь ты.

– Чего хочу?!

…Нас окружала мгла,

цветущий луг кружился под ногами,

и голова кружилась,

и над нами

монаршья ночь раскинула крыла.

И ни звезды, ни проблеска.

Но там —

там за оврагом полыхали зданья

невиданным, причудливым сияньем.

– Ответь, мой спутник,

что же делать нам?

Как долго быть в карающей ночи,

Как долго жить в забвении и грусти?

Так я сказал.

А он ответил:

– В устье

река несется.

Думай – и молчи.

– Но жизнь мала, а времени в обрез.

А этот город с лучезарным светом…

Что это значит?

Поспеши с ответом!

Так я сказал.

Но не было ответа.

И странно стало мне молчанье это.

Я оглянулся —

спутник мой исчез…

Водоворот

Водоворот, водоворот,

Воды несносное круженье.

Душа в постылом раздраженье

Который год, который год!

Нет, лучше не смотреть с моста —

Здесь в ад распахнуты ворота!

Веретено водоворота,

Невы подобие холста.

О, это черный креп реки!

О, эта заданность молчанья!

И львов печальных изваянья,

И нетерпение тоски…

Петербург, 2017

Ветра холодного тягостный вой —

Словно приблудная воет собака.

Там, над свинцовой от снега Невой,

Нет никакого тревожного знака —

Только холодная поступь штыка,

Отблеск костра на дырявой шинели,

Лютая ненависть, злая тоска,

В окнах пустых – новогодние ели.

Что это? Время кровавых невзгод?

Сумрак рассудка? Изгнанье из рая?

Вышли все сроки: семнадцатый год

Длится сто лет без конца и без края…

Из цикла «Посвящение Александру Блоку»

«Словно кто-то незримый выставил блок…»

…И каждый вечер, в час назначенный…

А.Блок

Словно кто-то незримый выставил блок,

Как надежную, лучшую в мире защиту.

Этот стих, словно Библия, нами зачитан —

Там, где пьяный и всё понимающий Блок.

Алкоголей цветных, танцующих – рать,

Баб хмельных, продающихся счастью в угоду.

Что его привело к двадцать первому году

И заставило страшно потом умирать?

Большевистского ветра протяжный вой.

Бьют часы. Это полночь и ровно двенадцать.

Мерным шагом железным идут двенадцать,

Впереди – из трактира – тот – половой.

Или это чудится? В горле – ком,

Годы, как будто отрепье, хочется скомкать.

За соседним столом сидит незнакомка.

Я не знаю ее – я с ней не знаком…

«Хмурого неба бездонный овал…»

…Над бездонным провалом в вечность,

Задыхаясь, летит рысак…

Ал. Блок

Хмурого неба бездонный овал,

В зеркале – рябь ледяного канала.

Вечность, по сути, тот же провал

Или канава, кого доконала.

Складывай вещи в матерчатый сак:

Время, пора собираться в дорогу —

Там, где летит, задыхаясь, рысак

К Блоку, к Высоцкому, к Господу Богу…

«…Что прозревал он в ночной круговерти…»

…И медленно, пройдя меж пьяными…

Ал. Блок, „Незнакомка“

…Что прозревал он в ночной круговерти?

Снежные маски… Артистки… Кабак…

Грязные скатерти… Мусорный бак…

Верьте поэту. А лучше – не верьте:

Как ни верти, в этом злом полумраке,

Дымном, прогорклом, прокисшем чаду

Только и можно увидеть беду:

Мор, самовластье, разруху, бараки, —

Ну, а какие еще перемены

В этой земной, заповедной глуши

Можно увидеть? Лишь водку глуши,

Словно живую струю Ипокрены.

Пусть у поэта – кабацкая ломка,

Пусть за столом – перекатная голь,

Пусть расцветает в мозгу алкоголь, —

Снова заходит в кабак Незнакомка…

Ave Maria, Шуберт

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Александр Блок

…Как звал этот голос,

устремленный

в небо,

И небо вторило,

отвечая громами.

И всё, что когда-то случилось с нами,

стирало небо из памяти нашей.

Но голос звучал,

и летели аккорды,

как гроздья гнева,

как взмахи плетью,

как гимн наступившему злому столетью,

на короткое время повенчавшему нас.

Проклятье!

Голос,

даруй проклятье

той небесной,

дрожащей,

безумной

твари.

Яви свою мощь в грозовом ударе,

пошли ей боль, а затем – исцеленье.

«Осень. Сырость. Скрип и тлен…»

Скрипят задумчивые болты…

Ал. Блок

Осень. Сырость. Скрип и тлен,

Двери скрип, как скрежет боли.

…Всё мне снится, снится поле —

Поле лучших перемен.

Поле, поле, полечи

Душу запахом полыни,

Чтобы не было в помине

Боли, скверны;

Чтоб лучи

Согревали, и теплело,

Чтобы радовалось тело,

А душа вовсю жила

Без коварства, лжи и зла…

…Но ковер из листьев желтых

Снова в нашем старом сквере.

И скрипят, как прежде, болты

На растрескавшейся двери.

О том

О том, что никто не придет назад…

А.Блок

Мутное небо, снежная слизь,

Ветер – виновник войны и тревоги.

Вихри, как лошади, вдаль понеслись,

Не разбирая судьбы и дороги.

Глянешь – округу вмиг замело,

Царствует вьюга везде и надолго,

Словно холодное, резкое зло

Напоминает проклятие долга:

Должен и проклят.

Падаешь вниз,

Злая из глаза слеза навернется.

Кто это шепчет: „Милый, вернись!“?

Ты не вернешься.

Она не вернется.

Несколько слов о ненависти

Ненависть – чувство благородное.

Потому что она вырастает из пепла сгоревшей любви.

Ал. Блок

Я хотел написать несколько слов о ненависти к тебе.

Но мне сказали, что ненависть – это разрушающее чувство, и оно, прежде всего, разрушает самого ненавидящего, ничего вокруг себя не видящего, идущего, как слепец, по неизвестной ему тропе, которая приведет неизвестно куда (и уж точно не к тебе!), то ли на кудыкину гору, а то ли вообще в никуда.

А кто-то мне сказал, что ненависть – это оборотная сторона любви или луны (что, в принципе, одно и то же).

Но почему мне кажется, что все, кто мне что-то советовал – лгуны?

Почему меня продирает мороз по коже каждый раз, когда я вспоминаю тебя, как вспоминают любимую суку?! Я бы вздернул тебя на первом попавшемся суку. Но кукушка сама тебе отсчитает твои «ку-ку», а мне лишь останется поблагодарить тебя за науку. (…Представляю, что ты говоришь обо мне, вываляв предварительно меня в говне?!)

Так что, прости, но зачем мне метать перламутровый бисер строк? Зачем исходить слюной ярости в неведенье пошлом? Спасибо, я отбыл чувства положенный срок, и я не готов вспоминать о том, что мне кажется прошлым.

Я в ненависть со слов Александра Блока уверовал, произнесенных им то ли письменно, то ли устно: ненависть – это благородное чувство! А всё остальное только и есть, что пятьдесят оттенков серого…

Из цикла «Междуречье»

Сусанна

(диптих, С.Л.)

1. Сусанна и скрипка

Мягкие губы Сусанны

Пахли снегом и мятой,

А глаза, впитавшие небо,

Смотрели на мир удивленно.

Сусанна играла на скрипке,

Смычком задевала струны,

И звуки, как хлопья снега,

Плавно летели в пространство.

Сусанны сусальное сердце

Не знало любви и страсти,

И только соитье со скрипкой

Сусанне служило счастьем…

2. Сусанна и старец

Сусанна – лилия, голубка,

Как занесло тебя во Франкфурт?

Кому ты служишь – галлу? Франку?

Какую музыку играешь?

Сурово небо «Фатерланда“,

Стоят по стойке „смирно“ – скверы,

И немцы лютеранской веры

Идут, довольные собою.

Сусанна, этот странный старец

Следит – я знаю – за тобою;

Как волк идет ночной тропою,

Так он, чьи ноздри раздувает

Страсть, пограничная с безумьем,

Тебя ведет от дома к дому,

И падает в глубокий омут

Твоих бездонных глаз, Сусанна.

Он знает всё: как ты смеешься,

Сидишь в оркестре, красишь губы;

Он обладает тем сугубым,

Тем свойством, что зовут порой

Влеченьем нездоровым – люди;

А кто-то говорит – „Прелюдий

Незабываемой игрой!“

Нет, не услышат этот крик.

Спокойный Франкфурт в полудреме,

И никого не будет, кроме:

Сусанна, сумерки, старик…

Солнце в глазах

Я почувствовал солнце

в своих глазах —

я в душе своей

почувствовал страх.

– Ты чего испугалась,

моя душа?

Перемена эта

так хороша!

Отвечала душа,

помедлив чуть-чуть:

– Я хочу равновесья,

я хочу отдохнуть.

Ничего, что солнце

в твоих глазах.

Отойдет, пропадет

исчезнет страх.

– А откуда он?

– Это все от ума:

он не хочет верить,

что сгинула тьма.

Слишком долго тьма

стояла в глазах.

Вот откуда боль,

вот откуда страх.

Темнота страшит,

устрашает свет.

Середины нет.

– Середины нет?

Ливень

(триптих)

1

Три дня

угрюмый

ливень

лил

из лиловых туч,

перечеркнув

пространство,

время,

небо;

казалось,

никогда теперь, —

отныне, —

не видеть солнца,

и все мы

в огромной,

как посудина,

пустыне,

где только

дождь и смерч,

любовь и смерть.

Сильна, как смерч,

любовь,

как смерть,

сильна разлука;

но всех сильнее

ливень,

смещающий

пространство:

весь мир

в оцепененье,

он в состоянье

транса,

и кажется,

что так

мы будем

жить всегда.

Окно откроешь,

и —

вода, вода, вода…

2

Ливень.

Стремительные линии

перечеркнули день.

На улице пусто.

Лишь хрупкая фигурка бредет,

заслоняясь зонтом.

Мне бы, наверно, подумать о том,

что это ты погружаешься в тишину,

в одиночество.

От самой себя уходя,

ты забываешь,

что есть добрые люди,

дающие дурные советы,

ты забываешь про дурных людей,

которые хотят казаться добрыми —

ты все забываешь,

слушая музыку дождя.

Мне бы надо, наверное, подумать о том,

что твои глаза наполнены грустью,

как соты – пчелиным медом,

твои огромные, как мир,

грустные глаза.

Где-то опять громыхает гром,

идет гроза,

где-то потоки воды,

падают с голубых небес,

где-то шумит, как гроза,

черный ненастный лес,

где-то кривится старый дом,

там грустные окна

и облупилась штукатурка,

этот старый дом,

как детство мое живет…

…Под проливным дождем

хрупкая твоя фигурка,

заслоняясь зонтом,

по улице молча идет.

А ливень всё продолжается,

как будто чье-то проклятье,

как будто оплакивает небо

чье-то житье-бытье.

…Помнит тело мое

твое испепеляющее объятье,

помнят руки мои

нежное тело твое.

3

Шел дождь, и перестал, и вновь пошел…

А. Пушкин, «Скупой рыцарь»

Сегодня, целый день подряд,

шел дождь.

Казалось, небо

обрушило свою стальную силу

на этот мир,

прогнивший и пустой.

И струи,

как стальные тросы,

без устали

вбивали в землю сваи,

свои диктуя

правила игры.

Казалось, что далекие миры

пожаловали к нам,

как иностранцы,

и странны были их повадки,

танцы,

и странен был их облик,

отстранен,

как будто взгляд лишь сам себя касался,

он, как собака, выл, грозил, кусался,

он шел, как вопль,

он шел, со всех сторон.

И было страшно,

муторно и зябко,

катилась улица моя в тартарары.

Дождь поменял нам правила игры,

и оказалось, что по Сеньке – шапка,

и на воре и шапка не горит,

и жизнь прожить, что поле перейти,

и ни одна звезда с звездой не говорит,

и нет начала млечному пути…

«Боль уходит, уходит, уходит…»

Боль уходит, уходит, уходит

Далеко, далеко, далеко,

И печальные лики уродин

Украшают ночное окно,

И несется в прокуренной выси

Слабый шелест родимых осин.

Переходит безлесье в безлисье,

Превращается Овен в овин,

И бегут полнозвучные реки

В необъятный простор бытия.

…Боль уходит, уходит навеки:

Спи, далекая юность моя…

Тяжелые строки

…И вдруг в глаза тебе

ударяет

яркого света сноп.

И ты стоишь, ослеплен,

заслониться пытаясь рукой.

Так бывает, когда ты вдруг понимаешь,

что твой собеседник —

сноб.

И тебе хочется заслониться от него,

чтобы обрести душевный покой.

Но это не помогает,

и просачивается

боль,

как сквозь прохудившуюся крышу

сочится вода.

Тебе говорят:

„Да Бог с ним, успокойся,

наплюй,

разотри,

отфутболь!“

А ты всё идешь и поешь

„с кошачьей головой во рту“,

заливаясь

краской стыда…

«Медленно покачивая бедрами…»

Медленно покачивая бедрами,

проплывает старенький автобус.

Вы сказали мне: «Чего уж там?»…

Помахали с берега рукой.

И неслось лазоревое облако,

словно исчезающее прошлое,

образ ваш, заманчивый и сладостный,

таял, как снежинка на стекле.

Может быть, в каком-то измерении

повторится старенький автобус,

образ ваш возникнет неожиданно,

как давно забытые слова.

Как в немом кино, где перья страуса

надо мной качаются склоненные,

что сказать, безумная, пытаешься?

Только слов, увы, не разобрать…

Ненастье

Рожденный под созвездием Весы,

Я стылый мрак и морок не приемлю,

И в эти беспросветные часы

Я только сердцу собственному внемлю.

Летит дождя расплавленный свинец,

Мелькают молний жилистые лапы,

И ветер, как стервозный сорванец,

С людей срывает кепки, шапки, шляпы.

Дуй ветер, дуй, скорее дуй туда,

Где женщина, роняя злые слезы,

Одна, в бреду, проходит, как вода,

Прозрачная, как явь метаморфозы.

Я бред и мрак поставлю на весы:

Всё взвешено давно, как ни старались.

Рожденный под созвездием Весы,

Я повторяю: „Мене, текел, фарес…“[1]

Перед рассветом

(читая Пушкина)

…Напоминают мне оне…

А.Пушкин

…В распахнутом, как степь, окне

Я вижу облаков картины.

Напоминают мне оне

Газонов дивные куртины,

Где клумбы выстроились в ряд —

Над ними прошлое витает,

И тени тихо говорят:

– Увы, мой друг…

– Уже светает…

– Простимся…

– Под покровом тьмы

Мы вновь увидимся…

– До встречи?

– А помните, любили мы

Друг друга?

– Это были встречи,

Пусть мимолетны, но легки,

Полны огня, любви и страсти…

– Мы так близки…

– Мы далеки…

…И накрывает мир ненастье,

И затихает шепот трав,

И тени тают, как прощанье;

Кто виноват из них, кто прав,

И кто нарушил обещанье?

Но всё сметают, как во сне,

Дождя холодные лавины.

Напоминают мне оне

Судьбу мою до половины,

А после – штиль, сплошная тишь,

Печаль, покорность, прозябанье,

За ними – грустное признанье.

Но я прощу.

И ты простишь.

«Эти горящие, как пламя, восторженные глаза…»

Эти горящие, как пламя, восторженные глаза,

Эта душа, распахнутая, как окно в бурю,

Это повесть, которую рассказать нельзя,

Это печаль, о которой я так балагурю —

Все это со мной, если я пьян от любви,

Все это со мной, если я ныряю в пространство,

Про себя повторяя, что любовь невозможно спасти на крови,

И тишина окружает меня своим постоянством…

Постоянство губ сладких, как липовый мед,

Постоянство глаз, глубоких, как река ночная,

Постоянство речи куда-то опять зовет,

И куда зовет? И зачем зовет? Я не знаю…

Только мир размыт и разорван при мутной луне,

Только катится небо обручем надо мною.

И звенит струна. И, подвластный этой струне,

Я, наверное, сам становлюсь звенящей струною…

Мотив разлуки

…Телефонную трубку сжимает рука,

Барабанят в висок перебивы гудка,

Словно «занято-занято» нудно твердя…

…А в окне запятые и точки дождя,

А в окно – пересвист непогоды и дня.

„…Ты не любишь меня, ты не любишь меня!“ —

Этот голос, умолкнув, сорвался в гудки.

Это голос любимой.

Любви вопреки,

Мы сорвались в гудки, в запятые дождя,

В номера телефонов.

В себя уходя,

Друг от друга, хотя друг без друга невмочь,

Мы безжалостно гоним сомнения прочь,

И твердим, сговорясь: „Ты прощенья не жди!“…

…О прощении просят тоскливо дожди,

О прощении ветер шумит за окном —

Он сгоняет листву в нарастающий ком,

Словно фразы прощенья сцепляются враз,

Золотые слова повторяемых фраз.

И покатится ком, и укатится он

К тем, кто может прощать,

К тем, кто будет прощен…

Не пришла

…И все-таки не пришла.

А попросту – обманула.

А лучше бы так взглянула,

когда назначала час

и место свиданья,

что

всё стало бы сразу ясно,

всё стало понятно…

Но все ж

глядела ты просто и ясно,

а оказалось – ложь.

Не слишком ли много лжи

скопилось в сердцах и душах?

И нам ее не изъять,

не вытравить, не избыть.

Спасите наши сердца,

спасите чувства и души:

мы так научились лгать,

что разучились любить…

Утро. Простые строки

1

Спасибо за то, что меня наказала,

Казнила забвеньем, бесстрастьем своим.

А после, задумавшись, наказала:

„Запомни, отныне ты мной не любим.

Надолго? Не знаю. А может, настолько,

Пока душа не оттает чуть-чуть.

И пусть горьковата эта настойка,

Ты выпить ее все равно не забудь.

Сполна исцеления горечь отведав,

Плати за случайно полученный пай.

Не будет, не жди готовых ответов.

Довольно с тебя. Я устала. Ступай…“

И, вот, я остался один, пребывая

В каком-то неведеньи и забытьи.

И волны тоски, всё сильней прибывая,

Меня заключили в объятья свои.

2

…Соленый привкус на губах…

Любимая!

Двенадцать раз

Часы пробили на стене.

Мы были счастливы,

Зане

Веселый ангел в тишине

Парил над нами в небесах.

Пора полуночных обид.

Объявлен

Ревности обет,

Объявлен счет взаимных слез.

Мы были счастливы?

Курьез,

Клубок сомнений и угроз,

Угрюмый дом, разбитый быт.

…Замах, удар и свист хлыста,

И резь в глазах,

И жар стыда,

И шар оконного огня.

– Прости меня…

– Прости меня…

Никогда

…Что-то нежное,

что-то

невообразимо

печальное,

что-то

эротически-религиозное,

что-то

легкое,

мимолетное,

неуловимое…

Семь поцелуев

любимая!

Семь направлений,

что Создателем

вмиг

установлены;

мир, сотворенный

за семь неразгаданных дней.

Мы далеки друг от друга —

мы страстью

помолвлены.

Я никогда не буду твоим —

и ты не будешь моей…

Зимняя сказка

…Я смотрю поверх летейских вод,

Сумрачных, как черная руда,

А в сознанье возникает: вот,

Этот парк и липы у пруда,

Старая беседка, а за ней

Вьется тропка и стоит скамья,

Где когда-то на излете дней

Мы с тобой сидели – ты и я.

Начиналось всё с касанья губ,

Ласки слов, мерцания плеча,

Продолжалось, уходило в глубь,

Оплывало счастьем, как свеча,

И вершилось единеньем тел,

И слияньем двух сердец в одно,

Но любовный наш тандем летел

Камнем на неведомое дно:

Неизбежный фатум, – то есть, рок, —

Свой исчислил безрассудный срок.

И померкли липы у пруда,

И скатилась талая звезда,

Да и ты пропала, став травой,

Сорняком (и говорить не след!).

Заунывный, как собачий вой,

Прошлого невидимого след…

Ты остался один…

Мы живем, под собою не чуя страны…

О.Мандельштам

…Сквозь гомерический гул годин —

Весть:

„Ты опять остался один…“

Льдина, плывущая вдаль, по реке,

Цыганка, гадающая по руке,

Ложь успокаивающая речей,

Пересыхающий от зноя ручей,

Ночей нескончаемых череда,

Событий несносная чехарда,

Кому-то ты должен? Вынь да положь!

Тихо —

– улиткой —

Вползает ложь.

Четыре стены, и окно в пол-стены,

Свет застревает в ткани гардин.

Что тебе, милый, судьба страны,

Если опять ты остался один?!

«…И тогда на нее накинется яро – слава…»

Я.Ф.

…И тогда на нее накинется яро – слава,

Словно стая азартных, голодных волков…

…Так думает женщина по имени Ярослава,

Презревшая давно ненавистный альков.

С горящими от лютой ненависти глазами,

Качаясь от ветра и худая во зле,

Она кормит своего сына стихов азами,

И говорит о славе своей на земле.

Ярослава, девочка моя, сильфида,

Гони яростно поэзии порожняк.

Ты – мутация определенного вида,

Певучая немощь, загаженный депресняк.

В этом шустром шейминге, троллинге, диком оре

Ты – тростинка моя – плывешь по реке.

Ярослава, ты будешь еще в фаворе, —

Спирохета бледная с дудочкой волшебной в руке…

Белле Закировой

Белка, друг мой, знаешь, это чудо:

После стольких долгих-долгих лет

Ты возникла вдруг из ниоткуда…

…Как из шкафа выпавший скелет,

Прошлое мое вернулось снова,

Всколыхнуло вдруг глубины вод,

Там, где захороненное слово

В оный час из праха восстает.

В этом слове – запахи алоэ,

Юность, пролетевшая навзрыд,

Страсти чувство, огненное злое,

Расставанье, мощное, как взрыв,

Боль, разлука, подлости избыток,

Чаша переполненная лжи —

Всё, что было, временем избыто,

Все надежды, думы, миражи.

Может быть, и плавали мы мелко,

Может быть, осели на мели.

Что мы испытали, друг мой Белка?

И ветра кровавые мели,

Кровь людей лилась, как льется брага,

Годы шли, не разбирая вех,

И ходил порою брат на брата,

И смотрел нам вслед двадцатый век,

Провожая нас суровым взглядом,

Выставляя, может, высший балл

Или низший.

Что ж, окончен бал,

Оказавшись раем или адом?

«Никогда я не был в Амстердаме…»

О, тихий Амстердам

С певучим перезвоном

Старинных колоколен!

Зачем я здесь – не там,

Зачем уйти не волен…

К.Бальмонт

Никогда я не был в Амстердаме,

И не слышал звон колоколов.

Отчего же нынче вечерами,

Словно сердце напрочь расколов,

Словно разум бередя созвучьем, —

В это есть особенный резон?! —

Медленно, пронзительно, тягуче

В комнату мою вплывает звон?!

Словно небо снегом засыпая,

Повисает, каплею дрожа.

Засыпаю; слышу, засыпая

Говор амстердамских горожан,

И я вижу зданий переплеты,

Словно корешки старинных книг,

И мостов стремительных пролеты,

Улицы, короткие, как крик,

Проплывают, медленно качаясь,

Словно баржи с грузом по реке.

Это – пьеса без конца и края

На чужом голландском языке.

Что язык? Дрожит, не умолкая,

Звон печальный в комнате моей,

Он пришел не из родного края

И привел неведомых людей.

Просто я устал от суматохи,

От смешной нелепой суеты,

Ведь просить пощады у эпохи

Также трудно, как и доброты.

Никогда я не был в Амстердаме, —

В этом нет особого греха.

Просто я наткнулся в книжном хламе

На строку из старого стиха…

Вот, что я увидел…

Она ушла, —

тиха, надменна, зла,

карая,

как

палач

своим уходом.

Сошла на город

грозовая

мгла,

и он, казалось,

слился

с небосводом.

Она ушла.

И, значит, неспроста

я шел

в ночи

в печали и в обиде;

я шел

в ночи,

и вот, что я

увидел:

земля была

смятенна

и пуста…

Блаженный

…Так рассуждал я

в темноте густой,

покуда мне Блаженный не ответил.

И мы пошли дорогою

пустой,

И я спросил Блаженного о свете:

когда забрезжит он

и вспыхнет ли опять,

и где любовь моя,

и скоро ли вернется?

Сказал Блаженный:

«Не надейся.

Вспять

и время, как река,

не повернется».

Мы долго шли.

И он сказал:

«Ей-ей,

она не стоит твоего мизинца…»

«Молчи, Блаженный!

Наш великий принцип

не допускает смены новостей —

Всё ясно и понятно до конца:

система пусть системой

остается;

не вырвавшись из грешного

кольца,

любимая пусть весело

смеется —

ей не к лицу

сомненье и печаль.

Так не к лицу системе

измененье,

зато к лицу ей

царственная шваль,

несущая

незыблемое мненье…»

Мы шли и шли,

гоня усталость прочь,

и снег лежал,

рассыпчатый, как пудра.

Сказал Блаженный:

«Наступило утро.

И все-таки кругом —

глухая ночь…»

Nostalgie

Бег минут.

Он свивает лозу

винограда живую.

Урони по дороге слезу,

словно капельку дождевую.

Ты поплачь,

коль тебе все равно.

Не имеет значенья,

что твое равнодушье равно

горькой чаше предназначенья:

ты и я.

Мы – два полюса лжи,

как закон и незнанье.

Нам останется Nostalgie:

преступленье и наказанье.

Клошар

В переулках

пустых

пролегает

протоптанный

путь.

