Марк Котлярский

Ведьмина гора

Пересечение снов

Маленькие романы

* * *

Автор выражает благодарность Игорю Гатину и Борису Лямину за неоценимую помощь в издании книги

© M. Котлярский, 2019

© А. Веселов, обложка, 2019

Ведьмина гора

…Однажды вечером первый рисунок сделала она, ты увидел его: красными и голубыми мелками на воротах гаража, используя структуру изъеденного жучком дерева и шляпки гвоздей. В нем была вся она – манера, краски, – но, кроме того, это была просьба или вопрос, способ обратиться к тебе…

Хулио Кортасар. Граффити

Вот и все об этом: была рождена женщина, но не из чрева, но из души и круговерти мыслей. И он, давший ей выход из тьмы, любил свое творение, и она любила его. Но вот и все об этом: с человеком приключилось чудо. Оно понравилось ему, но он не смог его удержать, и чудо прошло…

Дилан Томас. Мышь и женщина

…что можно выжать еще из этой минуты? после ночи, после дня, после чемодана, после стирки носков и трусов, после яблока в дорогу, после раздумья о последнем разе, неудобная поза в передней, что ли… нет, кажется, обошлись, чтобы потом остался этот недоеденный торт… Интересно, вот в те подлинные минуты это чувство фальши – как? – взаимно? – или только у него, бесчувственного… Ничего себе бесчувственного – локти грыз… Но – всегда, всегда хотелось, чтобы все провалилось скорее под колеса, с глаз долой – в самое сердце. А сейчас – не хочется. Все равно, не нужно, нечего сказать, да и сожалений никаких… а не хочется.

Андрей Битов. Вкус

А. В-кой, благодаря которой состоялась эта книга

…Есть сны, которые пропадают из твоего сознания сразу, моментально, как только ты открываешь глаза, будто чья-то рука стерла ненужный файл из твоей памяти, не допуская даже самой возможности апгрейда. Остается одно лишь необъяснимое ощущение, которое к делу не пришьешь и которое объяснить невозможно, разве что ловить в себе самом отголоски этого ощущения, пытаясь разобраться, не носят ли они отпечаток тревоги или – наоборот – сулят что-то неожиданно приятное. Однако в этом случае сон буквально запомнился до мелочей, покадрово, словно вел за руку слепого, шаг за шагом, бережно и внимательно, не упуская подробностей.

Во всяком случае, во сне мелькал заброшенный дом с выбитыми стеклами и какая-то странная гора, которую, пробудившись, Таня почему-то сразу же окрестила Ведьминой.

Нет, все-таки, наверное, в самом начале следует рассказать, чем сны были для самой Тани. Они казались ей параллельным миром, который существует, но в другой реальности. Днем есть одна жизнь, а в снах другая, и часто эти реальности переплетаются незаметно для нас самих. Просто в жизни по-другому воспринимаешь места, где побывал, события, в которых участвовал, и людей, с которыми тебя свела судьба.

Странно, но уже в четырнадцать лет, когда другие ее сверстницы были всецело поглощены реальным миром, его внешними блестками, мишурой и призывным зовом, столь свойственным пубертатному возрасту, Таня заинтересовалась снами. После того, как с удивлением обнаружила, что вдруг в обычной, повседневной жизни нашла подтверждение происходящего во снах, залетевших туда, словно легкая бабочка. Это ощущение совпадения осталось надолго, а затем – вновь и вновь – повторялось, заставляя задуматься о странности происходящего.

Спустя много лет Таня как-то наткнулась на любопытный пост в «Фейсбуке», написанный от имени нервной, рефлексирующей женщины, и вновь поразилась совпадению ощущений.

«Просто не сочтите меня за сумасшедшую… – писала автор запомнившегося комментария. – Но есть такие сны…

Нет, не так.

Ты живешь в абсолютной реальности во сне. Ходишь по иллюзорному городу, который никогда не знал наяву. Но он тебе родной и изученный. Общаешься с давно знакомыми людьми, аналогов которым нет в земном проявлении.

Мои сны, не частые – это моя какая-то параллельная и, хоть убейте, реальная жизнь. Там есть освоенные мною города, давно знакомые люди и некая драматургия.

Но это не земные города и не мои земные знакомые.

Я живу в нескольких реальностях.

Даже затрудняюсь теперь сказать, какая из них – реальнее.

Мне кажется, обе абсолютно.

Это от качества просыпания зависит.

Поскольку не задействованы во сне действительно знакомые, но существуют годами действительно-сонно-виртуальные, есть ощущение проживания в разных мирах одновременно.

Спасибо за посыл к психиатру.

Но у всех психиатров и его пациентов и не-пациентов массово – то же самое».

Через некоторое время к этому посту добавилась приписка:

«Был у меня приятель. Ну, как приятель? Мне двадцать лет, ему – за сорок. Известный кардиолог Москвы. Доктор наук и прочие регальные трали-вали… Лечил и маму мою, и родителей всех моих подруг. От Бога врач, но в Бога – не верил.

Я уж не помню, с чего мы заговорили о смерти. Но этот великий атеист сказал мне, что, уйдя из этого мира, полеживая в могиле, мы будем видеть сны.

Неплохие сны.

Насыщенные мыслями и чувствами…»

Таня задумалась, она стала вспоминать, что происходило с ней самой. Тогда, в поезде…

– Таня, – сказал отец сонным голосом, – ложись, поздно уже…

– Ты спи, папа, я посижу еще немножко, – попросила Таня, придвинувшись к окну, за которым мелькала ночь, изредка прерываемая дрожащими огоньками, появляющимися и тотчас исчезающими, словно и не было их вовсе.

– Хорошо, – согласился отец, засыпая, – ты только недолго…

Умирал, уходя, еще один осенний день, и щемящие ощущения не покидали Таню, не находя объяснения. Все больше и больше мыслей затевали в голове какой-то странный танец, будто стремясь попасть в ритм вагонным колесам, мерно клацающим по стыкам. Все вместе, включая резкий посвист ветра, создавало неповторимую музыку дороги.

Тем временем в купе выключили свет, и вокруг воцарилась тишина. Казалось, что все пассажиры в вагоне тотчас уснули, чтобы не мешать Тане думать. Она прислушалась к своему внутреннему голосу, который вел только ей одной слышимый монолог.

«Любая дорога к чему-то обязательно ведет, – говорил голос. – Но нет ни одной правильной дороги, поскольку их миллионы на нашем пути. Мы сами выбираем себе путь, и от нас зависит, каким именно он будет и куда приведет. Что бы мы ни выбрали, все равно попадем в будущее…»

Часто, оставаясь точно так же, наедине с самой собой, Таня придумывала свой мир, свою жизнь, своих людей и события. Все казалось настолько реальным, что она сама начинала верить в то, что нафантазировала.

Жизнь шла, иногда подобно слепому, нащупывающему дорогу; забывалось то, что придумывалось раньше, но возникали новые миры. И только Вселенная, похоже, ничего не забывала. Мысль не просто материализовывалась, она, как сгусток энергии, отправлялась в космос, где витала в невесомости, но только для того, чтобы дождаться момента и вернуться уже в реальность. То есть получалось, по мнению Тани, так, что и придуманный мир мог – при желании – стать реальностью. Тогда лишь крупицы фантазии достаточно, чтобы осознать, что именно следует получить от этой жизни, дарованной свыше, и тогда – вдруг – яркой кометой блеснет осознаваемое будущее: каждая мелочь, распавшееся на атомы время, люди, которых предстоит встретить, город, где предстоит жить, и даже эмоции, которые можно будет испытать. При всех этих визуализациях происходит невидимый процесс обмена: энергия человеческой мысли обменивается с энергией Вселенной.

Это открытие поразило Таню, озарило внутренним светом ее подростковое существование, но и заставило задуматься: а стоит ли вообще об этом кому-то рассказывать? Все казалось сумасшествием и неправдоподобным, как переход от реальности к миру сновидений.

«Только время сможет расставить все на свои места…» – подумала тогда Таня. Но как же тогда достигать осуществления желания и жизненных целей? Их тоже надо придумать, чтобы движение продолжалось, как поезд, неумолимо приближающийся к цели назначения. Но если станция прибытия поезда известна, то как сорганизовать движение человеку? Должен быть какой-то маячок, освещающий путь к цели, на него и надо ориентироваться, иначе можно прийти в никуда, и каждый последующий день будет прожит зря, приближая нас к смерти. Тогда зачем терять время, которого и так почти нет? Наш жизненный путь ограничен физическим существованием, а дальше…

«Дальше – тишина… – продолжил голос, – небытие, черная яма ночи…»

Мысли снова заметались, а диалог с самой собой так и не приводил к чему-то определенному.

«А что, если правда состоит в том, что нет абсолютной правды, и не нужно терять время на доказательства? Невозможно ничего узнать, не пытаясь ничего сделать…» – Таня посмотрела на часы: уже давно перевалило за полночь; закрыв занавеску, легла, прислушиваясь к себе, но тотчас уснула, провалившись в собственное небытие, в параллельную реальность, в мир снов. Там, в этом мире, она писала самую главную для себя книгу, которую, когда она ее напишет, – будут читать остальные. И там, в этой книге жизни она поделится знаниями, открывшимися перед ней. Ей – в ее юном возрасте – иногда казалось, что в некоторых вопросах она разбирается больше, чем люди в возрасте, потому что для них не существовало никакого другого вопроса, как необходимость выжить.

* * *

– Простите! – Чей-то учтивый голос вывел Таню из состояния задумчивости. Она сидела в зале заседаний с фотоаппаратом в руках, выжидая, когда будет объявлен перерыв. Саму конференцию она уже запечатлела, теперь надо было снять общение в кулуарах.

Голос принадлежал незнакомому мужчине в очках, лет под шестьдесят, с короткой стриженой бородкой.

– Вы позволите, я сяду рядом? – спросил мужчина.

– Конечно, конечно, – торопливо ответила Таня и про себя решила, что это кто-то из зарубежных гостей.

– Спасибо, – поблагодарил мужчина и, достав блокнот, что-то записал. Затем оглядел зал и, наклонившись к Таниному уху, доверительно поинтересовался: – Вы не в курсе, долго еще все это будет длиться?

– Не знаю. – Таня пожала плечами.

– Понятно. – Мужчина внимательно посмотрел на нее, оставил папку с блокнотом на стуле, поднялся и, пока очередной оратор пробирался к трибуне, вышел на балкон.

Таня невольно взглянула на оставленную папку, к которой – к тому же – оказался прикреплен бейджик; там значилось: «Ян Карми, журналист, Тель-Авив». В этот момент в сознании у нее словно что-то щелкнуло, как будто сработал какой-то невидимый рычажок, приведший тотчас в движение невидимые механизмы неизбежности.

Тане показалось, что когда-то – в другой жизни – они были знакомы, и это имя Ян, и его фамилия – Карми, чем-то неуловимо напоминавшее иное слово – «карма», столь близкое ей не внешней оболочкой, а неким глубинным смыслом, когда всей кожей, всеми фибрами своей души ощущаешь невидимую нить, ведущую не только в самую глубь твоей судьбы, но еще дальше, туда, за ее пределы.

«Странное что-то…» – подумала Таня, покачав головой, а потом – за суетой дня как-то забылось это, закатилось в какой-то далекий угол подсознания. Но вечером, когда участники конференции собрались на ужин в специально заказанном для этой цели ресторане, она неожиданно оказалась за одним столом с Яном.

– Давайте будем знакомиться. – Ян улыбнулся. – Как вас зовут?

– Таня Артищева, – ответила она и добавила: – А вас зовут Ян, и вы из Тель-Авива.

– Надо же, какая осведомленность, – непритворно удивился Ян.

– Ничего особенного, обычная наблюдательность. – Таня пожала плечами. – Вы отлучились на минуту, когда мы сидели рядом, а к вашей папке был приколот бейджик с вашими данными.

– Любопытство – вот главное качество, отличающее не только женщину, но и репортера, – парировал Ян, – и, на мой взгляд, это прекрасное качество.

– Вы так считаете? – Таня огляделась по сторонам.

– Вы кого-то ищете? – поинтересовался Ян.

– Да, должен был появиться мой начальник, но что-то я его не замечаю.

– Может, запаздывает? – предположил Ян.

– Все может быть.

– Ну да, все может измениться в любую минуту…

«Все может измениться в любую минуту…» – где Таня раньше это слышала? Она стала мучительно напрягать память и вдруг вспомнила: тогда же, в ту самую памятную ночь, когда она с папой возвращалась из Киева на поезде, перед тем, как проваливаться в сон, внутренний голос настоятельно произнес эту фразу, словно требуя, чтобы она запомнила ее, выучила, вызубрила наизусть.

«Все может измениться в любую минуту…»

Та ночь казалась необычайно длинной, длиною в жизнь. Сон смешался с явью, внутренний голос с собственными мыслями («Странно, – думала Таня, то засыпая, то просыпаясь, – как стучат на стыках колеса, так соединяются эти три „с“ в словосочетании „голос с собственными мыслями“, „голос с собственными мыслями“, „голос с собственными мыслями“; три „с“, как три карты, и снова – провал, и снова перестук колес»).

Танина фантазия была направлена на то, чтобы осознать, чего, собственно, ей ждать от этой жизни, продумать, просмотреть, проанализировать каждую мелочь, каждую секунду, представить себе людей, с которыми ее сведет судьба, и ощутить даже эмоции, которые охватят тебя от встречи с тем или иным человеком.

Еще в ту ночь Таня поставила себе, придумав, множество каких-то целей, понимая, что все сразу не получится, но в надежде дать миру некую реальность, которую сотворит она сама. Или с помощью кого-то, кто поможет ей прийти к намеченной цели. Так мир иллюзий сочетался в ней с миром снов. Так все больше и больше она понимала, что любая дорога к чему-то ведет. И нет ни одной правильной. Что бы мы ни выбрали, в результате все равно попадем в будущее, забыв о прошлом.

Вот почему все может измениться в любую минуту…

* * *

Сказка – это когда ты не знаешь, что будет в конце; впрочем, когда ты чувствуешь себя в сказке, то не хочешь, чтобы она кончалась.

Но сказка не может длиться вечно, потому что только в сказке можно наслаждаться уготованной вечностью; в жизни же обыкновенно сказка обрывается, едва начавшись, и это уже не сказка, а – зачастую – черная быль, черная, потому что на сиявший прежде безмятежностью голубой горизонт вдруг надвигаются черные тучи, тяжелые, как гири; горе тому, кто не заметит этого, или, как говорили древние римляне: – Vae victis!: «горе побежденным!..»

Таня не любила сказок; иногда казалось, что, став взрослой, ей пришлось сознательно погрузиться в рутину, где главенствующей составляющей стали дети, учеба, семья, муж. Однако – спустя время – она с удивлением для себя обнаружила, что в редкие от загруженности минуты вдруг, словно по мановению волшебной палочки, пусть и на мгновение, ныряет, подобно смелому пловцу, в мир иллюзий; более того, она стала ощущать в себе жгучее желание написать роман жизни, возвращаясь – в мыслях и чувствах – к той заветной ночи, когда ехала вместе с отцом в поезде. Но в то же время Таня понимала, что желание настолько жгуче, насколько и нереально, и его стоит подавить в себе хотя бы на время, до того момента, когда она почувствует себя вправе поделиться с другими тем, что ее тревожит, будучи абсолютно свободной и независимой от внешнего мира.

«Сплошь и рядом я наблюдаю, как многие из нас – и я в том числе – зависят от того, что скажут другие, – поверяла Таня свои потайные мысли дневнику, – меня это буквально приводит в ужас и бесит; каждая моя клеточка протестует, восстает против этого. Даже родители – люди, которых я безмерно уважаю, – вдруг начинают мне навязывать свое видение жизни, пытаются объяснить, что, на их взгляд, можно делать, а чего – нельзя. Это бесит невероятно, порой у меня начинается истерика. Я пытаюсь объяснить, что мне все равно, что думают другие, я хочу просто жить, радоваться жизни, жизнь настолько стремительна – пусть это и банально, – но жить все равно надо сегодня, сейчас, сию минуту, делать то, что тебе хочется, и не обращать ни на кого внимания. И только в дневнике я пишу, что думаю, что чувствую, протестуя против общепринятых норм. Собственно, мне и в жизни не так важно, как мои поступки оценят те, от кого зависит моя карьера или не зависит, те, кто смотрит на меня с одобрением или косо, те, кому я импонирую, или те, к кому испытываю антипатию. Я иду против течения, но при этом с уважением отношусь к другим людям…»

«Горе побежденным!»; Таня вспомнила, как однажды уступила свекрови, ее настойчивым просьбам, и они с мужем съехались со свекровью, обменяв две свои квартиры на одну большую.

Собственно говоря, Таня и не собиралась туда переезжать. И если это слово – «свекровь» – можно расшифровать как «свежая кровь», то, по всей видимости, сведущая свекровь решила, что ей недостает свежей крови, свежих ощущений, свежих перемен.

В чем-то она была права, достав Таню до мозга костей; вытолкнула в новую жизнь, но, вот незадача, ее сын впервые встал на сторону жены, и, исходя из габаритов квартиры, оборудовал ее отдельным входом. Другое дело, что меняться и приспосабливаться пришлось стремительно – без родственников, друзей и денег, исчезнувших при покупке новой квартиры.

«Как минимум мы остались живы, – записывала Таня в дневнике. – Хотя в самом начале мне казалось, что мы исчезли, нас нет, есть только наши клоны, скитающиеся из кабинета в кабинет и пытающиеся найти хоть какую-то работу. Однажды мы встретили на улице каких-то дальних родственников мужа, которые о нас и наших проблемах и слушать не хотели. Единственное, что сказали, – „Бог поможет!“… Он и помог; правда, имени у него сейчас два – мужское и женское: дети – это посланники Бога, правда.

Потом я подружилась с одним человеком. Он спас меня от кучи малолетних хулиганов, я не знаю, что со мной было бы, если бы не он.

Вот так мы и стали друзьями, просто друзьями. Да и друзей у меня тогда было – раз, два и обчелся. Я работала, надрывая жилы, жили мы не так бедно, как в самом начале. Не чаял, увы, мой субтильный супруг, что смогу зарабатывать больше него, а впрочем, я не особенно и напрягалась по этому поводу.

Не знаю, но многое, внушенное в детстве, постоянно напоминает мне о том, что прилично, а что нет. Какой быть можно, а какой – и не пробуй. Я живу в другом мире, мамины наставления уже ничего для меня не значат, но дело ее, начатое по отношению ко мне в детстве, живет и поныне.

Да, если добавить ко всему прочему, что, исходя из принципов советской педагогики, мама старалась хвалить меня как можно меньше, боясь перехвалить, картина станет полной: я очень мнительна, и до сих пор даже самая простая вещь может выбить меня из колеи. Позже я получила в подарок уже упоминавшуюся свекровь, которая в своем ханжестве перещеголяла мою родную мать, да еще и избалованного мужа, чьи ханжество и консерватизм родились раньше него.

И однажды я поняла, что мне это не подходит. Я поняла, что свежая кровь – это не только смена обстоятельств, это еще и смена партнера.

Я вовсе не считаю, что собираюсь мужу изменять, – скорее, я изменила себе самой, выходя за него замуж. Меня терзали комплексы и „советское“ воспитание.

„Умри, но не давай поцелуя без любви!“ – цитировала мне моя бабушка полоумного Чернышевского. И я верила, боялась и каждый раз думала, что вот-вот умру, нарушив этот неистовый запрет. При этом я давно уже была взрослой девицей, умела варить пельмени и знала, откуда берутся дети. А бабушка так до самой смерти и не узнала толком, как это делается…»

* * *

– Таня, а вы всегда такая молчаливая?

Ян с Таней шли по улицам города, вернее, плутали по нему, уйдя с шумного ужина, отмечавшего еще один день успешно пройденной конференции. Просто, не сговариваясь, встали из-за стола и ушли.

Вечер спускался на город, придавая ему загадочный и мистический вид. Такой город Таня любила больше всего, знала его все потайные ходы, для нее он был открытой книгой, каждая страница которой рассказывала о его необычном прошлом, полном бурных событий и кипевших страстей. Когда-то этот город называли «маленьким Парижем», и это отнюдь не казалось преувеличением; более того, подтверждением тому служила классическая европейская архитектура, оставшаяся городу в наследство, а затем и более поздняя, известная под названием «конструктивизм», или «баухауз».

По злой иронии город, который принадлежал некогда европейской державе, отошел на второй план, став провинциальным и забытым. И только в начале нулевых к нему вновь пробудился интерес. Так бывает, когда чья-то рука вдруг достает из старого сундука запыленное, лежавшее где-то на дне украшение, протирает его бархатной тряпочкой, бережно и нежно, и кладет на подоконник, залитый солнцем. И внезапно понимаешь, какая красота пылилась на дне сундука.

Иногда Таня казалась себе тем самым человеком, что внимательно достает из сундука редкую вещицу, обдувает с нее пыль и внимательно разглядывает ее, пытаясь запечатлеть сладостное мгновение открытия. Но дело было не только в этом – ночью в городе оживало прошлое, и чьи-то тени стелились по стенам старых особняков, чьи-то голоса звучали, шелестя, как палая листва, среди каменных завитков и ампирных линий вдруг проглядывали игривые амуры, строго взирали с франтоватых фронтонов античные богини, а могучие атланты, подпирающие балконы, играли стальными мышцами.

Над головой то и дело проносились грифоны, крылатые львы с головами орлов – символ бдительности и зоркости, – хамоватые химеры с гиканьем и свистом липли к окнам, а суровая Немезида укоризненно покачивала головой. Аполлон, перебирая лирные струны, пел песню об ушедшем прошлом, которое не возвращается, а богиня Диана, стоящая напротив, грустила, порой роняя каменные слезы. И только богиня вечной юности – Ювента – угощала своих друзей-богов нектаром и амброзией, дарующими бессмертие и любовь, и звон сдвигаемых чаш говорил о согласии и незыблемости божественных устоев и страсти.

Внезапно на Таню упал отблеск городского фонаря, и ее лицо озарилось каким-то поистине неземным светом.

– Я хочу сказать… – Таня помедлила.

– Подождите, ничего не говорите, – прервал ее Ян, подошел к ней вплотную и вдруг притянул к себе и поцеловал.

Они стояли, обнявшись, облитые лунным противоречивым светом, а вокруг не было никого, словно город в этот миг стремительно обезлюдел.

– Какие у вас горячие губы, – сказал Ян.

– Не знаю, – сказала Таня, отпрянув. – Впрочем, должна признаться, что рядом с вами меня, не медля, одолевают странные мысли и чувства. Мне хочется выговориться, хотя, как правило, я не очень разговорчива.

– Я заметил… – Ян взял руку Тани в свою и поцеловал. – Говорите, Танечка, я вас слушаю…

– Не знаю почему, но наше общение больше похоже на тайную переписку по электронной почте, – Таня не сразу отняла руку, ей, по-видимому, нравился этот старомодный жест, – у меня странные ассоциации: стоит вам каким-то образом оказаться рядом со мной, как я сразу же вспоминаю исторические фильмы о средневековых королях, о старой Франции или про Анжелику.

Таня задумалась на мгновение, а затем продолжила:

– У вас действительно очаровательная улыбка и взгляд. Впечатляющий взгляд. И вы очень приятно говорите, я давно не слышала такой правильной русской речи. Наверное, я, как и все, создала свое представление о вас. А вашей жене повезло с вами, потому просто не разрушайте ее представление о вас, и пусть у нее останется ею же созданная сказка…

– Жене? – Ян пожал плечами.

– У вас нет жены?

– Есть. Но она живет в другом, параллельном мире и вряд ли оттуда вернется когда-нибудь ко мне прежней, той, которую я любил когда-то. «Жена да убоится мужа своего…» «Жена да прилепится к мужу…» Слова, становящиеся звуками, падающие, как опавшая листва…

– Но все-таки я вам благодарна, что вы сели тогда рядом со мной, благодарна, что заговорили, благодарна, что мы с вами познакомились, благодарна за этот поцелуй…

– Почему, Таня?

– Не знаю… Наверное, потому, что большинство мужчин почему-то не решаются подойти ко мне, заговорить, получить отказ. Чаще наблюдают со стороны, но не делают никаких шагов к сближению. Я благодарна судьбе, что наши пути пересеклись хотя бы на время и наши параллельные реальности смешались в одну. – Таня засмеялась. – Знаете, наше знакомство меня даже вдохновило, что ли… Я нашла у себя на полке сонеты Шекспира, стала перечитывать. Не знаю зачем, но стала. Понятия не имею, что у вас в мыслях. И мне нравится чувствовать то, что есть, то, что я ощущаю. Я пытаюсь понять вашу тайну, хотя понимаю, что не стоит, чтобы не потерять таинственность происходящего. Понимаю, что некоторым тайнам стоит оставаться неразгаданными. Раньше думала, что мне сложно найти свободное время, чтоб увидеться с кем-то. Но желание видеть вас дает понимание, что просто не было стимула, потому придумывала для себя, как сейчас говорят, какие-то «отмазки». Но сейчас мне почему-то хочется чаще видеть вас, осязать, слушать, знать, что вы рядом, до тех пор, пока еще длится эта конференция. Хотя мне в конце концов придется вернуться в свой реальный мир и жить дальше.

– А вы очень хотите вернуться туда? – спросил Ян, привлекая Таню к себе.

– Если честно, то нет, не очень, – призналась она, глядя ему в глаза.

Они шли по ночному городу, и каждый говорил о чем-то о своем, они останавливались, целовались и снова шли, и город – как заправский заговорщик – прикрывал их, прятал в своих складках, словно понимая, что им сегодня нужно быть вдвоем.

И все-таки: что же это был за город?

Его называли иногда городом одного касания, потому что рельеф города – холмисто-равнинный – делал его извилистым, не прямым, так, что к одному и тому же месту можно было прийти разными путями, при этом не заблудившись. Улицы то вздымались вверх, как грудь женщины при частом дыхании, то падали вниз стремительными водопадами, классическая архитектура уступала место лесистым холмам, новые районы, подобно муравьям, отчаянно карабкались вверх, стараясь отмежеваться от старого района, где по-прежнему витал дух прошлого.

Вот такими петлистыми путями и шли, пошатываясь, как пьяные – точнее, опьяненные близостью, – Ян и Таня, оказавшись внезапно на каком-то пригорке, стоявшем отдельно от остальных.

– Где это мы? – спросил Ян.

Таня осмотрелась внимательно по сторонам:

– Ведьмина гора…

– Ведьмина? – удивился Ян, улыбнувшись. – Вы сейчас превратитесь в ведьму?

Тане захотелось рассказать Яну о горе, увиденной во сне, о той самой, на которой она сейчас стояла, понимая, что странным образом сбылись ее давнишние видения. Но как объяснить Яну, что именно его она видела в том давнишнем сне, и именно он брал ее за руку, и вел на эту Ведьмину гору, туда, где сбываются мечты и грезы, сны и думы?

– Мне кажется, что здесь какая-то странная ведьминская аура, действительно проникающая в сознание, растворяясь в нем хмелем… сказала Таня, теснее прижимаясь к своему спутнику.

– Потерянный рай… – Он задумался, что-то припоминая, всматриваясь в ночь.

* * *

…Ян точно так же – некогда – всматривался в лица прохожих, вслушивался в говор петербургских фонарей, пытаясь понять, как живет город, который он оставил в покое двадцать три года назад, что изменилось в нем за это время.

Это было за несколько лет до встречи с Таней, а скорее – получается – это было предтечей обещанной встречи, и странное ощущение не покидало его тогда. Будто кто-то невидимый одним махом рассек питерское бытие на несколько ровных, как куски пирога, частей.

Одна часть – это сверкающий, как самоварное золото, мир шоу-бизнеса, больших денег, политики, «русского новодела»; другая часть – мир еще не расселенных коммуналок, вонючих парадных, бесхозных кварталов, которых до сих пор так и не коснулась рука мастера, способная преобразить их облик и вернуть утраченный блеск; есть и третья часть, не имеющая особого отношения к Санкт-Петербургу, – это безликие новые районы, в изобилии заполнившие околопитерское пространство.

Районы получше, районы похуже, здания поприличнее, есть унылые, но самое главное – другая реальность, происходящая за пределами старого города.

С одинаковым успехом эта реальность может быть перемещена в любую точку постсоветского пространства. Ничего не изменится.

…В старом доме на Пушкинской улице, где Ян остановился, ремонт, наверное, не производился со времен невеликого Октября.

Построенный в конце семидесятых годов девятнадцатого века, известный как доходный дом графа Орлова, он (дом) так и не смог оправиться от «постбольшевистского синдрома».

В восьмидесятых годах прошлого века были живы еще старики, которые помнили его (дом) в ином обличье: тяжелые массивные двери с коваными ручками, красные ковровые дорожки на лестницах; важный дворник в белом фартуке с бляхой, закрывавший ворота во двор в десять часов вечера.

Интересно: кому это все мешало?

Кто его знает…

Но сегодня, как и тридцать лет назад, когда Ян попал сюда впервые, кажется, что кто-то жестоко надсмеялся над старым домом: сломанные перила, выщербленные лестницы, тусклый свет, тяжелый, практически невыветриваемый запах гнили.

В довершение ко всему две недели подряд не работал лифт: кто-то утром украл подвесной кабель, без которого, разумеется, лифт передвигаться не мог.

Две недели жильцы пытались добиться от организации, обслуживающей здание, хоть какого-то ответа; затем, махнув рукой, обратились в прокуратуру.

Бесполезно.

В день, когда Ян уезжал в аэропорт, лифт даже не пошевелился.

Кстати, в доме – семь этажей.

(Позже Яну рассказали: лифт заработал только после того, как на организацию надавил прокурор; он же присутствовал при пробном пуске лифта. «У вас прокуроры занимаются лифтами?» – спросили у него, торжествуя. Ян был посрамлен.)

И все равно он любил Петербург; как говорится, не благодаря, а вопреки.

Хотя, наверное, есть и «благодаря»: благодаря Невскому, Адмиралтейству, Петроградской стороне, Васильевскому острову, Английской набережной – да мало ли чему?!

Наверное, еще и благодаря запечатленной в сознании бурлящей, бурлескной молодости, шипучей, как шампанское, шаловливой, шелудивой, шелопутной.

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем,

И блаженное, бессмысленное слово

В первый раз произнесем.

Осип Мандельштам

«Блаженное, бессмысленное слово» – какое гениальное определение, в котором, как в матрешке, спрятаны «бражники и блудницы», «мелкие чиновники, японцы, теоретики чужой казны…»

Петербург. Потерянный рай

* * *

…Ведьмина гора находилась на окраине, где не был слышен шум машин и редко кто забредал.

– Посмотрите, – Таня показала куда-то вдаль, где кружились в танце мерцающие огни, – город виден как на ладони. Представляете, каково здесь встречать восход и провожать закат, а если мы посмотрим в небо, то увидим Млечный путь: он обычно невидим из-за уличного освещения и неоновых вывесок.

Ян и Таня нырнули в мягкую темноту, но стоило поднять голову, как высоко в небе разлился свет звезд, и взору предстала приятная округлость луны. Обоим было так хорошо, когда они наблюдали за раскинувшимся в низине городом и плывущим в небе облакам, что, словно качнувшись, время остановилось.

– Привычный мир отошел далеко-далеко, а мы с вами в другом измерении, правда? – Таня вздохнула.

– И кроме нас в этом измерении никого нет. – Ян погладил Таню по волосам, целуя ее, нежно касаясь шеи.

Таню вдруг обдало горячей волной, распространяющейся по всему телу. Пытаясь справиться с собой, она чуть отстранилась.

– Что-то не так? – встревожился Ян.

– Нет-нет, что вы, – Таня коснулась успокаивающе его руки, – я просто вспомнила, что есть легенда, рассказывающая об этой горе.

– Интересно, что же она гласит?

– На горе есть крест, – Таня старалась успокоиться, чувствуя как ее неотвратимо влечет к своему собеседнику, невзирая на ее реальный мир, завтрашние заботы и умение всегда трезво оценивать ситуацию, в которой она оказывалась, – так вот, когда-то его убрали, унесли куда-то. Но предание гласит, что кресты нельзя уничтожать. Тот, кто это сделал, побеспокоил души умерших. Так это или нет, но после того, как крест пропал, здесь, на Ведьминой горе стали происходить странные вещи.

– Вы меня интригуете… – Ян внимательно посмотрел на Таню.

– Окрестные жители утверждали, – продолжила Таня, словно не слыша собеседника, – что порой слышали здесь людские голоса, хотя на горе никого нет. Иногда вдруг сам по себе с вершины горы лился свет. Откуда он появлялся и куда потом исчезал, тоже не знали. Это встревожило жителей, и они, от греха подальше, решили снова установить крест там, где он стоял, и тем самым загладить вину перед блуждающими, неприкаянными душами. В надежде, что потусторонний мир успокоится и перестанет будоражить живых.

– Нечто подобное я слышал о Лысой горе, – сказал Ян.

– Да, – согласилась Таня, – она известна как место сбора ведьм и жертвоприношений. Но у Ведьминой горы своя энергетика и своя мистика, и эта гора, похоже, тоже притягивает людей, ищущих приключений.

– Таких, как мы, – засмеялся Ян.

– Вот, посмотрите, – Таня показала в сторону от себя, – видите ствол этой обгоревшей ели?

Ян всмотрелся в темноту, сквозь которую проступили очертания обугленного дерева, словно скрючившегося от боли.

– Ствол ели наполовину сгоревший, – пояснила Таня, – молния ударяла в него несколько раз. Но что любопытно: с обратной стороны она живая, живет и не сохнет. Люди говорят, что молния два раза в одно и то же место не бьет, хотя в Ведьмину гору молнии, как заговоренные, летят, не переставая. Наверное, это подтверждает ее силу. Эта сила скрыта в глубине, и она не подвластна человеческому знанию.

– Молния ассоциируется у меня с хлестким ударом наотмашь, с чем-то неожиданным, происходящим по воле случая, рока, неизбежности. Булгаков – помните Танечка? – в «Мастере и Маргарите» сравнил любовь с убийцей, который вдруг выскакивает в темном переулке и поражает одномоментно мужчину и его возлюбленную. Так поражает молния, которая тоже сродни любви. Хотя, признаться, в остальном любовь в «Мастере» изображена… – Ян замялся, подыскивая слово, – я бы сказал – слащаво, сентиментально, какой-то бесконечный мармелад, лишенный ведьминского, колдовского очарования, наваждения…

* * *

Таня молчала.

Мягкий, приглушенный свет абажура отражался в окне, где, как в зеркале, отражались силуэты, едва различимые, словно сливающиеся воедино в один силуэт. Часы на стене показывали два часа ночи, но время, судя по всему, здесь никого не интересовало, выбросив белый флаг.

Ян обнял Таню, движимый жарким зовом желания. То, что происходило с ними потом, напоминало некий тайный ритуал, соединивший их, одновременно далеких и столь же близких друг другу; невероятная сила соития спрессовала вечность в миг неподвластной разуму страсти.

На тот же миг – вечность – Таня и Ян стали внезапно единым целым, слившись в один поток света, подобно тому, как ручьи, бежавшие порознь, вдруг сливаются, образуя бурлящий речной простор. Страсть качала тела, как младенца качают в колыбели, и, подвластные стремительному импульсу, они умножили частоту дыхания, опьяненные желанной близостью, поглощенные ею настолько, что, если бы недалеко от них ударила молния, они вряд ли заметили бы, как рукоятка огня вонзается в твердь, потому что они – в этот момент – сами были огнем.

И в этот момент за окном блеснула молния, блеснула и пропала, раскроив небосвод острым блеском своим.

Ткань небесная, поврежденная, развороченная – всего на миг, и – тут же – свернулась, сгустилась, поглотила этот молниеносный выпад и пропала в себе самой.

Гром.

Прогрохотал, прогремел и затих.

Дождь.

И затренькали капли дождя тоненько-тоненько, выводя нехитрый скрипичный мотив.

И все мысли о дожде, все взгляды дождю – всюду: дождь, дождь, дождь; серебряная мелодия дождя.

А молния… забылась, выветрилась из сознания, и нет ее, и не было… никогда.

– Дождь, кажется. Вы слышите?

– Слышу только вас.

– Поцелуйте меня.

– Я хочу вас.

– Чему вы улыбаетесь?

Богом забытый отель, не отель даже – хостел, общежитие; черт его знает, как именуется это гостиничное заведение. А вокруг пляшут Ведьмины горы, внезапно навалившаяся Вселенная и эти двое в небольшом пространстве комнаты, славном закутке одиночества. И вот в этом закутке двое, он и она, шепчутся, и шепот переходит в лепет, в легкий стон, прерывистое дыхание: «Милый, милый, нет, не здесь, зачем, зачем, что вы делаете, нет, мне так хорошо, еще, еще, еще…» – а потом – казалось – и слов не разобрать, только шепот, шелком вышитый по шелесту пространства.

* * *

Ян подошел к окну. Раннее утро пробивалось сквозь ставни, по щербатым тротуарам уже спешили первые прохожие, по всей видимости, конторские служащие или продавцы продовольственных магазинов, словом, те, чей рабочий день начинался уже в семь или восемь утра.

«А кто, собственно говоря, кроме продавцов или конторских служащих в этом умирающем исподволь городе, где большинство предприятий давно закрыты за ненадобностью, может в такую рань торопиться на работу» – подумал Ян, но мысль его ускользнула в направлении к Тане, хотя думать не хотелось, а хотелось только запечатлеть в памяти этот невыразимый миг наслаждения.

Ян обернулся. Таня еще спала, укрывшись одеялом под подбородок, а ее светлые волосы рассыпались по подушке, образовав подобие ореола.

Внезапно Таня вздохнула и повернулась на бок, так, что одеяло немного сползло, обнажив плечи и ровную линию спины. Стараясь особо не шуметь, лавируя между стульями и брошенной впопыхах на пол одеждой, Ян – буквально на цыпочках – подошел к спящей и поправил одеяло, аккуратно его подоткнув. Но в тот же миг Таня проснулась и, потянувшись, еще не открывая глаз, спросила:

– А можно, чтобы это утро никогда не заканчивалось?

Ян сел рядом и погладил Таню по волосам:

– Главное, чтобы это утро было добрым…

– Нам что-то может помешать? – Таня положила голову Яну на колени.

– Нам может помочь только ведьма.

– Ведьма? – удивилась Таня.

– Да еще и добрая…

– И какие у вас есть соображения? Не хочу ли я сыграть роль ведьмы?

– Да…

– Но для многих ведьма – персонаж отрицательный. Кстати, а как вы к ним относитесь?

– Положительно…

– Это хорошо. Хотя, как правило, они коварные, жестокие, хитрые, но в современном мире научились быть красивыми, и потому их сложно узнать.

– Для меня ведьма – это, прежде всего, колдунья, ведьма – это ведовство, а негативом ведьм наградило испуганное человеческое сознание. Что это такое, Таня, – охота на ведьм?

– Что же?

– Так в Европе в Средние века истребляли красивых женщин.

– Суть ведьмы в том, чтобы колдовать. А вот чем и как… Тут уже у каждой свой талант.

– Так вы не просто ведьма – вы колдовская ведьма… – улыбнулся Ян.

– Если предположить что я ведьма и знаю об этом, то, согласно легенде, я не должна себя никак выдавать, чтобы не разрушать тайну, сохранить загадку. А вы, Ян, вправе решать, что хотите во мне увидеть.

– Я бы хотел увидеть что-нибудь неожиданное.

– Пожалуйста. – Таня приподнялась, опершись на подушку. – У вас ноутбук с собой?

– Да, разумеется.

– Давайте его сюда.

Ян подошел к столу, взял ноутбук, проверил, хватает ли зарядки, и вернулся к Тане.

– Вот, смотрите, – сказала Таня, повернув экран к себе, но так, что Яну было видно тоже, – это карты Google, позволяющие сегодня взглянуть на любую точку земного шара, в любом ракурсе. Но нам любая точка не нужна, нам нужна Ведьмина гора. Находим карту города, увеличиваем, вот Ведьмина гора, а вот панорама раскинувшегося города. Если все это соединить, получается любопытная фигура.

– Какая? – Ян вгляделся в экран.

– Посмотрите внимательно. – Таня подвинула экран поближе к Яну.

– Похоже на растянутую звезду, – неуверенно предположил Ян.

– Это перевернутая пентаграмма.

– Что-то мистическое, интересное, загадочное… Пентаграмма – это больше масонский знак, и он требует, конечно, пояснения.

– Ваш вопрос загнал меня в гугл, – улыбнулась Таня, – вот, пожалуйста.

Она ввела в поисковик слово «пентаграмма» и прочитала: «Пентаграмма символизирует фигуру человека с вытянутыми руками и ногами, целостную личность, человеческий микрокосм. Будучи бесконечной, пятиконечная звезда воспринимает значение, силу и совершенство круга. Пять ее вершин означают дух, воздух, огонь, воду и землю». Довольны, сударь?

– Я, сударыня, доволен тем, что вы рядом, колдунья, – сказал Ян, обнимая Таню и целуя ее. Казалось, поцелуй длился вечность, впрочем, гораздо больше, как им обоим казалось, но Ян все же оторвался от Тани и еще раз внимательно посмотрел на экран – что любопытно, один из краев пентаграммы упирается в некую точку в городе.

– Что там находится?

Таня, лежавшая с закрытыми глазами, словно поцелуй, подобно бабочке, до сих пор трепетал у нее на губах, открыла глаза, приходя в себя:

– Это… Это дом-призрак, или, как его еще называют, дом-корабль.

* * *

«Призрачно все в этом мире бушующем…»

Разве то же прошлое – не призрачно, как то же будущее, и, если прошлое имеет свои очертания, то будущее туманно и непонятно.

Призраки прошлого ощутимы и – порой – невыносимы, а призраки будущего тревожат своей неопределенностью, и только интуиция – эта мать информации – позволяет порой считывать будущее, представляясь в неясных образах, попробуй разгадай эти знаки. Нужно быть уверенным в себе, как пуленепробиваемый Дмитрий Быков, излагающий истину в последней инстанции, чтобы радужно оценивать собственные перспективы. Хотя язык будущего, скорее, непонятен, как современный «русский суржик», бессмысленный и беспощадный. Хотя и – возможно – небезынтересный порой. Поди знай, к примеру, что слово «выпилиться», согласно нынешнему новоязу, обозначает «выйти из игры, уйти», а иногда и – «совершить самоубийство», а «селфхарм» – это причинение боли самому себе или самотравмирование, выражающееся «в нанесении собственному телу побоев или ранений, сопровождающихся глубокими шрамами».

Иногда складывалось ощущение, что русское заповедное слово вдруг оделось знаково в американские одежды, щеголяя обновкой; недаром ворвался, как вихрь, в современную российскую жизнь «косплей» – как его определяют, «популярное хобби, заключающееся в переодевании в костюмы и отыгрывании характера, пластики тела и мимики персонажей компьютерных игр, кинематографа, литературы, комиксов, аниме и манги. Как правило, это увлечение включает в себя изготовление костюма и элементов атрибутики выбранного персонажа»; слова – как, впрочем, и люди – занялись ролевыми играми, сливаясь с ролью и переставая быть самими собой.

Те же призраки – только вид сбоку, игра в привидения, нехватка адреналина и сопротивление обыденности. А внутри все равно пустота.

А может, и тот же Быков – призрак?

Ян вспомнил, как однажды, попав на Международную книжную ярмарку в Москве, увидел Быкова возле одного из книжных стендов: известный шоумен и скандалист заскочил на минутку, чтобы поприветствовать своего приятеля – собрата по перу, – встречавшегося с читателями.

– Денис – лучший! – крикнул Быков, помахал выступавшему рукой и ретировался; странно, но в этот миг – между прошлым и будущим – Яна вдруг пронзила острая жалость к этому действительно талантливому человеку, вообразившему себя властителем дум («себя в коня преобразив») и повелителем действительности.

Причину этой жалости Ян – как ни пытался – объяснить себе так и не смог; смог стоял в те удушливые дни, и мысли никак не укладывались в ровную послушную линию.