Сквозь

рычащие

рынки

прохожу я

невидимой тенью,

в переходах подземных

ночую,

укрывшись

дырявым тряпьем.

Сердобольные женщины

любят меня,

ибо я столь отзывчив

на женскую ласку.

Но с любовью не шутят.

И снова томителен путь,

и дорога,

как веер,

раскрыта,

и ветер

гуляет в карманах.

Над страною клошаров

плывет тишина,

словно мед именинный,

густа и обманна…

Нищий

(Ночные строки)

Я нищ, как церковная крыса, —

Без церкви над головой, —

И я за горсточку риса

Суке отдамся любой,

А после сдам с потрохами

(Отнюдь не лошара – клошар!)…

…Какому Бараку Обаме

Приснится этот кошмар?

Кому за бутылкой виски

Или в саду среди роз

Привидится этот склизкий,

Ambré издающий отброс?

Какому – к черту! – святоше

В молитвах пригрезится рай,

Чтоб он воскликнул: «Я тоже

С тобою, не умирай!»?!

Скажи мне, чего ты ищешь,

Какой взыскуешь среды?

Я – мира этого нищий,

И мне бы дожить до среды…

Весна в Баку, 1983

В воздух взлетают шапки.

Птицы ломают крылья.

Мчатся по улицам шавки,

Харкая кровью и пылью.

Воют коты в истоме,

Бьются деревья оземь,

И фонари чарльстонят…

Может, вернулась осень?

Может, вернулось время

Траура и дождей?

Только шальное племя

Буйных ветров-вождей

НЕ дало неги небу

(Ветры с небом – едины).

Словно весны и не было…

Стекла трещат, как льдины.

Будто бы балагуря,

Крошится черепица.

…Это была репетиция —

После грянула буря…

«А я несу, несу свой крест…»

– А я несу, несу свой крест, —

Она сказала ненароком, —

За всех обманутых невест,

За всех расставшихся до срока.

Мне их страданья не видны,

Но я испытываю боли

Во искупление вины,

Забыв о собственной юдоли…

Фантазия на тему Вертинского

«Над розовым морем вставала луна…» —

Вертинский поет сквозь помехи и время,

И кажется голос его позабытый

Каким-то забытым посланьем из прошлого,

Как будто невидимый киномеханик

Завел свою старую киношарманку,

И время, как старый, уставший подагрик,

Вернулось, неистово шаркая шлепанцами.

И сад весь светился, и пахло сиренью,

Бутылка вина зеленела во льду,

Клубника лежала в керамике томной,

Смеялись упругие апельсины,

И ты улыбалась, привстав мне навстречу,

И губы, подсвеченные соком клубники,

Как будто ждали моих поцелуев…

…Когда это было?

В какую эпоху?

Скрипит заезженная пластинка,

Поет Вертинский из ниоткуда.

Мы жаждем встречи?

Мы жаждем чуда?

Театр

(посв. Ефиму Шифрину)

Большие театры и большие актеры…

Маленькие театры и маленькие актеры…

Таинственные кулисы и таинственные актрисы…

Гении и бездарности, деляги и прожектеры…

Меняются декорации, занавес протирается,

Актеров худые руки к зрителям простираются.

А после спектаклей костюмы в прачечной часто

стираются.

Спектакли уходят со сцены и в памяти нашей

стираются…

И в выстиранных костюмах

Идут другие премьеры

О наших сегодняшних думах,

О нашем прошлом без веры,

Без доброты, милосердия,

Без счастья и красоты.

А там и, полны усердия,

Актеры с фортуной на «ты».

Мы смотрим, как дети, на сцену:

Приятна актерская прыть.

Спектакли имеют цену,

И мы готовы платить.

Но театр – странное место,

Где в самый высокий час

Черная яма оркестра

Всегда разделяет нас…

Из жизни моего приятеля

Он сошел давно с того пути,

По которому возлюбленных вели.

И ему сказали: «Знаешь, отпусти…»

И добавили: «По твоему вели!»

Извели его сомненьем и тоской,

Извели, как сорную траву.

И теперь не знает он такой,

О которой грезил наяву.

Раб момента, крепостной идей,

Он затворник ныне. Ну и пусть.

Нежное цветенье орхидей,

Тихая, застенчивая грусть —

Этот мир картинкою в окне

Вдруг покажется застывшим навсегда.

И ему сказали: «Истина в вине!»

Пригубил вины. Она горчит, беда…

Всё, что осталось

Вьется огонь

запоздалой свечи,

где-то тоскливо

толкуют грачи —

черные птицы.

Это любовь

покидает наш дом,

и опрокинуто

сердце вверх дном.

Спится – не спится:

только мелькают

в разрыве времен

горькие годы.

Что это: жалость?

Безумие?

Сбой?

То, что звалось

почему-то судьбой?

Всё, что осталось,

уносят с собой

черные воды…

К собственной старой фотографии, сделанной сорок лет назад

На фотографии – юный романтик,

В чем-то наивный до мозга костей.

Прошлого давнего ароматы,

Словно предвестье безвестных вестей:

Пламя сжигает желаньем глубины —

Лава готова ускорить свой бег.

Юный романтик с лицом Коломбины,

С первым пушком на припухшей губе.

Знать бы, какая совьется дорога,

В резвую, резкую, редкую нить.

Юный романтик, земной недотрога,

Бога сумевший в себе сохранить…

В плацкартном вагоне

В плацкартном вагоне,

где люди – в избытке

и воздух наполнен

не запахом мяты, —

в плацкартном вагоне

подушки примяты,

и простыни свесились,

словно знамена;

в плацкартном вагоне,

где режутся в карты,

где чай подают,

сожалея о чае;

в плацкартном вагоне

мы вдруг замечаем,

что люди как люди:

не лучше, не хуже.

Мы едем, мы едем

в плацкартном вагоне,

проносятся мимо

плацкартные кони,

плацкартные реки

сбегают лениво,

волнуются в поле

плацкартные нивы.

Бормочут колеса:

«Плацкарта,

плацкарта…»

Такая, вот,

нынче

нам

выпала

карта.

Что за прихоть…

Что за прихоть дурная,

Что за выходки вдруг невпопад,

Будто юность смурная

Ударила в сердце?

Будто вновь созидается ад?

Это небо над нами

Так давит своей чистотой,

Что безумно желанье

Скорей от него отмахнуться,

И отречься от пыльных забот,

И забыть о мирской суете,

И покинуть семейный очаг,

Очутившись неведомо где;

Очутившись неведомо как —

Там, где прихоть дурная

И странные выходки вдруг

Обернутся, быть может,

Последней, прощальной любовью;

И она запалит мое сердце,

И взорвется в груди,

Разлетевшись по жилам

Пустыми осколками боли…

«…И снова, и снова я вдруг исчезал…»

И грянул на весь оглушительный зал…

Н. Заболоцкий

…И снова, и снова я вдруг исчезал,

Затем возникал в ипостаси иной.

Я помню: там был оглушительный зал,

Но я позабыл, что случилось со мной:

Какие-то люди вели под узцы

Хромого, немого, слепого коня

Дорогой, исполненной хлипкой грязцы,

Дорогой, которой вели и меня.

И конь по дороге, ослепшей от слез,

И я, от тоски замерев неземной,

И тот, кто богат, как властительный Крез,

Мы были, и есть, и останемся мной.

Зачем этот мир столь ужасен и дик?

И каждый из нас – как великий немой.

Но я исчезаю и слышу: «Иди…

Забудь обо всём и останься со мной…»

В театре

…А может быть, ты и права?

Очков твоих тонких оправа,

И свет отражающий справа,

И лето вступает в права

Свои. И крепчает жара,

И душно от гари и жара,

Как будто в балете Бежара

Вдруг облик божественный Ра

Нам явлен: и шелест портьер,

Как дрожь от увиденной сцены:

Касаясь пуантами сцены,

Летят балерины в партер.

И пачки белеют, как снег,

Который летит над полями.

И в черной, зияющей яме

Оркестра, в предчувствии нег,

Сознанием собственным горд

И в сердце мое залетая, —

Чуть дрогнет струна золотая, —

Замрет лебединый аккорд…

Ин

Уходи в никуда

Интровертная Ин,

Пей ночей петербургских

Японскую грусть,

Уложи свое сердце

В три строчки Басё,

Поклонись запределью

Архивов своих.

Как надменен и тонок

Твой каменный лик,

Как бесслезна душа

И осмысленна речь.

Вот таких-то и любят,

Таким-то и лгут,

За такими бегут

Без оглядки назад.

Только вряд ли словить

Вожделенную Ин:

Пусто сердце ее

И глазницы пусты;

Словно призрак,

Уходит она от любви

В тихий шелест архивов,

В белый омут бумаг.

Не думай ни о чём…

…Задумчивый огонь колеблется, как роза, —

И лепестков ее пленителен укор, —

И музыка звучит с экрана – Чимароза:

Как странен в этот миг средневековый хор.

Струятся голоса, торит многоголосья

Куда-то в глубь времен приметную тропу.

Качаются свечей чарующих колосья,

И пламя гонит прочь раздумий шантрапу,

И шантрапа бежит, как воин после сечи,

Расставшийся с мечтой, победой и мечом…

…Не думай ни о чем – лишь музыка и свечи.

Не думай ни о чем. Не думай ни о чем…

Одинокий пес

…И старый мир, как пес безродный…

А. Блок, «Двенадцать»

Я набираю двухкопеечных,

И, как в горячечном бреду,

Я телефонов длинный перечень

По будкам набирать иду.

Но бьют в висок гудки отбойные:

Все заняты, у всех дела.

А я хотел сказать, что больно мне,

Что закусил я удила,

Что нити в прошлое растеряны,

Что, видно, всё, что делал – зря…

…Бредут прохожие, растеряны —

К прохожим подойти нельзя.

Нельзя! Я снова в будки тыкаюсь,

Остервенело диск кручу.

Я – нищий пес! – по жизни мыкаюсь,

Я от бессилия кричу,

Что доноры мои иссякли,

Растратились на словеса.

…Разыгрывает жизнь спектакли,

В которых я играю пса.

Затерянный мир

Темный лес выбирает равненье,

Как солдат выбирает ранжир.

И ведет нас порою сравненье

В непонятный, затерянный мир —

Там, где слезы теряет мадонна;

– Ну и как же все это сберечь?

Словно автора „Тихого Дона“

Покидают мышленье и речь…

Какой-то год

…Благообразные мужчины

И женщины в причудах мод.

А на дворе какой-то год,

И солнце светит без причины.

На циферблате стрелки врозь:

Минутная ползет, как плачет,

А часовая лихо скачет,

Грозя проткнуть часы насквозь.

Смесь ханжества и болтовни.

Смесь бесприютства и покоя.

…Давайте лучше про другое!

О, муза! думу прогони,

Развей печаль, распутай хаос

Слов, раздражающих перо.

Я стану петь – такая жалость! —

О людях, любящих добро.

Я стану справедлив, Mein Gott,

Разя коварные личины…

…А на дворе какой-то год,

И солнце светит без причины.

Павликам Морозовым

Не боялся ни зги, ни морозов,

Ни семьи, ни проклятой пурги

Милый мальчик – Павлик Морозов,

Вставший утром с левой ноги.

На столе – образцовый порядок:

Ластик, ручка, конвертики и

Стопка чистых новых тетрадок,

Как признание в первой любви.

Павлик сядет, тетрадку раскроет,

Нежным взором в окно поглядит.

Он таких нам фактов нароет,

Он вредителей не пощадит!

Сдаст семью между делом. Отметит,

Что неплохо всем сроки впаять…

…Эх, не хватит мне междометий,

Чтобы чувства свои описать…

Но в лихое время неврозов,

Когда ветер гудит над Москвой,

Жив поныне Павлик Морозов,

Словно Ленин, сука, живой!

Циклон

Ветер, ветер —

На всем Божьем свете…

А.Блок, «Двенадцать»

На город накатывается циклон,

Рвет облака, как ненужную бумагу, в клочки,

Ревет натужно, как довольный циклоп,

Который зарабатывает дополнительные очки

Тем, что швыряет погоду в корзину дня,

Сорвав настроение, нарушив привычный времени ход.

…А впрочем, причем тут циклон, о чем это я?

О том, что таким же ненастным выдался прошлый год,

Такие же ветры свирепые выли в моей душе,

Такой же в судьбе моей тревожный стоял тарарам,

А дом оказался и вовсе из папье-маше:

Там хлипкие стены качались, там стекла держались без рам,

И строили дом без соблюдения норм

(А мы полагали: нормально; мол, прочен каркас…),

Но первый же ветер, точней, разгулявшийся шторм

Моментально снес стены, и выгнал на улицу нас.

Что я без тебя? Обезличенный клон,

Я клоун в отставке, забывший свое Шапито.

И мне наплевать на любой, самый страшный на свете циклон,

И то, что природа со мной говорит шепотком,

И то, что разрушен наш дом – отстроим другой,

Уедем туда, где надежда жива до сих пор.

Тобой дышу и живу – мне не нужно другой;

А если нет рядом тебя – тоска сочится из пор…

Стихотворение про Надым

Чтобы жизнь рассеялась,

Как

Дым,

Чтобы мир поблек

И стал

Ничей,

Поезжайте поскорей

В Надым —

В край бесслезных и густых

Ночей.

В край, где нефть течет

Живей,

Чем

Кровь;

Всё сжигая в борзости своей,

Побеждает ненависть.

(«Любовь»

Не идет по смыслу —

Хоть убей…)

Скважины пылают,

Как

В аду —

То ли серой пахнет,

То ль

Сырьем.

…Я сюда навеки

Не приду —

Ни как пастырь,

Ни с поводырем…

Танцующий паяц

Смейся, паяц…

Из оперы «Паяцы»

Танцуй, паяц, веселый танец карамболь,

Смотри, как весел нынешний раёк:

Сквозь смех сочится сукровицей – боль,

И рай, увы, не рай,

А так себе – раёк,

Где даже ангелов уставших голоса

Звучат, как струн фальшивых перебор,

Где времени звенящая оса

Знай об одном твердит,

И это – перебор:

И как перебороть жужжание осы?

Не хватит сил, и не достанет их.

Дрожит на солнце капелька росы,

Готовая в момент

Сорваться в этот стих,

И он наполнится предчувствием беды,

Как засуха – предчувствием воды,

Как нищетой – пленительный палаццо.

И вспыхнет спичка, чиркнув коробок,

И ты увидишь, как уходит вбок

Танцующая линия паяца…

8 марта

(мрачные строки)

…Нет, для меня восьмое марта,

Скорее, он – печальный день:

Географическая карта

Сулит сплошную дребедень,

И от Варшавы и до Вены,

От Лондона до Костромы

Кровавый воздух входит в вены —

Такого не видали мы.

И, нервами своими связан

Надежней самых прочных пут,

Я с женщиной одною связан —

Пигмей, паршивец, лилипут.

Но женщина… Какое диво,

Она – изящна, как лоза;

Как море в час ночной прилива,

Загадочны ее глаза.

Она пластичнее пантеры,

Подвластны шепот ей и зык,

Подвластны страсти и манеры,

Подвластен ей любой язык,

И я подвластен ей, не так ли?

И к ней покорно путь пролег:

Участвую в ее спектакле,

Где зачинается пролог,

Как начинается волненье

В преддверии большой волны.

Так начинается волненье

И выделение слюны,

И продолжается безумье,

И невозможное безлунье,

Как мира мрачного покров.

И, бешеный, от страсти воя,

Бежишь от собственного воя,

Теряя родину и кров.

Ожесточение

…Ожесточилась вдруг душа моя…

Н. Заболоцкий

Ожесточилась вдруг душа,

На мир взирая заоконный:

Забудь заветный зов законный;

А он не стоит ни шиша!

Поскольку все сошли с ума.

И та, – которая далече,

Возможно, и ее долечат,

Возможно, что и жизнь сама

Ее когда-нибудь спасет,

И, если раньше не накажет,

То, проучив, потом накажет:

„Оплачен будет этот счет,

Согласно смете. Хороша

За сотворенное расплата…“

И, злым предательством распята,

Ожесточилась вдруг душа:

Как эта улица пуста,

Как этот мир жесток и страшен.

Наверно, только тот бесстрашен,

Кто навсегда сомкнул уста…

На Патриарших…

На Патриарших прудах,

там,

где сидели Берлиоз и Бездомный,

бродит странный

народ,

большей частью

бездомный,

но не в смысле том,

что лишенный

крыши над головой,

а, скорее, лишенный

отечества,

не чувствующий

страны под собой,

потерявший почву,

а, стало быть, и опору,

давно позабывший

про ту прекрасную пору,

когда слова

не расходились со смыслом,

благоухали, как роза,

обретали значенье и плоть.

Катится солнце

по небу,

как голова Берлиоза,

и тоску, чье лезвие не притупилось,

видимо, не перебороть.

Тишина

…И это сад, усыпанный цветами,

Как будто усыпальница, уснул.

И веки тяжелеют, словно камень,

И словно нож по сердцу полоснул —

Так входит боль негаданно, незванно,

Как смерч спешит, повсюду всё круша.

И что же ты, принцесса Несмеяна,

Застенчивая девочка – душа?

Она стоит недвижима, застыла,

Как статуя – печалится она.

И на свое дежурство заступила

Невидимая миру тишина:

Какая в ней иллюзия и тайна,

Какое наслажденье и беда.

Она изящна, если не хрустальна,

Она хрустальна, если навсегда.

Белый стих

Белый стих,

побелевший,

как снег,

неуютный, неровный,

неравный,

отчего-то и впрямь

своенравный,

рваный,

словно

сердечный импульс,

сбивчивый,

как поминальная речь.

Я хотел бы тебя

в своем сердце сберечь, —

только рифма не складывается,

нарушается ритм,

и в стихах

ничего

не откладывается

(и порыв мой

внезапно так

стих),

и задумка на время

откладывается,

и рождается

белый

стих.

Ночью…

Что луна?

Медальон на солдатской груди,

Пять копеек советских,

Укатившихся в детство куда-то.

Кто я? Что я?

Возникший во времени атом,

Чтоб распасться потом.

Огради меня, Бог, огради,

Огради меня Бог

От спесивой тоски,

От луны, как проклятья,

Больного сиянья,

От забвенья и, кажется,

От осмеянья

Потому что смешно

Оставаться надолго таким.

Что еще?

Я безликий, безумный солдат,

Медальон на груди:

Там мое безымянное имя,

Что меня примиряет

С врагами моими

И друзьями моими —

Ни намеков, ни писем, ни дат…

О тех, кто сбился с пути…

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке…

Арсений Тарковский

…Казалось нам, что мы подняли знамя,

Упавшее и скатанное в ком.

Но вы, друзья, кто шел тогда за нами,

В ком жизнь играла и ярилась – в ком

Безбашенная совесть голосила

Упорнее вопящего вола,

Какая – вдруг – неведомая сила

Вас в сторону зачем-то увела?!

Какой непредсказуемый цунами

Вас сплавил, словно бревна по реке,

„Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке…“?!

Крик

Звук осторожный и глухой…

О. Мандельштам

Я вижу крик. Не слышу – я глухой,

Я вижу крик, точней – его разрывы.

Но всё в порядке, все как будто живы,

И голос, осторожный и глухой,

Твердит мне: «Приближаются кануны,

Исчислен срок, а значит, вышли сроки…»

И что там видно на хвосте сороки?

Фаланги? Филистерские коммуны?

Неслышные железные шаги,

Невидимые огненные птицы —

Предвестники каких-то репетиций,

Где нет друзей, а есть одни враги.

И ты мне враг, любимая, и ты.

Зачем кричишь? Ведь я не слышу крика —

Я только вижу перемену лика

И черный взрыв звенящей пустоты…

Никогда не будет…

…Я жду ее.

Но она не приходит.

Люди проходят.

Время проходит.

Я жду ее —

ту, которая обещала придти

ровно в семь.

„Всем, всем, всем, —

кричит реклама, —

набери 07,

и город любой

говорит с тобой!“

Мясистый голубь

важно

прохаживается

по тротуару,

воркуя и присматривая

себе

пару.

Люди торопятся,

обгоняя друг друга.

А мне не вырваться

из проклятого круга,

в котором я непременно

должен ее ждать.

А она обязательно должна

испытывать мое терпение

своим непоявлением.

По ту сторону круга

находятся

голуби, реклама, люди

обрамляя нехитрый сюжет.

…Я жду ее.

Ее нет.

И уже никогда не будет.

«Тихо плакался рояль…»

Тихо плакался рояль

За стеною, за стеною.

Снег и вечер. Что со мною?

Мне опять чего-то жаль.

Надвигается тоска,

Непонятная истома

Заполняет воздух дома

Медленно, издалека.

И фонарный свет, дрожа,

В окна смотрит ненароком.

Может, ненасытным оком

Смерть вращает, ворожа?

С кем душе держать совет?

Как ей обратиться к Богу?

Мы уходим в путь-дорогу,

Оставляя белый свет,

Всё уходим в никуда,

Пыль Вселенной под ногами,

И, невидимый, за нами

Кто-то следует…

О, да! —

Вечер, снег, тоска, печаль,

Закатилось солнце юга…

…За окном шумела вьюга,

За стеной молчал рояль…

Этот синий небосвод

…Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

Б. Пастернак, «Снег идет»

Этот синий небосвод,

Столько раз воспетый всеми.

Медленно проходит время,

Время медленно идет.

Этот синий небосвод.

Свет в чужом окне томится.

Жизнь моя кому-то снится

Или же наоборот.

Этот синий небосвод,

Роковая тишь глагола.

Плеск волны о выступ мола,

Задремавший пароход.

Этот синий небосвод,

Равнодушный к жизни нашей.

Опрокинутою чашей —

Этот синий небосвод…

Старинные строки

Я помню сумерки.

Старинная ограда

Перекрывала очертанья сада.

С тобой прощались мы до завтрашнего дня.

Но… время минуло, смахнув года,

Как

Крошки.

Позарастали прежние дорожки,

Позарастала память про меня.

Какою ты была?

Какою стала?

Но память про тебя позарастала,

И сердце не тревожит, не болит.

Давно ли мы – скажи —

Друг к другу

Льнули?

Но наши встречи в вечности мелькнули,

Как небеса пронзающий болид.

Ах, время, время,

Славная эпоха!

Кому сегодня хорошо,

А завтра плохо?

Кому – весна,

Кому – лесная жуть.

Размыт твой образ,

Стерты очертанья

За той чертой

Последнего свиданья,

И непонятна

Чувств ушедших

Суть.

Время страсти и мольбы

М.М.

1

…Ржавая копейка солнца

Решкой брошена на запад,

И горит немытым блеском,

Словно мутное стекло.

Вот душа не знает счастья:

И в квартире беспросветной,

Как в бездонной бочке тонет

Непонятная душа.

Дни идут походкой чинной,

И любовью беспричинной,

Словно страстью беспричинной,

Режет сердце, хоть убей!

Это солнце и квартира,

Эти очертанья мира —

Невесомые явленья

В жизни жалостной моей.

…Жалость, жалость…

Сердце сжалось,

Сердце ржавою копейкой

Брошено на стол судьбы,

Побежало, покатилось…

…Время вдруг остановилось,

Время горечи и злости,

Время страсти и мольбы…

2

Дождь, как безумный, стучит по крыше,

В доме тепло, за окнами – лес.

Я говорю тебе: «Дождь… Ты слышишь?

В погоду эту вселился бес…»

А ты обнимаешь меня лукаво,

И жарко шепчешь слова свои,

И где-то рядом шумит дубрава,

И в ней поют для нас соловьи.

Мы, обнимаясь, смеемся, как дети,

Мы молоды оба, но знаем о том,

Что нет ничего лучше на белом свете

Дождя, который шумит за окном.

Восьмидесятые годы. Дача.

И листьев мокрых заметна дрожь.

Нас только двое. Какая удача!

Нас только двое. И хлещет дождь.

3

Машенька,

родная моя,

в Питере

падает

снег.

По Невскому мчатся троллейбусы,

играют на Пушкинской дети.

Когда это было?

В какие попалось сети

время нашей любви,

время полночных нег?

Машенька,

родная моя,

Питера

больше

нет.

Ярится безумное солнце,

вихри́тся пыль вековая.

Патлатые пальмы.

Ползучая лень роковая.

…Странный для этих мест

нашей печали свет.

4

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

В. Брюсов, „Творчество“

Спасибо. Ты за всё мне отомстила.

В тебе такая грусть, такая сила,

Что сломлен я, махнул на всё рукой.

Где женщины? Одни кругом лишь тени —

Как брюсовские выблядки хотений,

Как лопнувшие лопасти латаний

Да сморщенный обманчивый покой.

И кто ты мне: сиделка? Приживалка?

Подруга? Друг? Ни шатко и ни валко

Идут дела – в согласии со всем, —

Так нищий бродит, так живет предмес —

тье,

Так я живу, твоей казненный местью.

Мне всё равно – ни холодно, ни жарко, —

Мне все равны. Но я не равен всем…

«Какое черное небо…»

Какое черное небо —

Черное, как душа диктатора;

Надменное, как душа властителя;

Серое, как его сознание.

И тучи плывут, заполняя пространство неба,

И листья летят, заполняя пространство воздуха,

И волны бегут, заполняя пространство берега.

И только сердце твое останавливается на бегу,

И только сердце твое заполнено пустотою,

И только сердце твое заполнено криком и болью.

Хочу я крикнуть: «Любимая!»

Но крик застревает в глотке,

Как будто в немом кино застывает кадр,

Как будто вспышка магния застывает в полете,

Как будто падает птица, сраженная наповал.

Любимая!