Жалость к успешному человеку – это жалость к призраку, который, подобному большому военному кораблю, прокладывает курс к намеченной для пораженья цели. А так как он бороздит моря, не переставая, то в один прекрасный момент рискует превратиться в «Летучего голландца»…

* * *

Дом-корабль…

В этом городе, который казался Яну призраком, действительно был свой дом-корабль, упрямо разрезающий волны времени. Его история началась в конце девятнадцатого века, когда местный купец, домовладелец и меценат Мозес Шляфер задумал выстроить здание в европейском стиле, которое удивляло и изумляло бы даже известных своим хорошим вкусом горожан. И уже в начале двадцатого века местные власти разрешили Шляферу осуществить свою мечту, и он вместе с сотрудником магистрата Генри Блаугопфом ударили по рукам и скрепили своими подписями договор, согласно которому Шляфер обязался не только выстроить дом на отведенном ему земельном участке, но благоустроить прилегающую к нему территорию. И на площади, вокруг которой в образцовом порядке выстроились, как на параде, административные, военные и образовательные учреждения, закипела стройка. Семь лет строители реализовывали замысел архитектора, и в 1908 году убраны были наконец строительные леса, и вниманию публики предстал трехэтажный дом-корабль, чей бушприт указывал на католический костел, словно предупреждая, что последний вот-вот возьмут на абордаж, и черное пиратское знамя взовьется над покоренным собором.

– Не к добру это, – шептали горожане, – ох, не к добру…

Так это или нет, но, похоже, над хозяевами дома завилось, словно витиеватая струйка дыма, проклятие или наговор. Через четыре года после того, как семья Шляферов вселилась в новый дом, глава семейства внезапно скончался, не успев даже оставить завещания. Управление взяла на себя старшая дочь Мозеса – Фредерика; избегая слухов и пересудов, она переселилась вместе с матерью и еще двумя сестрами в другой дом, а «корабль» сдавала разношерстным постояльцам вплоть до того времени, как красное знамя пиратов двадцатого века – большевиков – взвилось на крыше дома-корабля и на шпиле костела, знаменуя собой новую эру. Священников выгнали из костела, а дом Мозеса национализировали.

И только в начале нулевых местное городское начальство поняло, что дом-корабль – это вообще-то памятник архитектуры, которым можно щеголять перед иностранцами, как модник-щеголь красуется в модном прикиде перед заезжей барышней, впервые попавшей из далекой провинции на светский раут.

Дом-корабль попал на почтовые открытки, в фотоальбомы, сюда водили туристов, и про него плели различные легенды и были, вплоть до того, что рассказывали о призраке Шляфера, который появляется раз в году в своих владениях – на Судный день, когда правоверные евреи отчитываются перед Господом в своих грехах; тень Шляфера скитается по просторным коридорам, словно молит о прощении: недаром незадолго до своей смерти он вдруг решил заняться благотворительностью – жертвовал особенно щедро на стариков и детей, помогал неимущим и сиротам, создав для этих целей собственный фонд.

Но странным образом какой-то камешек выпал из мозаики его жизни, чего-то он не успел додать, раз ушел буквально через четыре года после появления дома-корабля, чтобы вернуться потом, через сто лет, призраком, видением, напоминанием о каком-то, так и не замоленном грехе.

С домом Шляфера связывали и многие другие легенды, какой-то мистикой он был окутан, и не зря, видимо, один из углов пентаграммы упирался в дом-корабль, пытаясь сообщить нечто важное для Яна и Тани.

Ян слушал рассказ, но его не покидало ощущение, что Таня рассказывает не столько о доме-корабле, где иногда можно встретить призрак Шляфера, шляющегося с унылым выражением лица или даже беседующего с чиновником из магистрата, который утверждал проект, – нет, Таня рассказывала о себе, но не прямо, а иносказательно; за ее повествованием скрывалась какая-то боль, потаенная и непонятная Яну.

– Танечка, – вдруг сказал Ян, – мне кажется, что вы готовы говорить о чем угодно, но только не о себе.

– Вы правы, – нисколько не удивилась Таня, – я действительно довольно скрытный человек. Я откровенничала со считанными людьми, а потом эти же люди причиняли мне боль… Нет уж, мой внутренний мир не должен вообще никого интересовать. Пусть принимают меня такой, какая я есть внешне, не более того.

Таня откинула одеяло:

– Пойду приму душ, отвернитесь, пожалуйста.

– Вы мне нравитесь обнаженной тоже, – улыбнулся Ян.

– Я вас очень прошу, мне немного стыдно. – Таня покраснела.

– Все-все, отворачиваюсь, – поспешно согласился Ян.

Таня быстро накинула на себя рубашку Яна и прошла в ванную.

«Странно, – думал в это время он, – мудрецы Талмуда говорили: „До каких пор девочка считается ребенком? Пока она не начинает испытывать стыд, стоя обнаженной“. Будучи столь чувственной, Таня в то же время действительно ребенок, но с обожженной душой…»

Ян растерянно взял с прикроватного столика пульт и включил телевизор.

– Всего лишь простенький вопрос: расскажи, как проходит твой день… – обращался сервильный Галкин на экране к какому-то очередному маленькому вундеркинду.

Ян выключил телевизор. Но в самом деле – как рассказать про свой день, который полон страхов и ожиданий, надежд и свершений, мучений и сомнений?!

Дни удивительно разные, они не похожи друг на друга, их течение стремительно, а цвет ярок.

Сегодня утро было розовым и ранним, свежий воздух, просачивающийся сквозь окна, был таким сладким, что его хотелось пить, тишина стояла, не нарушаемая движением машин. Но это было недолго, на какое-то мгновение – потом все словно пробудилось, зашевелилось, запело, птицы зачирикали, затренькали, запели, издавая сладостные звуки своим горлышком.

Птицы пели под окном.

Так начинался день.

Тем временем Таня включила воду, и Ян, ходивший по комнате, незаметно подошел к ванной; в полуоткрытую дверь было видно, как струи словно окутывали обнаженную Таню; «Вода благоволила литься», – мелькнула в сознании знаменитая мартыновская строчка, и сочетание поэзии, воды, молодости, свежести нагого тела затопили каким-то странным сиянием всего Яна, будто и в самом деле действовало Танино колдовство.

Ян вздохнул и решил приготовить кофе для себя и для Тани. Когда она вышла из ванной, закутанная в большое махровое полотенце, то на столике рядом с окном уже дымился горячий кофе, а вазочке лежало несколько печенек и конфеты в серебристой обертке.

– Вы умеете отгадывать желание? – Таня тряхнула головой, и с ее светлых волос слетели, словно птенцы, капельки воды. – Я очень хочу кофе.

Она подсела к столику, вдохнула аромат кофе, пригубила его и взяла из вазочки печенье.

– Вы даже пьете кофе, не улыбаясь, – констатировал Ян.

Таня задумалась:

– Зачастую я грустный человек, слушатель и созерцатель… Мне хорошо жить, не торопясь… Временами я вспыхиваю и становлюсь активной, но не часто. Я упряма и могу много работать, если понимаю – зачем…

– Знаете, у четырнадцатилетнего Марселя Пруста спросили как-то, что для него страшнее всего. И он ответил: «Люди, не понимающие, что такое добро, и не знающие радостей нежного чувства». Вы не относитесь к таким людям, вам свойственны понятия добра и радость от нежного чувства. Вы такая, какая есть, и этим меня и притягиваете.

– Я не всегда запоминаю свои сны, – невпопад ответила Таня.

– Это недостаток? – удивился Ян.

– Они запоминаются сами, но иногда похожи на какой-то сериал, – Таня поморщилась, как от какой-то неясной боли, – за которым я наблюдаю со стороны, но в то же время вижу себя в главной роли. И я уже не Таня, а допустим, Тоня. Я…

– Почему «Тоня»? – перебил ее Ян.

– Потому что Тоня – это я, но другая, на которую я смотрю со стороны, но узнаю в ней себя. Мне кажется, что всему виной буква «о»: она – тот самый круг, из которого мне не вырваться, она – дырка от бублика, своеобразный подарок судьбы, она – черная дыра, куда втягивает мою непутевую жизнь и несбывшиеся надежды, но она может быть и золотым кольцом, подарком от богатого, влиятельного «папика», навещающего меня по понедельникам и четвергам с неизменным букетом цветов – из тех, которые я терпеть не могу, но должна изображать из себя сплошную благодарность. Это «о» распухает, как опухоль, и кажется, что я опухаю сама, превращаясь в нечто расплывшееся. Черный «бумер» останавливается у моего подъезда, в очередной черный понедельник я принимаю своего любовника, с самого начала надеясь, что он уйдет как можно быстрее. И в тот момент, когда он нависает надо мной, как дамоклов меч, я просыпаюсь в холодном поту, понимая, что прожила во сне чью-то чужую жизнь, какой-то несчастной Тони, но буква «о» продолжает меня преследовать наяву, и у меня такое ощущение, что она обручем катится вслед за мной, чтобы в какой-то момент петлей завиться вокруг шеи!

– Таня, Танюша, успокойтесь, пожалуйста. – Ян обнял ее и прижал к себе.

– Расскажите мне что-нибудь, – чуть ли не жалобно попросила Таня.

– Хорошо, – согласился Ян. – Я расскажу вам про себя…

И он рассказал Тане историю своей жизни, перипетии которой могли составить настоящий приключенческий роман. Здесь были детские годы и юность, проведенные в пропитанном каспийским ветром городе, феодальной вотчине советского Востока, с его темными сторонами жизни, скрытыми от посторонних глаз, здесь был стремительный переброс судьбы в город на Неве; клейменный именем вождя, этот город творил свою мрачную историю, расстреливая людей без суда и следствия, сажая их за инакомыслие, припечатывая партийной цензурой, но и в этом городе Ян, мечтавший о свободе, не смог долго протянуть, ему не хватало солнца и воздуха, и он, прожив в городе на Неве десять долгих, но странных лет, в один прекрасный момент сорвался, словно судно с якоря, и умотал в странную страну под названием Израиль, о которой никто тогда толком ничего не знал, да и он сам тоже. Но ему снились сны о дальних берегах, он хотел увидеть мир, прожить жизнь в путешествиях, когда никто не диктует ему, что именно он может смотреть, а что не может.

Кем он работал все время?

Журналистом, редактором, автором рекламных текстов, пытался заниматься бизнесом, но ничего из этого не вышло, стал писать книги, пропитанные, подобно каспийскому ветру, тоской по несбывшимся канунам. Он открыл для себя Бога, явленного в слове: «В начале было слово» – это не просто слова, а руководство к действию. Слово и есть ab ovo – с яйца, с зародыша, с самого начала; слово – это эмоция, ощущение, нерв, интонация; цепочки слов напоминают цепочку ДНК, определяя код повествования. Слово материально и осязаемо, оно может обжечь и охладить, ранить и врачевать, оно имеет вкус, цвет и запах, может расцветать и увядать, нести в себе скрытый смысл, вызывать ненависть и прививать любовь.

И Ян в своих писаниях – порой даже в ущерб сюжету – искал заветное слово, полагая, что рано или поздно, но оно выведет его из темноты на свет.

Таня слушала Яна, и ей казалось, что он рассказывает и ее историю – пусть другую, но такую же, полную надежд и поисков свободы, а главное – свободы самовыражения. И это ее томила тоска по несбывшимся канунам, с той самой ночи, в поезде, и это в ней, как будто и в нем, проснулась страсть к творчеству, с той лишь, может быть, разницей, что это была страсть к фотографии, еще со школьного времени показавшись единственно верным способом запечатлевать убегающее время, просыпающееся, как песок, сквозь пальцы, – для кого-то это, может быть, и банальное сравнение, но Таня ощущала физически тонкую струйку песка, ссыпающегося сквозь сжатые пальцы.

Первый фотоаппарат – это как первая любовь, она таскала его с собой повсюду – на праздники и вечеринки, фиксировала любые события, происходившие у нее на глазах; простенький фотоаппарат марки «Фуджи», заряженный в то время обычной пленкой. На «цифру» перешла поздно, не торопилась, пленка давала ей ощущение уверенности, продуманности, чистоты работы с материалом, учила выдержке и умению фокусирования. Ее любимый «Фуджи» до сих пор красовался на полке рядом с другими фотоаппаратами: он – как первая любовь, они – как дети; кстати, привязанная к своим детям всей кровью своего сердца, она словно умножила свою страсть вдвое: фотография и дети.

Дети росли, становились сложнее, и точно так же менялась Танина техника и объекты фотографического внимания, из простого копииста действительности она становилась фотохудожником, природа и люди на ее снимках вовлекались в единое действо, в людях и зверях прорастали травы и цветы, а по ночному городу бродили призраки.

Иногда Тане казалось, что призраки преследуют ее; во всяком случае, один из призраков, когда она впервые выбралась за границу, умудрился выкрасть у нее фотоаппарат. Не особо огорчившись, Таня стала фотографировать мобильным телефоном, перекачивала снимки в компьютер, загоняла в программу «Акробат» и доводила до совершенства. Но через полгода поняла, что ей не хватает фотоаппарата с объективом и того азарта, который «мобила» дать не в состоянии. Так у нее появился «Никон», позвавший ее за собой, заставивший бродить городскими улицами, приноравливаться к нему. Практически каждый день, без устали Таня фотографировала, не переставая, моталась по съемочным площадкам, взбиралась на холмы, просеивала перелески, забегала домой, тормошила детей, проверяла домашние задания, кормила, отвозила на кружки, а затем снова моталась, как проклятая, по своим, известным только ей объектам.

Таня буквально вросла в город, сделалась его сутью, его составляющей, и он, пусть и изрядно постаревший, грузный, грустный, неприбранный, – тем не менее – отвечал ей взаимностью. Даже черные тучи, нередко наплывавшие на город и зависавшие над ним недвижимо, не пугали Таню; черный цвет вообще привлекал ее одновременным сочетанием гиперсексуальности и внешней строгости, когда за непроницаемым взглядом, словно за плотной ширмой, ощущается едва скрываемая – а то и подавляемая – чувственность.

«Ерунда все это!» – отмахивалась Таня, когда ей говорили, что черный цвет – это цвет траура, и добавляла, в упор глядя на собеседника своими пронзительными голубыми глазами, что траур выкрасили в черный цвет глупые люди или те, для кого страсть была равносильна смерти.

Таня считала, что черный цвет – это, напротив, цвет жизни, она обожала нижнее черное белье из-за его подчеркнутой изысканности, искала скрытые смыслы в «Черном квадрате» Малевича и черпала вдохновение в черных пролетах старых зданий.

Как-то, примерно в полночь, Таня оказалась неподалеку от своего любимого дома-корабля, который, казалось, пришвартовался к берегу ночи; редкие автомобили сновали, как нашкодившие серебристые мыши, мимо, и одного из них, мчавшейся с бешеной скоростью, она вознамерилась поймать в объектив, наводя его, как оптический прицел снайперской винтовки.

Кто-то неожиданно окликнул ее; Таня оглянулась и увидела незнакомого мужчину.

– Девушка, – он смотрел на нее, как на ночное привидение, – может быть, вызвать «скорую помощь»?

Не совсем понимая, что он имеет в виду, Таня парировала:

– Мужчина, вам что, плохо?

– Я прекрасно себя чувствую, – голос незнакомца звучал спокойно и удивленно, – а вам, как мне кажется, точно нужно в психушку. Нормальные люди спят давно, а вы тут ерундой занимаетесь!

Таня засмеялась, муж иногда тоже называл ее сумасшедшей; чаще, правда, ругал за одержимость и, возможно, в чем-то даже был прав, но, как говаривал классик, «блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто смолоду любил»; молодость и страсть свойственны любому художнику, вне зависимости от возраста и социального статуса.

Таня иногда ловила себя на мысли, что обезлюдевший город вовсе не значит – обезжизненный; напротив, город по ночам, казалось, оживал, стряхивая с себя осточертевшую обыденность; каждый дом говорил на своем особом языке, жалуясь на нелегкую судьбу и вспоминая куртуазные времена своего раннего существования, когда он блистал в свете, щеголяя нарядным одеянием. Старые двери, украшенные вензелями, скрипели, как изношенные суставы, а легкая реставрация центральной улицы напоминала толстый слой румян на лице увядающей кокотки.

Но исчезали люди – и исчезало тотчас все наносное, будто и не было его.

У Таниных родителей был хороший знакомый – переводчик, знавший несколько языков, в том числе и немецкий. Он рассказывал, как в восьмидесятых годах сопровождал какого-то известного австрийского кинорежиссера, чьи предки жили в городе одного касания, когда он находился в составе Австро-Венгерской империи.

Переводчик долго водил именитого гостя по узким мощеным улочкам, заглядывал в переулки, где еще хоронилось прошлое, они кружили по центру, уходили от него в сторону, а затем – неожиданно – вновь возвращались, словно и не уходили.

Уже к вечеру чичероне привел своего спутника на главную площадь, с нависавшей над ней ампирной ощерившейся ратушей; неподалеку от нее располагалось кафе, каким-то удивительным образом сохранившее лоск и прелесть тридцатых годов прошлого века; говорили, что в то время там располагалось знаменитое кафе-шантан. Высокие потолки, лепнина, на стенах – чудом уцелевшие фрески в стиле арт-нуво.

– Маэстро, – поинтересовался переводчик у режиссера, – позвольте задать вам вопрос?

– Конечно, – ответил тот.

– Вам понравился город?

Режиссер внезапно смутился, будто его спросили о чем-то непотребном, потом стал бормотать нечто нечленораздельное себе под нос и, наконец, выдавил:

– Нравится. Но без людей…

И потупился, как красна девица.

Не то чтобы режиссер относился к мизантропам, и не то чтобы ему не понравились люди, – ему не понравилось их отношение к городу, потому что, собственно говоря, и отношения никакого и не было, скорее, равнодушие.

Потому Таня даже на своей любимой пешеходной улице старалась не бывать днем или вечером – только поздно ночью или ранним-ранним утром.

Как-то, во время своей очередной ранней фотоохоты, когда едва-едва занималась заря, заряженная привычно бешеной энергией, овладевавшей ей во время съемок, Таня – часов в пять утра – оказалась на той же самой улице. Убедившись, что улица пуста, она стала фотографировать каждый дом по многу раз, пытаясь поймать какой-то неожиданный ракурс, и не заметила, как к ней подошел полицейский патруль.

– Девушка, что вы тут фотографируете? – Один из стражей порядка подозрительно оглядел Таню с головы до ног, словно она была поймана при попытке заснять секретный военный объект.

– Минуту, – сказала Таня, положила фотоаппарат в кофр и добавила: – Пойдемте…

– Куда? – не понял патруль.

– Увидите…

Она подвела полицейских к дому с пожарной лестницей:

– Я по этой лестнице хочу залезть на крышу. Если вдруг позвонят в полицию и сообщат, что кто-то ходит по крыше, знайте, что этот «кто-то»-я…

– Вы хотите сделать там селфи? – съязвил тот же полицейский, у которого девушка с фотоаппаратом вызвала подозрение.

– Отчего люди не летают? – ответила она вопросом на вопрос.

А еще Таня любила фотографировать ночное небо, и однажды ей удалось даже запечатлеть Млечный путь; то есть снимков она тогда нащелкала множество, но получился только один, и непонятно – почему. Только один передал это невыразимое чувство, которое охватило все Танино существо в тот момент, когда в фокус буквально вплыл Млечный путь.

Так неожиданно – порой – вплывает в сердце вера, вещь тонкая, требующая нюансировки. Недаром неглупые иногда французы говорят: «Истина – в оттенке». А нюанс, оттенок, насколько это верно, отнюдь не предполагает нахрапистости, и – потому – когда нюансом, оттенком начинают торговать, становится не по себе.

Впрочем, касается это не только торговцев верой, но и торговцев неверием. Собственно говоря, противны (богопротивны) и те и другие.

Человек аккуратно ходит в храм, аккуратно соблюдает традиции, чтит священные книги, цитирует с закрытыми глазами мудрецов, но при этом душа его черна, как нагуталиненный сапог; спросите этого человека, давно ли он помогал хоть чем-то своему ближнему или, скажем, близкому другу, внезапно оставшемуся на мели и без какой-либо поддержки; давно ли он протягивал руку помощи падающему, нашел слова сочувствия для человека, нуждающегося в словах утешения, – нет, увы, спрашивать об этом равносильно тому, что разговаривать со стеной, даже если это Стена плача (хотя Стена плача скорее способна откликнуться на призыв о помощи).

И что тогда, скажите на милость, стоит такая вера, если она давно стала ритуалом?! Что стоит такая вера, если она покоится на казуистике, а не на живом трепетном слове и участии?!

А может, и не вера это вовсе, а торговля верой, как торгуют навынос, напоказ, раскладывая нехитрый товар на специальных лотках?!

Вопросы, конечно, риторические. Но они – как мостик к антиподу, к тому, кто отказался от веры, но сделал свой отказ тем же товаром, тем же предметом шумной торговли.

Вера – вещь интимная, тихая, выбор веры или отказ от нее – личное дело каждого.

Но когда человек, казалось, недавно ратовавший за крепость веры, проповедовавший ее непоколебимость, вдруг резко теряет ориентацию в пространстве и на этой перемене начинает строить свою карьеру, торговать безверием, тоже становится не по себе.

И невольно возникает вопрос: а какая, честно говоря, разница между тем, кто торгует верой, и тем, кто торгует безверием? Да, видимо, никакой.

Одно можно сказать: Бог (рок, фатум кому как больше нравится) сурово наказывает и тех и других. Но так, как это может только Он…

* * *

…Конференция завершала свою работу, Ян успел на подведение итогов, которое проходило в том же зале, что и открытие. В президиуме важно восседали организаторы, в чьих сановных взорах прочитывалось усталое чувство выполненного долга.

Честно говоря, Ян слушал выступления ораторов вполуха: он договорился с Таней встретиться у дома-корабля сразу же после торжественного обеда для участников конференции. Собственно, ему и на обед не очень хотелось идти, тем более что на следующий день надо было вставать рано утром и отправляться восвояси, то есть в аэропорт.

У Тани были какие-то свои домашние дела, и потому решили, что она с ними расправится, а потом уже встретится с Яном. Они по-прежнему обращались друг к другу на «вы», и, похоже, их нисколько это не тяготило, напротив, доставляло удовольствие, поскольку добавляло изысканности в их странные отношения, внезапно – как по мановению волшебной палочки – возникшие в городе одного касания.

Ян и Таня вообще избегали говорить об отношениях, о будущем, о чувствах, которые они испытывали друг к другу; они словно берегли друг друга, прикрываясь, как щитом, этим надежным и нежным «вы»; выспренно ли звучало данное обращение? Вряд ли. В ряд с их взаимной тягой становилась, подливая масла в огонь, манера общения, выткавшаяся причудливым узором.

«Пустое вы сердечным ты, она, обмолвясь, заменила…» – так оно и было во времена шкодливого Пушкина, написавшего эти строки; во времена деловитости и реверансов, церемониалов чувств, когда «вы» означало определенную дистанцию – пустоту, – которую следовало преодолеть, не торопясь, ожидая, когда вдруг, как яркая искра, мелькнет случайная – а может, и вовсе не случайная? – обмолвка.

Но то было тогда.

Век спустя Владимир Набоков напишет:

«…и я сказал, наше дешевое, официальное ты заменяя тем одухотворенным, выразительным вы, к которому кругосветный пловец возвращается, обогащенный кругом: А что, если я вас люблю?..»

Набоков, словно склонивший набок голову в этой фразе, словно прозревая будущее, оказался прав: еще через восемьдесят лет после того, как был написан его рассказ «Весна в Фиальте», дешевое «ты» по-прежнему сидит на троне, как падишах.

«Вы» не хляет (хлесткое жаргонное словечко – пощечина сегодняшнему времени, но, как говорится, получи и распишись!).

Сегодня «ты» – тыква катящегося общения – давно потеряло свою сердечность, став разменной монетой отношений, лайфхаком начинающему ловеласу, «ты» хлопает дверьми, не прощаясь, или, ласково оскалясь, фамильярничает с малознакомой симпатичной особой, и та воспринимает «ты» как должное, как верность современному этикету, который давно уже стал никому не нужной стершейся этикеткой.

Дистанция между людьми исчезла, личное пространство скукожилось, как шагреневая кожа, мир стал узок и лишился воздуха, повсюду бродят неприкаянные люди, то и дело натыкаясь друг на друга, тыкая друг в друга пальцами и смущенно матерясь.

«Вы» – вызов стылому ощущению немоты – внезапно обрело иной смысл, наполнившись теплом и светом.

…Ровно в три часа, пройдя мимо ратуши, наискосок через площадь, и даже не взглянув на костлявый костел, Ян остановился возле дома Шляфера. По дороге он успел зайти в цветочный и купить букет цветов для Тани, составив его из хризантем, роз и гвоздик; именно так, в этом порядке: сначала отобрал хризантемы, белые, как ослепительный снег, затем добавил красных роз и гвоздик нежно-салатового – будто прозрачного – цвета, оттенявших буйство красного и белого. «Этюд в красно-белых тонах» – так мысленно назвал Ян этот букет.

Таня пришла на свидание минута в минуту, в тот момент, когда минутная и часовая стрелки на больших ратушых часах вытянулись – как во фрунт – в одну сплошную вертикальную линию.

– Это вам. – Ян протянул ей букет.

– Спасибо, – Таня грустно улыбнулась, – мне никто давно уже не дарил цветы. А хризантемы – вообще мои любимые…

– На Востоке считают, что хризантемы – символ счастья.

– Такой Восток мне близок.

– Стало быть, Ближний Восток.

– Нет, ближний с Востока.

Они рассмеялись.

– Пойдемте, Таня, – Ян осторожно взял ее под руку, – а то Шляфер, чувствую, мне позавидует и примется за нас с вами. Это не он, случайно, наблюдает за нами с чердачного окна? В вашем городе столько мистики, что я не удивлюсь. Знаете, я здесь впервые, и у меня такое ощущение, что я стою перед старым-старым бабушкиным сундуком, который хранит множество тайн, и стоит мне его только открыть, как оттуда вспорхнут потревоженные мною призраки прошлого.

– Бабушкиного сундука не обещаю, но кое-что покажу.

– Интересно – что?

– Увидите. Пойдемте.

– Куда?

– Тут недалеко. Надо завернуть за угол, там стоит моя машина.

– Я открываю в вас новые таланты. Вы водите машину?

– Да, и давно.

Действительно, за углом стоял, приткнувшись к бордюру, новенький «ситроен». Таня открыла двери, бережно уложила букет на заднее сиденье, а затем села за руль. Ян сел рядом, и буквально через минуту автомобиль сорвался с места.

На мгновение Яну показалось, что водитель настолько хорошо знает город, что мог бы водить с закрытыми глазами.

Наверное, есть нечто в быстрой езде, подмеченное еще малороссом Гоголем (кажется чем-то мистическим, что в творительный падеж странным образом вмешался Голем – искусственный человек из глины) в его знаменитом поэтичном отрывке, который многие поколения заставляли учить наизусть суровые школьные словесники, заставляя юных школяров проборматывать эти стремительные, полные воздуха и легкости строки.

«…И какой же русский не любит быстрой езды?»

Ничего не изменилось с тех пор, только «стальной конь» пришел на смену спешащей лошадке, а ощущение осталось, будто подхватывает тебя на крыло невидимая сила и несет куда глаза глядят; «Эх, прокати, птица-тройка, кто тебя выдумал?» – и миг этот кто-то выдумал – ангел или бес, – миг, когда рядом с тобой Таня, невозмутимая, как какое-то древнее божество. Она искоса поглядывает на Яна, словно проверяя невзначай, нравится ли ему эта быстрая езда, но больше смотрит на дорогу, впитывая воздух скорости, просачивающийся через полуоткрытое боковое окно.

Не прошло и пятнадцати минут, как «ситроен», лихо преодолев подъемы и спуски, вылетел на окраину, а еще спустя пять минут остановился возле пятиэтажного особняка, стоявшего особняком среди повсюду разбросанных живописных каменных и деревянных домиков с небольшими палисадниками, а далее, за этими домиками виднелись лесистые холмы; растительность была густой – преимущественно многолетние сосны и ели; еле-еле взгляд отыскивал редкие дубки или вкрапленные липы и осины, буквально терявшиеся среди соснового братства.

На особняке не было никакой вывески, и не угадывалось присутствие людей.

– Вообще-то лет пять назад этот дом построил для себя богатый подрядчик, но прожил в нем полгода и умер, а жена его потом переделала жилище в гостиницу, – пояснила Таня. – Там всего двадцать номеров, но на этой неделе так получилось, что старые постояльцы выехали, а новые пока не заехали.

– Только не говорите, что вдова этого подрядчика – вы… – Ян вышел из машины, зашел с другой стороны и подал руку Тане, которая, вытащив ключи из зажигания, оперлась на руку Яна и, выйдя, пультом заблокировала двери в машине.

– Хозяйка этого отеля, если его так позволено будет назвать, моя подруга, – Таня внимательно посмотрела на Яна, – и она отдала мне ключи. Сегодня этот особняк – наш, Ян. Вы мечтали когда-либо получить в свое распоряжение особняк?

– Одна моя знакомая говорила мне, что любит мечтать, представляя себе старинный замок, где в большом зале горит камин, на ковре распростерлась огромная собака, а она сидит в кресле, задумчиво глядя в окно, за которым, кружась, падает снег. Лет десять назад, когда у нас с ней был роман, она, видимо, в порыве нежности сказала, что в своих фантазиях видит меня рядом с собой.

– А вы видели ее в том зале?

– Не знаю. – Ян пожал плечами. – Красиво, но несбыточно. Да и я, как появился в том замке, так – через какое-то время – и исчез.

– Забыла сказать еще об одной любопытной детали. – Таня решила перевести тему разговора.

– О какой?

– Место, куда мы приехали, одна из точек пентаграммы…

– Значит, где-то неподалеку отсюда Ведьмина гора.

– Она всегда с нами. – Таня махнула рукой в неопределенном направлении. – А впрочем, добро пожаловать в замок, сударь!

Она достала из маленькой сумочки ключи и открыла железную узорную калитку. Узкая, вымощенная булыжником дорожка вела к входу, слева от него стояла беседка, увитая плющом, чуть поодаль еще одно здание из двух этажей.

– Это бассейн с тренажерным залом и с сауной, – Таня показала на здание, – но нам сюда.

За дверью особняка скрывался огромный холл, больше похожий на восточный сераль. Посредине зала расположился фонтан, правда, недействующий, фоном вдруг зазвучала какая-то пряная восточная музыка, с потолка свисали лианы, а в воздухе пахло ароматным дымком кальяна, а может, еще каких-то благовоний.

Таня остановилась рядом с цветной фреской, изображавшей шамаханскую царицу в шелковых шальварах, и Ян заметил:

– Вы хорошо сюда вписываетесь, у меня такое ощущение, что прячете в сумочке маленький стилет…

– Присядьте в это кресло, пожалуйста, я сейчас вернусь. – Таня пододвинула к Яну кресло, стоявшее у барной стойки, и ушла.

Он присел на кресло и огляделся по сторонам. По-прежнему откуда-то с потолка лилась музыка, мягкий свет лампы, вмонтированной в стену, создавал колдовское ощущение, обещая неожиданные впечатления.

Таня отсутствовала минут десять, а когда вернулась, то оказалось, что за это время успела переодеться в вечернее платье с глубоким вырезом, на ее шее красовалось коралловое ожерелье, а запястье стягивал ажурный браслет; платье струилось, облегая фигуру, оно не было ни тесным, ни – напротив – просторным, а окутывало тело, словно кокон.

– Жаль, что волшебники не живут рядом с нами, – грустно сказал Ян, – очень хотелось бы на фонтан посмотреть. Может, есть кто из добрых фей? Ау!

И тут… произошло чудо; не успело лукавое «ау» раствориться в ночном небе, как вдруг, словно по мановению волшебной палочки, засверкали, засияли мириады маленьких огней, забил фонтан и окрасился в разные цвета. Лепетали что-то, склоняясь к воде, лианы, звучала пряная балканская музыка, сливаясь с игрой света и жемчужных брызг; в разных концах зала вдруг зажглись свечи и запылал камин.

Таня подошла к Яну вплотную, так, что он мог вдыхать запах ее тела.

– Вы же считаете меня колдуньей, правда?

– Сейчас в особенности.

– Расслабьтесь и закройте глаза, пожалуйста. – Таня провела ладонью по лицу Яна.

…Темноты не было – напротив, брызнули яркие огни, разлетевшиеся по сторонам; затем фиолетовые фейерверки веером развело по веленевому небу.

– Что вы чувствуете? – спросила Таня.

– Я перестаю понимать, что происходит… – ответил Ян, чувствуя, как тяжесть сковывает веки. Ему казалось, что он погружается в нирвану, в серебристый эфир, тело становится невесомым и плывет медленно в этом эфире, как легкая лодочка, лавирующая между кувшинками и лилиями.

Меж тем из ниоткуда, из пустоты и беззвездности вдруг стал выкристаллизовываться диалог; два голоса, мужской и женский, вели беседу; иногда казалось, что слова, произносимые этими голосами, были не просто словами, а чем-то конкретным, предметным, вещным.

Свой голос Ян узнал сразу, а чей был второй?.. он никогда не слышал его, но так хотелось его слушать, он притягивал, ворожил, ворожил, ворошил, словно ворох листьев, нечто трепетное, сокровенное, тайное, что могло узнаться не сейчас. А когда? Потом, когда-нибудь.

– Когда-нибудь… – вдруг произнес женский голос.

От слов шли какие-то токи, вибрация, они будоражили и возбуждали.

– Счастливый озноб, пугливое сердцебиение, мучительное сладкое преодоление мига – все на пути к предвкушаемому, – продолжал голос.

– Твои слова – где они рождаются? Как укладываются они в прекрасные строки? – вопрошал голос Яна.

– Колеблется дыхание, колеблется пламя свечи, колеблется сердце, колеблется ночь – воздух обвивает кольцами наши тела, словно плывущие в пространстве; мы – стебли травы, мы – две стрелы, летящие в пространстве ночи, мы – золото молчания… – шептал женский голос.

– Слова опадают, как листья, слова становятся ненужным бисером, нанизанным на нить времени; слова упархивают, как легкокрылые бабочки снов…

– Я исчезла, я растворилась в тебе… Сознание путается…

– Счастье – это твое горячее дыхание, твои влажные губы, твои торопливые вздохи, падающие серебряными каплями…

– Счастье – это ласка, это бабочка, бестолковая бабочка – доверчивая и прекрасная. Она знает, как коротко мгновение, она летит от цветка к цветку, ждет тепла и любви…

– Я целую твои нежные ладони, и они мне также представляются бабочками – мерцающими бабочками света.

– Дай мне руку свою – глаза твои закрыты. Расскажи, что видишь, что чувствуешь? Заполни пустоту – создай пространство любви.

– Белые лебеди плывут перед моими глазами. Я чувствую, как жар заполняет собой пространство любви; как сердце прыгает от восторга, как кровь клокочет в жилах. А глаза… они смотрят в бездну, руки становятся невесомыми.

Мужской голос срывается на шепот: «Еще… пожалуйста… еще… не останавливайся… не уходи… еще…» Пламя изнутри становится сильнее, уже ничем нельзя его унять и погасить.

– Я еще не знаю, что это происходит? – то ли Таня лепечет, словно спросонок, то ли внутренний голос нашептывает эти вопросы. – Как назвать это для себя самой? Как заархивировать в памяти своей? Не знаю.

Вдруг Ян очнулся, и голоса пропали, как будто никто и не говорил вовсе.

– Что это было, Таня?

– Так, легкое колдовство…

– Идите сюда.

Она подошла к нему, положила руки на плечи, заглянула в глаза. Ян обнял ее, прижал к себе и буквально впился в ее губы долгим, завораживающим поцелуем. Можно было задохнуться от этого поцелуя, можно было сгореть в огне, расплавиться; муж никогда так не целовал ее, да и вообще почти никогда не целовал в губы, – «да и где он теперь, муж?», мелькнула мысль, да и пропала, – муж то ли не умел, то ли не хотел и страсти не ведал, а здесь в поцелуе бушевали страсть, желание, порыв, жажда овладевания. От этой жажды пахнуло жаром; его руки, опытные и оборотистые, обследовали каждый миллиметр ее тела, они касались заветных зон, вызывая столь неумеренное ответное желание, что она потянулась к нему, беззащитная, но непокорная, и платье, как кожа змеи, медленно сползло к ее ногам.

Тихо дремал в округе материальный мир, положив свое большое ухо на крыши домов.

Мир материальный застыл, как одинокий волк, на границе времен, эпох, людей, вер и чувствований.

Мир нематериальный ощущался безмолвным и тихим.

И только двое на краю Вселенной – во мгле времен, через бездну расстояний – тянулись друг к другу, ища друг у друга убежища, спасения, любви…

Как передать это ощущение?

Небо ближе к земле, человек ближе к Богу, Бог внимателен к человеку, но человек далеко не всегда это понимает, хотя и чувствует порой…

* * *

От Тани

An-Pet

APet@gmail.com

Кому: Ян Карми

marmik@mail.ru

19 декабря, 05:43

Ян!

Я часто думаю о вас.

Вы очень умный, интеллигентный, часто живете в своем мире, хотя являетесь публичным человеком, и к вашему мнению прислушиваются многие люди. Вы уважаемы в обществе, живете по своим законам, хотя для вас главное – ваше желание. При этом замечаете детали и чувствуете других людей, но не даете об этом знать. Вы сканируете человека при первой встрече и уже знаете, что он собой представляет. С разными людьми вы разный. С одними вы добрый, а с другими можете быть строгим. С одними вы щедры, а с другими воздержанны. С одними вы просты, а с другими держите свой деловой вид.

В принципе, все мы люди разные, бываем теми или иными; короче говоря, все зависит от людей и обстоятельств. Мне повезло увидеть вас разным, и приятно, что у вас есть ко мне симпатия. Она взаимна.

В нашем земном мире для общества возраст имеет значение, но только не для меня. Я принимаю человека в свою жизнь любого возраста, религии и взглядов. Для меня очень важную роль имеет душа человека, и она чувствуется при первом знакомстве.

Все, конечно, может меняться со временем, но знаю точно, что при желании люди могут сами себя менять, просто для того, чтобы было комфортно вместе с каким-то человеком. Вы чудесный человек со своим огромным внутренним миром, который отличается от всех остальных, и при этом, несмотря на всю боль, полученную в жизни, умеете оставаться человеком.

Я целую вас.

От Яна

Ян Карми

marmik@mail.ru

Кому: Тане

An-Pet

APet@gmail.com

19 декабря, 05:45

Танечка!

Сегодня, в полудреме, когда я просыпался, но еще не проснулся окончательно, мне вдруг привиделось (прислышалось), что какой-то неведомый мне голос диктует мне строки письма, которые я отправляю вам.

Проснувшись, я записал эти строки.

Вот они.

…Танечка…

Нет, не так.

Малыш…

Опять не то…

Почему, когда хочешь сказать что-то очень нежное, лезет упрямо какая-то банальщина, словно доказывая, что ничего в этой жизни нового уже не придумать?!

А хотелось бы.

Чтобы, прочитав эти строки, вы почувствовали тепло в груди; чтобы почувствовали, как вашего лица касается мое дыхание; чтобы ощутили, как мои губы касаются вашей щеки, шеи, мерцающей мочки уха, и ласковый огонь внезапно пробегает по всему телу.

Вы видите, как легкая дрожь тревожит занавески, зеркало туманится, словно кто-то там отражается, чей-то призрак – не мой ли?

Не мой – это я, потому что меня нет рядом с вами в этот момент.

Однако губы ваши произносят мое имя, губы складываются в улыбку, которая делает похожей вас на маленькую японку.

Как я люблю эту вашу улыбку, она делает вас еще обольстительнее, еще желаннее.

Слово «желаннее» сопрягается со словом «жеманнее»; но: нет в вас и грана жеманства, оттого вы желаннее еще больше.

Знаете, иногда я думаю, что мы как-то странно притягиваем друг друга, невзирая на расстояние, сопутствующие коллизии, быт, прочие ненавистные обстоятельства.

Но все это спадет, как шелуха, если мы вдруг встретимся, и станет столь несущественным, как случайно прилипший к окну кленовый лист: вот, он был – и нет его, оторвался и пропал, унесенный ветром.

Я представляю, как мы идем с вами, держась за руки.

Я представляю, как, улыбнувшись застенчиво, вы скажете:

– Ловлю вас на слове…

Ловите меня, Таня.

Ловите меня, как бабочку в сачок.

Ловите меня, пока мы нужны друг другу, пока мы, как два одиноких волка, бредущих навстречу друг другу через непролазные чащи.

Чаще ловите меня, и, словленный вами, я воспою эту ловитву, молитву сочиню о том, как мы встретились, ловимые ветром и гонимые судьбой.

Ловите меня, идите ко мне, маленькая моя, идите назло всем, не верьте никому, верь только ветру и мне, и Ведьминой горе, где цветет дерево, пораженное молнией.

От Тани

An-Pet

APet@gmail.com

Кому: Ян Карми

marmik@mail.ru

29 декабря, 05:43

Ян!

Я долго не писала, простите.

Понимаете, я выживаю, а не живу… я люблю жить и не боюсь любой работы…

Сложнее чем там, где я сейчас, я нигде себя не чувствовала… эта привычка сродни мазохизму… начинать с начала вновь и вновь свое дело… я строю, а его разрушают – раз за разом…

Строчки какие-то рваные получаются.

…Человек не сразу становится тенью.

Вначале его настигает внутренняя пустота, которую нечем заполнить.

Пустота, как бездна, ширится, расползается, как метастаза, в особенности тогда, когда человек лишен любви – материнской, супружеской, любой. И тогда он привыкает к тому, что он – жертва.

И тогда он становится тенью, и всех, кто попадает в это «теневое поле», он разрушает. До тех пор, пока ему кто-то не скажет:

– Тень, знай свое место!

Опасайтесь людей из мира теней!

Ян, вы еще помните наш особняк?

От Яна

Ян Карми

marmik@mail.ru

Кому: Тане

An-Pet

APet@gmail.com

29 декабря, 05:45

Танечка!

Я хочу видеть Вас свободной, счастливой, улыбающейся, подвижной, динамичной, какая Вы есть на самом деле, то есть самой собой.

Хочу обнять Вас, прижать к себе, успокоить, погладить Ваши волосы, чтобы Вы улыбнулись и сказали:

– Вот мы и встретились.

Мне кажется, что Вы устали. От всех этих мотаний, терзаний, странностей обстоятельств, от всех этих нелепых будней.

А еще я видел, Танечка, Вас во сне и – проснувшись – сразу записал эти ощущения, а оказалось, что они превратились в стихотворные строчки. Вот они:

…Я увидел тебя во сне,

от которого остались

одни обрывки,

как пепел от сигарет,

как клочки диванной обивки.

Пепел воспоминаний

летал по воздуху,

как пух из разорванной перины.

Я поднимался по узкой лестнице,

плохо окрашенные перила,

лифт, охая, проплыл мимо,

безликие соседи

мелькали, как тени,

или это были тени

бесплотных хотений —

твои настырные демоны,

следующие повсюду за мной.

Голос одного из них проскрежетал:

«Не ной…»

А второй

мягко добавил:

«Вспомни ласковое

ворчанье

ручья,

отряхни прах этой истории

со своих ног

и пойми, что эта женщина – не твоя,

она – ничья,

потому что не ты от нее отвернулся —

отвернулся Бог…»

Я не знаю, сон ли это в руку, но мне так хочется Вас увидеть…

От Тани

An-Pet

APet@gmail.com

Кому: Ян Карми

marmik@mail.ru

29 декабря, 06:13

Ян!

Мне нужно было подумать над таким поворотом. Вы стали мне близким человеком, но я не могу понять природу этих отношений, наверное, они еще не сформировались. Вы определенно влияете на мое мировоззрение и как-то мягко внедрили в меня мысль о смене чувств. С тех пор, как Вы уехали, то стали мне почему-то еще ближе. Наверное, потому что лучше остальных меня понимаете.

Понимаете мои впечатления по поиску работы, путешествий. У нас совпадают вкусы, взгляды. И есть тонкая ниточка, которая нас связывает, как будто странная грусть о Земле обетованной…

…Мне очень хочется вас увидеть…

От Яна

Ян Карми

marmik@mail.ru

Кому: Тане

An-Pet

APet@gmail.com

29 декабря, 06:45

Танечка!

Знаете, что мне в вас нравится? То, что вы всегда (или почти всегда, не считая оправданных всплесков настроения) спокойны и держитесь ровно, порой даже бесстрастно. Кажется, что вы говорите, как дышите; мне порой кажется, что ваше дыхание касается моего лица…

* * *

…Таня оторвалась от экрана компьютера; в комнате было тихо, но ей – действительно – показалось, что Ян присутствовал незримо, и это его ладонь касалась ее лица; как дорого было ей это прикосновение, прикосновение чувства, прикосновение страсти, прикосновение желания. Чтобы забыться, отогнать нахлынувшее, как прилив, одиночество, она наспех накинула плащ и вышла из дома, бесцельно кружа тихими улочками, шла туда, куда несли ее ноги, плутая и возвращаясь к исходной точке, и снова плутая. Иногда ее отвлекали проезжавшие мимо автомобили или случайный шум, лившийся из окон, но желание остаться наедине с самой собой уносило ее все дальше и дальше. Так Таня оказалась на узкой улице, которая привела ее к железнодорожным путям. Пройдя по шпалам, она вдруг увидела за поворотом выросшую, как из-под земли, гору и решила взобраться на нее, чтобы увидеть город с непривычного ракурса.