Как произносится имя твое:

Будто лимонные дольки

Падают в воду с ментолом,

И запахи розы и цедры

Мешаются вдалеке.

Ангел мой, моя прелесть,

Принцесса ночи и утра,

Моя дорогая женщина,

Моя безумная страсть.

И дождь лепечет в Турвюрне,

И ливень льет на Гранд-пласе,

И ветер воет повсюду,

В камине горит огонь.

И кресло стоит резное,

Старинное, дорогое,

А рядом ковер распростерся,

Как старый преданный пес.

Какие глаза у любимой!

Как в них отражается пламя,

Которое пляшет в камине,

И свечи горят на столе.

И губы возлюбленной пахнут

Полынью и земляникой.

А может, так пахнет чувство,

А может так пахнет жизнь…

…А может, так пахнет смерть?

«И.М…»

И.М.

…Что же ты плачешь, Макарова Ира,

Где-то в забытом, медвежьем углу?

То, что осталось от старого мира,

Медленным шагом уходит во мглу.

Дом покосившийся, ветхие ставни,

Ветром повыбит, стоит частокол.

Значит, пожалуй, что неспроста мне

Снится порою Старый Оскол.

Вот он, осколок далекого быта,

В сердце засевший, болящий во мне,

Повесть, которая не забыта,

Люди, живущие в дальней стране:

Жизнь там подобна улыбке сатира,

Старый Оскол, как оскал забытья.

Что же ты плачешь, Макарова Ира,

Словно забытая юность моя?

«Ты помнишь тот день в разномастной Вероне…»

Ты помнишь тот день в разномастной Вероне?

Ты шла, опустив глаза, по дороге к рынку.

И я на глаза тебе вдруг попался.

Ты слегка кивнула, слегка улыбнулась,

Но я заметил, как порозовели щеки,

Как глаза покорные и чужие

Вдруг закричали о страсти вздорной,

Рассказали мне о том самом балконе,

О дворике том, что томится от жажды,

О твоей мечте и о гибком теле.

Я хотел, было, кинуться вслед за тобою,

Я хотел, было, стиснуть тебя в объятьях,

Я хотел, было, крикнуть слова признанья,

Но ты исчезла в толпе безумной,

Растворилась в море торгового люда.

Кто-то крикнул, правда: «Госпожа Капулетти…»

Но пропал этот крик, словно в воду канул.

Я остался один на один с Вероной,

Я стоял на площади, в плащ запахнувшись.

Все мне чудился взгляд твой, исполненный гнева,

И гибкое тело, скрытое складками платья…

Прощание с Парижем

Прощай, прощай и помни обо мне…

Виктор Соснора, «Прощай, Париж»

Прощай, Париж, и помни обо мне.

Я шлялся по бульвару Капуцинов,

Зачем-то зазевался на Монмартре,

Где плыл по небу грузный Сакрекёр.

В пропахшим дымом странном Сан-Дени

В сирийской отвратительной кофейне

В компании изысканных арабов

Я, кажется, курил кальян,

И кофе

Нам подавала женщина в чадре.

Париж был странным,

Как забытый странник,

Как книга, позабытая на полке,

Как выброшенный впопыхах мундштук.

Булонский лес качался, как алкаш,

Домой бредущий после дикой пьянки,

И падали сверкающие звезды

В холодную и грязную траву.

Париж уже давно не стоил мессы:

Забитый сбродом сбрендивших бродяг,

Ночующих при этом, где попало, —

В ночлежках, скверах, парках, под мостами, —

Париж, увы, казался сам бродягой,

Укутанным в цветастое тряпье.

Париж не стоил мессы, но мольбы

О подаянье.

Тени на стене

Вдруг удлинялись, обнажив клыки.

Прощай, Париж, и помни обо мне.

…Я о тебе забыл…

Чашка

Чашка в стиле старой Гжели,

Чая пряный аромат.

Неужели – неужели

Это снится наугад?

Наугад из жизни прежней

Взят отдельный эпизод

И заброшен в сон небрежный

Из страны чужих невзгод.

Так, в стране чужих неволий

Навсегда остался я.

Помертвело чисто поле

В скудном свете бытия.

Чаепитие в Мытищах,

Кухонь шумных ритуал.

– Что ты ищешь, что ты ищешь?

Если б знал я, если б знал…

Пробуждение

…Тревожный сон: в начале – тьма,

Затем какая-то тюрьма:

Параша, дверь, окошко, нары,

И зека грустное лицо,

И шепот: „Вам здесь не Канары!“,

И эта мысль: „В конце концов,

Какая разница, где ты,

Гляди на свет из темноты.

Пусть в камере и горя мало,

Путь узок каменный мешок,

Тебя неверье не сломало,

Не удушил культурный шок.

И снова возникает зек, —

Не скот, не раб, не человек, —

Небрит, угрюм, в тюремной робе.

Как солнце, зуб блестит во рту:

„Таких, как мы, давить в утробе,

Наверно, надо!“ – взгляд, как ртуть,

Его тяжел, и речь, как рык,

И нервно дернулся кадык:

„Ты помнишь жизнь в две тыщи первом?

Был ум бессилен, правил – низ!“…

…И лампочка свисала нервом,

Как нерпа головою вниз.

Я вскрикнул. И проснулся я.

Сползала на пол простыня,

И теплый воздух был, как мускус.

Бубнил комар, как пономарь,

И, улыбаясь зло и тускло,

В окно заглядывал фонарь.

Суккуб

Я слышу шепот этих губ…

Е. Кельнер

Ты из моих, скорее, пагуб,

– проклятье, ненависть, суккуб, —

я слышу шепот этих губ,

я вижу построенья пагод,

причудливых, как будто ло́зы,

обнявшись вдруг, переплелись.

И страхи, что за мной плелись,

И жизнь, и молодость, и слёзы,

и пагуб пагод —

– всё смешалось,

и – вздернут тушкой на суку, —

какая жалость (или шалость) —

вверх головой

висит

суккуб…

Грусть

Не надо бояться нахлынувшей грусти…

К.К.

…Странно, но слово „грусть“

похоже на слово «груз»

или „груздь“,

и, если тяжек твоей грусти

груз,

то ты,

как тот самый груздь,

который полез в кузов

безропотно и покорно.

Ты можешь, как полководец Кутузов,

сопротивляться упорно,

собирать срочно совет в Филях,

гнать полки,

Москву за собой сжигая.

…А любовь, что же,

она живая?

Смотри: плетется еле-еле

на костылях, —

инвалид-недоносок,

чье болтается тело,

как повисшая плеть

на гвозде.

Было.

Сплыло.

Дунуло.

Улетело.

Вилами было писано

по воде…

Себе самому

По ночному беззвездному небу летят

Мои годы-невзгоды – всего шестьдесят.

Над безлюдьем моим, над цветами ролей

Безнадежно, как старость, плывет юбилей,

Как поникший, истрепанный морем фрегат —

Без регалий, рыданий, наград – ренегат.

Никого. Только ухают совы в тиши,

Да и кто, кроме сов, в этой горькой глуши,

– Где грусти о прошедшем да водку глуши, —

Да и кто, кроме сов, в этой звездной глуши,

Появляется ночью? Нет, всё-таки днем

Чьи-то тени слоняются (клоны теней?).

И дышу я – мне кажется? – сегодняшним днем,

Состоящим из множества прожитых дней.

Меняла

Я спросил сегодня у менялы…

С. Есенин, „Персидские мотивы“

В оный день, когда судьба меняла

Вектор свой, запутавшись в грехе,

Мне навстречу кинулся меняла,

Умерший в есенинском стихе.

Доллары в глазах его горели,

Где-то свора лаяла собак,

И качались молодые ели,

Словно пьяницы, входящие в кабак.

Боже, как меня буравил люто

Взгляд менялы и его слова:

„Что любовь? Презренная валюта!

Долларом, поверь, любовь жива!“

И меняла мне шептал украдкой,

Как надежней доллары вложить,

Шелестел финансовой тетрадкой,

Объяснял, как мне с валютой жить:

Курсы акций, непреложность унций,

Всю палитру яркую банкнот —

Важный, словно папский нунций,

Хитрый-хитрый, как чеширский кот, —

Всё меня убалтывал меняла,

Улыбаясь в пышные усы,

Словно знал: мне память изменяла.

Он жужжал подобием осы,

Вился над измученным сознаньем,

В мозг врезался звоном комарья…

…Кто меня снабдил высоким знаньем?

И меняла отвечает: „Я!“

Призрак

…Ну, вот – петрушка, пастернак,

Душисты листья базилика.

…А кто-то скажет: „Пастернак,

Россия, Лета, базилика», —

Тот царский дом, у чьих колонн

С колен – побитые камнями —

Нам не подняться. Кто же он,

Забытый родиной и нами?

Кто это бродит меж людьми,

Насквозь, как рана ножевая?

Известно: призраков любви

Давно уж нет. Но тень живая

Колеблется, как тот тростник,

Что мыслящим зовется. Впрочем,

Кого увидел вдруг и сник

Печальный призрак дня и ночи?

И ветер, как больной, ревет,

Нелепым обернувшись знаком.

Петрушка, выход твой, вперед,

Куражься вместе с Пастернаком,

Срывай фригийский свой колпак

И пастернаковские строки

Тверди, шутя, запросто так;

Не потому, что вышли сроки,

А потому, что жизнь слепа,

Нелепа, гибельна, сурова,

Как разъяренная толпа,

Лишившись разума и крова;

Жизнь коротка, как край плаща,

Как пулей раненная птица.

И тает призрак, трепеща,

Чтоб никогда не возвратиться.

«…А та, что была мне когда-то женой…»

Облатка розовая сохнет

На воспаленном языке…

А.Пушкин

…А та, что была мне когда-то женой,

Отводит свой взгляд, равнодушный и злой,

И речь прекращает.

А в небе, как пыль, разнесло облака,

Облатку бездумно сжимает рука,

И мнет, и бросает.

И скомканный лист за облаткой плывет,

И падает вниз, как подстреленный влет

Бумажный комочек.

Там строчки, которые я посвятил,

Той женщине прежней, что знал и любил —

Лишь несколько строчек.

Одиночество

Я спросил у пророка про цену

пророчества.

„Одиночество, – был мне ответ, —

одиночество…“

П. Люкимсон

Человек остается один:

от него

отворачиваются друзья,

возлюбленная отворачивается,

и даже земля отворачивается,

поскольку ей

останавливаться нельзя.

Человек остается один.

Вкруг него

какая-то жизнь не та

проистекает,

что-то такое странное происходит,

кто-то приходит,

а кто-то внезапно уходит,

поскольку тут царит

горькая

суета.

Человек остается один.

На лицо

наворачивается слеза,

предательски так наворачивается,

и что-то внутри проворачивается,

и что-то вдруг

царапается,

как лоза.

…Человек остается один…

Старая музыка

1

…Кружится старая грамофонная пластинка.

Сквозь треск и шум

пробиваются звуки старой музыки,

словно время посылает нам

свои позывные.

Старая музыка, звучащая со старых пластинок.

Она наивна,

сентиментальна,

не знает крутых пассажей,

не освящена электрогитарами и синтезаторами.

…Но почему же мы любим слушать старые пластинки?

Может быть, потому,

что звучит живая музыка времени?

Живая душа времени пробивается к нам?

„Жалобно стонет ветер осенний“…

– кружится старая пластинка.

Круговорот времени.

Пластинка поет не спеша.

Возвращается на круги своя

наша душа.

2

Музыка звучит,

старая пластинка поскрипывает слегка,

и плывет щемящая мелодия,

как уплывающие вдаль облака.

А где-то далеко,

где прозрачная осень торопится на смену

уходящему лету,

где-то далеко птицы летят в Йену,

или из Йены,

какая, в общем-то, разница,

там живет моя загадочная королева —

она смеется и дразнится,

как могут дразниться исключительно

особы королевской крови.

И, если я скажу,

что это мне внове,

то я не ошибусь,

потому что она,

находясь в этом перевернутом нами мире,

влюблена

в меня,

собственно, и я в нее —

но это не важно.

А важно то, что

птицы кричат протяжно,

а она стоит у окна,

всматриваясь в прозрачность утра,

вслушиваясь в мой шепот,

который ей несет ветер

на крыльях цвета перламутра,

и шепот мой, окрыленный

несбывшимся чувством,

покачивается в небе,

как тысячесвечовая люстра,

и горит мой шепот,

как огонь, запаленный в печи.

Слушай его и молчи,

потому что,

если бы не было меня,

то не было бы и тебя,

мы распались бы на атомы,

не родившись.

Слышишь?

Словно азбука Морзе,

жизнь выстукивает

нервно

наш с тобой

сердечный,

секретный код.

В этот ли,

в следующий ли

год,

мы увидимся —

там, где свивается мир

в клубок,

словно кошка,

там цветет родедрон

и пахучий мирт,

там сакура молча цветет,

там липа, качаясь, растет,

там ароматы

порхают по воздуху,

как маленькие дирижабли,

и говорит волшебник:

„Крибле, крабле“,

и берег, подобный сабле,

и песок золотой,

и ты – моя,

и не со мной…

«…Пусть жизнь порой сулит нам муки ада…»

…Пусть жизнь порой сулит нам муки ада,

Пусть мир порой жесток, несправедлив,

Не говори мне про печаль, не надо,

А вспомни ветви древние олив:

Как струны арфы, их колеблет ветер,

Летит, звенит мелодия чудес.

Пусть ты один на этом белом свете,

Но ангелы спускаются с небес…

Группа риска

Я, как волк, по жизни рыскал,

Рысью мчался к ясной цели,

Оказался в группе риска,

Где совсем иные цели:

Уцелеть, не сдаться, выжить,

Увернуться от разбоя,

Чтоб затем из сердца выжечь

Всё: и небо голубое,

Память встреч, разбег фиалок,

Трав зеленых ожерелье

И заветного фиала

Мозг дурманящее зелье,

Звон железа – зелья злее, —

Бездны лезвие разяще,

Яд любовного елея,

Жест жеманен, но изящен,

Чаще чаши чище, чище,

Чащи ропот безглагольный,

Кажется, чего-то ищет

Тихий шепот алкогольный:

Берег Бога, берег боли;

Там, где чаянья витали,

Пышным цветом алкоголи

Повсеместно расцветали.

Будто бы с младенцем зыбка,

Нерв качается сердечный:

Очень зябко. Очень зыбко.

Ветер веет быстротечный.

Все мы нынче в группе риска,

Каждый кворум славен вором.

Какова же сумма иска?

Ознакомьтесь с приговором!

«…Те, кто сошел к нам с полотна…»

Не дай мне Бог сойти с ума…

А. Пушкин

…Те, кто сошел к нам с полотна —

Те —

То ли ангелы,

То ли черти…

Главное, наверно, нам не сойти с ума,

Главное, наверно, нам не думать о смерти,

Но только думать, пожалуй, и плакать о том,

Что остается там – за полотном, за строкою,

И наш роман, кажущийся полотном,

Становится не романом, а мной и тобою.

Мы с тобой, словно два ребра,

Мы с тобой, словно Адама и Ева.

Сгущается ночь – и снова творить пора,

И блики от лампы ложатся и справа, и слева.

И всё, что ничтожно, ненужно, обрыдло —

прочь!

Прочь отсюда, кроме строки и гула,

Что укладывается в тысячу вторую ночь,

Четкую, как шаги почетного караула…

Странная женщина

Есть в этой женщине

Страсть к лезвию игры,

Уменье жить

И неуменье дрогнуть.

Она изящна,

Как китайский шелк,

Изысканна, умна и горделива.

На ласку неотзывчива она,

И лаской на привет не отвечает.

О, Боже мой, храни ее, храни!

Она, увы, столь нынче одинока,

Сколь в остальном удачлива.

И пусть…

Письмо

Твое письмо, летящее вдали,

моя любовь,

летящая навстречу,

быть может, встретятся

в заоблачной пыли;

быть может, встретятся,

но я тебя не встречу.

Неровный почерк, строчек быстрых

рябь,

печальный смысл,

распавшиеся звенья…

Здесь – яркий свет,

там – сумрачная хлябь,

здесь – воздух жизни,

там —

трава забвенья.

Синий плащ

Ты в синий плащ печально завернулась…

А. Блок

Мне было довольно того, что твой плащ висел на гвозде…

Н. Матвеева

…Иногда понимаешь,

что же такое – лицо врага:

это искаженная ненавистью гримаса,

неважно, будь то облик профессионала, аса,

или угодливая личина холопа, раба.

И тогда хочется спрятаться

под сенью сумрачных чащ,

не видеть, не слышать, не ждать погони, подвоха,

или завернуться плотнее в синий свой плащ,

если тебе действительно безнадежно и плохо.

И пусть стены твоего дома

перечеркнуты прошлым, плющом,

пусть дороги разбиты – в прошлое нет возврата.

Довольно того, что, укрывшись синим плащом,

ты заснешь на траве, о чем ты мечтал когда-то.

«За всё в жизни…»

За всё в жизни

надо платить.

И жулик,

который,

втершись в доверие,

тебя

объегорил,

это – не горе,

это – плата

за то, что ты

совершил

когда-то

по злому умыслу

или неверию,

немного

или немерено,

но всё равно

совершил,

опускаясь ли вниз,

на самое дно,

поднимаясь ли

вверх,

ослепленный

сияньем

вершин…

Всё равно

за всё —

рано или поздно, – увы, —

придется

платить.

С этим смириться,

жить —

иначе

не сносить

дурной головы

и химер

отродье

плодить…

2

Что ж, кривая удачи

не торопится меня

вывозить,

помаячит,

поманит,

покажет

желанную пристань,

и обманет,

и бросит,

и вдруг засмеется в лицо,

и движением быстрым

швырнет

мне вдогонку

обрывки

разящей

издевки,

перекроет пути,

расстреляет огнем

безнадёги.

…Но мне кажется часто,

что иной и не нужно судьбы,

потому что

иная

сродни

либо

сахарной

скуке,

либо злой

и недужной,

болезненной

мгле

без просвета.

Расправляя

навстречу

воздушным потокам

затекшие руки,

я бросаюсь,

как в омут,

в небесную бездну —

безвестность.

Будь, что будет,

остальное

обсудим

потом…

3

Сижу в кафе.

Звучит

приглушенный

блюз.

Приятна мне

обстановка,

непритязательность

блюд.

Легкий говор

вокруг

создает

шумовой

фон,

за которым

не различить слов.

Тем временем

наяривает

саксофон,

и мелодия

прозрачной

паутиной

повисает

под потолком.

Женщина проходит

походкой

утиной,

к горлу

подкатывает ком,

поскольку

это и есть

иллюзия

желанной свободы;

дело, конечно,

оно и есть

ум, честь и совесть.

Но, в зависимости

от погоды,

хочется не по уму

честью и совестью

поступиться,

слушать

лишь

собственное сердце,

забыть о деле,

да и вообще забыться,

забиться в это кафе,

забить

на разбитое небо,

довольствоваться

избитой, простенькой

рифмой

„не был“;

не был,

не состоял,

не участвовал,

плевал на ваши

идеи и идейки,

программы

и программки!

…Да. И простите,

что не вписываюсь

в ваши

параграфы

и рамки.

4

Словно шлейф

свинцовый,

волочится за мной

предательство друга

и женщины

пройденной

подлость.

Летит мне навстречу

крылатая

звонкая

ругань,

пронзает

насквозь,

как пуля

пронзает

брюшную

горячую

полость.

«Проникающее ранение…» —

усмехаясь,

констатируют

врачи,

а может, не врачи это вовсе,

а белые демоны злости?

Один из них говорит:

«Пожалуйста, не ворчи,

Давай-ка, мой друг,

лучше

перекинемся

в кости…»

Что ж, можно и в кости,

или, как это называют на

Востоке,

в «шешбеш»

(да мало ли что

вообще

говорят

на Востоке?).

Присутствие

предательства

и подлости

в ауре тонкой моей

образует

зияющую

брешь,

которую

вряд ли

законопатят

прыткие

горькие

строки…

Здесь

Попробуй-ка боль

напиши на холсте.

Но чувства не те

и краски не те;

А может, и холст

далеко не тот,

И кисть засохла,

и красок нет.

Увы, не выйдет сегодня портрет,

И это лучшая из тех острот,

которыми полон безумный край.

А может, здесь обретается рай?

Во всяком случае, точно не ад;

Здесь бедный Иов обут и одет.

…Но черт возьми!

не выходит портрет,

И красной краской

написан закат.

«От отечества…»

И дым отечества…

А. Грибоедов

От отечества

остался только дым и один,

да и отчество тоже

изъято отечеством.

И, как резвая стрелка секундная

мечется,

я кручусь в жерновах

ненавистных годин.

Мне спасенье – дорога,

усталость – тюрьма,

если сдамся, сотрут меня

тотчас, бестрепетно,

как в суровое время

повсеместного рэкета,

как жестокость,

которая сводит с ума.

Я упрямый.

Я стал, как сказанье, седым,

но влечет меня вдаль

с неизвестною силой.

Не смирюсь никогда

с повседневностью стылой,

неприятен мне приторный

отечества дым.

В городском парке

Я стоял под кроной

огромного дерева.

На витиеватых ветвях,

словно нотные знаки,

резвились

поющие птицы —

я не видел их лиц, —

только слышал

прозрачные трели,

переклик,

пересвист,

перепевы,

резные рулады.

Птичий грай,

как поток,

погружал меня

в мир безымянный,

где слова исчезают,

остается

щемящее

чувство,

словно купол прозрачный,

закрывающий

ужас пространства,

избавляющий

от недуга

незатейливых

песен,

что, подобно помехам,

засоряют

эфирные волны.

Разве может

сравниться

фальшивое

это звучанье

с безыскусным,

тревожным,

серебристым,

волшебным

птичьем

пеньем?

«Надо мною, в высях…»

Надо мною, в высях —

звездное вече,

заседает синклит

небесных светил.

Возвращаюсь с работы.

Задумчивый вечер

всю дорогу

в лицо мне светил:

будто знал

сокровенную тайну,

проныра,

будто знал,

что сегодня

сжигаю мосты.

Ни вершины Эльбруса,

ни вершины Памира

не сравнятся

с тоской

ледяной

высоты.

Обжигающий космос.

Безнадежные дали.

Беспощадного времени

железная прыть.

…Что там пьяные ангелы

мне бормотали

и какую мне

истину

хотели

открыть?

В автобусе

Крик застывает на лету,

словно вода превращается в лёд.

Как изобразить это чувство,

когда тебя не каждый поймёт?

Да и кому интересно знать,

отчего вырывается крик,

отчего на сердце тоска

поселяется в этот миг?

А рядом сидит человек,

которому всё равно,

его лицо застыла, как маска,

он молча смотрит в окно.

А если он что и скажет,

то презрением скривит рот,

потому что я для него – нуль,

второсортица, шрот

(перемелется – му́кой станет,

но отнюдь не будет мукой).

Разве я достоин презренья?

Разве я не такой – другой?

Я – другой.

И другой дорогой

мне совьется суровая нить.

И то, что строки из сердца идут,

мне надобно сохранить.

Сохранить капли дождя,

Спешащие наутек по стеклу,

сохранить тебя и меня,

невзирая на препятствий скалу,

из-за чего, собственно говоря,

и вырывается этот крик,

и застывает в беззвучии,

как требующий милостыню старик:

он едва шевелит губами,

но слова его, увы, не слышны…

…Господи, что будет с нами,

если мы так смешны?!

Среда

А день… какой был день тогда? Ах, да – среда!..

Вл. Высоцкий

Среда – середина недели,

середина жизни,

середина весны,

средоточие мыслей,

поступков, дел.

Ты говоришь:

«Простите, если я кого-то задел,

но мне осточертели

ваши постные лица,

ваше наигранное терпенье

и зависть, не знающая границ…»

…И стоят часовые

на охране государственных границ,

зорок взгляд часовых,

надежен приклад

и крепка рука:

враг не пройдет,

и любой, кто проходит – враг!

И чернеет лес,

и зияет рядом овраг,

и шумит, сбегая со склонов,

непоседа-река.

А к чему я всё это?

А к тому, что заела среда,

надоел параграф,

измучил условностей

рой.

Я хотел бы, наверное,

чтобы жизнь казалась игрой.

Но сегодня среда.

Ах, да, простите, среда…

Зов

Голубь, сидящий на карнизе,

раздувает

от вожделения зоб,

рядом сидит подруга,

ласково машет крылом,

она принимает

этот понятный зов,

как принимает жизнь тот,

кто идет напролом,

повинуясь зову судьбы,

как тетерев на току,

как мотылек, который

летит на ясный огонь.

И, где бы ты ни был —

в Париже или в Баку, —

и как бы ты ни уходил, —

от объятий иль от погонь, —

ты внемлешь зову,

чуткий, словно радар,

ощущаешь подземные гулы,

искривляя сердечный ритм,

и – как сизая голубица, —

приемлешь свой дар,

понимая, что все дороги

неизбежно ведут в Рим…

И улыбка твоя…

…И улыбка твоя,

словно нежная птица колибри,

вдруг впорхнула в окно

и коснулась лица моего.

Я лежал, онемев

от безумного, жаркого счастья,

от безумного сна моего,

от моей безответной тоски:

кто ты? девочка? дьявол?

подросток? прелестница? ведьма?

Ты прохвачена солнцем?

Пропитана явью и тьмой?

Как тебя называть? —

синеокое зарево страсти?

вечный холод любви?

неопознанный мир естества?

…И вопросы катились,

как обручи давнего детства,

и сплетались в узоры,

образуя судьбы кружева.

Ночь стучала в окно,

и звучали заветные зовы,

и губами ловил я улыбку —

до утра я ловил пустоту.

Белые версты

Неслышно,

неспешно,

ступает зима

в затонувшем

пространстве.

Батискафы

снежинок

скользят

по невидимым

нитям.

Только белые версты

безмолвны;

и солнце в зените

ненадежно

и зыбко

сквозь толщу

застывшего

времени.

«Я не ждал подарка такого…»

Я не ждал подарка такого,

А свалился – поди, разберись!

Подбери хоть какое слово,

Чтобы в нем клокотала жизнь,

Подбери хоть какое имя,

А потом назови его вслух…

Вот деревья в серебряном дыме,

Вот раскинулся дымчатый луг.

Перелески, лощины, соцветья,

Даль природы, движенье планет.

Впереди на четыре столетья

Только тишь да полуденный свет.

Из цикла «Диалоги с Надеждой Николаевной о сущности любви»

Стихотворение, увиденное во сне

Я тот же что и был, и буду весь свой век…

А.Р адищев

И дале мы пошли – и страх обнял меня…

А. Пушкин

…И в этом странном сне ко мне пришел Овидий,

Был тёмен лик его, слова лились рекой:

– Зачем, скажи, мой друг, надежду ты обидел?

Я что-то возражал, но он махнул рукой:

– Молчи, не говори, здесь разобраться надо,

Всему своя цена, всему своя вина.

– И что же делать мне?

– Пойдем кругами ада.

И ты почувствуй то, что чувствует она.

«И дале мы пошли…» – живые, но во прахе,

И в сердце боль вошла недремлющей иглой.

Я ощутил, что я – в смирительной рубахе,

И жизнь казалась мне бессмысленной игрой.

Я плелся босиком по тлевшим головешкам,

Тоска терзала ум, жгуты свои вила.

Куда мы шли? Зачем?

Но по каким-то вешкам

Не то Овидий вел, не то судьба вела.

Я падал, я вставал…

– Иди! – кричал Овидий,

И я упрямо шел – во сне, в полубреду.

Не знаю ли – дошел, не знаю, что увидел,

Но знаю только то, что я сгорел в аду.

…Я выжил? Я живу?

Я тот же, что и прежде?

Я снова стал собой – тем юношей седым?

– Скажи спасибо ей – единственной надежде!

—

Сказал Овидий мне, растаяв, словно дым.

Утреннее

Беги, беги, мой серебристый ангел,

Лети, мой эльф, маши скорей крылами,

Гляди на мир сквозь призрачные стекла,

Играй на арфе песни и баллады.

Ты призрачен, как небо над Элладой,

Ты долог, как дорога в Типперери.

Когда меня ты вдруг крылом коснешься,

Когда моей щеки коснутся слезы,

Я вспомню всё: и блеск луны,

И счастье,

И берег моря,

И твое дыханье,

И твоих губ невинное касанье…

Я вспомню все,

Ну а потом забуду —

Как будто ничего и не бывало,

И не было, и никогда не будет,

И только шепот остается где-то,

Горячий, как расплавленное лето…

«Целуй меня на бегу…»

„…Бегу, целую…“

Из sms-сообщения

Целуй меня на бегу —

Шалунья, колдунья, психолог.

Как новую аппликацию,

Меня для себя скачай.

К моей груди, как награда,

Не зря sms приколот:

„Целую, бегу, скучаю…“ —

Беги уж, целуй, скучай!

Целуй меня на бегу —

Богиня, бегунья, бегония,

Чьи листья асимметричные

Окрасил краской закат.

…Я загнан. И, значит,

В загоне я,

Но ты меня страстью врачуешь

За небо. За воздух. За так.

Целуй меня на бегу…

Психолог, ты знаешь, откуда

Берутся осенние страхи,

Ползет подсознания муть.

Бредем мы порой, как слепые,

Живем в ожидании чуда.

А чуду взяться откуда?

К нему не указан путь…

Воспоминания о вчерашнем сне

…Когда ты засыпаешь,

положив свою белокурую голову на руку,

свернувшись калачиком,

ты так похожа на свою дочку – Алису,

или Алиса похожа на тебя,

или две вы – часть одного целого.

Спи, моя хорошая,

расслабься в то время,

когда наступает ночь,

ступая мягко, неслышно,

как кошка ступает,

потягиваясь сладко и сонно.

Знаешь, во времена оно,

когда нежность еще не отменили,

мне кажется, что мы с тобой были…

а может, не только были,

но также и есть, и…

будем.

Какие странные были

доводится слышать людям,

какие странные песни

поет нам пора ночная,

какие нежные вести

небо нам навевает.

Спи,

и рядом дочурка

с тобой засыпает,

и странным полночным взглядом

звезды за ней наблюдают.

Какие на небе звезды!

Какая вокруг безбрежность!

Объемлет полмира воздух,

как меня твоя нежность.

Пусть сон твой в цветном узоре

продлится легко и мудро.

А после в житейском море

наступит раннее утро…

Болезнь

И плачу над бренностью мира,

Я – маленький, глупый, больной…

Д. Самойлов

Я болею.

Мне кажется,

весь я в огне,

словно адово пламя

сжигает меня изнутри.

Кто-то шепчет (иль это

кажется мне?):

„Все будет нормально,

завтра проснешься,

на счет раз-два-три

встань и иди.

Куда идти?

Да куда-нибудь…“

В самом деле:

не все ли равно,

куда и зачем?

Разве я выбираю

свой жизненный путь?

Разве я знаю,

чего же мне в этой жизни надо?

За чем

отправляться

в путь?

Может быть, за золотым руном?

Блажь. Вымысел. Бред.

Сознание воспалено.

Но кто-то (а может быть,

все-таки ты?)

за мной непременно придет

и к свету

выведет

все равно…

«Уходя, она оглянулась…»

Уходя, она оглянулась,

посмотрела на него

и… улыбнулась.

Как сияли

её глаза!

Как она улыбалась,

оглядываясь:

будто ангел небесный

пролетел в этот миг,

будто слово заветное

прозвучало;

только что оно означало —

знали только он и она,

улыбнувшаяся тогда,

когда уходила.

И… словно грусть уходила,

растворялась, терялась вдали,

и облака, как большие нули,

создавали нулевое пространство,

в котором нет ничего,

и только плывет нежная улыбка,

как золотая рыбка

забытья

в голубом

аквариуме

бытия.

Ангел

Ангел мой

с горящими очами,

опаленный

пламенем

печали,

окруженный

светом золотистым.

Где-то ты летаешь

в горных высях,

где-то ты небес

пронзаешь

сферу.

Снится мне порой,

что я летаю,

следуя

известному

примеру:

подо мной земля,

как на ладони,

надо мной —

холодное пространство.

Где твои спокойные ладони,

ангел мой?

Сжимается пространство,

вкруг меня

всё ближе – зов разлуки.

Ангел мой,

вернись ко мне навстречу,

протяни

мерцающие руки,

подхвати меня,

как смерч – пушинку,

унеси меня

в густые травы…

Под обстрелом

Н.Р.

1

…И вновь раздается сирены вой,

Противный, как вой похоронных труб,

И тьма наползает кляксой сиреневой,

Неотвратимой, как ледоруб,

Занесенный над миром и временем,

Грозящий разрубить их напополам…

Гулы…

Унылые взрывы…

И, внемля им,

Вдруг понимаешь, что ты – это хлам…

Нет, в хлам поскорее упиться бы,

Забыться,

Затихнуть,

Замолкнуть,

Не быть…

…И падает мертвыми птицами

Проклятое

Слово

«Любить»…

2

…Как всплывает подлодка из мутной глуби

воды,

так всплывают вдруг твои слова,

пробиваясь сквозь толщу расстояния:

„Милый, береги себя, милый, ты слышишь?!“

Тише… тише… тише…

Это только слова, набор букв, количество знаков,

форма, лишенная смысла, звука, интонации,

фраза, написанная без соблюдения правил пунктуации,

как поле, состоящее из неопознанных злаков.

Но почему я чувствую, что от этих простых слов,

незатейливых, как брюссельская вязь,

происходит со мной нечто, что сотрясает меня до самых

основ,

и я понимаю, что есть, разумеется, связь

между словом, брошенным впопыхах,

и нежностью, вспыхнувшей, подобно костру.

Это то, о чем невозможно сказать в стихах,

это что-то древнее, словно струг,

выплывающий вальяжно из дали волн,

когда ветер надувает власть паруса

и ревет натужно, как пашущий вол,

вал за валом швыряя на берег.

Краса

этого мира заключается,

на самом деле, только в том,

что слово способно спасти, исцелить,

все несчастья, как жернов, на части дробя.

И, пока сирена звучит за окном,

меня спасает только твое:

„Милый, ты слышишь, береги себя…“

Там, в этой стране…

…Нет, я не устал,

я не жалуюсь,

я не скорблю.

Но жизнь, как чужой монастырь,

а мне ни к чему устав;

да я и вообще не люблю,

когда меня загоняют в параграф,

подчиняют регламенту,

втискивают в прокрустово ложе

правил.

…Если бы что я в своей судьбе

исправил,

так это – излишняя покорность

временным рамкам:

невозможность замедлить время

там,

где его надо замедлить,

и ускорить там, где надо ускорить.

Послушайте:

не надо со мной спорить —

ведь если звезды зажигают,

это значит, что не всё потеряно,

и даже раны душевные заживают.

…Что же ты смотришь потерянно?

Отчего в глазах твоих факелы грусти

пылают?

Почему печальна их небесная

голубизна?

Полночь.

Где-то собаки лают,

а караван идет туда,

где страна невыученных уроков,

неизбитых истин,

неубитых чувств

и где на крыльце красуется

полная кадка добра.

Там, в этой стране

падают вверх осенние листья

и роса на траве – чистого серебра.

Там, в этой стране —

взглядом удивленным меня смерьте! —

понятия не имеют о зависти,

там вечный парад планет.

Там ничего не ведают о старости и о

смерти,

потому что смерти нет

и вообще ничего нет…

«…Почему меня так раздражает тот миг…»

…Почему меня так раздражает тот миг,

когда в трубке звучит отбой?

Может быть, потому, что обрывается связь?

И, хотя ты успокаиваешь меня:

„Мой хороший, я всё время с тобой…“,

мне кажется, что есть какая-то связь

между временем, соединяющим нас с тобой

хотя бы на миг

и тем, когда этот миг прерывается враз:

я в отчаянье – был только что молод,

но вдруг – старик,

и мне, как воздух, нужны слова

твоих ласковых фраз.

Послушай: надежда уходит, по-моему,

исчезает только тогда,

когда истончается миг, как тонкая нить.

И только прозрачных небес голубая вода

способна меня от недуга

тотчас исцелить,

и только тело твое, как поплавок,

качающееся в ночи,

зыбкое, как белый песок прибалтийских дюн,

спеленутое лунным светом,

словно накидкой из серебряной парчи,

убеждает меня в том, что я —

ненасытен и юн…

От легкой жизни

От легкой жизни мы сошли с ума…

О. Мандельштам

…Ты когда-нибудь видела в жизни сома?

Он лежит неподвижно, не двигая даже хвостом.

Но „прикол“, по всей видимости, состоит в том,

Чтобы от этой неподвижности не сойти однажды с ума.

Так и жизнь твоя в неподвижности странной текла:

Ритм размерен, как маятник, расписан по дням и часам,

Мир разъят на атомы, разобран он по частям,

И прозрачен, и ясен, словно сделан на спор из стекла.

Но как буря в ярости срывает мосты,

Как срывается в пропасть с вершины лихой скалолаз, —

Так же яростно, не пряча восторженных глаз,

Мы рванулись друг к другу стремительно: помыслы наши чисты.

О, как мучительно-странен и долог наш разговор,

Где слова – не слова, где слова – это песня без слов.

Но летит за нами молва, словно уханье сов,

Обвиняя в том, что каждый из нас, в сущности, сумасброд и вор:

Мы воруем друг друга, меж нами – сума,

От сумы до тюрьмы – и рукою подать до чумы…

Только нам все равно, и вскоре встретимся мы,

И сольемся в объятиях, и сойдем друг от друга с ума…

Беглые строки

Свеча горела на столе…

Б. Пастернак

…И пусть горит, догорая, свеча,

Не тронь ее – всё равно горячо.

Касаюсь я твоего плеча,

Оно обжигает, твое плечо.

И отблеск огня дрожит на стене,

Как будто огонь бросает в дрожь.

И я говорю: „Иди ко мне…“

И ты идешь…

Не уходи…

…Подожди, – прошу тебя! – не уходи,

обними меня горячими руками,

говори слова нежные

или молчи безмятежно.

Знаешь: это порой происходит,

когда вдруг настигает безмолвие,

но только не как наказание,

а как наслаждение —

высшее из всех наслаждений,

что нам доступно.

И тогда понимаешь,

что говорить – преступно,

что речь обманна,

нарочита и не нужна.

И тогда наступает нирвана,

и тогда страсть нежна,

а молчание обволакивает,

как

кокон,

и хочется время продлить,

и льется солнечный свет из окон,

и хочется Бога молить…

Там, в метро…

Ты нырнула в метро,

как дельфин, исчезающий в бездне вод,

как отблеск свечи, пропадающий в зеркал глубине,

и даже не обернулась.

И я подумал: «Ну, вот,

мы снова расстаемся, мы не

встретимся даже во сне,

на экране компьютера, в скайпе, в «ютюбе»

среди тысячи тысяч окон,

и ветры осенние будут нам вслед

улюлюкать со всех сторон,

и, продираясь сквозь смех и свист,

как среди терний, царапая руки в кровь,

мы снова станем друг к другу тянуться,

чтобы вскоре встретиться вновь.

Но пока не сейчас,

потому что «сейчас» – это слово,

словно потускневшее серебро,

а молчание если и золото,

то черт его знает, какой оно пробы.

Разве мы расстаемся?

Ты просто исчезла в метро,

где следят за порядком служители,

одетые в синие робы.

Ты – в объятьях подземки,

где плывут голубые вагоны

по реке с коротким названием Стикс,

где шум подземелья и суета толпы

образуют некий задумчивый микс,

где голос диктора подобен голосу,

извещающему о начале страшного суда,

где колышутся в глазах пассажиров

уставших мечтаний живые цветы.

…Я ушел оттуда, а ты – сюда,

и я даже не успел спросить тебя:

– Где же ты?..

А еще ты говорила…

(Цыганская фантазия)

…А еще ты говорила,

Что нас украли цыгане,

Разбросали по свету

Да по разные стороны моря.

Улыбалась ты

И смеялась,

Когда говорила —

Так, что я вдруг поверил,

Что это было:

И огни за рекою,

И шатры вокруг кочевые,

И цыганки в юбках,

Цветастых, пыльных,

Широких,

И цыгане, коням своим

Что-то шепчущие украдкой,

Да и кони, конечно,

Тоже ворованные когда-то.

Вот и мы с тобой – чумазые,

Словно черти,

Но зато счастливые,

Как бывают счастливые дети.

Что за странное время,

В какое заброшено сети?

Почему мы такие счастливые?

Потому что еще не ведаем,

Что такое горечь разлуки?

Мы еще с тобой об этом узнаем…

Только это будет позже,

Гораздо позже.

А пока мы с тобой счастливые

Ходим рядом,

И всегда мы рядом,

И ты со мною,

Обжигаешь меня ты

Горячим взглядом,

И горячее солнце

Встает за твоей спиною…

Когда…

Когда нас от страсти, как пьяных матросов, шатало,

Когда мы считали в случайной разлуке минуты,

Какие слова нам наитье нежданно шептало?

Лишенные прошлого, памяти, дети, манкурты,

Мы шли по кривой, что друг к другу нас вдруг выводила,

Бросала в объятья с размаху, как в недра купели,

И звезды горели – безумно – как паникадила,

И птицы охрипшим контральто хвалебные песни нам пели.

Но все это было, и кануло в Лету, как в прорубь,

Как в черную бездну, откуда не будет возврата.

А может…

А может, давно успокоиться впору?

А может, решить, что в разрыве судьба виновата?

В разрыве…

Как будто разрывом снаряда,

Нас бросило в разные стороны – к ветру и зною.

И ты, образумившись, жизни сегодняшней рада, —

Той самой, привычной, с больничной своей белизною.

Монолог отверженного

1

И ненавижу, и люблю. Зачем, пожалуй, спросишь.

И не пойму. Но в себе, чувствуя это, страдаю.

Гай Валерий Катулл

Ничего не меняется многие тысячи лет,

И любовь ходят с ненавистью,

Как сестры, вцепившись друг в друга.

И веками звучит, словно пошлый эстрадный куплет:

– Ты не любишь меня?

– Я тебя ненавижу!

Из круга

Этих пошлых понятий, неумных жестоких обид

Мне, похоже, не вырваться, мне влепили клеймо

иноверца.

Этот желтый торшер в твоей спальне

Моей кожей оббит.

От обид не сберег оберег обожженного сердца.

…Говорил мне мой друг – неприкаянный циник и фат:

– Ты – романтик, ты кончай это грязное дело,

И прими за понятный и значащий факт,

Что любая проблема упирается в бренное тело.

Ну, а ты упираешься…

Плюнь, позабудь, разотри,

Забеги в дом свиданий, найди поскорее замену!

Я не против. Он – прав.

Но что-то сломалось внутри.

Как актер, позабывший внезапно дорогу на сцену,

Позабывший слова, проваливший паршивую роль,

Нахожусь, между Сциллой застряв и Харибдой,

Я давно уже – голый, гонимый король,

Чья, увы, венценосная харя не дружит с харизмой.

От судьбы не уйдешь, на тебя надвигается ночь,

Фонари закачались,

Как пьяные злые подростки.

Ненавижу тебя!

Будь ты проклята, беглая, прочь!

Как в шекспировой драме, ты рухнешь, крича, на

подмостки.

И тогда инвалид, недовесок, моральный урод,

Обернусь я на крик —

Так, что боль искорежит мне шею,

Немота перекроет воспаленный запекшийся рот,

И сказать о любви я уже не смогу. Не сумею.

2

Я сам себе судья и сам себе палач,

Я сам себя распял на древе этой жизни.

Ликуйте, господа! Ведь мне не нужен плач,

Смотрите на меня без всякой укоризны.

Умельцы-силачи, глотайте калачи

И плюйте мне в лицо остатками обеда…

Я сам себе палач.

Вы – тоже палачи,

Пусть будет общей пиррова победа!

Я – ваш, друзья!

От первого гвоздя

И до последнего.

Я сам – исчадье ада.

Что кровь? – Вода! Испейте, уходя

Не знавшие ни мора и ни глада.

Испейте, сытые, умелые в любви,

Погрязшие в морали, как в болоте…

Скорей, скорей сюда

Скорей, к моей крови,

К дымящейся, развороченной плоти,

Сюда, скорей, из глубины зеркал,

Вы – приживалки, шлюхи и альфонсы!

…Как страшно свет

В пустых глазах мерцал,

Как яростно и зло палило солнце,

Когда ко мне,

Сквозь оголтелый люд,

Шла женщина, печали не скрывая,

Чтобы сказать мне тихо: «Не люблю…»

Любимая, хорошая, родная!

Я сам себе палач

И сам себе судья

Я сам себе истец, и сам себе ответчик

Известен приговор.

Два слова – «Не судьба!».

И ты – не человек, а просто… человечек…

Сон обрывается…

Снится мне: я свеж и молод…

Я. Полонский

…Ты говоришь:

„Послушай, милый, зай,

Я так люблю тебя, но нам не суждено…“

…Сон обрывается.

Прошу: не исчезай,

Поговори со мной, возлюбленная…

Но

Сон обрывается,

За ним – глухой обрыв,

Паучья глухота,

Тревожный полумрак.

Я вижу сам себя:

И, голову обрив,

Я в трауре сижу.

Ползучий, словно рак,

Откуда ни возьмись,

Вползает в сердце смрад,

Касается своей уверенной клешнёй…

Сон обрывается.

Я сам себе не рад.

Любимая, ты где?

Поговори со мной.

Звонят колокола:

Их погребальный звон

Игрушкой на ветвях серебряной висит.

Сон обрывается.

Любовь уходит вон:

Ее – да и тебя —

Ничто не воскресит…

Она говорит…

– Такая, – говорит, – ваша нация…

Поворачивается и уходит.

А мне кажется, что это – галлюцинация,

И время обиды уходит,

Как соль в воде стремглав растворяется,

Себя растворив без остатка.

А она кричит, негодует, разоряется —

Неженка, ведьма, касатка.

– А я, – говорит, – тебя ненавижу,

И чувство наше давно стало золой.

Вдруг я вздрагиваю, как от удара, и вижу

Взгляд ненавидящий, дикий, злой.

А что потом, не помню, не ведаю,

И лечу, как будто в пропасть, с обрыва,

И сам себе, словно пророк, проповедую

О жизни на линии обрыва…

За твою малиновую ласку

Я скажу «села» начальнику евреев

За его малиновую ласку…

О. Мандельштам, „Канцона“

…Мне твоя малиновая ласка,

Словно меч, приставленный к гортани,

Словно мяч, привидевшийся Тане

В страшном сне: там катится коляска

Вместе с Таней, падающей в воду,

С мячиком, который в речке тонет,

С птицей, что на мокрой ветке стонет,

С волком, проклинающим погоду —

Мячик, Таня, речка, звери, птицы —

В пестрой круговерти всё смешалось,

Сна разбушевавшаяся шалость,

В чьих руках мелькающие спицы? —

Три старухи – сморщенные парки, —

Вяжут всевозможные узоры

И роняют сумрачные взоры,

Словно листья в нашем старом парке,

Где затеяли шальную пляску

Заросли ликующих акаций…

…И воздвигли арку прокураций

За твою малиновую ласку…

Ты

…Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман…

Н. Гумилев

Я в твою судьбу вошел, как случайный гость:

Побывал, погостил и ушел, исчез в никуда.

Ничего не осталось во мне. Даже злость

Испарилась внезапно, как в пустыне горячей – вода.

То ли я оказался не тот, то ли – ты,

То ли мы оказались чужими в странной игре,

Где один шаг до зияющей пустоты;

Вот такая игра, где любовь – это радость и грех.

Горе мне, я прошел сквозь жестокую боль,

Сладострастную пытку, пытаясь былое вернуть.

Я – как шар в бильярдной игре карамболь:

Я лечу, и с пути мне уже никогда не свернуть…

Ну, а ты – понимаю – выбрала свой путь,

Он не виден мне, ненавидим, и все же гуман —

Ней, чем тот, если б шли мы вместе. Забудь:

Словно занавес, спустился на землю тяжелый туман.

Забудь про меня

За гремучую доблесть грядущих веков…

О. Мандельштам

За твою белокурую доблесть,

За твою белокурую страсть

Поплатился я тем, что не смею

Веселиться, любить и дышать.

Я во сне пред тобою немею —

Наяву же готов проклинать

И тебя, и твое окруженье.

Как солдат, что попал в окруженье,

Я растерян, я выкинул флаг

Белый, словно белеющий полдень.

Впереди, как проклятие – плен.

Но пленительна сладость сознанья:

Ничего не тревожит сознанья,

Остальное – сомнения, тлен.

Белокурая песня фальшиво

Захлебнется на траурной ноте,

И в глазах безразличных погаснет

Белокурое пламя огня.

Так прощай, белокурое счастье:

Я очнулся, забудь про меня…

Бог с тобой…

Почему в душе твоей – ад?

Ты покорна судьбе – почему?

Оглянись однажды назад:

Что ты видишь? Кромешную тьму!

Как ползет, извиваясь, уж,

Так вползает тревога в дом.

Тот, кого ты любила – муж —

Он устроил тебе Содом,

Он истратил тебя, как мог,

Проигравшись и в пух, и в прах,

И никто тебе не помог,

Даже Бог на семи ветрах.

Ну, а ангел-хранитель твой

Почернел от беды – лицом,

И осыпался мокрой листвой,

И свернулся Садовым кольцом.

И не скажешь, что Бог с тобой.

Бог с тобой: безнадежно слепа,

Ты шагаешь по мостовой,

И тебя растворяет толпа…

Без знаков препинания

Без знаков препинания

1

зачем души твоей излом

зачем молчанья душный ад

неужто меж добром и злом

есть посреди цветущий сад

а может место есть реки

где ты другая я другой

но ты на берегу реки

стоишь и машешь мне рукой

2

что бы я ни говорил письменно или устно

о чем бы ни думал в последнее время

мне не за себя за тебя грустно

будто это не твое а мое бремя

будто это я от одиночества мерзну

будто это я от безысходности стыну

давай простимся пока не поздно

ведь несчастье обычно заходит с тылу

потому что все я придумал сдуру

нафантазировал как обычно

чего грешить на судьбу-дуру

всё прекрасно надежно отлично

3

как грохот обрушившихся камней

как мир сползающий в бездну дня

я тихо шепчу иди ко мне

и ты останавливаешься недалеко от меня

кажется только рукой подать

кажется шепот свивается в нить

ну что еще такого надо продать

душу наверно чтоб так любить

Далеко от любви

…Отлюбив, ты пошла по рукам

(Не тому было счастье порукой…),

Словно с дьяволом – по рукам! —

Вы ударили – и по кругу

Ты идешь, нарезая круги, —

– Содержанка, плененная Ниццей, —

Может, в тайные эти круги

Ты вошла посвященной блудницей:

Грех масонства, заклятье щита,

Странных знаков всевидящих око.

Оглянись, всё пустое, тщета, —

Потому тебе так одиноко.

Что же, прячь свои слезы, лови

Эти чудные, дивные дивы:

Ницца, Мальта, Карибы, Мальдивы —

Всё одно – далеко от любви…

Заклинание

Уходи, уходи, уходи,

Как земля из-под ног уходит порой.