Эту гору называли Аврора, хотя когда-то ее знали под другим именем – Винная гора. Может быть, потому, что здесь можно было встретить такой красивый рассвет, который способен опьянить, и город раскрывается как на ладони, будто боги наблюдают с небес за городом и за людьми.

Собственно, Аврора – это и есть богиня рассвета или – в дословном переводе с латинского – предрассветный ветерок; Аврора – богиня утренней зари, приносящая дневной свет богам и людям.

Вид с Авроры, действительно, оказался иным, чем с Ведьминой горы, но самое интересное, что если мысленно провести прямую линию от верхушки Авроры, то эта линия упиралась в здание, известное также своей мистикой и загадочностью; кто-то называл его – Дом с привидениями, а кто-то – Дом дьявола.

Жильцы этого дома долго там не задерживались, и то и дело он пустовал. Рассказывали, что его выстроили по проекту безумного архитектора, и при желании на фасаде можно было разглядеть какую-то маску, но – скорее – не человека, а монстра. В последнее время два этажа в доме дьявола арендовала частная психиатрическая клиника, а попросту – «психушка»; ее владелица – красивая статная женщина – была одинока и по ночам часто засиживалась у себя в кабинете; иногда она выглядывала в окно и – озаренная светом – казалась не дамой милосердия, а дьяволицей, которая в любую минуту может унестись по лунной дорожке на бал Сатаны.

Как-то, внимательно рассматривая дом дьявола, Таня обнаружила помимо маски и небольшой барельеф, изображавший голову быка, скорее, герб герцогства, на территории которого располагался город одного касания.

…Вообще когда ты бродишь в одиночестве, то обостряются все чувства, и начинаешь задумываться над вещами, над которыми раньше просто не задумывался. Так Таня вдруг выяснила для себя, что город находится под каким-то колпаком или куполом, словно ограждая его от внешнего мира.

Город, где родилась и жила Таня, располагался на семи холмах. И погода здесь была не такая, как везде. Частенько горы, окружавшие город, не пропускали тучи, задерживая их, как стражи, даруя тишину и спокойствие, в то время как в окрестностях – у соседей могли бушевать бури, ураганы сносили крыши, дождь проливался потопом, ветер выл, словно отпевал покойников.

А могло быть и наоборот: везде тихо и спокойно, а там, где жила Таня, небо – казалось – падало на землю, прижимая ее всей своей мощью.

И люди в городе на семи холмах тоже были какие-то странные, не похожие на остальных; во всяком случае, они считали себя уникальными, непохожими на остальных и не жаловали пришельцев. Как монополисты. Держат под контролем все и всех. А когда что-то шло не так, принимали какие-то свои, странные меры, пытаясь остановить время. Иногда Тане казалось, что это горожанам удается, и время застыло здесь на отметке девяностых годов – те же повадки, те же методы расправы с инакомыслящими, поджоги, рэкет, похищение людей, и все безнаказанно, без последствий. Словно это не город, а отдельная страна со своими законами и порядками. И никому даже и не нужно иметь выход в Европу или общаться с другими городами, с другими мирами. Люди, как зомби, каждый день ждут чего-то, проживая жизнь и не выходя за границы.

Каким-то странным и непостижимым образом город держал в своих цепких объятиях и саму Таню, не отпуская ее от себя надолго.

Все в ее жизни – до знакомства с Яном – складывалось таким образом, чтобы она ни в коем случае никуда не могла уехать. Таня старалась этого не замечать, но в последнее время, когда все больше и больше людей оставляли свои дома, разрывая связь с прошлым, она скучала по своим друзьям, уехавшим в заморские страны, ждала их, хотя они и не возвращались, и тосковала, но при этом сама оставалась. И это при том, что с пятнадцати лет мечтала жить в каком-нибудь другом, большом городе, где жизнь не стоит на месте и меняется каждый день, принося с собой все новые и новые события, кипящие, словно воды неспокойного залива.

Таня в свое время очень хотела уехать, но родители боялись ее отпустить одну, отговаривая под разными предлогами. Потом Таня вышла замуж, родила, и отъезд попросту стал невозможен.

А друзья все уезжали и уезжали. Даже самая близкая подруга, которая была среди тех, кто уговаривал Таню никуда не уезжать, однажды пришла к ней домой и после ничего не значащего обмена местными новостями вдруг, безо всякого перехода, сказала:

– Тань, в общем, так…

– Что случилось? – Тане сразу не понравился ее тон.

– Ты уже не маленькая.

– Ты так говоришь, будто решила сделать мне сюрприз.

– Не ерничай! – Подруга занервничала и стала ходить по комнате. – Короче говоря, мне открыли визу в Америку, рабочую. Я еду на заработки, сама понимаешь, что на те деньги, что мне здесь платят, я не выживу.

– Когда ты уезжаешь? – Таня хотела казаться спокойной.

– Завтра. А послезавтра должна приступить к работе.

…Так уехала самая близкая подруга, а Таня осталась, загнанная в угол обстоятельствами, понимая, что город приковал к себе надолго, как узницу, обреченную проводить время в камере под неусыпным оком охранников, чувствовала, что выросла из города, как вырастает маленький человечек из коротких штанишек. Этот город, невзирая на любовь к нему, стал ей мал.

«Я вернулся в свой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухших желез…» – о Петербурге писал Мандельштам, но и не только; однако именно он с такой щемящей силой выразил единственно верное ощущение, когда возвращаешься не только в город, где ты был счастлив когда-то, но и к самому себе или к своей любви, к которой ты прикован, «шевеля кандалами цепочек дверных».

«Рабой любви», иронизируя, называла себя Таня, имея в виду любовь к городу одного касания, зная его наизусть, каждую улицу, каждый дом, каждый подъезд, каждый уголок.

* * *

В книге Юлии Хартвиг об Апполинере Ян отчеркнул следующие строки, показавшиеся ему симптоматичными (даже не строки, а, скорее, фрагмент, чем-то неуловимо напоминавший его давнюю историю; или ему так хотелось, чтобы напоминал, поскольку этот фрагмент живописал не просто историю любви, а историю ее крушения):

«…можно, словно по ярким знакам в горах, вычертить весь путь любви к Анни? И только лишь в Лондоне, а не среди рейнских скал, путь этот вдруг обрывается над пропастью.

Это уже не увлечение, а крушение сердца. Студенческий тон письма, который мог позволить себе в Хоннефе молодой учитель („сплю с англичанкой-гувернанткой, какие грудки, какие бедра!“), это теперь уже досадное прошлое. По улицам портового района идет взрослый, обманутый в своих надеждах человек. Он чувствует себя униженным и обиженным, не дают покоя сердце и самолюбие, непрестанная глухая тоска завладела им, как недуг. Всю лихорадку чувств он переживает так бурно, что после этого остается колышущаяся полоса печали, из которой возникают стихи, точно голос возвращающегося сознания. Бурное страдание приводит его в состояние мономании, ему кажется, что он всюду видит Анни, которую уже не увидит перед отъездом. Какой-то парень жуликоватой внешности напоминает ее выражением глаз. Он вглядывается в него, идет за ним, преследуя это ужасное гипнотическое сходство. Когда же теряет его из виду, замечает пьяную женщину со шрамом на шее, выходящую из кабака, она покажется ему так похожей на Анни, что он остановится с ужасом и неожиданной надеждой, взволнованный и опустошенный.

На драматическом материале этой прогулки, на лондонских переживаниях уже бродит бесовский эликсир поэзии, будущая „Песнь несчастного в любви“, пожалуй, самое потрясающее из его стихов:

Прощай, запутанная страсть,

Любовь пустая к той из женщин,

Что, наигравшись мною всласть,

В Германии в году прошедшем

Ушла, чтоб навсегда пропасть.

О Млечный путь, пресветлый брат

Молочных речек Ханаана,

Уплыть ли нам сквозь звездопад

К туманностям, куда слиянно

Тела возлюбленных летят!»

Ян повторил про себя: «Тела возлюбленных летят…» Но весь этот фрагмент не давал ему покоя, он несколько раз перечитал его, прежде чем отложил книгу в сторону. Неужели – действительно – можно дойти до столь опьяняющего состояния, что даже в пьяной женщине со шрамом видеть свою возлюбленную?

Возлюбленная нами никем другим возлюблена быть не может…

Ян вспомнил, как в эссе об Анне Ахматовой цитировал письмо ее близкого друга Николая Недоброво, адресованное Борису Анрепу от 27 апреля 1914 года:

«…Твое последнее письмо меня очень обрадовало – то, что ты так признал Ахматову и принял ее в наше лоно, мне очень дорого…

…Попросту красивой ее назвать нельзя, но внешность ее настолько интересна, что с нее стоит сделать и леонардовский рисунок, и генсборовский портрет маслом, икону темперой, а пуще всего поместить ее в самом значущем месте мозаики, изображающей мир поэзии осенью».

Нет, все же: как интересно закручиваются порой коллизии, какие странные фортели выкидывает порой судьба?! – записывал Ян на листках, вырванных из блокнота, нахлынувшие внезапно мысли.

Ты знакомишься с человеком, выказываешь ему симпатию, он – тебе; ты рад, что образовался новый знакомый, с которым ты говоришь на одном языке; он тоже демонстрирует подобие радости.

Потом…

Нет, я даже не про отношения между мужчиной и женщиной, а то какой-нибудь специалист по межличностным отношениям вновь попеняет на излишне педалируемый «женский акцент».

Я сейчас о другом.

Пол в данном случае – простите – не имеет никакого значения.

Короче говоря, ты радуешься новому общению, оно для тебя приятно, комфортно, ты пытаешься даже каким-то образом помочь своему знакомцу, составить даже ему некую протекцию, свести с нужными людьми.

И вдруг, когда какая-то встреча из намеченных не удается, какая-то рекомендация срывается – и не по твоей вине, – твой приятель срывает с себя маску, и ты видишь волчий оскал: так стесняющийся своей фамилии прячется за звучным псевдонимом, так Савлы становятся Павлами, так у вампира после полуночи прорезаются клыки.

И это вовсе не тот случай, когда от любви до ненависти один шаг, потому как и любви не было, а была ненависть, ловко скрываемая, маскируемая. Ненависть ко всему, что не вписывается в траекторию карьеры и успеха.

«Германия останется, даже если мы все погибнем», – говорит герой одного фильма.

Странное ощущение овладевает тобой, когда ты сидишь ночью за экраном компа. Мерцает экран, посверкивает настольная лампа, и все вокруг погружено в мрак и тишину.

Окно приоткрыто, не слышно машин, воздух – по слову классика – чист и свеж, словно освободился от надоедливой бензиновой оболочки.

На столике лежат книги, и нет, наверное, лучше часа: окруженный книгами, освещенный экраном компа, осиянный ночной свежестью, чувствуешь себя не то чтобы умиротворенным, но настроенным на иную жизнь. Все повседневное остается за бортом, как ненужный груз.

Грустно, господа.

Но, может статься, в этой грусти есть некий секрет очарования?

Может, в этой грусти залог твоего нормального существования?

Может, в этой грусти – забвение вещей, которые, как говорил Сократ, абсолютно не нужны?

Прощай же грусть, и здравствуй, грусть!

* * *

От Яна

Ян Карми

marmik@mail.ru

Кому: Тане

Antonina-Pet

APet@gmail.com

13 января, 23:00

…Скоро наступит Старый новый год.

Я просматривал Вашу страницу на «Фейсбуке», и – знаете – мне очень понравилась – наверное, больше всего, – фотография, где Вы сидите на подоконнике, укрывшись одеялом. Сразу вспоминается неясное что-то, сразу хочется удачи пожелать Вам в большом и малом, сразу хочется подойти поближе, встать рядом, оказаться на расстоянии вздоха и сказать Вам: «А давайте встретимся с Вами в Иерусалиме…»

Вы ничего не ответите, коснетесь рукой моего лица, улыбнетесь своей застенчивой, такой милой улыбкой и скажете мне, что мечты – это воздух, ворованный и зыбкий. А потом уткнетесь мне в плечо, волосы свои рассыпав, как звезды. Одеяло сползет слегка. И мы поцелуемся горячо, и в моей руке возникнет Ваша рука…

И вообще я давно пришел к выводу, что ожидания чего-то – это не самое лучшее, что должно сопутствовать нашей жизни. Очень часто ожидания столь высоки, что они просто не оправдываются. Сначала вас превозносят, а потом поносят. И почему? Да только лишь потому, что вы не оправдали их ожиданий. Хотя, собственно, вы ничего и не обещали. Более того: как только ты начинаешь уповать на ожидания – пиши пропало вообще любым отношениям. И легкое дыхание сменяется угрюмым сомнением…

От Тани

An-Pet

APet@gmail.com

Кому: Ян Карми

marmik@mail.ru

14 января, 16:13

Ян, вы как Ангел – являетесь и меняете линию моей судьбы…

* * *

– Неужели невозможно остановить время, ну, правда, в самом деле? – Таня умоляюще посмотрела на Яна.

– Я тоже об этом часто думаю, и почему-то больше всего мне хотелось сделать это на Ведьминой горе, где столь ощутимо колдовство. Наверное, меня еще не раз настигнет этот ведьминский флешбэк, когда вы и я… – Тут Ян умолк, молчала и Таня, словно в их объединенном сознании вдруг отпечатался стоп-кадр, соединивший их в жарком объятие недалеко от дерева – двуликого Януса, – искореженного и изуродованного с одной стороны, а с другой еще живущего полной жизнью и радующемся солнцу.

– А может быть, мы по-настоящему существуем в собственном воображении?

– В былые времена вас назвали бы субъективной идеалисткой…

– …Или сожгли бы на костре…

– Нас обоих сожгли бы на костре. Вас за то, что вы – ведьма, а меня за то, что я еврей, да еще и поддавшийся колдовским запретным чарам. А если бы не сожгли, то убили бы просто так…

– Ян…

– Да, Танечка, простите.

– Я рада, что мы снова встретились, – тихо сказала Таня. – И встретились именно в Иерусалиме… И встретились весной, когда у вас тут цветут цветы и поют птицы…

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…» Что за художественное вранье? «Ершалаим» даже глубокой ночью не погружается во тьму. Звезды, как огромные люстры, покачиваются на небе; кажется, что даже слышен легкий, прозрачный звон хрустальных подвесок, а Стена плача плывет навстречу небу. Ненадолго стихает гул молящихся голосов, но уже ранним-ранним утром появляются первые посетители, словно черные вóроны, покачивающие крылами. Мужчины уходят на свою половину, женщины – на свою; каждый ведет неспешный разговор с Богом, и – возможно – Он даже кого-то и слышит.

Сказано в трактате Кидушин: «Десять мер красоты досталось миру – девять (мер) взял Иерусалим, а одну меру – весь мир».

Иначе говоря: девять мер красоты присутствуют в Иерусалиме; но на словах это понять невозможно, только ощутить, только впитать в себя этот пронзительный воздух, почувствовать каждой клеткой присутствующую здесь вечность, понять, что Иерусалим – это не город, а состояние души; здесь уходит вспять время, здесь мифы оборачиваются реальностью, а реальность предстает в виде бесконечного телевизионного сериала, начинающегося сразу же за Яффскими воротами, когда дорога со ступенями, ведущими вниз, уходит на Виа Долороза, а уходящая вправо проходит мимо башни Давида, проскакивает, пританцовывая, Армянский квартал, а затем уже ластится, сделав крюк, к Еврейскому кварталу, который рассекает, как взмах меча, древнеримская улица Кардо.

Ян с Таней шли, обнявшись, по Еврейскому кварталу, древние камни бросались им под ноги, а мимо неспешно, как – видимо – и тысячу лет назад, шли евреи на разговор с Богом, шли, обращая свои взоры к Всевышнему, моля, чтобы он не оставил их, не пренебрег.

Кто-то, впрочем, считал, что Бог на какой-то момент все же пренебрег евреями, отвернулся от них, а может, и вовсе умер – на время – в страшных муках вместе со своим народом в концентрационных лагерях, в газовых печах, в расстрельных рвах, в уничтоженных гетто; шесть миллионов раз умирал Бог, в каждом из шести миллионов душ умирала Его душа.

Но почему он допустил это?

Может быть, потому что отчаялся достучаться до сознания тех, кто забыл Его?

Это – известный спор Бога с дьяволом, где в качестве испытуемого кролика выступает несчастный Иов.

Каждый человек должен пройти свой, ему одному предначертанный путь.

Все это описано в гениальной книге Иова.

Это тяжкий и горький путь.

Но это – путь, приводящий к Богу и к самому себе.

Слава Богу, во время Иова не было психологов, коучеров, мастеров личностного тренинга, а также специалистов по НЛП. Они, может быть, переформатировали бы Иову программу, но это был бы точно не Иов, да и к Богу он бы не пришел.

Психологи порой совершают невозможное: они – по сути дела – заставляют человека жить другой жизнью, форматируя его сознание.

Они называют это помощью, и счастливые зомби оставляют благодарственные записи на страницах своих гуру, заместивших им Бога.

Это похоже на искусный троллинг, созданный даже не человеком, а роботом: вот оно, долгожданное счастье розовых слюней.

Исключения (среди психологов), конечно, редки.

Но не в исключениях дело.

Исключения – безусловно – были и среди нацистов, но порой кажется, что в немецком, жутком, как клацанье затвора, слове jawohl – jawohl, mein Führer! – спрятался, затаился дьявол.

А где же Бог?

Where is God?

Ницше говорил: «Бог умер», – и все, кто принял эту информацию к сведению, решил, что все дозволено.

Но Ницше ошибался. Бог не умер.

Так Where is God – где Бог?

Иногда – честно говоря, – думается, что Он давно покинул все эти храмы, капища, мечети, соборы, костелы и прочие молельные дома и поселился в нас самих; точнее, Он сослал Себя в нас.

И, чтобы услышать Бога, приблизиться к Нему, нам надо прислушаться к самим себе. Только и всего.

Пути Господни неисповедимы: Ян вспомнил, как когда-то лет пятнадцать назад его водил по лабиринтам Старого города Цион Ав-Рам, веселый, ладный крепыш в кипе, в недавнем прошлом – «отказник», которого долгое время не выпускали в Израиль, человек героического склада и ясного ума.

Цион знал старый Иерусалим так, как никто другой; казалось, что он с закрытыми глазами мог провести группу по узким, петляющим улицам и не заблудиться, он знал буквально каждый дом, каждый кирпичик, история в его рассказах оживала, ее дидактический характер исчезал, уступая место живому и горячему слову.

– А где он сейчас, этот Цион? – спросила Таня.

– Вот тут начинается вторая часть Марлезонского балета, – усмехнулся Ян.

– Что вы имеете в виду? – не поняла Таня.

– А затем с Ционом случилась метаморфоза, – пояснил Ян. – Он поехал в Москву и заболел. Но болезнь его носила отнюдь не физиологический характер, физически Цион был здоров по-прежнему, как бык.

– Так что же все-таки с ним случилось? – не удержалась Таня.

– Вы никогда не слышали об игромании? – ответил Ян вопросом на вопрос.

– Болезненный азарт, – предположила Таня.

– В точку, – согласился Ян, повторив: «болезненный азарт». – Или азарт как болезнь. Употребляют и слово «гэмблинг» – патологическое пристрастие к азартным играм. Короче говоря, Цион поехал в Москву на какой-то семинар и однажды, после одной из своих лекций, попал в казино. Тот самый случай, когда слово «попал» употребляется не только в его прежнем, посконном смысле, но и в архисовременном: попал – значит залетел на большие деньги или подсел. Цион подсел на казино, он сначала проиграл в рулетку свои деньги, затем деньги жены, после этого – деньги друзей, у которых он брал взаймы под разными предлогами. Когда друзья спохватились, было поздно – Цион неотвратимо катился в пропасть. Тогда его в буквальном смысле слова повязали и отправили в клинику, где попытались вылечить от зависимости. Первое время Цион притих, а затем, усыпив бдительность врачей, сбежал. И первым, кому он позвонил, оказался ваш покорный слуга.

– Вы?

– Да, представьте себе, Таня. И я тогда не знал, что с ним происходит, всю историю про казино и про зависимость узнал уже потом. «Ян, – сказал мне Цион, – ты понимаешь, что такое для меня позвонить тебе в субботу?!.»

– Почему он так сказал? – не поняла Таня.

– Он – религиозный человек, а религиозному человеку звонить в субботу запрещено, только лишь в том случае, когда речь идет о смертельной опасности, то есть о спасении жизни. И я действительно понимал, что значит для Циона нарушить святость субботы…

Ян замолчал.

– Странно, – Таня пожала плечами, – религиозный человек, обуреваемый страстями, готов поступиться даже самым святым, что у него есть в жизни. Неужели до такой степени?

– Талмуд говорит: счастлив тот, кто способен обуздать свои страсти. Я думаю, что Цион был несчастлив. Беда только в том, что он не противился своему несчастью, делая несчастными тех, кто попадал в этот момент в его орбиту…

– И вы… – начала Таня, но Ян не дал ей закончить:

– И я… На тот момент… Хотя, кто его знает… Цион выклянчил у меня несколько тысяч долларов – весь гонорар за очередную книгу. Поверьте, у меня не было никаких сомнений, когда я перечислял деньги, потому что был уверен: они нужны, чтобы спасти Циона.

– Что же он вам такого наговорил, что вы поверили? – Таня внимательно посмотрела на Яна.

Он махнул рукой:

– Много чего, вспоминать даже не хочется. Но плел так искренно, что я ему и взаправду поверил. Это уже потом мне рассказали, что в социальной сети «ВКонтакте» открыли специальную страницу с названием «Не давайте Циону в долг!», где подробно рассказывалось о его художествах.

– Да уж, покуролесил…

– Не то слово…

– Главное, что жив остался.

– Люди, которые давали ему в долг, хорошо к нему относились. Потому никто даже в суд подавать не стал. А сам Цион тихо-тихо потом вернулся в Израиль, и его, по-моему, определили в какой-то хостел, где он и живет по сей день, практически не появляясь на людях.

Тем временем Таня и Ян подошли к Стене плача. Темнело. Зажигались огни, придавая одному из самых знаменитых мест на Земле какую-то неизъяснимую жгучую загадочность.