Ничего у тебя впереди,

Позади – лишь сомнений рой,

Словно рой жужжащих, жалящих пчел.

Уходи, покуда верба цветет.

Я остаться самим собой предпочел,

А тебя ничто не спасет.

Уходи, убегай, уползай!

Тихо сапой в сознанье вползает страх.

Хочешь знать, что ждет тебя? Знай,

Что сотрет твою душу в прах

Твой паскудный, скудный, скудельный грех,

Льнущий к лону ленивей льна.

И пробьет тебя нервический смех,

Когда полная выйдет луна.

И тебе страшно станет тогда,

И ангел в окне тебе скажет: „Да,

Я не в силах тебе помочь…“

И сердце выпрыгнет из груди,

И снова в висках застучит: „Уходи!“,

И казнить тебя станет ночь…

Я тебя жалею…

Не жалею, не зову, не плачу…

С. Есенин

Я тебя жалею. Не зову.

Да кому он нужен этот зов?!

Это как кричать: „В Москву, в Москву!“:

Бесполезна сутолока слов.

Я тебя жалею. Сотни жал

Впилось в сердце. Жалят наяву.

Только мне себя давно не жаль —

Как не жаль того, что я живу.

Я тебя жалею. Я ворвусь

В сны твои. И страшен будет сон:

Ты лежишь под насыпью, во рву,

А из губ исходит слабый стон:

„Я тебя жалею… Милый мой…

Ты прости, пожалуйста, прости…“

Столб из пыли, как вопрос немой

Начинает на глазах расти,

Заслоняет солнце, ест глаза,

Бьет в лицо и на зубах скрипит.

Но спасти тебя уже нельзя,

Не спасти того, кто крепко спит.

Я тебя жалею. Прежде Нил

Обернется вспять, чем ты ко мне

Возвратишься вдруг. Похоронил

Я тебя и в жизни, и во сне…

Понапрасну

Понапрасну ни зло, ни добро не пропало…

А. Тарковский

…Так случилось,

что с течением времени

зло, сотворенное тобой,

обернулось добром,

как земля оборачивается

вокруг своей оси.

Ты уже далеко от меня

со всем своим обретенным добром.

Я попытался до тебя докричаться,

но голос сорвался,

осип.

И покачивается

голова твоя белокурая,

осмеянная соседями,

как скудельный сосуд,

как китайский болванчик,

представлявший энергию Янь.

Где-то там, в небесах

вершится справедливости суд,

где-то здесь, на земле,

нас шатает, как вдрызг

беспробудную

пьянь…

«Время громко трубит в свой охотничий рог…»

Время громко трубит в свой охотничий рог:

Будет ловкой – охота, удачной – гульба.

Изо всех столбовых распростертых дорог

Лишь твоя – как проклятье соляного столба:

Всё застыло вокруг, и не видно ни зги,

Ни машин, ни людей, ни лесов, ни дорог.

Дни промчались. Но сколько среди них мелюзги?

И казнит меня доброты твоей недород…

К Н.

…Надежда, как наркотик, что порой

Дарует нам несбыточность желаний,

Когда иллюзий разноцветный рой

Реальности милее и желанней.

Сдавайся, обстоятельства сильней:

Умри, воскресни, но в ином обличье,

Забудь любовь и попрощайся с ней —

По-своему, по-женски и по птичьи.

И чей-то голос шепчет тихо: „Да,

Ты – прошлого нечаянный свидетель.

Вот почему с тобою навсегда

Твоих поступков умершие дети…»

Образ твой…

Образ твой мучительный и зыбкий…

О. Мандельштам

…Лучше не получится, не скрою —

Образ твой мучительный ловлю,

И, как землекоп всё рою, рою,

Чтоб найти пропавшее „люблю“:

Комья грязи, камни, листья, сучья,

Черным калом лезет перегной.

Что за жизнь невыразимо сучья?

Сердца постоянный перебой.

Образ твой мучительный, недужный

И давно избытый и ненужный,

Видно, в сердце мне с собой нести.

Даже чин безумца мне пожалуй,

Всё равно я не смогу, пожалуй,

Божье имя вслух произнести!

Привиденье

Меня бы не узнали вы…

А. Ахматова…

Это тень, наваждение!

Знаю.

Привиденье с обвалом лица.

Всё пройдет. Я тебя не узнаю,

Не признаю в творенье – Творца.

И сползет, как змея, одеяло,

Обнажая кроватный каркас.

Только всхлипнут часы запоздало,

Отбивая предутренний час.

Всё, что связано с тобой

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

А. Пушкин, „А. Керн“

Я пытаюсь припомнить твои черты:

чертовски сложно.

Всё, что связано с тобой – ложно,

и непонятно,

у какой ты стоишь черты.

То ли это черта, за которой – тьма,

безумье, бездна,

и случай – ражий ворог, бездарь, —

подсуетившись,

свел тебя ловко с ума;

то ли эта черта – черточка та,

что стоит между

двумя датами. Ты надежду

оставь. За тобою

змеей ползет пустота…

Безразличие

У безразличия холодная ладонь,

И пахнет пусть французскими духами,

Безжалостен, увы, ее огонь…

…Но это было:

И твое дыханье,

Вообразимое, как взрывчатая смесь,

Меня столь необдуманно касалось,

Что мне в тот миг разорванный казалось:

С меня слетают

Возраст, время, спесь,

И родниковой опаленною водой,

Я пригубил из губ твоих горячих.

И двое нас, прозревших, но не зрячих,

Брели за счастьем.

Вышло – за бедой:

Нас разорвало взрывом, – что там ни долдонь,

На что там не пеняй – на злую волю,

Ты миф, мираж. Спроси, чего изволю?

Я безразличия

Холодную ладонь

Хотел бы отстранить, и окна растворить:

Пусть образ твой рванет, как дьявол в преисподню.

И мы судьбу простим, – измученную сводню, —

За шанс, как в кислоте, всё чувство растворить…

Проклятье валентинова дня

(14 февраля 2015)

1. Ворота в ад

Вечер осенний был душен и ал…

А. Ахматова

…А всего-то и было: два года назад;

И случилось такое, что верь-не-верь:

Он стучал, что есть силы, в закрытую дверь,

Оказалось, что это – ворота в ад.

Смутно помнил он шелест жестких крыл:

Это ангел уселся ему на плечо,

И о чем-то просил, молил горячо.

…Ну, а то, что дверь никто не открыл,

Это был, по-видимому, добрый знак,

А не то бы ему – гореть в аду.

И глазок в той двери, как дьявольский зрак,

Всё мигал, и злился, и звал беду.

Тот февральский вечер был душен и ал, —

Хоть на пленку фильм о бесах снимать! —

И она стояла за дверью – он знал, —

За ее спиной – безумная мать:

Космы клочьями, в горле ходит кадык,

В глазах – тоска и безумства ночь,

Ненавидит себя, ненавидит дочь,

Ненавидит того, кто к глазку приник.

А дочь-то молчит и дрожит, как струна,

Ей жизнь надоела, и ей горек свет.

Но тут неожиданно вырубают свет:

Иди прочь отседова, сатана!

2. После Есенина

Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной…

С. Есенин

…Помнишь:

ты вздрогнула

от тихого нервного стука?

„Не открою, – сказала матери, – это он…“

Я к тебе через моря и страны

примчался,

паршивая сука,

хоть кричали на меня и шикали

со всех сторон:

умоляли забыть,

проклинали

до сипа,

до срока,

и только один из друзей

сказал мне:

„Лети!“ —

и я полетел к тебе, безумец;

как несет на хвосте сорока,

так и я принес на хвосте

это слово:

„Плати!“

Каждый платит из нас

свою,

особую цену —

за любовь и страсть,

за разлуку

и злую судьбу.

Кукловоды,

мы выводим свои пороки

на сцену,

самоубийцы,

мы открываем

по своим чувствам

пальбу.

И тогда

случается с нами

со всеми

трясучка —

мы в трясине

трясемся,

словно током

ударило нас.

Это я о тебе вспоминаю,

паршивая сучка,

каждый свой

бесполезно

и бесслезно

сгубленный

час…

Уходящая натура

…Крадучись, играя в прятки…

Б. Пастернак

…Кажется, что душа уйдет в пятки,

Если ты вдруг появишься.

Так вода

Ластится к берегу, играя с ним в прятки.

Но ты не появишься никогда.

Ты не появишься ни поздно, ни рано.

В миг предрассветный, в закатный миг

Строчкой из Торы, сурой Корана,

Горечью мной ненаписанных книг

Ты воплотишься.

Профиль твой тонкий

Станет офортом на белом листе

Или камеей в забытой картонке,

Или узором на тканом холсте…

По обе стороны жизни

Вы любили друг друга?

Наверно, любили.

Почему же вас разметало

По обе стороны жизни? —

Между ними нет перехода:

Все мосты сожжены, что были —

Только кружится в воздухе пепел,

Словно клочья разорванных писем.

Вы любили друг друга?

Конечно!

Только в прошлое нет возврата.

В этой тьме нелюбви кромешной

Еле теплится воровато

Огонек тоски неминучей

И друг к другу невыразимой,

И какой-то порочной тяги.

И склонились над вами тучи,

Словно траура пыльные стяги.

Безумье

(триптих)

1. Безумный

Гляжу, как безумный, на черную шаль…

А. Пушкин

„Гляжу, как безумный, на черную шаль“,

Глаза голубые, упругие чресла…

И мечутся мысли: «Зачем ты воскресла?

Что хочешь сказать, белокурая шваль?“

Увы, непонятны движения губ,

И жестов язык непонятен и сложен.

Из плоти и мифа, наверное, сложен

Сей странный, ворвавшийся в мысли суккуб.

Из всех мне судьбою расчисленных благ

Ты – пытка, и в этом есть главное благо,

Как весть о свободе в застенках ГУЛАГа,

Как белый, противником брошенный флаг.

Шипи, как змея подколодная, жаль, —

Так жалят предательски скорпионы…

…А в вазе пионы слагают пэоны:

„Гляжу, как безумный, на черную шаль…“

2. Безумная

Безумье жалкое живет…

Ф. Тютчев

Безумная…

Что значит – без ума?

Пожалуй, это ничего не значит,

Поскольку память прошлое „заначит“,

Чтобы напомнить вдруг: была зима…

Безумная,

Она стояла над

Москвой с ее безумным бытом,

Коверканным, заброшенным, забытом,

Которому давно никто не рад.

Безумная,

Печальная, как сон,

В котором нет мне никакого места,

Она стояла – прошлого невеста, —

А мир вокруг был снегом занесен…

3. Безумные

Когда на душе становится тяжело,

когда тошнота подступает к горлу,

позвони своему другу —

и он не ответит.

И предаст тебя безыскусность молчанья,

и продаст за полушку коллега старательный,

и жизнь, как небо, с овчинку покажется, —

не время каяться,

и время, в общем, какое-то странное,

не время – безвременье,

когда и солнце, и небо не радуют,

когда удача ходит сторонкою,

бледнеет радуга, теряет свой цвет,

становится бестелесной,

не радует глаз,

оборачивается коромыслом,

на котором болтаются

пустые

ведра

безумия…

Расставанье

Я прожил хорошо последний день…

А. Аронов

Я плохо прожил этот черный день

Не только потому, что встретился с тобою

Лишь для того, чтобы навсегда расстаться,

А расставанье срифмовать с судьбою:

И, вот, оно: две ссучившихся „с“,

Как будто две струны, звучащие фальшиво,

И режет слух мелодия прощанья,

Давай, любимая, заканчивай процесс!

Какой там к черту мир? Летят в тартарары

И этот черный день, и радость от бесстыдства,

И горечь от потерь – и правила игры

Велят нам разойтись, а проще – раствориться…

Мимолетное

…Скользнувши рассеянным взглядом

По мне, словно нету меня,

Стрелой, что пропитана ядом,

Мелькнула в сиянии дня,

И, словно видение – словно

Мечты кокаиновый свет,

Как чувство любое условно,

Как горек любовный совет,

Ты, собственной полная спеси,

Замкнула невидимый слух.

И долго мне чудились песьи

Повадки сиятельных шлюх…

Резкое, Надежде Николаевне

…И что-то резкое в лицо бросали мне…

С. Есенин

…Ну, что, вельможная шалава,

Шаланда, полная удачи,

Скажи, Надежда Николавна:

Ты просто не могла иначе?

Как флот, надменна и державна,

Идет, заламывая руки,

Ко мне Надежда Николавна

Грозя проклятием разлуки.

Лик искажен гримасой фавна,

Глядит с печальной укоризной.

Прощай, Надежда Николавна,

Моей не ставшая отчизной…

Когда ты…

Когда ты очнешься,

когда ты поймешь, что в бреду,

когда померкнет солнце в твоем окне,

ты позовешь меня,

но я к тебе не приду,

как ты когда-то

не захотела придти ко мне.

И мыслей метаться будет

бессмысленный рой,

глаза затянет серая пленка лжи.

Когда-то прошлое

тебе казалось игрой.

Что ты, безумная,

почувствуешь вдруг, скажи?!

Вокруг тебя – хмарь,

и жизнь твоя – узкая клеть,

и дети твои давно на тебя не глядят,

твои белокурые волосы

свалялись и свились в плеть,

и кровь отравлена,

кровь – это тот же яд.

Яд – это всё:

поступки, неверье, слова,

как ливень, который вовсю беспробудно лил.

Знаешь ли ты,

что ты до сих пор жива

только лишь потому,

что я тебя отмолил?!

Потому что не время

всему подводить итог,

потому что не время к погосту дорогу

мостить.

Ты пока поживи,

как засохший, бездушный цветок,

чтоб ушло от меня навсегда

благое желанье мстить.

…плакать…

…я, заставляющий мечтать мир целый

о бедной девочке моей?

Вл. Набоков

я весь мир заставил плакать…

Б. Пастернак

Я вздрогнул,

как

от удара тока,

взглянув на тебя

спустя пять лет:

неужто это – чужая тетка,

тусклая,

как стершийся блеск эполет?

Впитавши

в себя

все охи-ахи,

окраин ночных

муть и тоску,

ты – настоящая крошка Цахес —

тот маленький, сморщенный

потаскун,

урод с кривыми

ногами,

бяка,

залезший в душу

людям

злодей…

…Как же мне хочется

ночами

плакать

над девочкой

внезапно

погибшей —

моей!

На расстоянии бреда

…Но сердце щемит:

пока еще мы

бредем, удаляясь

друг от друга

на расстоянии бреда,

а хотелось бы не удаляться,

а приблизиться

на расстояние вытянутой руки.

Туч корявые пауки

переползают лениво

с место на место.

Мне бы хотелось вместо

тебя

оказаться там,

где ты находишься сегодня,

где не слышен по утрам птичий гам,

а людей давно уже не касается длань господня;

да и зачем им эта господня длань,

если сердца свои они закрыли для милосердья,

а доброта умчалась от них, как пугливая лань?

И вот теперь, исполненные небывалого усердья,

они ненавидят друг друга,

верят тому, что наболтает астролог Глоба,

и никак им не вырваться из замкнутого круга,

потому что не разорвать круга,

покуда ими движет злоба,

покуда они забыли,

что же такое стыд,

покуда они на всё святое забили…

…И в этом мире, увы, и находишься ты,

и этот мир, похоже, надежно забыли.

Впрочем, он сам сделал свой выбор,

став затерянным миром.

А ты сама определила свое кредо,

– и что там поумнее ни изреки, —

мы удаляемся друг от друга на расстоянии бреда,

хотя можно было бы на расстоянии вытянутой руки…

Мы только…

Мы только знакомы…

Из старинного романса

Шепни мне, не боле,

„Мы только знакомы“,

Мы мечены знаком

Знакомства как меты,

Когда очертанья теряют предметы,

Когда с головою, как в прошлое —

В омут.

Предметом моей неожиданной страсти

Вы были когда-то…

А ныне —

А ныне

Поруганы – напрочь, небрежно —

Святыни,

Не страсти – страстишки

Холодные волны,

Распались

Давно уже

Ржавые

Звенья.

И только летят

Над ненужной планетой

Снежинки утраты,

Снежинки забвенья.

Ах, кто эта женщина?

Чувствую: комом

Мне горечь замкнула

Свирепое горло.

Какая-то странность

В лице незнакомом,

Какой-то испуг,

– Словно видеться – рано, —

Мелькнет и исчезнет.

Как странно,

Как странно…

Ты и я

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих…

М. Цветаева

Время, время… Прочнее металла

Прошлых лет ненавистных броня.

Словно листья, судьба разметала

И тебя, и меня.

Я вдаваться не буду в детали,

Потому что и сам я – деталь.

Если помнишь ты миф о Дедале,

Я – Икар, не Дедал,

Но Икар в том свободном паденье,

Когда крыльев не важен размах.

Миновало, увы, совпаденье

Нас с тобой.

На губах —

Привкус горечи.

В сердце – досада

За суровый урок бытия.

Только снится мне музыка сада,

Где навек ты и я.

Извлечение из снов

Маленькая поэмка

Есть такое развлечение:

Из снов извлечение…

(вместо эпиграфа)

Ты приходишь ко мне в странных снах,

От которых остается ощущение легкой грусти

Или даже досады,

Потому что не замечаешь главного,

Существенного,

Той причины, которая развела нас,

Как разводят мосты.

И вот эта женщина с крашеными волосами —

Это тоже ты.

Почему у этой черной огромной вороны

Твое узкое, нежное тело?

Она щелкает клювом,

В глазах ее – то ли ужас, то ли печаль.

Я замечаю, что окно от тяжелого тумана

Вспотело,

И мне почему-то становится эту ворону

Жаль.

Но я распахиваю окно,

И в комнату вваливается сырость,

И ворона улетает, на прощанье махнув крылом.

И твой облик расплывается,

Отражая одинокий оттенок – серость,

И в сердце твоем,

Как в покосившемся старом доме,

Зияет черный пролом.

И у проститутки,

Сидящей чутко

У меня на коленях,

Твое лицо,

И кольцо

На руке

У проходящей мимо беззубой старухи —

То кольцо, которое я тебе когда-то дарил.

Воспоминаний взбаламученный ил

Поднимается с черного дна.

Там, в углу – в дешевом ресторане —

Ты сидишь почему-то одна.

„И веют древними поверьями…“

…Но это уже писал поэт Блок

О Незнакомке,

Которая пригрезилась ему в винных парах,

О давно забытых лукулловых этих пирах,

Где продажные женщины прекрасны,

как мотыльки,

А прекрасные женщины – продажны,

Раскрывайте свои кошельки!

Я вижу какой-то дом с вывеской «Центр Благо»,

И ты сидишь в кресле, важная, как мандарин,

Перед тобой на столе с гербом официальная

бумага,

И печалиться о твоем благополучии

нет никаких причин.

Ну, что же, благо есть «Благо»,

Подчиненные падают перед тобою ниц.

Но предательски сочится безумная влага

Из-под твоих изогнутых, как тетива, ресниц.

В снах моих ты иногда плачешь,

В снах ты просишь прощенья,

Но только не у меня, а у Неба,

Которое тебе ниспослало небесное наказанье,

А может, это и не ты вовсе,

и не твои прегрешенья,

А ты сидишь сейчас, улыбаясь,

В грузинском ресторане

И пьешь «мукузани» —

Твое любимое вино,

И вины на тебе нет никакой,

И не было у нас с тобой той прекрасной весны.

И ты уходишь,

На прощанье махнув рукой,

Чтобы вернуться оборотнем

В мои странные сны…

Всё, что было

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Всё, что было…“

А. Ахматова

Наш роман – как газетная утка:

Непроверенный временем фейк.

Всё, что было – лишь скверная шутка,

Без цветов и без сказочных фей.

Я во сне целовал твои руки,

В драгоценный укутывал мех

Твоё тело. Но горечь разлуки

Заменили проклятье и смех.

Там, где воды смыкаются Стикса,

Там любому роману хана.

Видишь, солнца зловещая фикса

Вдруг блеснула, как зуб пахана.

Проявив небывалую сметку,

Рок-пахан, как шальное дитя,

Выслал нам эту черную метку,

Балагуря, смеясь и шутя;

И от этого больно и жутко,

Словно мир опрокинулся весь.

Наш роман – как зловещая шутка,

Как жестокая, желчная весть…

Прошлое

Прошлое – это та же самая воронка,

В которую, как ни вглядывайся,

Ты всё равно не увидишь дна.

Знаешь, почему ты постоянно одна?

Потому что сердце подсказывало: „Не проворонь-ка!“,

А разум считал это всё притворством,

Если не воровством; твердил

Про чудачество, неправду и блажь —

Самую нелепую из всех поклаж,

Которая, нет, не обеспечивается упорством,

А значит, она никому не нужна:

Сбросить ее, снять тяжесть с сердца,

Как бесполезный и лишний груз,

Избавиться от ненужных тебе уз

Под предлогом: мол, какого рожна,

Когда можно подороже продаться,

Чтобы не любить, а выжить, и стать

Успешной, будто банковский счет.

…Короче, с чувством произведен расчет,

За который тебе перед Богом не оправдаться…

Если я сегодня жив…

Кончусь, останусь жив ли…

Б. Чичибабин

Е.Б.Ж.

Л. Толстой

…Если я сегодня жив,

То всего лишь мыслью одной

(Жаль, не тобой одной —

Ничем это не заслужив):

„Господи, тяжек груз

Лет беспечных, прожитых мной.

Не разорвать мне уз

С грустью моей неземной,

Поскольку птицей она

В небесах надо мной парит…»

Это – с Богом пари

О том, что не мне суждена, —

А я говорю, что – мне,

Да и только мне одному.

Сие – горе уму,

А сердцу – горе вдвойне:

Мир этот горек и лжив —

Как фетиш, его мы храним.

Богом одним храним,

Сегодня я все-таки жив!

Я тебя отпускаю…

Я тебя отпускаю. Ступай восвояси.

Обернуться не смей. Улыбнуться не смей.

Вижу я, как твой волос белокурый свалялся,

Свился, словно клубок нерасцепленных змей.

Ты реальность? Проклятье? Медуза Горгона?

Что таит твой убогий, но ангельский взор?

Я нарушил все правила брачного гона,

И навлек на себя небывалый позор.

Я тебя отпускаю. Ступай, недотрога,

Ненароком коснувшись горячего лба.

С неба падает пламя, —

Привет от Сварога! —

И не дышат ни почва, ни жизнь, ни судьба…

Строки, сложившиеся в непогоду

Гром гремит иль, скорее всего, дребезжит,

Словно крышка кастрюли, упавшая на пол;

Непогода, как старый сквалыга брюзжит —

Кто бы старцу скорей валерьянки накапал?!

Как бы старого черта скорее унять,

Успокоить, утешить, заставить забыться?

Только ливни в конвульсиях пятятся вспять,

Как помешанный, в окна пытаясь забиться.

В этих ливнях косых, полупьяных на вид

Мне твой облик мерещится, временем стертый,

И фантомная рана реально кровит,

Истончаются стенки сердечной аорты.

Пропадай моя страсть под сиреневый звон!

Я из памяти выбросил, вытравил, выжег

Этот образ – из тех подмосковных мадонн,

Что живут в окруженье жиганов и выжиг.

Гром гремит, как гремят, задвигая засов, —

От ударов дрожит настрадавшийся воздух, —

Мысли мечутся —

Стая голодная псов

Так срывается с места и воет на звезды…

«Очищается ложе от лжи…»

Очищается ложе от лжи,

Исчезает людская лажа.

Это небо, кусочек пляжа,

Эти волосы цвета ржи,

Этих глаз голубой обман,

Этих слов роковое пламя…

…Память!

Что ты делаешь с нами,

Для чего напускаешь туман?!

Лодка в море, ветер окреп,

И вода заливает днище.

Где я?

Кто ты?

Чего ты ищешь?

Пены муторной

Верный креп.

От судьбы не уйти нам, нет,

Лодка вязнет в глубоком иле.

Жизнь как маятник: или-или,

Или тьма, или яркий свет.

Бешеный

Я вас люблю, – хоть я бешусь…

А. Пушкин

Хотите – буду от мяса бешеный…

Вл. Маяковский

О бешенстве пишет Пушкин,

Ему поддакивает Маяковский.

Стало быть, «бешенство» – ключевое слово

В этом кроссворде:

Если любишь, то бешенство в твоей крови.

Я наберу текст этого письма в «ворде»;

Так что, если захочешь – выпусти на принтер и разорви.

В самом деле: зачем тебе бешеный посвист

Ветра, гуляющего по Москве?

Зачем тебе тяжесть свалившегося невесть откуда-то чувства?

Зачем идущий, словно ниоткуда, тревожный и нежный свет?

Изгони свое чувство, как беса,

Наплюй в животворящий колодец,

Преврати себя в обычную тетку,

Подобную сидящей на чайнике розовощекой бабе,

Возьми в руки камчу – искусно сплетенную плетку,

Исполосуй меня так, чтобы я увидел в глазах своих далекие звезды,

Безо всяких телескопов и астролябий

Я – бешеный не от мяса, бешусь от любви, одержимый,

Но ты застыла, как столб, как жена шелудивого Лота.

Напрасно кричу я: «Вернись!» – ты летишь, ты в другом совершенно режиме.

Тебя ветер несет, как листок, вырванный из блокнота.

Я волен судить тебя, я сам и защита, и суд,

Я сам адвокат, я сам от разлуки немею,

Мне кровь ударяет в лицо,

Зрачки от натуги темнеют,

Я полон бешенства, словно скудельный сосуд.

Стихотворение, написанное поздней ночью

…Я всё ищу тебя ослепшими глазами…

Поль Валери, «Элегия»

Чей-то голос подсказывает мне, что я ослеп.

Белый-белый свет, как бельмо, в моих глазах.

Тихо-тихо едет мессия на белом осле,

Ослепленный светом истины, лицо в слезах.

Как я этого мессию ни назови,

Я услышу лишь стук копыт его осла,

И, если я сегодня ослеп от любви,

То он, пожалуй, от этой любви ослаб.

Но мессия едет на ослике из точки А,

Я – из точки Бэ, мы встретимся в точке Цэ.

И, когда я заслышу рев его осла,

Я, наверняка, тотчас изменюсь в лице,

И ослепшими глазами буду искать тебя,

Хотя бессмысленнее занятия нет.

И проедет мимо мессия, в трубу трубя,

И вспыхнет в его глазах божественный свет…

О московских окнах, окраина

Улеглась моя былая рана…

С. Есенин, «Персидские мотивы»

Московских окон негасимый свет…

М. Матусовский, «Московские окна»

…А вокруг тебя сейчас охрана —

Сторожат цепные псы обид.

Но сквозит моя была рана,

Мартовских не ожидая ид —

Иды убивающих пророчеств,

Те, что этой жизни посреди.

Ты смогла, былое опорочив,

Оказаться, милая, среди

Этих монстров – выродков окраин —

Каждый черной меткою клеймен.

Здесь незваный ветер, как татарин,

Бродит с незапамятных времен,

Окон одинаковые рожи

Светятся в протухшей полутьме.

Мир окраин мне знаком до дрожи,

Как цветок на грязном полотне.

Впрочем, и такую жизнь отрадной

Ты считаешь, злясь на белый свет.

Всё равно повесился в парадной

Тот московский негасимый свет.

Это я, Дон-Кихот…

…А ты прекрасна без извилин…

Б. Пастернак

Твое лицо – как тот киот,

В котором Божий дух не пасся.

Я, может быть, и Дон-Кихот,

Но где тогда же Санчо-Панса?!

И пусть глаза твои синей,

Чем цвет густой аквамарина.

Из всех возможных Дульсиней

Ты – как забытая марина,

Куда не держат яхты – курс

И где лишь ветер волны кренит.

Прослушала ты лекций курс

И личностный познала тренинг

О том, как вмиг счастливой стать,

Не тратя сердца и извилин.

В тебе особенная стать,

Твой мир убог, но изобилен.

Мой нежелателен приход,

Нелепы заклинаний пассы.

Я, может быть, и Дон-Кихот,

Но без любви и Санчо-Пансы…

Слава Богу…

Н.Н.

Словно нефть выплескивается,

когда

бурят

скважину —

так ненависть моя выплескивается

нефти

черней.

Тебя нет, ты – призрак,

но ты подглядываешь за мной

в замочную скважину.

Как идет тебе

это имя —

дама червей.

Призрак, вымысел, бред,

кокаиновые

иллюзии;

облик твой раздваивается,

рассеивается,

как дым.

Тебя – нет, ты – аватарка,

которую

заездили

и заюзали.

…Слава Богу,

я по-прежнему

весел

и невредим!

Это – ты…

…Это ты мой ворованный воздух,

это ты, мой изменчивый ангел,

это ты запоздалая сущность,

звезд свеченье,

золотое сеченье,

страсти странной пересеченье,

вод глубинных, бурливых теченье,

сроков загнанных истеченье…

Ты рванулась ко мне, словно птица,

словно пуля в замедленной съемке,

и прошила насквозь наши судьбы,

словно строчкой,

надежнее прошвы,

и ушла,

став видением прошлым,

и свернулась,

как сгусток кровавый

на запекшейся резаной ране…

…И вороний оклик картавый,

словно точка в дурной мелодраме.

Закрытая книга

(утренние строки)

Если можешь – прости.

Простирается простывшего неба простор,

натужно кашляет гром,

и вовсю рассопливился ливень —

того и гляди, не помогут врачи и припарки.

…Вяжут, вяжут, ворча, наши судьбы

сварливые парки,

расплетают и снова вплетают

причудливый новый узор.

Ты прости: я не смог распрощаться тобой,

я не смог сохранить тебя,

я оставил тебя в Зазеркалье —

там где мир подчиняется волчьим законам,

и не верит слезам, как Москва,

что не только слезам,

но и даже делам и поступкам не верит.

Кремль, тучный, как боров,

напыжившись, гонит волну…

Это все Зазеркалье.

У времени пошлом в плену

и, попав, словно в плен навсегда,

в социальные сети,

дети разных народов мечтой о наживе живут.

И блестит, освященный людьми золотистый телец,

бьет поклоны ему разбитная веселая стая.

…Ты простишь меня, слышишь?

Мы простились с тобой, наконец.

Я закрыл эту книгу,

страницы уже не листая…

Женщина из Отрадного. Прощание

(Простые строки, диптих)

1

Красные помидоры

Кушайте без меня…

Б. Чичибабин

Что же в этом отрадного,

если на склоне дня

женщина из Отрадного

не думает про меня?

Жизнь развернута скатерью

пестрой. За годом год

вместе с безумной матерью

в доме она живет.

Всё без прикрас, без мистики:

среднее, в общем, кино.

Женщина из статистики,

коих полным-полно.

Окна отрадно лыбятся —

все на одно лицо.

Ты же хотела выбиться,

среды разомкнув кольцо!

Помнишь, как ты шептала:

«Милый, уйду с тобой…»?

Нас от любви шатало,

связывало судьбой.

Связывало да не связало,

было да и прошло.

Легче отнюдь не стало,

мело да не замело.

Ты не суди так строго,

нервно платок теребя.

К счастью ведет дорога,

но… в стороне от тебя.

2

Труби, судьба, в печальный рог,

Тащитесь, траурные дроги:

Нет, я тебя не уберег

И не окликнул с полдороги.

Давно растаял голос твой,

Разъятый пламенем распада.

Печально время листопада

Под ветра неумолчный вой.

Прощай, безгласная свирель!

Раскачивает ветер ель —

Что ж вертопраха

Вряд ли унять.

Летят листы,

За ними вслед летишь и ты

На крыльях праха.

«…Когда жизнь отвратительнее…»

О чем ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут…

Б. Пастернак, «Марбург»

…Когда жизнь отвратительнее,

чем поддельный вермут,

да и под рукой ничего,

кроме вермута,

нет,

я вспоминаю о том,

что отвергнут

на этой ничтожной

из всех планет.

„О чем ты? – вопил Пастернак. —

Этот вихрь духоты…»,

железная леди, поджатые губы,

губительна страсть,

губительна убыль

тобою просчитанная.

Но ты

напрасно не хочешь казаться, а быть

убогой богиней, принцессой предместья…

…Ах, если б измыслил суровую месть я,

то начал с того, что посмел бы забыть

тебя, стряхнуть наважденье,

как чертову скверну,

вогнать задумку о мести,

как вгоняют патрон,

чтоб затвор передернуть.

Отвергнут?

Встретимся

после

твоих

похорон…

Кто меня убил…

Сначала

меня

убивала

женщина,

которую я любил.

Потом

меня

убивала

женщина,

которая меня любила.

И я не знаю,

кто из них

все-таки

меня убил,

потому что не знаю,

что же, на самом деле,

со мной

было.

Но помню,

что убивали

медленно,

по частям,

сначала

убивала

одна,

затем – другая.

Одна убивала – любя,

другая – ругая.

А может быть, —

но кто это знает? —

я

убил

себя

сам?!

Зимние грёзы

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух…

А. Ахматова

…Нет, я всё слышу —

Я спокойно замкнул уста,

Мне надоело спорить

С теми, кто любит спор,

И пусть вокруг меня

Вихри́тся безумный ор,

Я не скажу ни слова —

Я просто устал…

Я, как монах-молчальник,

Денно коплю слова,

Нощно

Нещадно

Щедр

В раздумьях своих, как Крёз:

Разбрасываю повсеместно

Золото зимних грёз

(От летней жары у меня

Раскалывается голова…)

Нет, я всё-таки сплю,

Я знаю: в грезах зима

Белоснежным ковром

Покроет

Дорожный

Тракт.

Летят рысаки.

Начинается

Третий акт

В драме,

Которую жизнь

Сочинит сама,

И там, в этой драме,

Укрывшись медвежьей дохой,

Мы мчимся с тобою,

Обнявшись,

Под всхлип

Бубенцов,

И нас не догнать никому,

И, в конце-то концов,

Мы в дымке исчезнем,

И мы

Не вернемся домой…

Надежда

Н.Р.

Надежда, белою рукою

Сыграй мне что-нибудь такое…

Б. Окуджава

…Они ударили по рукам,

и надежда пошла по рукам,

веселая, заводная.

Говорила она: „Одна я,

другой такой нет…“

Развевались волосы ея белокуро,

шла она о чем-то своем балагуря,

и давала каждому надежду, конечно,

полагая, что всё на свете конечно,

всему цена – грош!

И гасла луна, звезды и свет —

от луны и звезд последний привет:

прощай, прости, и, прощая,

судьбу свою опрощая,

надежда брела,

брелками позванивала и

знала страсть, но не знала любви —

надя, надежда, надёжа:

безнадёжна твоя одёжа,

помята, поди…

Здесь и там

…и бездны мрачной на краю…

А.Пушкин

Бог не выдал, дьявол не спас.

Ты чиста, как Яблочный спас:

Благородство и спесь.

Песьи головы во вратах,

Ложь и мед смешались в устах.

Ты – там.

Я – здесь.

Милая, как ты в своем раю?

Снова у бездны стоишь на краю,

Бьешь в тамтам:

Дней сбегается голытьба.

Смотришься в бездну, она – в тебя.

Я – здесь.

Ты – там…

Ей, уходящей…

Мертв закат, величьем догорая,

Тьма идет, как гунны шли на Рим.

Дорогая…

Нет, не дорогая,

Мы с тобой потом договорим:

Нет тебе покоя, нет достатка,

Счастья нет, но ты живешь, шутя,

Вечная рабыня недостатка,

Славное, ранимое дитя.

Всё в тебе: разумность и сноровка,

Музыка, как чистый бриллиант,

А плечо клеймит татуировка,

Словно метка.

Знаешь, твой талант

Сумрачный, больной и неразумный,

Тягостный, не знающий основ,

Уподоблю осени безлунной,

К нам пришедшей из ненастных снов.

Ни к чему ночные пересуды;

Как в живот промерзшее кайло,

Как печать от женщины-Иуды —

Поцелуя клейкое клеймо.

Спасибо тебе…

…То и дело слышал:

„Ты куда пострел?

Ты куда бежишь, летишь, вертопрах?!»

Что ж, спасибо тебе, я постарел,

Потому что любовь твоя оказалась прах,

Или тающий снег – лови, не лови,

Или ветра вздох – он был или нет? —

И куда же исчез твоей любви

Трепетный, щемящий, мерцающий свет?

Но глазницы твои, как череп, пусты;

Словно панцири тысячи черепах,

Равнодушье твое. Пусть ты

Считаешь: счастье покоится на черепах,

Словно мир покоится на слонах,

Как предательство твое – на крови.

Я устал – печаль моя солона

От прогорклой, как дым, отгоревшей любви.

Поминальные строки

Прощай. Поезда не приходят оттуда.

Прощай. Самолеты туда не летают.

Прощай. Никакого не сбудется чуда.

А сны только снятся нам. Снятся и тают…

П. Антокольский, „Сын“

…Мне говорили:

„Не демонизируй ее,

она, на самом деле,

проще и несчастней,

несчастней и проще,

она, по сути,

неудачница и примитив…“

Я соглашался.

Но слышал, как пел, надрываясь,

соловей в роще,

повторяя свой нехитрый, любовный мотив,

и я не понимал, что происходит, —

и до сих пор, признаться, не понимаю,

потому что меня несло, как реку,

в направлении к тому маю,

когда я увидел в первый раз

девушку с глазами мадонны,

девушку, которая целовала мои ладони,

невзирая на различие наших „рас“

(я – иудей витальный,

она – интроверт-славянка),

различие возраста,

расстоянья круговорот.

…А было, как в ахматовских строчках:

она бежала за мной до ворот,

я, задыхаясь, кричал, что это —

всего лишь шутка,

что так не бывает,

что жизнь обмануть нельзя.

А жизнь, действительно,

усмехалась спокойно и жутко,

смеялась над нами – падла! —

глядя нам прямо в глаза.

И, вот, свершилось:

закончился год романа,

и стала мадонна обычной столичной теткой,

ищущей мужчину-донора,

который хлестал бы ее узорчатой плеткой,

но зато обеспечивал бы всем необходимым

(нет прелести без изъяна)…

Плыви же, плыви, моя запоздалая леди,

пусть будет путь твой устлан

венками из жимолости,

забудь обо мне, забудь о страсти и милости,

заройся в уют, как старуха в цветастом пледе,

которой, прежде всего, и нужен покой,

огонь в камине, лежащая на ковре собака.

Но я всё равно не запомню тебя такой,

а только сияющей точкой в одной из цепей зодиака…

Господи, спаси ее…

Болящий дух врачует песнопенье…

Евг. Боратынский

Жизнь улыбается беззубо

(Младенец или бывший зек?).

С величьем важным Скалозуба

Встает двадцатый – прошлый – век.

И ты, прелестная Надежда,

Ему наследуешь шутя,

И в помыслах своих – невежда,

И в чувствах – горькое дитя.

Какому мужу ни служила, —

За страсть, за грошик золотой, —

Таланта золотая жила,

Увы, не стала золотой.

И, – как горбатого могила, —

Превыше сил, превыше гор, —

Тебя исправит злая сила,

Как собственный внезапный горб;

И на своем горбу почуешь

Всю тяжесть истинной вины…

…Ты, кто болящий дух врачуешь,

Кому страдания видны,

Кто всех – от мала до велика —

Исчислил срок и дал удел,

Не отводи стального лика,

Не завершай последних дел,

Но выслушай. Возьми надежду

И все, что хочешь, не спросив.

Спаси безумную Надежду,

Лишь от самой себя спаси!

Живи…

Одна из самых впечатляющих фресок Джотто называется «Смерть, подтверждение стигматов»

Набрось фату на собственное фото,

Тебе пришлет подарок мальчик-фат.

Но смерти нет. Она – на фреске Джотто,

А фреска есть запечатленный факт.

Когда-нибудь – когда? – поймешь сама ты,

Что это значит – гибнуть ни за грош.

Смотри: на фреске явственно стигматы

Вдруг проступают, и бросает в дрожь

Увиденное: эта боль юдоли!

Кровь запеклась. На лицах – тусклый взгляд

Покойников. Частица смертной доли —

В хрустальном кубке растворенный яд.

А ты живи, дави свой давний сплин,

Живи, как мышь, как старица, живи…

…О, гений Джотто, славы исполин —

Певец разлуки, смерти и любви…

Перемена участи

Прыжок. И я в уме…

О. Мандельштам, „Стансы“

Быстрый путь: от родства до уродства, —

Мимоходом, стремглав, на ходу, —

И кривая подчас сумасбродства

Затевает с тобой чехарду:

Перепрыг, перескок, перемена

Чьей-то участи; прыгнул – лови

Этот миг, совершив непременно

Свой прыжок в беспросветность любви!

Что ж, допрыгался, значит, приятель, —

Вряд ли знание силы придаст, —

Тот, кто предан – тот сам и предатель,

Тот, кто любит – тот сам и предаст!

«Надежда наждаком сжигает жуть ночную…»

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей…

А. Ахматова

Надежда наждаком сжигает жуть ночную,

Но следом входит в дом предутренняя боль.

Я под собой давно страны уже не чую,

Похоже, и страна свою забыла роль.

Торжественно звучит готическая ода

(По правде говоря, старинный «отходняк»),

И ты в судьбе моей – принцесса эпизода.

Разрушенный тобой воздушный особняк,

Тобой и создан был, – иль таковым казался, —

Над нами облака обломками висят.

Вновь сотворенный мир лишь нас с тобой касался —

Мы пили мед любви, а оказалось – яд.

Я боль перетерплю. Поверь, твоя измена

Спасет меня, как врач, сама наложит жгут.

Пусть жизнь твоя плывет, привычна, неизменна,

А боль… Она придет, когда ее не ждут…

Сорокалетняя женщина

Фантазия на вымышленную тему о несуществующей Надежде Р.

Итак, цикл стихов о вымышленной женщине – Надежде Р., которой в действительности не существовало.

Игра воображения подсказывает мне, что если она существовала, то ей этим летом, а именно 3 июля, сегодня, ей исполнилось бы сорок лет.

Заранее прошу не экстраполировать все то, что будет написано в стихах – на личность автора; ей-Богу, автор сам по себе, а его вымышленная героиня, витающая в небесных эмпиреях воображения – сама по себе.

Tertium non datur – третьего не дано.

2016

Сорокалетняя женщина: семь вариаций на тему

1. Сорокалетняя женщина: предполагаемая встреча

Мы встретимся, когда тебе исполнится сорок,

где-нибудь на Пречистенке или на Чистых прудах.

Из меня выветрится любовный морок,

и ты, увидев меня, подумаешь: «Ах,

неужели я когда-то от чувства к нему угорала?

Неужели всё это было? Слава Богу, давно…»

Ты меня не любила?

Ты просто от скуки играла?

И любить, и терять одинаково тебе не дано.

Ты стоишь предо мной,

и глаза почему-то отводишь.

Разве этот любил я

поникший в момент пустоцвет?

Отойди, проходи,

неизвестное ныне отродье,

неужели действительно

тебе сорок исполнилось лет?

И замкнется лицо твое,

и усмешкой раздвинутся губы,

сорокалетняя женщина —

белокурый, задумчивый враль.

Ты припомнишь, что нас

разъединил февраль

и прикинешь мгновенно в уме,

какая от этого убыль…

Ты кивнешь мне с презреньем,

как провинившемуся в чем-то холу́ю,

позабывшему об одной из предписанных

уродливых, лакейских поз.

И тогда твою тонкую руку

я, склонясь, невзначай поцелую,

и пойду себе прочь,

как побитый, но радостный пёс.

2. Неюбилейное

Ты можешь,

сколько угодно говорить,

что у тебя хорошее настроение,

ставить лайки на Фейсбуке,

писать бравурные посты́.

Но никто, кроме тебя —

только ты, —

не знает, на самом деле,

что жизнь твоя – это ветхое строение,

мир, загнанный в угол,

хижина дяди Тома,

где негр, работающий на плантациях,

это тоже ты;

и от всех этих проблем

в теле твоем нездоровая истома,

и давно уже на пыльном твоем

подоконнике

завяли цветы.

Сорок лет —

это лёт

сорок

длиннохвостых,

принесших на хвосте

новость

с обратным адресом —

«ад».

Ты думала, что предавать —

это радостно, легко и просто?

Но судьба похожа

на обезьяну,

которая, прикрывая

руками свой краснолицый зад,

умильно строит,

кривляясь,

различные

резвые

рожи,

как вдруг

остается гримаса,

размазанная по лицу.

Ты чувствуешь,

сорокалетняя,

как тело твое корежит

и кровь свой шаг печатает,

как рота солдат на плацу.

Скажи мне,

сорокалетняя,

зачем ты,

сорока летняя,

летящее лето

радости

сменила

на тяжесть зим?!

Сбывается

чье-то пророчество:

тебя убьет

одиночество —

оно на смену предательству

всегда приходит

за ним…

3. Заклинаю…

Заклинаю:

пусть тебя заклинит,

как актера,

внезапно забывшего свою роль,

и ты, будучи врасплох застигнутой,

не сможешь никак понять:

откуда эта внезапная боль?

Ты будешь метаться,

как белка, загнанная в колесо,

ты бросишь миру упрек

в том, что он несправедлив и плох;

и гримаса исказит твое лицо,

и ты снова спросишь себя:

– Почему врасплох?

Но даже подобие слабой догадки

не шевельнется в твоем мозгу.

…Знаешь, презираемый тобой и гадкий,

я, конечно, объяснить всё это могу,

но зачем?

Для чего?

Давно потеряны связи,

перечеркнуто прошлое,

а вместо настоящего и будущего – дыра.

Ты, наверное, думаешь,

что пробьешься из грязи в князи,

но ты ошибаешься.

И это – отнюдь не игра,

ибо тебе уготована неожиданная ловушка,

в которую ты попадешь,

как зверь в западню.

И вот тогда мой голос

прошепчет в твое лилейное ушко:

«Знаешь, моя хорошая,

а я тебя ни в чем не виню…»

4. Ты умрешь…

В сорок лет тебя не станет —

Ты умрешь, а я воскресну,

Потому что был я ра́спят

Твоей подлостью и злостью,

Равнодушием калёным,

Безразличием железным.

Я себе казался клоном,

Неумелым, бесполезным,

Я обманутым казался,

Я твоей руки касался,

А душа, кривясь от боли,

Словно птица, улетала.

Ты не верила? Не знала?

Или просто не хотела

Думать обо мне? Не думать —

Это лишь способность тела,

Обделенного душою,

Наделенного расчетом,

Механизмами, шарниром.

За каким, – скажи мне, – чертом

Ты в разладе с этим миром?

С сердцем собственным в разладе?

И предательство в придачу.

Ты умрешь, а я воскресну,

Улыбнусь, а не заплачу,

Пережить тебя сумею,

Потому что прах твой стылый

Над землей, как снег, развею

Я.

И мне достанет силы…

5. Отречение

Ты отреклась от любви,

Как Иуда, предавший Христа.

Сама христианка,

Ты попрала свою же мораль.

Мне жаль нашей любви.

Но тебя мне нисколько не жаль,

И участь твоя до отвращенья проста:

Обычная тетка,

Ты вскоре сгинешь в московском аду,

И дети твои

Такой же, увы, проделают путь.

Я думал, наивный,

Что я спасу тебя, украду,

Что я изменю твой образ жизни и суть.

Но Бог, однако, меня

Охранил, от тебя уберёг.

Он посоветовал мне:

«Отвернись, не лезь напролом!»

И ангел-хранитель

Меня укрыл небесным крылом,

И дьявол не взял, не свернул в бараний рог.

6. Миф

На обнаженные

нежные плечи

падал, как шаль

опаловый вечер,

рифмой банальной клубясь.

Что там шептали горячие губы?

Помню лишь мебели

старенькой

кубы,

простыни стертую бязь.

Где ты? В какие края

усвистала?

Кем ты в краях

неопознанных стала?

Судеб неведом излом.

Я сохраню этот миг

от распада,

уберегу от проклятья

и ада —

миг,

обернувшийся

злом…

7. Предо мною

Только я глаза закрою —

передо мною ты встаешь!

Только я глаза открою – над

ресницами плывешь!

Григол Орбелиани

Только я закрою глаза —

Предо мною плывет твое тело

В вихре линий лунного света.

Но глаза твои так закрыты,

Будто ты ничего не видишь,

Ничего не чувствуешь. Или

Ты плывешь – и тебе всё равно.

Я знавал равнодушье приказа,

Холод слов, неразумность боли —

Равнодушье твое, как проказа,

Как жестокость без счастья и воли.

И плывет твое тело в дымке,

Серебрится нагое тело,

Только бабочки-невидимки

На мое слетаются сердце.

Но не бабочки это, а осы,

Они в сердце вонзают жала,

И трепещет больное сердце,

Словно бабочка на ладони.

Ну, а ты проплываешь мимо,

Словно кукла с улыбкой мима,

Безразлична и безучастна,

Но несчастна – и тем прекрасна…

Coda. Заключительное послание несуществующей Надежде Р., перешагнувшей порог своего сорокалетия

…Как не похожи на объятья

Прикосновенья этих рук…

А. Ахматова

Прикосновенья этих рук…

Я всё же не найду сравненья,

И не решить мне уравненья,

Не разорвать проклятый круг,

Где ты давно уже не та,

И я давно не тот. Но всё же

Я чувствую своею кожей

Удар свистящего хлыста:

Он рассекает кожу враз.

А следом сыплются проклятья.

Как не похожи на объятья

Прикосновенья этих фраз,

И переполнен ими чат,

И взгляд твой жжёт меня укором…

… Постой, помедли с приговором.

Когда же музы замолчат?!

После паренья

Облик твой, мучительный и зыбкий…

О. Мандельштам

Облик облекается облаком,

размывается,

теряет свои очертания,

какие-то смутные линии, —

то серые, то синие, —

какие-то черточки и пунктиры,

скобки, круги,

словно образ не просто размыт,

а разобран на составные,

разъят, раздроблен, разбросан,

и ничего уже не разобрать —

образ ли это твой

или же смутное небо прощенья.

Я бы хотел это явление разобрать,

разложить по полочкам,

довести до опрощенья,

но… не получается, ничего не выходит, не

срастается, выходит из-под контроля,

тает, словно птица, исчезнувшая в вышине,

пропадает тенью соскользнувшего в пропасть тролля,

трелью слабеющей затихает вдали,

мыслью внезапно ускользает резвой,

временем расплющенным, как на картине Дали,

требует обязательной оценки, взвешенной, трезвой.

Облик бликует, ликует, свивается в свиток,

на котором черным начерчены червовые пики.

Молча влачится в пыли воспоминаний усталая свита,

сосен свирепых топорщатся грозные пики.

Пыль вековая, сосны, туманного прошлого тени,

непроходимых, хмурых, безумных болот испаренья —

Все эти призраки, иллюзии жалких хотений

появятся намного позже, но сразу после паренья…

Последний поцелуй

Пройдут по небу сотни тысяч лун,

И я тебя навеки позабуду,

Когда приду к тебе, седой, как лунь,

Прорвав, как холст, надежную запруду

Ненужностей, нелепостей, годин —

Лихих годин, исполненных предательств,

Нелепых, словно крепости, гордынь,

Условных, как параграф, обязательств.