– Пожертвуйте, сколько можете, святой человек, – обратился к Яну на иврите прохожий в ветхой одежде, бренча мелочью в жестяной коробке.

– Он просит подаяние? – поинтересовалась Таня. – Молодой человек, казалось бы…

– Это не столько подаяние, сколько проверка на вшивость, – пояснил Ян. – Понимаете, Танюша, он, таким образом, собирает пожертвования, которые должны пойти в пользу бедняков, на иврите это называется – «цдака», не подаяние, а, скорее, восстановление справедливости. Но, с другой стороны, это вопрос тебе самому: способен ли преодолеть искус жадности? Неважно, кому ты даешь деньги, точнее, это отходит на второй план, главное же, что ты жертвуешь, не даешь жадности – как самому тяжелому греху – победить тебя.

– Неважно кому? А если просящий – жулик? Как тот же Цион, которому вы отдали деньги, не задумываясь, – возразила Таня, – это как в политике, где нельзя верить никому, да я и не верю никому из политиков.

– Да уж, – вздохнул Ян, – иногда те, кто просит деньги на благие цели, использует их на свои собственные нужды, превращаясь в торговцев верой.

Из дневника Яна Карми

…В одном из писем к своему другу Николаю Недоброво художник-мозаичист и эссеист Борис Анреп пишет о впечатлении, которое на него произвела молоденькая Анна Ахматова. Там есть такие строки: «…Попросту красивой ее назвать нельзя, но внешность ее настолько интересна…», ну и дальше. Я, кажется, понимаю, что имел в виду Анреп, когда сформулировал столь, на первый взгляд, нелицеприятную для молодой женщины характеристику: «Попросту красивой ее назвать нельзя…»

Но это – только на первый взгляд, потому что «попросту красивая» – это значит похожая на всех попросту красивых – словно на одно лицо скроенных, – выстроившихся в ряд.

Не знаю, подбираюсь ли я таким образом к тому, чтобы описать Таню; вряд ли; любая аналогия хромает. Хотя какой-то отдаленный отзвук моих ощущений от Танечки можно найти в письме Анрепа; она действительно настолько интересна, что кажется зашифрованным посланием.

Танечка – не очень разговорчива, она – большей частью – молчалива, но ее выдают глаза – голубые, как небо, в которых – порой – сверкают молнии; она невероятно чувственна, я обожаю ее тело, но вряд ли подберу подходящие для описания слова, все они покажутся бледной немочью по сравнению с тем, что мне иногда дозволяется видеть. Она – человек, который живет в своем замкнутом мире, не допуская туда посторонних, при том, что внешне умудряется быть вполне открытой и добросердечной. И это нисколько не противоречит ее закрытости; ее открытость – до известного предела, а потом опускаются железные ворота, и вряд ли кто-то способен пройти дальше.

Тешу себя надеждой, что я – один из немногих, кто прошел чуть дальше, чем следовало, но – Боже! – какой внезапной нежностью пахнуло на меня тотчас; так бывает, когда после долгой зимы открываешь окна, и в квартиру врывается свежий весенний воздух.

…И все-таки мне кажется, что она – ведьма, но в том, в первозданном смысле слова, ведьма, ведунья, ведающая, что творит…

Из дневника Татьяны Артищевой

Ян говорит обо мне, что я чаще молчу. Но вот почему-то мне захотелось доверить дневнику одну из первых ночей в Иерусалиме, проведенных вместе. Это, пожалуй, даже не документальное описание, а – скорее – запись ощущений, беспорядочная, но искренняя.

Я запомнила, что когда мы, обнявшись, лежали рядом, за окном вдруг закричала какая-то птица. А мне показалось, что это ночь включила свой счетчик, отсчитывая секунды близости… Вдруг…

Что-то толкнуло меня в сердце, я встрепенулась, как залетевшая в комнату птица, резко приблизилась к Яну и поцеловала его в губы. А потом так же резко отстранилась.

– Извините, но просто очень захотелось вас поцеловать, – смущенно сказала я.

Он посмотрел мне в глаза, я – в его: они так блестели и были такими красивыми, будто звезды упали в эту глубину. Казалось, что какие-то токи завибрировали, какая-то энергетика вдруг заполонила комнату, наполнила ее запахами и чувствами, которые летали, как маленькие ангелочки. Его рука медленно, словно волна, проходила по моему телу, словно Ян старался запомнить каждый изгиб моего тела, а я обнимала его, словно тоже хотела запомнить это мгновение навсегда. Две силы противоборствовали друг другу… скорее достичь кульминации и:

…продлить каждый момент наслаждения.

Наши тела в этом ночном номере казались привидениями, обретающими после полуночи свое телесное очертание.

Мы лежали, умиротворенно разговаривая между собой; но странны были эти беседы, будто играли мы в какую-то ими придуманную игру; будто эта ночь, накрывшая Иерусалим рваным звездным покрывалом, располагала к таким странным разговорам.

– О, я бы умолял вас прибегнуть к самой изысканной позе… Как вы думаете, о чем идет речь? – спрашивает Ян.

– Теряюсь в догадках… – Я чувствую, что улыбаюсь, а он жарко шепчет:

– Знаете, Танечка, самой изысканной позой – даже с точки зрения французов, знатоков секса – считается так называемая поза «шестьдесят девять».

И тут меня цепляет, и вдруг неожиданно выдаю, чуть ли не на одном дыхании:

– Если честно, то я не совсем понимаю отношение к женщинам у французов. Заметила закономерность: у них женщина должна волочиться за мужчиной, страдать по нему, бороться за него, такая линия сквозит во всем. Ну, как один из самых банальных примеров фильм про Анжелику или про Наполеона. Если что-либо французское, то я сразу уже понимаю, как будет строиться сюжет. Может быть, потому мне и не интересны французы. Я люблю, когда женщину завоевывают, а не наоборот. И сама я не бегаю за мужчинами, не «охочусь», не страдаю по тому, кому не нужна. Иду только за мужчиной, которому нужна.

Ян ошарашенно уставился на меня, будто впервые увидел, но я вдруг остановилась и, лукаво на него взглянув, сказала как можно невиннее:

– Вы полагаете, Ян, что это и в самом деле изысканная поза?

– Странная, как сама жизнь, как ветер, перекрученный с солнцем, как мир, перепутанный с войной, как любовь, слившаяся со страстью… Мы ведомы страстями, наши тела вплетаются в позу «69», напоминающую ленту Мебиуса, эту тайну тайн, загадку спиралеобразной Вселенной… – пробормотал вконец сбитый с толку Ян.

…Я не помню, о чем мы еще говорили, но мне никогда не было так хорошо. И трудно объяснить – почему; наверное, благодаря той нежности и чувственности, которыми меня окружил Ян.

После того, как случилась наша неожиданная близость в моем родном городе, из которого мне никогда не удавалось вырваться, и после того, когда Ян уехал, такая тоска меня обуяла, что я не выдержала и рванула к нему, в Тель-Авив.

Но еще до самой поездки, месяца за полтора, в мой день рождения, мне доставили прямо на дом огромный букет красных роз, и этот букет мог прислать только один человек – Ян; наверное, тогда я чувствовала его нежность, даже на расстоянии. И как-то, когда мы переписывались по Воцапу, Ян – в шутку – спросил, не забыла ли я его; так получилось, что мы по какой-то объективной причине не общались несколько дней.

Так вот, он спросил меня, не забыла ли я его, и я с несвойственной мне горячностью воскликнула: «Ян, как вы могли такое подумать?!.»

Из дневника Яна Карми

…Солнце в зените…

Легкий безбрежный ветер…

Я иду в старый, разросшийся парк. Здесь ароматы цветов, и дерев ароматы, здесь тень густая, здесь слышен шорох листвы. Мелькнула и снова исчезла шумная птичья стая. И я стою, задумавшись. Мне кажется, что меня будто одолевает дремота, мне хочется спать, но так заснуть, чтобы совсем не спать, мне хочется видеть сны, где Танечка обнимает меня снова и снова, и ее губы пахнут весной.

Как мне сказать про то, что зовется нежностью? Как мне выразить словом то, что я чувствую сейчас?

Наверное, это что-то, что приходит ко мне с неизбежностью, наверное, это тонкая ниточка, связующая таких разных, но таких похожих – нас, меня и Таню.

Из дневника Татьяны Артищевой

Мы уже четвертый день вместе. Ян заснул, а я сижу у окна, смотрю в небо. У меня такое ощущение, что не звезды горят на небесах, а свечи. И море опрокинулось в небо. И ночь неотвратима, как наше расставание, но хочется бежать от этой неотвратимости, вытравить ее из сознания.

Ян, как мне хочется перейти с тобой на «ты», но этот переход кажется мне переходом к расставанию, а я не хочу расставания, потому что расставание всесильно, и никто – никто! – не в состоянии одолеть его.

Даже я, колдунья и ведьма, как любит меня иногда называть Ян; но это он сделал меня колдуньей, наделив колдовской силой…

Из дневника Яна Карми

Я смотрю в небо, как в зеркало… Там – где-то далеко и высоко – горит звезда, которую я нарек Инь, чьи глубокие глаза впитали чарование неба и страсть бури…

«Инь» – этот слог я извлек, подобно фокуснику, который извлекает внезапно из шляпы кролика, а потом легким движением руки, накрыв кролика шляпой, извлекает трость с цветами; «Инь» – это скрытая часть меня в имени Татьяна; там спрятался я, там – мое второе «я»; Татьяна – это – «Инь», запавшее мне в сердце, ставшее музыкой во мне.

Ян – это мужское начало, притягивающее Инь, Ян – это опаляющий огонь, экстраверт, белый цвет, поглощающий цвет черный – Инь, женское начало, холодное, как вода, которая закипает в соприкосновении с горячим в Ян; так рождается музыка.

Музыка играет, наплывая, как шторм, как преддверие урагана – это «Реквием» Моцарта, и нет ничего выше музыки, только любви уступает музыка, но и любовь – это мелодия, это музыка сфер, это песня тела; как играет ваше тело, Таня, как играет ваша походка, как, словно вольные птицы, трепещут ваши груди, каким матовым светом мерцает ваша кожа…

* * *

– Знаете, Танюша, – обратился Ян к своей собеседнице, когда они сидели в одном из иерусалимских кафе, – я вычитал в дневниках у Юрия Олеши любопытную запись. Он рассказывал, как в Америке проводился конкурс на самый короткий рассказ. И первая премия была присуждена автору, который написал буквально следующее. «В купе поезда сидят два джентльмена. Один сказал другому: „Я думаю, что привидений не существует…“ – „Вы так думаете?!“ – спросил второй джентльмен и… исчез».

– Любопытно, – улыбнулась Таня, держа в руках маленькую узорную чашечку с ароматным кофе. – Только почему вы вдруг вспомнили об этом рассказе?

– Вспомнил, глядя на вас, – Ян в задумчивости покрутил пуговицу на пиджаке, – в том смысле, что реальность порой оборачивается ирреальностью. Вы сидите рядом со мной, держите меня за руку, улыбаетесь, но все так зыбко и мимолетно, что вы можете исчезнуть, как тот джентльмен из рассказа. Внезапно. Без предупреждения.

– Это жизнь, – кивнула Таня, – и она жестока. Я иногда думаю, что жестокость, на самом деле, это то, что движет миром. Разве не жестоко было – сводить нас друг с другом, зная, что мы обречены?

– Лучше об этом не думать.

– Кто знает – что лучше…

– Да уж…

– Помню, однажды, когда мне было не по себе, я пожаловалась подруге – на обстоятельства, на окружающих, а потом внезапно осеклась: посмотрела на себя со стороны и поймала на мысли, что ищу оправдания, дескать, я – сама невинность, а все вокруг – враги. Это – не правильно, не по совести.

– Все неправильно, Таня, потому что проходит, и время невозможно остановить, замедлить, в особенности если тебе хорошо. Как нам с вами, Танечка, вы согласны?

– Конечно, не хочу думать, что мне скоро уезжать.

– И я не хочу об этом думать… Я всё время вспоминаю Ведьмину гору и дерево, которое вы мне показали. У меня такое ощущение, что я сам стал этим деревом: когда вас нет рядом, я та его часть, что обожжена молнией и, стало быть, мертва, а когда вы рядом, я – та часть, что жива, зеленеет и плодоносит. Межумочное состояние между умиранием и воскрешением. Ведьмина гора.

– А у меня другое. Мне кажется, что наш с вами роман – это выдумка, плод моей фантазии, и мне хочется, чтобы его не касалась реальная жизнь, которой я живу, пусть он и останется фантазией и выдумкой, но как же не хочется возвращаться в эту реальную жизнь!

…Поздно вечером они вернулись в гостиничный номер. Всю дорогу Ян старался шутить, чтобы скрыть охватившую их грусть и отвлечь себя и Таню от неотвязных мыслей. Он принялся рассказывать какую-то странную историю, наводненную многочисленными персонажами, каждый из которых непременно попадал в комичную ситуацию; очередной персонаж оказался политиком: выступая по радио и комментируя криминальную ситуацию, связанную с изнасилованиями, он заметил: «Сравнивая показатели прошлого года и нынешнего года, мы видим, что, к сожалению, изнасилований гораздо больше, чем хотелось бы…»

– Что вы там говорите? – засмеялась Таня, и смех ее падал звонкими каплями. – Вы фантазер, Ян.

– Да, Таня, фантазер, – сказал Ян, в тот момент, когда они входили в номер, – но фантазии мои уходят в тысячу и один сад, фантазии мои порождены звуками музыки… «Не мучай меня, целуй меня крепко», Таня, – «Бесаме мучо», «мучо» – мечта, мучение, каприз, миг, мы живы одним лишь только мигом, одним лишь только чувством ведомы… Вы слышите меня?

– Да… – И губы ее прикоснулись к его губам едва-едва. И вдруг, неожиданно, нарастающая идиллия рухнула, как карточный домик. Прервав поцелуй, Таня отпрянула.

– Что, Танечка? – удивился Ян.

– Почему-то укололо вдруг, я вспомнила, что вы женаты… – огорошила его Таня.

– И вы замужем, Таня…

– А вы?

– Я не холост и не женат…

– Это как? – усмехнулась она, встав с кресла, подошла к окну и насмешливо смотрела на Яна, притворно-презрительно сузив миндалевидные серо-голубые глаза.

– Какая разница как? Нам все равно ничего не помешает, – настиг он ее одним рывком, и рука его заскользила по шелковым складкам серебристого платья, казавшегося в темноте продолжением самой ее кожи, как будто она была, нет, даже не бабочкой, а скорее, русалкой.

– Я влюбилась в женатого, – ответила она серьезно.

– А вы всегда такая влюбчивая? – спросил он в тон.

И тогда Таня ответила поцелуем. Поцелуй был горяч и долог; пожалуй, чтобы описать его, понадобилось бы слишком много лишних слов, описаний, ненужных эпитетов, потому как в слиянии губ было еще и слияние сердец, слияние судеб… нет, так, в слиянии губ было нечто, что не укладывалось в понятия секса или чувства, или того и другого вместе. Они простояли так минут пять, словно каждый пытался определить для себя, что же именно значил этот долгий, как проливной дождь, поцелуй…

Наконец они на мгновение оторвались друг от друга.

– У меня дежа вю… – признался Ян. – Или это просто от близости с вами.

– Что вы имеете в виду?

– Мне кажется, что все это уже когда-то было с нами… – пояснил он. – Но не здесь и не так, но было, потом забылось, выветрилось из сознания, для того чтобы сейчас вновь всплыть откуда-то из глубины, как всплывает на поверхность глубинная рыба, посмотрит на белый свет своим окаянным глазом и снова скрывается в глубину, туда, вниз, подальше от любопытных глаз, чтобы ее не видел и не ощущал никто.

– Значит, мы с вами рыбы? – В ее голосе не было и намека на жеманство.

– Да-да, – торопливо сказал Ян, – а ваше платье кажется мне волшебной чешуей, которая исчезает только тогда, когда к ней прикасается любовь.

Он помолчал.

– Можно, я прикоснусь к вашей чешуе?

– Попробуйте… – сказала она тихо.

Он помедлил, потом нашел какую-то застежку, расстегнул… и… в тот момент у него зашлось дыхание: платье, словно серебристая чешуя, внезапно слетело на пол.

– «Только змеи сбрасывают кожи, Чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, Мы меняем души, не тела…» – пробормотал он…

– Что-что… – не поняла она.

– Не обращайте внимания, это Гумилев, старая добрая поэзия…

И он снова поцеловал ее, а затем, словно неопытный соблазнитель, отправился, удивляясь – словно заново – исследовать, открывать каждый сантиметрик ее кожи, целовал ее шею, плечи, кисти рук, затем, встав перед Таней на колени, целовал ее плоский животик, спускаясь вниз, пытаясь раствориться в ощущениях.

Таня не торопила его; судя по всему, она сама испытывала какое-то непонятное наслаждение от переживаемого ею момента…

И наконец, словно рыбы, они погрузились в постель, как в теплое Красное море.

Из дневника Татьяны Артищевой

В социальной сети я выловила случайно фразу, так и не узнав, честно говоря, кому она принадлежит. Но мне она понравилась, поскольку соответствует моему настроению.

Вот эта фраза: «Есть люди, с которыми не хочется расставаться даже на мгновение. Они как наркотик: чем больше их узнаешь, тем меньше шансов о них забыть. Таких людей хочется постигать, в них хочется растворяться. Они пленяют сердца и восхищают разум. Таких людей мало, но все же они есть». Для меня таким человеком стал Ян. А до того – если честно – у меня было ощущение, что я бреду по какой-то пустыне, которой нет ни конца и ни края…

Из дневника Яна Карми

…Почему-то до сих пор не оставляет меня в покое Танин рассказ о том, как она раздваивается во сне, о букве «о», о том, как смена всего одной буквы превращает ее в таинственную Тоню – явный Танин антипод.

Значило ли это, что при определенных обстоятельствах Таня – и в самом деле – могла бы стать Тоней?

Значило ли это, что в глубине подсознания Тани прячутся неосознанные желания, которые дремлют при свете дня и пробуждаются ночью?

А может, Таня сознательно впускала в свои сны пугающие призраки, чтобы противостоять им, если придется?

А если допустить, что, с другой стороны, Тане временами действительно хотелось стать Тоней: циничной, преуспевающей, холодной, расчетливой и знающей себе цену?

Всего лишь буква «о» – роковая буква, которую проклятый французский поэт увидел в синем пронзительном свете, разглядел сквозь нее, как сквозь оптическое стекло, простирающийся вплоть до бесконечности окоем, заполненный синевой, назвал эту божественную букву – ангелом, пронзающим молчание…

* * *

– Я всегда думала, что пустыня лишена красок, но, по-моему, ошибалась. – Таня во все глаза вглядывалась в проносящийся мимо ландшафт, где песчаные, «плюшевые» холмы, похожие на верблюдов, чередовались с убегающим вдаль желтеющим пространством. За рулем кофейного цвета «тойоты» сидел Ян, и сегодня их ждало маленькое чудо: закат в пустыне.

– Вы умеете водить квадроцикл? – спросила Таня.

– Нет, – признался он.

– А мотоцикл?

– В юности куролесил на «Яве». По тем временам это было что-то. Друзья мне завидовали. Знаете, «Ява», как мне тогда казалось, мчалась, как ветер, проносилась мимо, как шепот…

Ян не заметил, что и сам вдруг перешел на шепот…

Так, очевидно, шепчет прошлое в нас, и все мы – рабы прошлого.

Того прошлого, которое само выбирает нас, чтобы оставаться в нас до тех пор, пока мы его из себя не выдавим, как раба, не изблюем, не изживем, не исторгнем.

Не каждому это удается.

У Дюма, по-моему, в «Трех мушкетерах» есть замечательная фраза: «Сожалеть о мире – значит сожалеть о дьяволе»; речь в данном случае идет о мирском, а стало быть, и о прошлом тоже.

О, демоны прошлого!

Маленькие изворотливые твари, которым дай только повод и волю, и они моментально вцепятся в тебя, раздирая душу и сердце на маленькие клочки.

Не храните фотографии тех, с кем вам когда-то было хорошо, уничтожайте переписку, – будь то электронная или бумажная – как только она станет достоянием прошлого, бегите от имен и фамилий, которые неминуемо тянут вас в тяжкий омут воспоминаний, как проказы, страшитесь «Одноклассников» – этого царства теней, вызванных к жизни только лишь для того, чтобы отравлять вам жизнь.

Ибо: я сжег все, чему поклонялся, и поклонился тому, что сжигал…

Только так.

Прошлое – это веревка на шее, вериги, кандалы, оковы («… и странной близостью закованный…»), это цветы запоздалые, увядшие, духовная мастурбация, культивирования страдания, своеобразный «шахсей-вахсей», когда боли нет, но ее жаждешь и вызываешь ее самобичеванием, самоистязанием и самопогружением в фекальные воды минувшего.

«Не ворошите старые могилы Они чреваты новою бедой…» так писал Тютчев, и это отнюдь не кладбищенская заповедь, а обращение к живым, к тем, кто способен понять эту нехитрую истину и думать о том, как светло и радостно будет прожит следующий день.

Нет, никто не говорит, что прошлое вообще надлежит забыть, вытравить из памяти, но остаться оно должно легкими фотографическими картинками, где изображение скрыто сиреневой дымкой, флером, оформлено в хитром режиме сепии, не вызывая ничего, кроме обычного факта спокойного созерцания.

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были…

В. Жуковский. Воспоминание

Именно так: были.

И, хотя все это легенды и были, как порой не хочется расставаться с прошлым, черт возьми!

…Квадроциклы выстроились в колонну, приготовились бороздить песчаное море. А перед стартом Таня ловко и нежно упаковала Яна в темно-зеленый «сафари», быстро обмоталась в красную клетчатую ткань сама, оглядела и себя, и своего спутника и осталась, судя по всем, довольной.

– Главное – не бояться приключений, – добавила она.

– А кого надо бояться, по-вашему? – Ян примерился к рулю.

– Бояться надо равнодушных…

– Бояться надо богатых, точнее, той категории богатых, которая составляет особую касту «привилегированных рабов».

«Кто был ничем,

Тот станет всем…» —

это о них, о «привилегированных рабах», о тех, кто, став всем и получив необузданную, неограниченную свободу, как ни странно, все равно остался рабом.

Раб с набитой мошной – тот же раб, хотя он будет лезть из кожи, чтобы доказать обратное.

У таких людей бесполезно просить помощи; они будут рабски улыбаться и обещать, что, несомненно, помогут больному ребенку, девушке, которой необходима дорогостоящая операция, старику, у которого не хватает денег на еду, брошенным собакам, которые лишены приюта.

Обещать будут.

Но не помогут никогда.

По одной простой причине: потому что – рабы.

А раб, ставший хозяином, никогда не поможет тому, кого он сам считает рабом.

Колонна уже зарычала, зашевелилась, задвигалась, заерзала и вдруг стремительно сорвалась с места, как большое хищное животное, в хвосте которого и пристроились Таня с Яном.

– Ничего страшного, если умеете на «Яве», с квадроциклом справитесь! – ободрила Таня.

Квадроцикл был тяжелее и неповоротливее «Явы», но это различие исчезало благодаря тому, что за спиной пристроилась женщина из тысячи и одной ночи; о, как она обнимала, как она прижималась к нему, заслонясь от солнца и ветра!

По обеим сторонам колонны бежали люди с камерами, просили помахать рукой. Ян поднял ладонь кверху. Таня засмеялась, и еще крепче обняла его, и невидимые крылья раскрылись за его спиной.

– Осторожно, сейчас будет крутой спуск, предупредили по рации.

Квадроцикл взлетел, оторвался от дрейфующей земли, и Таня, вскрикнув, вросла в межкрылье своего ведущего.

– Таня… Таня… – шептала «Ява», и на поворотах Ян нарочно наклонял квадр пониже, рискуя опрокинуться в песок, чтобы Таня снова и снова становилась с ним одним целым.

Колонна замерла у изрезанных морщинами холмов. Вечные, как великаны, они смотрели сверху вниз не то равнодушно, не то снисходительно. Увязая в песке, Ян увлек Таню под навес, где гостей ждал бедуин с верблюдом на привязи.

– Здесь рядом бедуинское кочевье, – сообщил Ян, и в этот момент Таня буквально рухнула на подушки, разбросанные по полу, утянула, как в омут, за собой Яна, а тот, падая, успел сделать знак бедуину и что-то деловито сказал ему на иврите. Он учтиво поклонился, ушел и вскоре вернулся с маленькими чашечками ароматного чая.

Таня с наслаждением втянула дымок, прислушалась: в соседних, таких же как эта, соломенных хижинах смеялись и разговаривали.

– К нам никто не войдет. Только принесут еще чаю, – проводил Ян взглядом бедуина; а Таня в этот момент сдернула с себя «сафари» и подползла к Яну, удобно расположившись у него между коленей. А тем временем смех за зыбкими перегородками рассеялся по пустыне, оставил только пение бедуина, заунывное, как покачивание стрелки метронома, и пыль, пыль, пыль из-под летящих по пустыне квадроциклов, напоминающих издали черных жуков, перебирающих лапками в ожидании соития…

– Мы остались в пустыне одни? – насторожилась Таня, хотя была вовсе не из робкого десятка.

– И бедуины, – насмешливо прищурился Ян, но тотчас стал серьезным. – Через час приедут другие квадроциклы. У нас с вами час…

– Час и вся жизнь… – задумчиво произнесла Таня.

Она сняла с него «сафари», осторожно, как в первый раз, прикоснулась губами к губам. Поцелуй со вкусом бедуинского чая. Ее губы, такие сочные и нежные, казалось, излучают какую-то энергетику, передают некое сообщение, которое, коснувшись его губ, переходит дальше, вниз, к сердцу, и еще ниже, и, воспринимая информацию, зажигается огонь, испепеляющий все на своем пути…

– Ваши губы пахнут чаем и дымом… – сказал Ян…

– Подождите, – попросила Таня умоляюще, – ну, подождите, молчите, пожалуйста…

– Скажите мне, кто вы? – Ян целовал ее, опьяняясь ароматом волос.

– Я – ваша Шахерезада, – потянулась она к молнии на его джинсах.

– Вы похожи на Сфинкса…

– Главное, чтобы не на египетскую мумию, – отшутилась Таня… – Вы знаете, о чем я сейчас мечтаю?

– О чем?

– Остаться с вами в пустыне навсегда, и пусть этот человек приносит нам чай по утрам.

– Только пусть он приходит вовремя, но не раньше, чем вы успеете застегнуть молнию…

Солнце медленно, как будто боялось разбиться, скатывалось за линию гор и было похоже на огромный, неуклюжий шар.

– Посмотрите, как много вокруг всего происходит, какая здесь странная и непохожая ни на что жизнь. – Таня отпила из чашечки остывший чай.

– Я столько раз видел закат в пустыне, и, кажется, что все одно и то же – солнце, пески, но каждый раз все разное. – Ян улыбнулся. – И никогда не надоест, даже если видишь это много лет, из года в год. Здесь слышен голос вечности.

В самом деле, если прислушаться, то пустыня полна звуков, будь то «звук осторожный и глухой» гальки, скатившейся с бархана, шуршащий промельк песчаной лисы или едва слышный вдали оклик бедуина.

В пустыне даже банальное сравнение человека с песчинкой вдруг становится реальным и осязаемым, когда слепой ветер гонит наугад песчаную взвесь, и она стелется по земле, а то, скручиваясь в бараний рог, вдруг взвивается ввысь да и рассыпается мелким бесом. Чем не зримый символ человеческой жизни, покорной капризному фатуму?

Солнце окончательно закатилось за горизонт, расплескав напоследок свои горячие лучи, подсветив барханы и бросив прощальный взгляд на простертую ниц пустыню.

– Обнимите меня, – попросила Таня.

Ян обнял ее, они стояли, обнявшись, следя за закатом солнца, казались себе одинокими путниками, которых судьба забросила куда-то в неведомое, в лабиринт, в мир, исполненный загадок и тайн.

…Рано утром, миновав пограничные пункты, Таня и Ян въехали в Эйлат и, проскочив гостиницу «Принцесса», горделиво приткнувшуюся, словно принцесса, к венценосному заливу, устремились в город по ровному упругому шоссе. Справа поблескивала, как пенсне, продолговатая водная гладь, слева высились сыпучие, словно время, ветхозаветные холмы.

Ян не первый раз бывал в Эйлате и каждый раз, как ребенок, радовался этим ярким и пестрым краскам – будто после размытости навели резкость, и изображение вмиг стало контрастным.

Тем не менее, несмотря на четкость изображения, сколько бы времени ты ни провел в Эйлате, он будет казаться сном, золотым сном в этом райском уголке, расположенном у черта на куличках, у Бога за пазухой – в том самом месте, где кажется, что кто-то Невидимый швырнул на раскаленную сковороду пустыни этот город ярких красок и приглушенных звуков.

– А вам доводилось бывать в «Принцессе»? – спросила Таня, оторвавшись на секунду от дороги.

– Несколько раз. Кстати, это любимая гостиница Пугачевой. Наверное, она выбрала ее потому, что «Принцесса» находится в отдалении от многочисленных эйлатских отелей.

– Там внутри красиво?

– Мне нравится. Особенно лобби. Когда туда заходишь, то сразу видишь перед собой огромное панорамное стекло, а в нем – гигантский осколок скалы. А какие там номера?! Для молодоженов, в «исландском стиле», в «китайском», в «итальянском», номера с бассейном и джакузи…

Ян вдруг заметил, что взгляд Тани стал рассеянным, он коснулся невзначай ее руки:

– Таня?..

– Ян, вы не устали? – встрепенулась она. – Давайте я пересяду за руль.

После того, как они, притормозив у обочины, поменялись местами, Таня включила зажигание, и автомобиль сорвался с места. Ян вытащил из бардачка небольшую яркую книжицу – эйлатский путеводитель – и нарочито торжественным тоном зачитал: «Десятки тысяч отпускников устремляются, подобно леммингам, на выжженные солнцем эйлатские берега, омываемые благодатным морем. Это – Мекка для любителей подводного плавания, виндсерфинга, водных лыж, прозрачной воды, песчаных замков, красивых девушек, солнца, тропических рыб, птиц, кораллов… Эйлат – чувственный город, удовлетворяющий вкусы тех, кто любит красоту природы, безмятежную полуденную юность, острую пищу и холодное пиво…» Ну как?

– Из вас выйдет отличный диктор… – улыбнулась Таня.

– Я не про это, – прыснул Ян, – как вам текст?

– Текст как текст. Но мне кажется, что Эйлат – это, прежде всего, сон…

…Сквозь сон, сквозь легкое марево проступали, прорезались силуэты эйлатских гордых холмов, сгущенная синь Красного моря, прорисовывалась россыпь гостиниц на побережье, появлялась многоязыкая толпа, фланирующая по набережной…

– Таня, держитесь, заскочим по дороге на верблюжье ранчо! – Ян заложил такой вираж, что она в испуге схватилась за его плечо. Но уже, спустя мгновение, автомобиль мчался меж безжизненных скал, оставляя росчерк шин на петляющей пыльной дороге. По ее обочинам проплывали, как во сне (сон во сне!), вальяжные верблюды, увешанные гроздьями туристов.

В небольшой лощине гостей радушно встречали улыбчивые хозяева: Моше – ни дать ни взять техасский ковбой – и его жена Гали, говорящая на трогательном ломано-русском языке («Я в стране тридцать два года и теперь, когда много туристов русских, вспомнила этот сложный язык…» – говорила она, чуть стесняясь).

И: опять как во сне: огромный шатер, томительная восточная музыка, Таня и Ян, разомлевшие от эйлатской жары, расположившись на пестрых матрасах возле низких столиков, вкушали горячий чай, настоянный на травах, и уплетали за обе щеки горячий лаваш с затаром, испеченный сумрачным, молчаливым бедуином…

Далее раскручивается кинолента, и мелькают, мелькают, мелькают:

– самолеты, как саранча, пикирующие один за другим на просторное поле местного аэропорта;

– дельфины, взмывающие над морем;

– дельфины, целующиеся в прыжке;

– угрюмые акулы, тупо тычущиеся в прозрачное стекло эйлатского аквариума;

– ходящий ходуном зал в Океанариуме – двадцатиминутное зрелище для любителей острых ощущений.

В этом калейдоскопе мельтешения, сонмища пестрых красок, в смешении наречий и вер хочется забыться в неге, пропасть в безумстве расслабления, сгинуть в безмятежности синевы и пространства. Но при этом постараться не забыть ни одной детали, так как это делает Владимир Набоков в своих произведениях, будь то роман или рассказ, подобный рассказу «Первая любовь», где он выступает не как повествователь, а как видеооператор, медленно ведя камеру, чтобы в поле зрения, один за другим, вплывали Биарриц, пляж, девочка Колетт, ранняя привязанность героя рассказа, сам герой, перечисление разного рода деталей, – от золотого луидора до коробки драже – которые делают зримым повествование, словно включая волшебный фонарь с переливающимися рисунками.

В таких же подробностях хотелось запомнить и Таню, разложив по кадрам каждое ее движение, каждый жест, каждое слово, реакцию, взгляд; вот, песчаный ветер развевает ее волосы, и она досадливо машет головой, потому что в это время пытается сфотографировать сумрачного бедуина, ведущего за собой верблюда, и верблюд фыркает, мотая головой и слегка покачиваясь, как пьяный корабль; вот Таня встречает вместе с Яном закат, вдруг целует Яна в щеку – ну совсем как маленькая Колетт героя рассказа «Первая любовь», в момент, когда они оба наклоняются над морской звездой, и витые концы локонов Колетт защекотали ему ухо, – и Яну кажется, что воздух наполняется запахом фиалок, тонким, страстным, кокетливым и дерзким.

Наваждение?

Ян, пытаясь отогнать его, несколько раз принюхивался, как гончая собака, готовая идти по следу, – а вдруг обман, иллюзия? – но запах витал в воздухе, заставляя ноздри впитывать его, как душистый аромат кальяна.

Яна и Таню, казалось, повсюду сопровождал этот запах, когда ночью они возвращались в Иерусалим, и беззвездное небо сопровождало их повсюду, немое, как древнее божество, скривившее губы в саркастической улыбке и возвышаясь над нынешним временем – временем унылых.

Это самое страшное время – время унылых.

Унылые люди слоняются по социальным сетям, унылые люди заполняют города и страны, унылые люди с серьезным выражением лица пытаются учить других патриотизму, унылые женщины соблазняют унылых мужчин, делая это так уныло, словно выполняя какую-то тягостную для них обязанность.

И с телевизионных экранов льется сплошная унылость.

И театры унылые, как ржавые гвозди, пытаются изобразить подобие искусства, но все равно получается уныло.

Что же, неужели действительно унылая пора, но далеко не очарованье очей? Скорее, разочарованье.

Ян понимал, почему ему так нравится Таня, и дело тут вовсе не в возрасте. Ему казалось, что она относится к странному типу женщин, которые и в самом деле живут неспешно, вне времени и пространства; и попытка мужчин хоть как-то понять их, зацепить, узнать остаются безуспешными.

Такие женщины встречаются весьма редко, это какой-то особый тип организации.

Таких женщин надо любить, не спрашивая ни о чем, – как воздух, как траву, как ручей;

и быть готовым, что в любой момент все это может оказаться мифом.

Их оружие – легкая ирония; стиль поведения – странен; талант – ясен, но они – к их чести – отнюдь не щеголяют собственными достоинствами (в отличие от мужчин, которые нередко бывают снобами). Они изредка улыбаются своим мыслям, они с тобой и не с тобой; разве можно объять облако?

…Глубокой ночью, поставив машину на стоянку, Таня и Ян направились в гостиницу через парк, держась за руки, уставшие и переполненные впечатлениями.

Парк был как парк. Никаких особенных примет; парк – не графский, и старого пруда здесь не наблюдалось, и лилии не цвели. Правда, в изобилии водились акации: желтые лепестки, кружась, медленно падали на землю; и вот уже под ноги буквально стелился желтый ковер, закрывая собой ступени, ведущие вниз, и прилегающий к ним газон.

Лепестки падали, не переставая, некоторые доверчиво ложились в протянутую ладонь, ластились, как котята.

Странным образом в парке сосуществовали три цвета: зеленый – цвет газона; желтый – цвет осыпающейся акации; и… синий-синий – цвет разбросанных неподалеку друг от друга скульптур. Одна из них изображала Мэри Поппинс, взмывающую вверх с зонтиком в руках; вторая – сидящего на синем ящичке заклинателя змей, дующего в свою завораживающую дуду; кроме того, три синие скульптурки весело катили синий обруч по зеленой траве.

В парке никого не было в столь поздний час, казалось, что он заколдован.

Однако самое интересное таилось отнюдь не в этой заколдованности; в нижней своей части парк граничил с небольшим райончиком, в котором жили странные люди, ведущие свою родословную из дальних-дальних времен, глубокого прошлого.

И потому на границе парка и этого района реальность становилась призрачной, словно заглядываешь в пугающую глубь истории (а вот и люди эти показались в белых длинных одеждах – откуда они? из прошлого? настоящего? будущего?), и желтые лепестки, порхая по воздуху вместе с пестрыми бабочками, устроили цветной хоровод.

Катится, катится жизнь, как синий обруч на зеленой траве…

– Знаете о чем я сегодня думала, пока мы путешествовали? О том, что у каждого человека есть свой предел, я очень терпелива. Так жизнь научила и отец. Но иногда приходит предел терпению, обид, страданий, просто хочется взять поставить точку, но красиво, чтобы тебя запомнили. Чтобы знали, что ты причинила каплю боли, всего одну. Но на всю жизнь, в ответ на океан… – Таня помолчала. – Права ли я? Стоит ли отвечать на причиненную боль – болью?

Из дневника Татьяны Артищевой

В «Мыслях» Блеза Паскаля я прочитала странную, на мой взгляд, фразу: «Нас утешает любая малость, потому что любая малость повергает в уныние».

Потом задумалась: что же здесь странного, все правильно, мы подобны маятникам, колеблющимся между утешением и унынием; между двумя буквами «у». Ключевое слово: «малость» – вот этот маятник, от которого зависит состояние нашей души, и куда он нас качнет в ближайший миг – нам неведомо.

Я прекрасно понимаю, что мир – эфемерен, и мои отношения с Яном – эфемерны, и чем больше я к нему привязываюсь, тем больнее мне придется ему сделать, чтобы отодрать, отскоблить себя от него, но – при этом – и мне самой, я понимаю, будет больно, а может быть, больнее, поскольку мне никогда не было так хорошо. Наверное, еще и потому, что Ян – это другая жизнь, не соприкасавшаяся с моей реальной жизнью, где мой любимый старый город медленно и неотвратимо, на моих глазах, погружается в пучину забвения, и я – вместе с ним; я привязана к этому городу цепями, как привязан преступник к мачте тонущего корабля: все другие давно попрыгали в шлюпки и – возможно – спасутся, но только не он.

Кто-то скажет, что я слишком мрачно смотрю на жизнь, вместо того чтобы радоваться ей и не обращать внимания на то, что происходит вокруг. Но книга жизни, которую я пишу – и никак не допишу до конца, – не предназначена для того, чтобы видеть этот мир сквозь розовые очки. Я бы хотела, чтобы мой город принимал у себя миллионы туристов, я бы хотела, чтобы в моем городе сохранили и реставрировали памятники архитектуры, я бы хотела, чтобы власти не воровали и не брали взятки, я бы хотела, чтобы из него не бежали куда глаза глядят – люди, я бы хотела, чтобы этот город стал по-настоящему европейским, как был когда-то.

Вопрос в другом: много ли таких, как я?

Не думаю.

Мне рассказывали как-то, что на местную администрацию вышли представители одной из европейских стран и предложили привести в порядок старую часть города, ту, что так поражает приезжих своей классической европейской архитектурой. Чиновник, с которым разговаривали, долго слушал со скучающим видом назойливых гостей, а потом, глядя им в глаза, спросил: «Какой процент откатывать будете?!.» Гостям перевели. Они не поняли и переспросили. Чиновник задал тот же вопрос. Переводчик постарался перевести, что имеет в виду чиновник. Гости встали, попрощались и ушли.

Тот же Паскаль писал: «Жажда справедливости – высшее блаженство»; у меня такое ощущение, что в нашем городе осталось лишь несколько блаженных, для кого справедливость – высшая цель. Но на них – собственно – и смотрят, как на блаженных, юродивых, белых ворон, остальные же смиренно плывут по течению; те, кто правит, соблюдают «золотое правило»: у кого золото, тот и правит…

Из дневника Яна Карми

Слушаю песню «Золотой Иерусалим» – Номи Шемер; и музыка, и слова – этой удивительной женщины, композитора, певицы, поэта. Она рассказывала, что однажды ей попалась на глаза история из Талмуда о легендарном рабби Акиве. Успокаивая свою жену, которая лишилась отцовского наследства, он сказал ей: «Любимая, если бы я мог, я подарил бы тебе „золотой Иерусалим“…»; собственно говоря, так называли золотую диадему – женское украшение – с башенками, – изображавшее стены Иерусалима. Как вспоминает сама Шемер, тогда, в то время, когда рождалась песня, Иерусалим, скорее, был серым, нежели золотым, и некий червь сомнения зашевелился в ней: «А ты уверена, что золотой?!» – и все-таки что-то подсказало, ответило, парируя: «Да, конечно, именно золотой…»Так родилась легендарная песня.

Припев в переводе Лии Владимировой звучал так:

Иерусалим мой золотой,

Из меди, камня и лучей.

Я буду арфой всех напевов

Красы твоей.

Любопытно, что в повести Алехо Карпентьера «Арфа и тень» есть эпиграф, помеченный названием «Золотая легенда»; в самой книге не объясняется, что это за «Золотая легенда», но в Википедии – не знаю уж, насколько ей можно верить, – говорится, что «Золотая легенда» – это сочинение Иакова Ворагинского, собрание христианских легенд и занимательных житий святых, написанное на латинском языке около 1260 года, и – дескать – это одна из самых любимых книг Средневековья, в XIV–XVI веках стоявшая после Библии на втором месте по популярности.

Так вот, эпиграф в повести Карпентьера звучит так:

В арфе, когда она звучит, есть три вещи:

искусство, рука и струна.

В человеке – тело, душа и тень.

Опять – арфа, но на сей раз – параллель с человеком; в данном конкретном случае – это параллель с Таней: тело, душа и тень.

Тело.

Оно прекрасно; я боюсь соскользнуть в банальность, но тело Тани кажется мне натянутой струной, которая – подобно арфе – звучит, когда ее касается моя рука; это – моя Песнь песней, это благодатный огонь моей последней любви; по слову Тютчева:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней.

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье,

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство, и безнадежность.

Он-то знал, о чем пишет, старик Тютчев, когда закрутил лихой роман со сверстницей своей дочери Екатериной Денисьевой; ему было 47, ей – 24.

Собственно, и я понимаю, о чем пишу, потому что блаженство быть с Таней, чувствовать жар ее тела, ощущать ее рядом с собой или над собой, словно птицу, распластавшую крылья.

Душа.

Говорят, чужая душа – потемки, хотя Таня – человек, безусловно, искренний и нелицемерный. Но закрытый; никогда не узнаешь, что творится у нее внутри, и – видимо, – и не надо; надо принимать ее такой, какая она есть, когда с тобой, рядом, когда обнимает тебя, когда ласкает, целует, когда ты входишь в нее, как – простите за банальность – меч входит в ножны, и «когда предмет сечет предмет»; принимать ее, не спрашивая, что у нее творится в душе, – принимать, как природное явление: если светит солнце – значит, светит солнце, если идет дождь – значит, идет дождь.

Душа Тани для меня – загадка за семью замками, и может быть, и не стоит разгадывать эту загадку?

Тень.

Тень – это ее реальная жизнь и ее прошлое; тень – это то, что отбрасывает мрачный свет на наши отношения, давая понять, что даже самые радужные надежды – это обман, дамоклов меч проклятия висит над ними.

В той же повести «Арфа и тень» читаю: «Подымается занавес над развязкой. Час правды – он и час расплаты. Я скажу лишь, что обо мне может быть начертано на мраморе. Из губ моих исходит голос другого, что так часто жил во мне. Он знает, что сказать…

„Да сжалится надо мною небо, и да плачет обо мне земля…“»

Как точно сказано: «Час правды – он и час расплаты». Или как сказал великий остроумец Станислав Ежи Лец: «Я знаю, откуда взялась легенда о богатстве евреев – ведь они платят за все».