Ну что сказать, безумная? Живу

Который год, разумного не сею,

Благодарю тебя за déjà vu,

За то, что прах твой по Руси рассею.

А ты лети в пространстве, как пчела,

Неси пыльцу и наполняй ей соты.

Коснется холод твоего чела.

Не от меня – жигана и босоты, —

А от него, под тихий шепот струй,

Впадая в ослепительное детство,

Ты примешь свой последний поцелуй,

Как каиново темное наследство…

Одной тобой

Тобой, одной тобой…

А. Пушкин

…Увы, я ничего тебе не дал,

Поскольку сам был нищ, несчастен, гол.

Во что я верил и чего я ждал?

Коснулся ли божественный глагол

Не только слуха моего?

Но ты —

Мой дьявол, ангел, белокурый миф,

Ты – авангард,

Ты – мой надежный тыл,

Манон Леско,

Она же – Суламифь,

Психолог,

Пациент

В одном лице,

Чей ум, как шашка —

Крепок и остёр, —

Ты, изменившись в собственном лице,

Швырнула в разгоравшийся костёр

То, что я чувством почему-то звал,

То, что считала ты своей судьбой…

…И смыл тотчас тяжелый, мутный вал

Всё, что звалось тобой,

Одной тобой…

Не то, чтобы…

Ну, что же,

ты живешь своей жизнью,

столь привычной для этих мест.

Не то, чтобы ты поставила на себе крест,

не то, чтобы тебя что-то печалит,

что-то тревожит

или выбивает

из наезженной колеи…

Но иногда в огромных глазах твоих,

в которых могло бы отразиться небо,

отражается

злая, зеленая тоска,

и что-то давит в груди.

И, какую чушь ни городи,

не успокоить себя, ни привести в чувство.

Но это

ненадолго, только на время,

потом всё возвращается в привычное русло.

В общем-то, не весело и не грустно,

да и вообще никак.

Призрак прошлого

Мне кажется, или опять я с нею?

Я просыпаюсь, радуюсь, яснею,

Я не свожу с нее влюбленных глаз…

Но смотрит на меня, налившись кровью, —

– Той самой, что рифмуется с любовью, —

Прошедшего внимательный глаз:

Сумятица, нелепое волненье,

Как волн внезапных вольное волненье,

Как страсти неоправданный угар.

Нет, ты – сознанья моего творенье,

Воссозданное мною повторенье,

Ты – прошлого мой солнечный удар.

Мне кажется, я был когда-то с нею;

И – кровь в лицо, и я опять краснею

Желанием своим приговорен.

И, кто б ты ни был призрак белокурый, —

– Красавицей, волшебницей, лахудрой,

Одной из разгалдевшихся ворон, —

Я так скажу: мне снилось, что я с нею,

Яснеет взор, да и я сам яснею,

Я сам себя любовию лечу.

Она летит, безумная, немая,

Сама того, увы, не понимая,

Что я к ней в стылой звездности лечу…

Случайные строки

Я тебя никогда не увижу…

А. Вознесенский

Мы с тобой, никогда не увидимся, нет!

Даже если парад планет

Приговорит нас к встрече,

Я разорву времен этих связь,

Я уничтожу словесную вязь

Нашей любовной речи.

Я тебя никогда не увижу. Что ж,

Время калечит, как острый нож —

Нет безобразней шрама.

Путайся в вере своих отцов,

Сама хорони своих мертвецов

На пороге ашрама…

Любовь

Любовь, любовь,

Я звал тебя.

И что же?

Не слышно до сих пор твоих шагов.

Лишь легкий взгляд.

Но смысл его ничтожен,

Как будто я опять среди врагов.

Любовь, любовь,

Всего лишь краткость слога.

Слагаемые чувства твоего

Отнюдь не воскрешают образ Бога,

И даже образ

Ангелов Его…

Поминальная молитва

Богиня. Бегунья. Бегония. —

– Три части равно́ хороши.

Ломаю в молитве ладони я

За упокой души.

Богиня.

Безумье богемное

Твой лик безобразит, увы.

Молись, безобразная, гневная,

За упокой молвы.

Бегунья.

Бесслезность, убожество

Запомни и береги.

Дороги ветвятся – их множество.

За упокой – беги!

Бегония.

Бездны соцветия,

Кривы, как сабли, листы.

За всё, что случилось отвечу я —

И упокоишься ты.

Богиня. Бегунья. Бегония.

Плыви, моё сердце, плыви.

Ломаю в молитве ладони я

За упокой любви.

Из цикла «Лермонтовский проспект»

Стоя на Лермонтовском проспекте в Петербурге, в 1987 году

Ничто не вечно под луной…

Н.Карамзин

Михаил Юрьевич Лермонтов

Не знал, что будет проспект его имени

В городе на Неве.

Был он поэтом без счастья и имени,

Ветер гулял в голове.

И опостылевшей России царской

Он говорил: «Прощай…»

Прощался с Россией немытой, несчастной

И покидал свой край.

Михаил Юрьевич Лермонтов,

Наверное, думал, что за стеной Кавказа

Найдет чистоту и счет.

Уберегся он от жандармского сглаза,

Но погиб двадцати семи лет

От пули некоего Мартынова —

Своего, как ни прискорбно, бывшего друга.

Дуэль?

Дуэль, увы…

Нет, не вырваться было из страшного круга,

Не убежать от молвы.

Это случилось очень давно.

Теперь таких как Мартынов и нет

В городе на Неве.

Зато есть Лермонтовский проспект,

И он существует навек…

Залгавшийся ангел

(утренние строки)

По небу полуночи ангел летел…

М.Лермонтов

О, ангел залгавшийся…

Б.Пастернак

Лети, лети, мой белокурый ангел!

…Ты обернулся, впрочем, сатаной,

Как дождь косой, метнулся стороной,

Махнул крылом —

И скрылся в неизбежность.

Зачем ты прилетал, безумный ангел?

Зачем безумства эти сотворил?

Тебе я верил, жилы отворил:

Кровь вытекла —

И разум помутился.

А я тебя любил, неверный ангел,

Я сжег мосты, я прошлое спалил.

Но дождевая пыль мой остудила пыл,

Струись вода,

Целебная, как жизнь!

Залгавшийся мой ангел! Ты, увы,

Стал запятой, запятнанным забвеньем,

Презренным, заблудившимся мгновеньем.

Лети, лети —

Твой неприятен очерк.

Мой белокурый ангел! Как ты лгал,

Как сладко пел, в любовь ко мне играя.

Ты подарил мне, ангел, муки рая.

Лети ко всем чертям.

Окончен бал.

Диалог вполголоса

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга они не узнали.

М. Лермонтов

– И я тебя любил,

И ты меня любила…

– Но, видно, ты забыл,

Когда всё это было.

– Тому двенадцать лет,

А может быть, тринадцать.

– А может быть, и век,

Но надо расставаться.

– И небо в облаках.

– И тянет к непогоде.

– Не говори мне: „Ах…“

– Прощаемся.

– Уходим.

…Они уходят вспять

Из замкнутого круга,

Чтоб встретиться опять,

И не узнать друг друга…

Лермонтов, «Тамань»

Прошлое исчезает в тумане,

как

корабельный

колокол,

потерявший язык,

как контрабандист Янко

из лермонтовской «Тамани»,

чей беспощаден и неподкупен язык:

там небосвод невыразимо черен,

там

девушка,

как русалка,

выплывает из глуби вод,

там, равнодушный к людям,

живет Печорин,

там звезды водят смертельный,

последний свой хоровод,

огням подобно святого Эльма,

подобно

блеску

брошенных

в ладонь монет.

И мальчик слепой таращит

угрюмые бельма

в мире,

в котором

его давно уже нет…

Из цикла «Литераторские мостки»

Памяти Гаршина

В феврале 2020 года исполнилось 165 лет со дня рождения Всеволода Гаршина – потрясающе талантливого писателя, публициста, критика, который прожил всего лишь 33 года (1855–1888). Странно, что это обстоятельство прошло незаметным…

Тогда, как подстреленная птица,

он камнем летел вниз —

в лестничный пролет,

о чем думал он, безумный Гаршин?

О том, что грешен?

О том, что горше

нет ничего,

чем эта

паскудная жизнь,

издевательски уложившаяся

в две даты:

1855–1888-й?

„Что это происходит со мной? —

думал он, —

почему я лечу, как птица,

выпавшая из гнезда?“

И чей-то голос ему отвечал:

„Да,

ты летишь,

и твой ум над Вселенной рассеян,

ты летишь над больною своею Россией,

каждый третий здесь наг, вороват и рассеян,

каждый первый себя ощущает мессией.

Вот и ты в тридцать три своих огненных года

выбрал лестницу в доме в виде Голгофы.

Что же, видимо, нынче такая погода,

словно знак надвигающейся катастрофы.

Это бездна, провал, это лестничный омут,

это дни, как проклятье, в сознании ленном,

этот век, что распадом нечаянным тронут,

пахнет в воздухе смертью, пожаром и тленом…“

Бенедиктов

(Баллада о несправедливо забытом поэте)

От рассерженных, разнузданных вердиктов —

– Перебор был, словно волны через край, —

Скрылся из столицы Бенедиктов

В незаметный деревенский край.

Было столько сладкой славы для разбега —

– Бенедиктов был любимцем вольных муз, —

Но катилась времени телега

Под уклон. И вот какой конфуз:

Заклеймил, увы, пиита графоманом

Знаменитый и занозистый зоил,

Объявил стихи его обманом,

Или – проще говоря – убил,

Защищая – вроде – русскую словесность, —

– Эту роковую – знамо! – даму-вамп.

И пиита скрыла неизвестность,

Превратив его в затертый штамп.

Очутившись навсегда среди реликтов,

Напрочь позабыт, как опустевший храм,

Никому не нужный Бенедиктов

Вписан был в главу – «словесный хлам».

Но на сломе – вдруг – двадцатого столетья,

В тот момент, когда катился мир на слом, —

– По-цветаевски скажу: „Удар веслом!“ —

Ветра взмах – и растворились клети,

А оттуда – словно солнца яркий сноп —

Вверх взметясь превыше эвпкалиптов, —

Поражая сногсшибательностью троп,

Вырвался на волю Бенедиктов:

Стих сиял отмыт, упруг, не прокаженный,

Баловал изыском, залежами рифм;

Столбенел читатель пораженный,

Как корабль налетев на риф…

Детоубийца

(Навеяно реальной историей)

Детоубийцей на суду

Стою…

М. Цветаева

…Что-то вдруг мелькнуло и уплыло,

Словно свет зажегся и погас

В час, когда дите свое убила,

В тот жестокий сумеречный час.

Мрак безумья? Выверты сознанья?

– Белое пятно тюремных стен —

Что, скажи, страшнее осознанья

Собственной рассудочности? —

С тем,

Чтобы выть, царапаться, упиться,

Чтоб на Бога яростно пенять…

…На тебе печать – „детоубийца“,

Каинова вечная печать…

Памяти Евтушенко и его великолепных друзей

(Р.Рождественский, Б.Окуджава, А.Вознесенский, Е.Евтушенко)

„Нас много. Нас может быть четверо…“

А. Вознесенский

Они ушли. Не сразу и не в ряд,

Не строем, не поротно, не шеренгой.

Последним попрощался Евтушенко,

Махнул рукой и скрылся в небе. Вряд

Ли он вернется. Вместе с ним

Ушли, объяты холодом вселенским, —

Ушли и Окуджава с Вознесенским,

Оставив нам стихов неясный нимб.

Рождественский, ушел он раньше – он

Готовил им рождественскую встречу.

Он говорил: „Я вас, конечно, встречу.

Жизнь – это миг. Всё остальное – сон…“

Вы, четверо, познавшие печаль

Хулу и славу, бремя угасанья,

Вы были частью одного сказанья,

Вы были временем, которого не жаль,

Поскольку время с Богом заодно:

Оно – брильянт в пространственной оправе.

Поговорим о доблестях. И праве

На это поминальное вино,

На этот ваш неповторимый лад

Из неизвестных сотканных мгновений.

Простите нас, друзья – Андрей, Евгений,

Прости нас, Роберт, и прости, Булат…

О поэзии

В юности матушка мне говорила…

Б. Окуджава

…Мне мама моя серьезно так говорила:

«Учись, сынок,

И в науках

Будешь ты

Спор…»

Вот так я узнал, что есть Державин Гаврила,

И его стихи я читал когда-то на спор,

Потому что одноклассники

Стихов

Знать не хотели:

Зачем им тяжелый слог,

Когда весна весела и легка?

А я читал Державина, лежа в постели,

И вонзалась в мальчишечье сердце

Обожженная

Жаром

Строка.

Этот мир до усрачки нелеп и державен,

Словно яд, разлита повсюду имперская спесь.

Но покуда благословляет поэтов Державин,

Есть надежда на то,

Что надежда все-таки есть!

Анна Каренина

«Госпожа Бовари – это я!»

Гюстав Флобер

Мечется, мечется бедная Анна —

Мечена страстью, как будто клеймом.

Бедная Анна!

С ее-то умом?

Миг – и на рельсах лежит бездыханна.

Вечность, разинув голодную пасть,

Радостно примет добычу такую.

Как же поступок ее истолкую:

Можно ли ниже, как грешница —

Пасть?!

Анна – голубка, богиня, заря,

Зря ты послушалась зову примата…

Анна Каренина…

Платье примято.

Сердце разорвано.

Ты – это я…

Когда поэт…

(Памяти Александра Введенского)

На смерть! На смерть! держи равненье поэт и всадник бедный…

А. Введенский, «Элегия»

Я помню Питер всадник медный

Как бы качался и скрипел

И то ль поэт то ль всадник бедный

Над рукописью корпел

Держал равненье он на плаху

Небес он слушал голоса

Но только одному Аллаху

Свои вверял он чудеса

Ложились строчки на бумагу

Шел плотный вдохновенья вал

И несмотря на всю отвагу

Стихи разили наповал

Там кто-то поднимался падал

Так кто-то мыслями чадил

Как потускневшая лампада

Как прокопченный дым кадил

Ты помнишь старый палисадник

Бульвар узорный парапет

На жизнь держи равненье всадник

Когда кончается поэт

Стихотворение, посвященное Б. Пастернаку и написанное в жанре лубка

…Быть знаменитым – некрасиво…

Б.Пастернак

„Быть знаменитым – некрасиво…“

Но он-то знаменитым – был!

Какие чувства он питал к России,

Как нежно он её любил!

Её народ, её природу

Он обожал, боготворя,

Принадлежа к другому лишь народу —

К евреям, грубо говоря.

Поэт, за истину борись:

Перо, чернильница, бумага.

И, вот, приходит Пастернак Борис,

А вместе с ним – роман „Живаго“,

А там – там приговор народу,

Как документ, понятен, прост:

Умри, еврей, поэту сгинь в угоду,

Забудь про новый Холокост!

Посвящение Варламу Шаламову

17 января 2020 года исполнилось тридцать восемь лет со дня смерти Варлама Шаламова

…Что там шум шалеющих шалманов?!

Были дни, исполненные смрада.

То, что вынес он, Варлам Шаламов,

Пострашнее дантовского ада.

Власть – как та же самая шалава,

Чьих услуг разнообразен спектр.

Если этих дней не смолкнет слава,

Только потому, что выжил некто —

Тот, кто среди лагерного хлама

Выжил и воскрес – бретер, гуляка

С именем Шаламова Варлама —

Данте затонувшего ГУЛАГа…

Памяти русской поэзии

Я видел странное море —

цвета измятой фольги,

ровное,

как шелудивое шоссе,

утрамбованное

угрюмыми,

сопящими

катками.

Это было море

современной русской поэзии —

море без берегов,

море без маяков,

море без кораблей,

море без ориентиров,

море вечного штиля,

море серого стиля.

В это море

впадала странная река

под названием

„Графомания“.

Мутные воды ея

несли неслыханный

вздор.

И над всем этим

безумным

безмолвием

навис

насмешливый

лик

Солнца русской поэзии;

пухлые негритянские губы

беззвучно

шептали:

„Не дай мне Бог сойти с ума!..“ —

и растягивались

в ехидную улыбку.

…А на море по-прежнему

стоял штиль,

мучительный

и зыбкий,

и, казалось,

не будет конца

этим стихам

без имени,

этому имени

без лица.

Поэзия должна быть…

1

А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата…

А. Пушкин в письме к П. Вяземскому

Пусть облако разорвано, как вата,

И кружится над улицей дымок,

Поэзия должна быть глуповата,

Порою нависая, как дамок —

Лов меч, но и тогда она желанна,

Живительна, как легкий полувздох,

Но иногда превратна и и жеманна,

Особенно на стыке тех эпох,

Когда властитель праздный и лукавый,

Властитель дум и покровитель муз,

Овеянный нечаянною славой

Вдруг заключит с поэзией союз,

И вот тогда, обласкана властями,

Поэзии жеманная строка

(А что же будет с родиной и с нами?),

Как мутная, прокисшая река

Вдаль унесет, и дальше по теченью

Словесный мусор (черт его дери!).

…А мы живем, благодаря стеченью

Тех обстоятельств, – и благодари,

Что только тех, что нас пока спасают,

И не однажды нас еще спасут.

И впрок стихи поэты запасают,

Приберегая их на Страшный суд.

2

…Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

Б.Пастернак

Стисни зубы, стерпи,

Боль превозмоги.

Пусть закипят мозги,

Но сочиняй стихи,

Губы мои сухи,

Нет особых примет.

Набело, без помет,

Горлом идут стихи…

Читая Моэма

Я читал Сомерсе́та Моэ́ма,

И рассказов увесистый том

Прозвучал для меня, как поэма,

Но закончился чистым листом:

Что ж, творений писательских раса

Вмиг пропала, ее не спасём.

Ах, судьба моя, tabula rasa.

Начинаю. Забыл обо всём.

Моим стихам…

(Из поздних подражаний)

Моим стихам, написанным так рано…

Марина Цветаева

Моим стихам,

написанным так поздно,

как будто их

и не было, и нет,

моим стихам,

рассыпанным, как звезды,

рассеянным,

как будто поздний свет,

моим стихам,

нелепым, как дороги,

которыми не ездили давно,

моим стихам,

чьи строчки-недотроги

закисли,

как забытое кино,

развеянным,

как пепел в чистом поле,

раздаренным кому-то наперед,

моим стихам, —

как знак фантомной боли, —

наступит свой черед…

Дар

Мой дар убог…

Е. Боратынский

К.А.-П.

Мне дан судьбой убогий дар —

Любить и говорить об этом,

И слыть до старости поэтом,

Когда, как солнечный удар,

Вдруг страсть!

И ей преграды нет,

Всё на своем пути сметая,

Она, – безумная, святая,

Случайна, как парад планет,

Но восхитительна, как миг —

Тот самый яркий миг сложенья,

Очарованья, наслажденья

И той дороги напрямик,

Что метит дьявол или Бог —

Дорога к аду или к раю.

Так и живу: иду по краю,

Прекрасен, счастлив и убог…

Ищи, мой друг…

…Хочу весомой легкости строки!

(Не той строки, горящей вполнакала.)

Как жаль стихов, написанных так вяло,

Отмеченных небрежностью руки:

Они – плоды неверного труда,

И не служить им поводом для спора,

Они бесполы, как беспола спора,

Они – отходы, шелуха, руда.

Но я живу предчувствием строки,

Той, что спираль, раскрученная болью.

И продиктована отчаяньем, любовью,

Строка живет законам вопреки.

Что ей закон? В нее вселился бес!

В ней кровь моя, изъятая из вены…

…Ищи, мой друг, спокойствия небес —

Ведь небеса с тобою откровенны.

При ясности небес, при ясности умов

Возможен ясный стих, возможен голос смелый.

Так клонится в печали колос спелый,

Так ветра всхлип есть музыка шумов.

Ищи, мой друг, признания небес —

И обретешь в себе спокойствие и ясность.

Когда отчетлив ум, он обретает властность,

И слово каждое приобретает вес…

Гоголь в дороге

(Нескладные утренние строки, навеянные путешествием по одной из раздолбанных провинциальных дорог)

Дорога без конца,

Дорога без начала и конца…

Т.Калинина

…Гоголь – ненормальная птица

русской словесности, —

нежданно отлепившись от отчего порога,

забывал про болячки,

пребывал в неизвестности,

и его лечила дорога.

И скрипели рессоры, и катилась коляска;

ослепляя безудержной пляской,

мелькали колесные спицы.

И если бы конечным пунктом предполагалась

Аляска,

то Гоголь бы выбрал Аляску.

– Ну, же, трогай! – кричал он вознице,

захлебываясь

от свежего воздуха, в преддверии рая,

и солнце тонуло в сумерках,

как утопающий, захлебываясь,

от стыда на время сгорая.

Эх, птица-тройка,

в литературу запущенная! —

ангел стремительный, недотрога.

До чего же жизнь наша

болезненная и запущенная,

если нас врачует дорога…

«Сколько стихотворцев вокруг! Как микробов в воздухе……»

Сколько стихотворцев вокруг! Как микробов в воздухе…

(Позаимствую образ у почившего в бозе поэта.)

Но на ком, в самом деле, оставлена Божья мета?

Бог оставил поэзию, и она нуждается в отдыхе.

Поэзии нужен неотвратимо новый Хлебников,

Нужна лаборатория, где вырастят новый поэтический штамм.

…Увы, не щеголяет окраской дерзкий щегол Мандельштам;

Зато расплодилось множество вполне именитых нахлебников:

Холодная выверенная эстетика нобелевского лауреата,

Белые снеги на вынос, Юнона и Авось на внос

Процокали спотыкающимся стаккато —

Словно речь какую проговорили в нос,

Проболтали, проворонили и промяучили,

Не осталось царапины, ни следа, ничего не осталось.

Только славы краюха, как будто нищая жалость,

Только знамя потрепанное, которое якобы вручили по случаю.

Только случай – не дар и не голос, он убог и коварен,

Он как резник-проказник на кровавом забое скота,

Забивает скотину, лыбясь, потому что скотина не та,

За кого себя выдает; все равно забивает, забывает, за что благодарен.

Отдыхает поэзия русская, вооружается версификация,

Ширятся ширяющиеся песенников ряды.

И никто не замечает, как буйно цветет акация,

И никто не опишет образ падающей в небо звезды…

Поэт Мандельштам

Поэт Мандельштам,

преодолевая пространство,

перешел

в лютеранство,

как переходят,

не оглядываясь,

через узенький мост.

Но поэт Мандальштам

был, оказывается,

не так-то прост:

запрятав свое иудейство

под немецкий армяк,

он отнюдь не расслабился,

не размяк, —

только ходил,

бормоча,

стихи

про какого-то палача,

и размахивал руками,

как

крыльями,

не оглядываясь на тех,

кто крался за ним сзади,

и, сочиняя стихи,

раскачивался,

как

сумасшедший

цадик.

Нескладные строки об Осипе Мандельштаме и Марие Петровых

„Мастерица виноватых взоров“ —

так назвал Марию Петровых

Осип Мандельштам.

Был, говорят, он

надменен и упрям,

как «последний час вигилий городских“.

„Мастерица виноватых взоров“

не любила Осипа Мандельштама.

Был и у нее суровый нрав,

и она, вовсе не стесняясь,

говорила Мандельштаму

прямо,

мол,

не мил

ей как мужчина,

и вообще – невзрачный и плюгавый.

Так и не сложилось у них чувства,

но зато сочлись посмертной славой

„Мастерица виноватых взоров“,

чей в веках прославлен страстный норов,

да и тот, чья жизнь – сплошной надрыв,

написал, что ныне эта яма

именем зовется Мандельштама,

как любовь – Марией Петровы́ х…

Читая Пелевина

…А всего-то и счастья, что немного лавэ,

Да удачный хэштег в социальной сети.

Что за ветер гуляет в моей голове,

Что за дни, как рассыпанное ассорти?!

Я сегодня гуляю, я сегодня один,

Словно Один – несносный рунический бог,

Повелитель валькирий, судьбы господин,

Созывающий воинов, дующий в рог.

Что же, Один, какой из тебя вышел толк?

Всё походы и войны, сраженья и кровь.

Как загрыз тебя Фе́нрир – мифический волк,

Так загрызла меня эта сука-любовь.

Только вот я – живой и воскресший для битв,

Я смеюсь над собой, мне беда – нипочем,

Я почувствовал силу небесных молитв

И стихия меня подпирает плечом.

Подвал, или встреча с писателем Битовым

…И, дрожа от желтого тумана,

Я спустился в маленький подвал…

О. Мандельштам

…Это случилось майским холодным днем.

Чтобы не продрогнуть в нем,

я спустился в маленький бар,

разместившийся в подвале.

Я не помню, что там подавали,

но помню, что вдруг увидел

знакомое лицо:

умные, живые глаза,

запрятанные в очки

с тонкой оправой,

короткая прическа —

седой жесткий “ежик”…

Это был Битов.

И что же?

Похоже,

он не собирался здесь задерживаться.

– Ну, что же, пойдем из этих злачных мест? —

обратился он к своей спутнице

(почему-то сердито).

Они встали и ушли

(подальше от бед?).

„Хороший писатель Битов…“ —

подумал я ему вслед.

«Ночь глядит в мое окно…»

Ночь глядит в мое окно.

Ветер хлопает по крыше.

Опишу-ка то, что слышу,

то, что слышать суждено:

всхлип пера

и скрип дождя,

крики птиц

в прощаньи с небом,

хруст песка,

дыханье хлеба,

пенье старого гвоздя

в старой раме…

…Боже мой!

Сколько в мире

знатных звуков,

перезвонов,

перестуков:

только слушай,

только стой,

тихо вслушиваясь в тьму:

кто умеет слушать время,

много скажется тому…

Смерть поэта

Поэт в морщинах таких глубоких…

А.Вознесенский

…И словно вывела чья-то рука:

„Поэт скончался в день дурака“,

Говорят, что скосил его страшный рак.

А впрочем, поэт – отнюдь не дурак —

Душу освободив от земных оков,

Простился легко со страной дураков.

Как же теперь от него далеки

Те, кто зачислены в дураки…

Тому, для кого пишу

У поэтов есть такой обычай:

В круг сойдясь, оплевывать друг друга…

Дм. Кедрин

Даже если ты поменяешь сотни обличий,

Сломаешь строку так,

Как ломают упрямый прут,

Тебе не удастся нарушить

Чертов этот обычай:

Оплюют, отпоют и в порошок сотрут.

Вот почему я не схожусь в круг ни при каком

раскладе,

Вот почему не читаю стихов —

Завывая —

Вслух.

Мне хватает вполне того,

Что я сам с собою в разладе

И незачем мне ласкать своим словом

Чей-то изнеженный слух.

И если есть хотя бы один, кому слог мой

потребен,

И если для него мой стих —

Пища душе и уму,

Я выхаркну кровью

Свой стихотворный молебен

Лишь для него одного

И только ему одному!

Странные строчки, услышанные во сне

Простится мне расхожий штамп

И рифма, бедная, как платье.

Но в том, как умер Мандельштам,

Отнюдь не видится распятье.

Живи, поэт, себе в угоду,

Прими судьбу, как Божий знак.

И, камнем пробивая воду,

На дно стремится Пастернак.

Посвящается Ксении Некрасовой

Ксения Некрасова.

Как строка

ее изоман,

как неуклюжа строка.

Так, наверное, ломаясь о камни,

течет незаметно река,

так голос ломается,

не оставляя отметин,

потому что это —

естественный физиологический процесс,

а значит, и естественна поэзия

Некрасовой Ксении:

в ее стихах шумит и волнуется лес,

и природа догадывается о предстоящем Спасение

и ток, глухарь, предвкушение любви и весну,

и спешит человек с кефиром и хлебом в авоське,

будто хрупкий скудельный сосуд у него есть

на весу.

Заливаются радостно лаем окрестные моськи.

Чья-то жизнь на пороге маячит,

словно тень.

На картине растение

оживает;

Волнует, колеблется, тихо лиется,

и уходит куда-то фальшивые, злые слова —

остается любовь.

Остается Некрасова Ксения.

Из цикла «Разговор с Богом»

Монолог Сатаны

…И вы, – все те,

кто проклял имя Божье,

кто жил, как жил,

кто рвал сплетенье жил, —

добились вы блестящего расчета:

огромного числа еретиков,

создания одной единой секты,

где всё смешалось:

власть, либерализм,

большие деньги и политкорректность,

исчадье сексуальных домогательств,

кошмар милитаристских устремлений

и демагогия покорства и стремленья.

Куда вам деться от кривых зеркал?

Вы замкнуты в пространстве

амальгамы,

не вырваться,

не избежать чумы

на оба ваших дома.

Это вы —

рабы своей единственной программы,

и правда мира – это правда силы,

в отсутствии надежды и любви,

в присутствии коварства и печали.

Спасибо, Господи…

Спасибо, Господи, что Ты

подвел меня к отметке,

где зрелость тотчас

спешит о юности забыть,

прощается с отрочеством и детством.

Не будем говорить о той отметке,

которую мне выставили в табель.

В конце концов, отметить наш союз

всегда успеем,

поскольку Бог во мне живет, не сослан,

Он – часть меня, я – часть Его,

и вместе

мы многое, наверное, умеем:

мы создаем Вселенную свою,

и так идут века,

как караваны,

как бесконечные дожди,

которым нет конца.

И знаю я…

Точнее, нет, не знаю,

но ощущаю, чувствую

наверняка:

Господь во мне,

подобно птице в небе,

песчинке в ярко-желтом янтаре,

– как радужный зрачок, что в оболочке

глаза, —

как ненависть,

сгоревшая

в любви.

Аве, Оза…

Аве, Оза…

А. Вознесенский

Крик застрял в гортани, как заноза:

Мучает, царапает, саднит.

… Вспомнил отчего-то „Аве, Оза“ —

Озарило, тянет, как магнит,

Словно отказать себе не вправе,

Горло прочищаю и хочу

К Господу с молитвой „Авва, ave!“

Обратиться – и зажечь свечу:

Пусть огня горящего угроза

Грезой разрезвится золотой.

Повторяю снова: „Аве, Оза!“,

Разменяв заветный золотой…

«Убого у Бога просить об одном…»

Легкой жизни я просил у Бога…

И. Тхоржевский

Убого у Бога просить об одном

И том же, и клянчить в тоске и тревоге,

И чувствовать: день…

Он становится дном,

Когда и не смеешь помыслить о Боге.

Змеей извиваясь, ползешь в западню,

Забыв заповедные злые заботы,

Не веришь отныне

Вчерашнему дню,

И люди вокруг – интернетные „боты“:

Печатает шаг за отрядом отряд,

Угрюмые лица глядят непреклонно.

Зачем этих лиц

Одинаковый яд?

И разве Господь – не подобие клона?

Прости меня, Боже, я вышел в тираж,

Раздроблен на части, ненужные встречи.

Идущих за мной отвратителен раж.

Прости меня, Боже.

Простимся.

До встречи.

Отречение: монолог еретика

…Пускай бредет священник на амвон,

Пускай гнусавит нудную молитву:

Господь, ты проиграл такую битву!

Ты слышишь этот колокольный звон?

Ведь это я звоню в колокола

И отпеваю старенького бога.

Таких, как ты, богов на свете много,

Но ты мне подарил банальность зла,

Ты за страданья обещал мне рай,

Сулил в награду девственные кущи,

Ты врал изобретательней и пуще,

Вранье переливалось через край,

Но сладок был его коварный привкус:

Хотелось верить, плакать и любить…

Слова, что уксус или – лучше? – искус?

Искусство – верить, а потом – забыть

Свободу, правду, справедливость, честь.

Всё победил печальный искус крови.

И армии, как прежде, наготове,

И войны будут, и жертв вовек не счесть.

Семь тысяч лет мы плаваем в крови!

Ты за неделю эту землю создал.

И всё хлопочем, чтоб погасли звезды,

И чтоб не пели песен о любви.

Мы разучились плакать… Мир без слез

Похож на старца – высохшего старца.

Куда несемся? К смерти, может статься,

Удар часов, как перестук колес.

Пускай закат краснеет от стыда,

А мы краснеем только от похмелья.

Вся наша жизнь – тяжелое веселье

Перед кошмаром страшного суда.

В нас изначально гибнет Ииусус,

Куда идти и по какому знаку?

В сердцах людей образовался вакуум.

Боюсь людей. Но и себя боюсь.

История в грохочущем пике:

Куда несутся пастыри лихие?

Они ослепли или мы слепые?!

Остановись, Земля, мы в тупике!

Господь, я отрекаюсь от тебя!

А, может, это ты от нас отрекся?

Ты слишком созерцанием увлекся.

Господь, я отрекаюсь от тебя!

Мольба

Господи, услышь меня – услышь и сжалься:

Я не за себя прошу, а за другого —

За того, кому недуг внезапно сжал уста,

Будто не нашлось и наказания другого.

Господи, услышь меня и смилуйся,

Я же милости прошу, а не награды, —

Вразуми, Господь, откуда же взять сил еще,

Чтобы мне преодолеть страдания преграды?!

Я не милостыню прошу, а милости,

Я молю тебя, исполненный усердья.

Ранним утром ощущаю запах жимолости,

Словно явлен с неба знак – любви и милосердья…

Ani Ma’amin[2]

Я верю в Бога,

потому что Он —

не то, что нам

внушают эти люди,

присвоившие почему-то право

наместниками Бога на земле

считаться, слыть,

слать буллы и приказы,

как будто Бог

есть детские проказы.

Но следствие духовной сей проказы —

безверье, ложь,

кровавые забавы,

бесчинства, бред,

погибель слабых,

смута

в умах, в сердцах

и в воздухе самом.

Где тот, чьим мы

прельстились бы умом?

Довериться возможно ли кому-то?

Кто правит миром, алчен и убог,

чьим именем освящены погромы?

В тот миг, когда над миром разорвутся громы,

увидят все, как страшен в гневе

настоящий Бог…

В смятенье

…и сказал в смятенье он: „Погодь,

Подожди, Господь, казнить меня!» —

Чтоб услышал в небесах Господь

Эту просьбу, полную огня.

Он просил, молил, он матом крыл,

И слова, что были горячи,

Заглушили тихий шелест крыл

Ангела, летевшего в ночи…

«Господи, вот я перед Тобой…»

Граждане, послушайте меня…

Евг. Евтушенко

Господи, вот я перед Тобой!

Проклинаю всех, Тебя забывших,

Бывших проклинаю и небывших.

Господи, вот я перед Тобой!

Господи, прости меня, прости!

Я ходил беспутными путями,

Всё воронка вечности утянет.

Господи, прости меня, прости!

Господи, скажи им что-нибудь —

Тем, кто слеп душой и сердцем беден

В буднях убивающих обеден.

Господи, скажи им что-нибудь!

Судный день

(всем нам…)

Мы наденем белые одежды,

И пойдем молиться в Судный день,

Каяться за прошлые грехи,

Вспоминать родителей умерших

И не думать больше ни о чем.

Что там прошептали Небеса,

Чей там голос слышен в подсознанье,

Кто листает Книгу бытия,

Что рука Господняя запишет,

Вынося известный приговор?

Боже мой, как ты неумолим:

Жизнь уходит медленно, по капле.

Я играю в призрачном спектакле,

И хотел бы восхититься им.

Но, похоже, распорядок действий

Не продуман, смутен, как ни тщись.

Признаваясь ныне в фарисействе,

Мы спасаем собственную жизнь.

Что молитва? Пропуск в зазеркалье,

Боль в груди, сомненья и отрада,

Миг прощенья, сладость покаянья,

Коллектив собравшихся признаний,

Облаченных в белые одежды

И с надеждой обращенных к Богу…

«…Шорохи ночные шелестят……»

…Шорохи ночные шелестят…

…Шорохи дневные улеглись…

Думал, поживу всю жизнь шутя —

Оказалась невеселой эта жизнь.

Господи, помилуй и спаси:

Огнь проклятия в груди моей горит…

…Только, слышу, кто-то говорит:

– У Неё прощения проси…

Погоня

Погоня, погоня, погоня, погоня

В горячей крови…

Песня из фильма «Неуловимые мстители»

В погоне призрачной за счастьем

Порой и счастье – это призрак,

Как будто ты рамсы попутал

Или тебя попутал бес.

Но всё мрачней азарт погони,

Но всё мощней удачи мощи,

И разум отключает волю,

А ожиданья – тяжек вес.

Мгновенье тянется веками,

И, превращая финиш в фетиш,

Стремишься ты к черте заветной,

Как будто нет иной черты.

Бог в помощь!

Только Бога вспомнишь,

Тогда, когда тебя коснется

Горячая ладонь презренья

И ощущенье пустоты.

За все твои дела…

…за все твои дела

на самый страшный суд.

Б. Окуджава, „Гори, огонь, гори…“

Неба голубеющего ров

В ожиданье Страшного Суда.

Значит, ты не зря пришел сюда —

В департамент тающих ветров:

Мучает тебя небесный зуд,

Раздражает тело, портит кровь.

Испытал запретную любовь?

А теперь ступай на Страшный Суд!

Варшавское гетто

Когда горело гетто,

Когда горело гетто,

Варшава изумлялась

Четыре дня подряд…

Ал. Аронов

Ты помнишь: гетто полыхало?

Когда?

Сто лет тому назад?

И небо распростерлось ало,

Как будто предваряя ад.

Зачем напоминанье это,

Зачем оно, что толку в нем?

Ты помнишь: полыхало гетто,

Объято страхом и огнем.

Крутился лист от ветра ржавый

И падал в сонную траву.

Спасибо жителям Варшавы,

Что я по прежнему живу,

Их вдохновленный нелюбовью,

Ущербностью и прямотой,

И даже ненавистью той,

Что нашей обернулась кровью…

Когда судьба…

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке…

А.Тарковский

Когда судьба смеялась надо мной

И солнце – словно камнем – било в лоб,

За мной летели пули ваших злоб

И вились, – словно осы, – за спиной.

И я уже не знал, куда бежать, —

– А если бы и знал, то вряд ли смог, —

Со мною оставался только Бог,

Которого не смел я обижать.

Он рядом был. Но не общались мы,

К нему взывал мой пересохший рот;

Казалось мне, что я ослеп, как крот,

И тьма вокруг.

И столько в мире тьмы,

Что хватит, – видно, – каждому —

С лихвой.

Но Бог шептал, неистов и незрим

Про жизнь и смерть, еще про третий Рим,

Еще про ту, что сделалась слепой,

И третий Рим, и эта в слепоте,

И все они, кого попутал черт,

Еще получат свой к оплате счет,

Еще придут к той роковой черте,

Где в судный день положат на весы

Добро и зло, предательство и честь…

…Еще шептал мне Бог…

Всего не счесть…

И, словно мир в преддверии весны,

Я ожил, я очнулся, я воскрес,

Мозг загудел, встревожен, словно улей.

И пусть вдогонку мне свистели пули,

Я потерял к ним всякий интерес.

«Что за спиной осталось? Только треть…»

…И раб судьбу благословил…

А. Пушкин, „Евг. Онегин“

Что за спиной осталось? Только треть.

А впереди? Увы, сплошная муть,

Такая, что не хочется смотреть,

Но горечи придется зачерпнуть.

А вроде жил, как все – не задарма,

Творил добро и зло, печаль словил.

И столько было сердца и дерьма,

Что ты, как раб, судьбу благословил,

Но… проклял, как свободный человек:

Зачем влачится столько человек

В безумье, алкоголях, нищете?

А выживают часто только те,

Кто первым нанесет литой удар…

Давно уже не верим в чудеса,

Давно уже не смотрим в небеса,

Поскольку Бог сменил свой аватар.

Присутствие Бога: предчувствие

1

Меня спасет,

избавит от бед

жестокий еврейский Бог.

Потому что

был между нами

завет,

потому что

был диалог.

Он охранял меня,

сколько мог,

наказывал —

в меру сил.

Я брел к Нему,

не разбирая дорог,

как пес

побитый

труси́л.

И, вот, я здесь,

на Святой Земле,

один,

словно Вечный Жид.

Только звездный огонь

полыхает во мне,

только Бог

надо мной

дрожит.

2

…Там ветхая крыша

от ветра,

как

капля

дрожит.

И капля дрожит,

и снежинка летит, недотрога,

и прячется солнце

в холодном пространстве

стиха.

Но вам не хватает

детали,

нюанса,

штриха —

чтоб вдруг

ощутить где-то рядом

присутствие

Бога.

Дай мне счастье увидеть небо

…Я кричал: „Лови меня, лови!“

Падал и выскальзывал из рук,

Возвращался в небо, сделав крюк,

И просил: «Господь, благослови!

Дай мне силы в небесах лететь,

Дай возможность нового рывка,

Вот тебе, Господь, моя рука.

Вот мой дом. Вот лестничная клеть.

Вот звонок. Вот лампа. Вот кровать.

Вот шкафы, где много умных книг.

Господи, мне нечего скрывать!

В диком беге бешеных квадриг,

Где возница-время бьет бичом

Лошадей; в мелькании копыт

Есть загадка. Кровь моя кипит.

Только не уверен я ни в чем —

Не уверен в беге колесниц,

Не уверен в посвисте бича,

Не уверен в том, что сгоряча

Можно разглядеть движенье лиц,

Не уверен в равенстве людей,

Не уверен в холоде огня,

Не уверен в торжестве идей,

Что ни день – таранящих меня.

Но идеям – время увядать,

Их бесплоден ядовитый спор.

…Господи! Дай счастье увидать

Неба распростертого простор…

Ларисе Казакевич посв.

Не проси у Господа пощады,

И награды тоже не проси,

Принимай – как есть – любовь и горе,

Принимай невзгоды и печаль.

И не верь кликушам и шаманам,

И психологам изменчивым не верь,

Будто боль, как в сказке, излечима,

Будто время лечит.

Всё – враньё —

Вороньё, слетевшееся разом

В ожиданье слабости твоей.

Только боль – вот самый лучший лекарь,

Только боль, когда в глазах чернеет,

Только боль, когда уста немеют,

Только боль, когда сильнее боли

Только боль, объявшая весь мир.

Что же нам в итоге остается?

Нам, пожалуй, всё же достается

Наша вера в продолженье жизни.

Слабое, конечно, утешенье,

Ну, а без него, увы, никак,

Потому что холод обелиска —

Это вечный холод исцеленья.

Где-то в небе, – близко, очень близко, —

– Знайте, если кто-то вдруг не в теме, —

Встретимся мы непременно с теми,

Кто когда-то вдруг покинул нас…

Примечания

1

„Мене, текел, фарес“ – взвешено, сочтено, разделено

2

„Я верю“ – в переводе с иврита

Content

Марк Котлярский
Петербургская поэма. Избранные стихотворения

Поэтический театр Марка Котлярского

Из цикла «Прощание с Петербургом»

Господин Голядкин

Карета на Невском

Ленинград, восьмидесятые…

1

2

15 сентября 1987 года

«Безнадежные катятся годы…»

В поисках печали

Гуляя по Обводному каналу

Прощание с Петербургом

Ленинградские коммуналки

В ленинградском метро

1

2

А вот и Павловск…

В пивной, на улице Стремянной

И вот тогда…

Ночной город

Пурга

Снег

Прогулка

Мужайтесь, люди!

Две-три случайных фразы (Спотыкающиеся строки)

Мертвые птицы

В печали и тревоге

В преддверии

Непогода

Мертвый голубь

Под утро

1

2

Летний сад

1

2

Портик Руска

Метель

Мга

Простые строки

Холод

Слоги

Арка старого двора

А ничего, живу!

Этот день

Невозможно сердцу…

Старуха в окне

В ночном ресторане

На возведение Адмиралтейства в 1704 году

Петербург: сон об Израиле

Здание на улице Марата

Аничков мост

И снова…

Вечер (диптих)

1

2

Эскиз

Сон о дожде

Ночью

…Где ливень

«Поднимите мне веки……»

Безадресное

Монолог сумасшедшего

…Но любовь

За чашкой кофе (Перебирая чьи-то строки)

В архиве

Там, за оврагом…

Водоворот

Петербург, 2017

Из цикла «Посвящение Александру Блоку»

«Словно кто-то незримый выставил блок…»

«Хмурого неба бездонный овал…»

«…Что прозревал он в ночной круговерти…»

Ave Maria, Шуберт

«Осень. Сырость. Скрип и тлен…»

О том

Несколько слов о ненависти

Из цикла «Междуречье»

Сусанна (диптих, С.Л.)

1. Сусанна и скрипка

2. Сусанна и старец

Солнце в глазах

Ливень (триптих)

1

2

3

«Боль уходит, уходит, уходит…»

Тяжелые строки

«Медленно покачивая бедрами…»

Ненастье

Перед рассветом (читая Пушкина)

«Эти горящие, как пламя, восторженные глаза…»

Мотив разлуки

Не пришла

Утро. Простые строки

1

2

Никогда

Зимняя сказка

Ты остался один…

«…И тогда на нее накинется яро – слава…»

Белле Закировой

«Никогда я не был в Амстердаме…»

Вот, что я увидел…

Блаженный

Nostalgie

Клошар

Нищий (Ночные строки)

Весна в Баку, 1983

«А я несу, несу свой крест…»

Фантазия на тему Вертинского

Театр

Из жизни моего приятеля

Всё, что осталось

К собственной старой фотографии, сделанной сорок лет назад

В плацкартном вагоне

Что за прихоть…

«…И снова, и снова я вдруг исчезал…»

В театре

Ин

Не думай ни о чём…

Одинокий пес

Затерянный мир

Какой-то год

Павликам Морозовым

Циклон

Стихотворение про Надым

Танцующий паяц

8 марта (мрачные строки)

Ожесточение

На Патриарших…

Тишина

Белый стих

Ночью…

О тех, кто сбился с пути…

Крик

Никогда не будет…

«Тихо плакался рояль…»

Этот синий небосвод

Старинные строки

Время страсти и мольбы

1

2

3

4

«Какое черное небо…»

Любимая!

«И.М…»

«Ты помнишь тот день в разномастной Вероне…»

Прощание с Парижем

Чашка

Пробуждение

Суккуб

Грусть

Себе самому

Меняла

Призрак

«…А та, что была мне когда-то женой…»

Одиночество

Старая музыка

1

2

«…Пусть жизнь порой сулит нам муки ада…»

Группа риска

«…Те, кто сошел к нам с полотна…»

Странная женщина

Письмо

Синий плащ

«За всё в жизни…»

2

3

4

Здесь

«От отечества…»

В городском парке

«Надо мною, в высях…»

В автобусе

Среда

Зов

И улыбка твоя…

Белые версты

«Я не ждал подарка такого…»

Из цикла «Диалоги с Надеждой Николаевной о сущности любви»

Стихотворение, увиденное во сне

Утреннее

«Целуй меня на бегу…»

Воспоминания о вчерашнем сне

Болезнь

«Уходя, она оглянулась…»

Ангел

Под обстрелом

1

2

Там, в этой стране…

«…Почему меня так раздражает тот миг…»

От легкой жизни

Беглые строки

Не уходи…

Там, в метро…

А еще ты говорила… (Цыганская фантазия)

Когда…

Монолог отверженного

1

2

Сон обрывается…

Она говорит…

За твою малиновую ласку

Ты

Забудь про меня

Бог с тобой…

Без знаков препинания

1

2

3

Далеко от любви

Заклинание

Я тебя жалею…

Понапрасну

«Время громко трубит в свой охотничий рог…»

К Н.

Образ твой…

Привиденье

Всё, что связано с тобой

Безразличие

Проклятье валентинова дня (14 февраля 2015)

1. Ворота в ад

2. После Есенина

Уходящая натура

По обе стороны жизни

Безумье (триптих)

1. Безумный

2. Безумная

3. Безумные

Расставанье

Мимолетное

Резкое, Надежде Николаевне

Когда ты…

…плакать…

На расстоянии бреда

Мы только…

Ты и я

Извлечение из снов Маленькая поэмка

Всё, что было

Прошлое

Если я сегодня жив…

Я тебя отпускаю…

Строки, сложившиеся в непогоду

«Очищается ложе от лжи…»

Бешеный

Стихотворение, написанное поздней ночью

О московских окнах, окраина

Это я, Дон-Кихот…

Слава Богу…

Это – ты…

Закрытая книга (утренние строки)

Женщина из Отрадного. Прощание (Простые строки, диптих)

1

2

«…Когда жизнь отвратительнее…»

Кто меня убил…

Зимние грёзы

Надежда

Здесь и там

Ей, уходящей…

Спасибо тебе…

Поминальные строки

Господи, спаси ее…

Живи…

Перемена участи

«Надежда наждаком сжигает жуть ночную…»

Сорокалетняя женщина

Сорокалетняя женщина: семь вариаций на тему

1. Сорокалетняя женщина: предполагаемая встреча

2. Неюбилейное

3. Заклинаю…

4. Ты умрешь…

5. Отречение

6. Миф

7. Предо мною

Coda. Заключительное послание несуществующей Надежде Р., перешагнувшей порог своего сорокалетия

После паренья

Последний поцелуй

Одной тобой

Не то, чтобы…

Призрак прошлого

Случайные строки

Любовь

Поминальная молитва

Из цикла «Лермонтовский проспект»

Стоя на Лермонтовском проспекте в Петербурге, в 1987 году

Залгавшийся ангел (утренние строки)

Диалог вполголоса

Лермонтов, «Тамань»

Из цикла «Литераторские мостки»

Памяти Гаршина

Бенедиктов (Баллада о несправедливо забытом поэте)

Детоубийца (Навеяно реальной историей)

Памяти Евтушенко и его великолепных друзей (Р.Рождественский, Б.Окуджава, А.Вознесенский, Е.Евтушенко)

О поэзии

Анна Каренина

Когда поэт…

Стихотворение, посвященное Б. Пастернаку и написанное в жанре лубка

Посвящение Варламу Шаламову

Памяти русской поэзии

Поэзия должна быть…

1

2

Читая Моэма

Моим стихам… (Из поздних подражаний)

Дар

Ищи, мой друг…

Гоголь в дороге (Нескладные утренние строки, навеянные путешествием по одной из раздолбанных провинциальных дорог)

«Сколько стихотворцев вокруг! Как микробов в воздухе……»

Поэт Мандельштам

Нескладные строки об Осипе Мандельштаме и Марие Петровых

Читая Пелевина

Подвал, или встреча с писателем Битовым

«Ночь глядит в мое окно…»

Смерть поэта

Тому, для кого пишу

Странные строчки, услышанные во сне

Посвящается Ксении Некрасовой

Из цикла «Разговор с Богом»

Монолог Сатаны

Спасибо, Господи…

Аве, Оза…

«Убого у Бога просить об одном…»

Отречение: монолог еретика

Мольба

Ani Ma’amin

В смятенье

«Господи, вот я перед Тобой…»

Судный день

«…Шорохи ночные шелестят……»

Погоня

За все твои дела…

Варшавское гетто

Когда судьба…

«Что за спиной осталось? Только треть…»

Присутствие Бога: предчувствие

1

2

Дай мне счастье увидеть небо

Ларисе Казакевич посв.

Примечания