Я должен за все заплатить, в том числе и за мои отношения с Таней, за мое чувство к ней, горячее, как расплавленное лето, и за ее чувство ко мне, и за то, что нам обоим было так хорошо…

* * *

Войдя в огромный зал, который подсвечивался пульсирующими строками информационных табло, Ян вспомнил знаменитое стихотворение Андрея Вознесенского о ночном нью-йоркском аэропорте:

Автопортрет мой, реторта неона, апостол

небесных ворот —

аэропорт!

А потом они перешли в другой зал аэропорта Бен-Гурион, поглядывая то на табло отбытия, то на часы, хотя времени было еще предостаточно: приехали заблаговременно, за три часа, чтобы не стоять в очереди. Таню зарегистрировали, выделили, как она просила, место у окна, и – сдав багаж – они очутились в зале, который предшествовал проверке ручной клади, после чего следовал паспортный контроль.

Аэропорт напоминал Яну огромную нахохлившуюся птицу, многокрылого серафима. Объяснить эту ассоциацию он не мог, как ни тщился, но – тем не менее – эта образная связь прочно укоренилась в его сознании. Было что-то магическое, ведическое в этом грациозном комплексе, начиная от дежуривших на въезде улыбающихся девушек-охранниц вплоть до лихо закручивающихся тропок, стремительно несущих свой ток к верхнему ярусу, а тот уже яростно вбирал в себя непрестанно прибывающих пассажиров.

Если оглянуться, прежде чем оказаться в логове ликующих логотипов авиакомпаний, зычных дикторов, выкрикивающих, как на аукционе, очередные лоты с диковинными наименованиями, то можно было увидеть с высоты третьего этажа сферический сад диковинных библейских растений и скользящую вдали шершавую ленту шоссе, соединявшую Тель-Авив с Иерусалимом.

Все эти цветные картинки укладывались в сознание, как вещи в дорожный кофр, на самое его дно – с тем, чтобы на время забыть о них, насладившись сполна дарованным искусом дальней дороги.

Что касается Тани, то ей вновь стало грустно: сердце подпрыгивало, как будто проваливалось в какую-то зияющую пустоту; неизвестность норовила – то и дело – стиснуть ее в своих объятиях, дохнуть ледяным, щемящим духом, от которого становилось еще хуже, и – несмотря на то, что в огромные окна ломилось яркое солнце, казалось – на миг, – что наползает свинцовая тьма.

Безмерный куб аэропорта – так чувствовала Таня – пронизывали силовые потоки тоски; эти люди – они уезжают, – и навсегда?.. и она – среди них, и зачем? – как? – почему?.. мысли быстро-быстро несутся вскачь, беспорядочны, как молекулы в броуновском движении.

…Прибытие…

Отбытие…

Обещание чего-то неизведанного; во всяком случае, здесь, в аэропорту витала в воздухе еще и какая-то непредсказуемость момента, и Ян отнюдь не абстрактно это чувствовал, а всей своею кожей, каждой своею клеточкой.

Времена не выбирают, тем более если это время для раздумий, воспоминаний, время, которое можно потратить на сон, на походы по магазинам, на нервное курение.

Время, оставшееся до объявления на посадку…

…Тогда, когда она ему сообщила, что хочет прилететь к нему, в Иерусалим, он не был до конца уверен, что прилетит… Но… прилетела; и – вот – теперь улетает.

Странно, но Таня и Ян практически ни о чем не говорили все это время, пока минутная стрелка крутила свой хула-хуп, превращая минуты в нежеланные часы.

– Продолжается посадка на рейс номер 375, Тель-Авив… – Голос диктора был монотонен и убаюкивал.

– Таня, – Ян посмотрел на часы, – пора.

– Подождите. – Таня встала, подошла к Яну поближе и обняла его. – Мы словно рыбы, куда мы плывем, Ян?

Ян провел рукой по лицу.

– Вас что-то огорчило?

– Я увидел Циона у стойки регистрации, – поморщился Ян, – сначала решил, что мне показалось, но, когда вы встали, я вдруг увидел, как он прошел мимо нас. То ли сделал вид, что не заметил, то ли действительно не заметил.

– Мало ли куда он летит… – Таня улыбнулась.

– Он летит, по-моему, вашим же рейсом.

– И что?

– Я хотел его окликнуть, но вы встали и загородили мне обзор. А потом он исчез, как сквозь землю провалился.

– Вы же не думаете, что он, увидев вас, тотчас вернул бы вам долг.

– Конечно, не вернул бы. Я просто хотел посмотреть ему в глаза.

– Посмотрите мне в глаза.

– Вы плачете?

– Я буду всегда благодарна вам, всегда, Ян, я уважаю вас и преклоняюсь перед вами…

– Как поется в одной старой песне, «О любви не говори – о ней все сказано…» Не плачьте, а то я сам расплачусь.

– Шутите всё, – сказала Таня сквозь слезы.

– Шучу, – признался Ян, – берегите себя.

– Мы будем надеяться на встречу, правда? – Таня еще крепче обняла Яна, горячо поцеловав его в губы.

* * *

Вернувшись домой, после того, как Таня улетела, Ян, чтобы отвлечься, решил навести порядок в книжном шкафу: вспомнил, что ему понадобилась какая-то книжка по психологии – Юнга, а она, как назло, завалилась куда-то, пришлось перебирать все подряд. А на одной из полок обнаружился и альбом с фотографиями. Вообще-то большую часть снимков Ян давно оцифровал и перевел на диски, а до этого альбома сначала руки не доходили, а потом он куда-то делся. Спасибо Юнгу, нашелся. Фотографии в альбоме, в основном, были черно-белые, много детских, чуть поменьше – школьных, а одна – с мамой; это они сфотографировались после того, когда его записали в школу, в первый класс. Мама сидит на стуле, одетая в светлое платье с отложным воротничком, – молодая, красивая, а Ян стоит рядом с ней с папочкой в руках, такой серьезный, коротко остриженный, в шортах и рубашечке, похожей на матроску.

«Мама, мама…» – словно что-то кольнуло в сердце: вот уже десять лет, как ее не стало, а все никак не привыкнуть.

Время лечит?

Вранье все это, время только калечит. Вот и маму оно покалечило, приговорив к заурядной судьбе. И это ее – всеобщую любимицу, красавицу, лучшую студентку универа, которой пророчили блестящее будущее?

«Мама, мама…»

Искрометный талант, несколько иностранных языков, несомненные артистические способности, склонность к серьезной исследовательской работе – и все это коту под хвост!

Все это для того, чтобы коротать жизнь в качестве преподавателя русского языка и литературы в вечерней школе?

Нет, конечно, отношения с мамой вряд ли казались безоблачными: мама, безусловно, подавляла – папу, его, – Яна, – потому что по природе своей все-таки была лидером и считала, что лучше всех знает, как воспитывать сына. А с другой стороны, она и любила его, как никто другой.

Ян покачал головой: нет-нет, авантюристкой была, бесшабашной, артистичной – до конца жизни.

Переписывалась со многими известными писателями, а журналисту из журнала «Студенческий меридиан» и вообще вскружила голову своими посланиями, дурила его, назначала свидания и не приходила, фотографию отправила своей молодой соседки, играла, мистифицировала, тот чуть с ума не сошел. Читала запоем, по утрам занималась гимнастикой, даже в старости сохранила изящную фигуру.

…А умерла так нелепо и так глупо: от меланомы.

Незадолго до смерти ей предложили сделать операцию. В то утром Ян собрался отвезти маму в больницу, и вдруг она, плача, буквально повисла на нем:

– Янчик, не надо в больницу, не пускай меня, не вези меня туда, прошу тебя, умоляю!..

– Мама, мамочка, – повторял Ян, чувствуя, как им овладевает холодная, сумрачная тоска, – врачи сказали, что так будет лучше, мамочка, успокойся, прошу тебя!

Мама прожила после операции несколько дней, успела очаровать всех соседок по больничной палате, которые были от нее восторге.

Врачи сказали Яну, что во время операции выяснилось: метастазы расползлись по всему телу, и спасти ее не представлялось возможным.

Ночью, перед тем как мама умерла, Яну приснился сон. К нему подошла мама, веселая, улыбающаяся, одетая в то самое платье, которое осталось на фотографии с маленьким Яном; она коснулась рукой его лица – будто прощалась – и ушла в какой-то туман или сама стала туманом.

Ян в раздумье посмотрел на фотографию: «Мама, мамочка, я только теперь понял, что так тебя угнетало всю жизнь. Самое гнусное – это убить в себе талант, загнать себя в рутину, заниматься не тем, что тебя греет, встречаться не с тем, с кем бы хотел встречаться, объясняться там, где не нужны объяснения, и все это убивает тебя… по капле, по мгновению… Я каждой порой своей, каждой клеточкой осознаю эту истину…»

Мысли перекинулись и на Таню; Ян вспомнил о ее снах, о ее страхах, о невозможности разорвать тот круг, в который ее вогнали обстоятельства, и потому ее – человека талантливого и незаурядного – ждала, по всей видимости, невозможность переменить свою участь. И от этого становилось еще больнее.

Ян открыл книгу Юнга как раз на той странице, где он рассказывал об одной из своих пациенток, о ее снах и страхах; Юнг считал, что за ее снами и страхами таится некая сакральность.

«Вся ее жизнь, – записывает он в своем дневнике, – уходила на флирт, на секс и тряпки, но лишь потому, что она не знала ничего другого. Она обходилась здравым смыслом, и жизнь ее была бессмысленна. Но в действительности она была Божье дитя, и ей предстояла исполнить Его тайную волю. Я же видел свою задачу в том, чтобы пробудить в ней религиозное и мифологическое сознание, она принадлежала к тому типу людей, которым необходима некая духовная работа. Таким образом, в ее жизни появился смысл и значение, и от невроза не осталось следа…»

Безусловно, Таня была намного сложнее, чем пациентка Юнга; но – и это верно! – она, если не считать ее снов и жизни, о которой никто не знал, в принципе обходилась исключительно здравым смыслом, и потому жизнь ее – действительно – в чем-то казалась бессмысленной.

И – точно так же, как и маму Яна погубила обыденность и скука рутины, – Таню исподволь, возможно, неясно для нее самой, уничтожала среда, уничтожали друзья, семья, подруги, уничтожали безжалостно, сами того не ведая. Над Таней словно висело проклятие Ведьминой горы, не отпускавшее ее ни на шаг. И даже она – сама ведьма – не могла или не хотела снять с себя это проклятие.

«Боже мой, Таня!» – вдруг крикнул Ян.

Но ему никто не ответил.

Из дневника Татьяны Артищевой

…Хочется забиться в угол, накрыться с головой одеялом, зажмуриться – точь-в-точь, как в детском стишке: «Зажмурюсь – и им станет темно…» Нет, в самом деле: зажмуриться так, чтобы и мне стало темно; и чтобы исчезли эти люди, которым до меня есть дело, люди, подобно болонке, шмыгающие повсюду, метя места пребывания своим присутствием, и подслушивающие, вынюхивающие, запоминающие и беспрерывно стучащие начальству, чтобы выслужиться, доносящие, закладывающие, словно во всем этом «стуке» для них слились воедино все прелести мира…

Им, да и другим, размазанным по серой тарелке будней, не хочу я зла, правда, но только того, чтобы на миг им стало темно; чтобы на миг исчезли, стерлись краски мира, ушло разноцветие, оставив непроницаемую свинцовую тьму.

Может быть, лет через десять – пятнадцать мне захочется переписать некоторые строки из дневника. Самообман – причина всего того, что разлучило нас, а не расстояние. Каждому комфортно там, где он находится, и нельзя приписывать себе страдания, когда не страдаешь человеком на самом деле. Манипуляции и страсть. Чувство стерло бы в пыль многое, а этого нет. Заведомо известен исход таких отношений. Это как две собаки, хромающие на одну и ту же правую заднюю ногу, они прижались друг к дружке, но из-за одинаковой хромоты их инерционно потянет в одну сторону, и они упадут.

Впрочем, это – скорее всего, – настроение, грусть от прощания с Яном.

Из дневника Яна Карми

Мне все время не дает покоя одна мысль, преследует меня, не переставая, как Ведьмина гора, которую мне показала Таня; мне вдруг стало казаться, что наш роман – это роман Онегина и Татьяны, который, оставшись волею Пушкина недовоплощенным, как в первый раз, так и во второй, воплотился каким-то образом в нас. К сожалению, завершится он так же, как и пушкинский, – расставанием. Наверное, потому, что, как бы мы ни хотели, как бы мы ни тянулись друг к другу, расстояние всегда сильнее расставания.

Наше представление о мире рассыпается вдребезги; из осколков наших чувств не составить единой картины. Кто – тот, соединяющий видимое с невидимым, неизвестное с известным; то, что не доступно глазу, – доступно чувству, то, что не доступно чувству, – доступно знанию? Множество миров составляют один, единый мир, все, что происходит в действительности, объясняется как проявление сил из скрытых миров – и потому невозможно постигнуть смысл жизни без постижения смысла потустороннего…

Таня – из другого поколения, идущего своей дорогой, а мы? Мы – поколение пустыни, мы бредем, не различая друг друга, в пыльном мареве незнания. Неверие язвит наши души, червь сомнения точит наши сердца, и вряд ли мы когда-нибудь обретем самих себя.

…В школьных учебниках иврита двадцатилетней давности – для начальных классов – я обнаружил любопытный рассказ о рассеянном ученике. Бедолага каждое утро не мог вспомнить, куда перед сном положил одежду и учебники. И вот однажды он все же нашел выход из создавшейся ситуации. Взял листочек бумаги и написал: «Костюм на стуле, шапка в шкафу, книжки на столе, туфли под стулом, а я в кровати…» Утром, когда все вещи были собраны, «согласно составленному списку», остался последний пункт. Мальчик начал искать себя в кровати, но поиски его были напрасны.

Когда-то, очень давно, наверное, лет тридцать назад, одна моя знакомая подарила мне афоризм: «Надежда – последняя из богинь, покидающая нас…»

И время прошло, и знакомой давно простыл и след, словно и не было ее в этом бесстрастном и бесслезном мире.

И только надежда, как некое неотвязное имя, как побитая собака, как филер, как убийца, как Ведьмина гора, неотступно следует за мной…

2019

Пересечение снов,

или

Повесть о первой любви

Я не мог не идти вперед. Я стал как-то легче, когда остался один. Все стало совсем по-иному: кончилась память, ничего не осталось от связей с людьми и вещами, со всей жизнью, устроенной и протекающей в форме; время не шло. Вокруг была жизнь – особенная, ставшая в стороне от всяких определений. Мы с Верой входили в нее без имени.

Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско

…Неужели это всего лишь то, что мы называем воспоминанием? Нет, то мгновение и то место, те предметы, движения, звуки, слова, мысли никуда не девались. Они все еще есть, живут самостоятельно, независимо от того, думаю я о них или нет, помню или забыл.

Корнель Филипович. Финальная сцена

…Иногда я вижу такие сны, после которых следовало бы умереть: трудность их физиологическая, ах, – думаешь, просыпаясь, – ну разве может жить долго человек, если ему снятся такие сны, – вот живу! Работает во сне сознание. И вдруг видишь непередаваемый сон, который нельзя себе представить созданным в результате жизненный работы сознания. Откуда приходят эти сны?

Юрий Олеша. Книга прощания

Посвящается Ирине Макаровой

Повесть о романе,

или Роман о повести

Собственно говоря, это повесть первой любви – повесть о несостоявшемся романе, но – в то же время – это и роман о состоявшейся повести – повести первой любви.

Важно не запутаться в жанрах, потому что я пишу – скорее – историю ощущений, а не выстраиваю сюжет, где все прописано от начала до конца, где соблюдены законы жанра, где сюжетные линии вьются незатейливо и неприхотливо, подобно сплетенным лианам, где есть вступление, завязка, конфликт, развязка и – обязательно – некая мораль, которую порой так требует неискушенный читатель.

Наверное, в этом микроромане я сочту себя скромным последователем Катаева, но не всего его творчества, а позднего, названного им самим же «мовизмом».

Чтобы быть понятнее, я процитирую фрагмент из его романа (романа?) «Алмазный мой венец», посвященный Бабелю:

«Конармеец верил в законы жанра, он умел различить повесть от рассказа, а рассказ от романа. Некогда и я придерживался этих взглядов, казавшихся мне вечными истинами.

Теперь же я, слава богу, освободился от этих предрассудков, выдуманных на нашу голову литературоведами и критиками, лишенными чувства прекрасного. А что может быть прекраснее художественной свободы?

…Это просто новая форма, пришедшая на смену старой. Замена связи хронологической связью ассоциативной. Замена поисков красоты поисками подлинности, как бы эта подлинность ни казалась плоха. По-французски „мовэ“ – то есть плохо. Одним словом, опять же – мовизм…»

Короче говоря, простите и мне мой «моветон», но тон моего повествования отнюдь не побежит по привычной дорожке, а полетит в стремительном небе ассоциаций. Разделенное на главки, повествование о первой любви – это путеводитель по тому чувству, которое пребывает со мной всегда. Его невозможно втиснуть в хронологические рамки или уложить в прокрустово ложе сюжета, но от этого оно – чувство – отнюдь не бледнеет, а наоборот, превращается в некую красочную мозаику, которую творить надо здесь и сейчас.

Слоги и звуки

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа…

О. Мандельштам

Звук тянет за собой слог; звук создает атмосферу; звук, подобно береговой линии, разделяет слоги и буквы; это пограничное состояние, когда, преодолевая немоту, выходишь в пространство, простое, как мычание, и только потом из беспорядочности звуков рождаются слоги.

«Ира Макарова» – это не просто словосочетание, это звуки юности, залетающие ко мне в комнату, как маленькие птицы; это птицы разной расцветки и разного оперения, каждая щебечет о чем-то о своем. «И» – это иволга, «Р» – это ремез, «А» – это амарант; это отнюдь не согласный хор, это пение вразнобой, это начало какой-то темы, которая влечет за собой повествование.

И я снова вспоминаю Валентина Катаева, сказавшего в своем «Кубике»:

«Для меня главное – это найти звук, – однажды сказал Учитель, – как только я его нашел – все остальное дается само собой. Я уже знаю, что дело кончено. Но я никогда не пишу того, что мне хочется, и так, как мне хочется. Не смею. Мне хочется писать без всякой формы, не согласуясь ни с какими литературными приемами…»

Именно так: не согласуясь, и потому в своих мозаичных романах, как я их называю, я волен составлять мозаику так, как мне хочется, писать так, как мне хочется и о чем мне хочется. Порой я ловлю себя на мысли, что пишу банальности, но понимаю, что это не я пишу банальности, это мой герой ими выражается, потому что бедна человеческая речь и порой невыносимо скудна.

Слова, слова, слова…

Где взять слова?

Слова делятся на слоги.

Вслушиваться в музыку слогов?

Слушать музыку, которая озвучивает слова, делает их непохожими друг на друга, заставляет их вызывать удивительные ощущения?

О, загадка слогов!

Начните с городских вывесок.

«Парфюмерия».

Что делает нежным и ароматным это слово?

Слог «фю»!

Отнимите его у слова, и мигом пропадет очарование.

«Конструктор».

Слог «струк»;

словно звук падающего металлического шара, и на этом звуке держится слово, обретая резкость и твердость.

«Бутербродная».

Зайти, заглянуть на минуту, выпить на ходу чашечку кофе и дальше – бегом, бегом, не останавливаясь.

О, эта мимолетность коренится в слоге «брод»; мимолетность, небрежность, торопливость – все в одном слоге.

«…По словам их узнайте то, о чем они умолчать сумели…» (Станислав Ежи Лец)

«По словам…»

По слогам.

По слогам распознавайте тайну слов.

Слова делятся на слоги.

Слоги – нотная запись слов.

Люди – нотная запись вечности.

Вслушайтесь в музыку людей!

«Я встретил девушку…»

Прошлого не существует, оно умирает в нас, едва мы начинаем вспоминать о нем. Потому я давно уже забыл о пестром южном городе, существовавшем в конце шестидесятых, где из каждого окна неслась песня «Я встретил девушку…». Написал песню композитор, который умер молодым; он был представителем той шипучей, шумной, шаловливой, шустрой национальности, что почти через тридцать лет этот город исторгнет из себя, как инородное тело. Впрочем, как ни странно, на самом городе не будет особой вины, город тяжело вздохнет, когда все это будет происходить, но ничего, увы, сделать не сможет, и сие событие станет отправной точкой его угасания.

Но тогда, в конце шестидесятых, шествовало по улицам младое племя; пламя клокотало в его глазах, жизнь казалась свежей и жаркой, пузырящейся, как газированная вода с сиропом: ее разливали в многочисленных киосках, где толпился юркий южный народ. А изо всех окон несся, соловьем соловея, голос известного певца: «Я встретил девушку…»

Ах, эта девушка, которая свела с ума, взяла в полон, разбила сердце, покорила взмахом ресниц, очаровала лукавым движением взгляда!

Девушка из песни, оставшаяся в виртуальном мире шестидесятых.

Когда – позже – об этой девушке напишут правду, она не преминет заметить:

«Я должна признаться, что разочарована Вашими признаниями. Я считаю себя интеллигентным и начитанным человеком, потому могу себе позволить подобную критику.

Я ожидала от Вас чего-то более изящного; что Вы хотели сказать? И кому? Где оптимизм? Я его не почувствовала совсем!..»

Да, племя шестидесятых сплошь шелестело шаловливым оптимизмом, но базировался он исключительно на молодости и ошметках школьных программ, насильно втравленных в сознание.

«Вы – незаурядная девушка, личность! – отвечали девушке из песни. – Как прекрасны Ваши слова об оптимизме!

В самом деле, оптимизмом здесь и не пахнет. Потому что оптимизм – это советская придумка о бодрости духа и вере в завтрашний день. Самые лучшие произведения литературы мрачны по своей сути, очищает только трагедия, комедия забавляет, а оптимизм может, по крайней мере, вызвать улыбку, не более того. Вот почему нет оптимизма и быть не может, да и у Вас самой нет этого оптимизма, есть только желание убедить себя и окружающих, что он есть. А его нет…»

Вот так.

А где, действительно, оптимизм? Где тот оптимальный оптимизм, обтекающий очарованного обнаружившейся перспективой читателя?

Где, собственно, сам читатель?

Да и песня поистрепалась, повыцвела, поизносилась, перелицована на пародийный лад:

«Я встретил девушку, полумесяцем нос…» —

или —

«Я встретил девушку, полумесяцем всё…»

Все кончилось, все ушло, провалилось в тартарары, промоталось, как проматывается наследство; промоталось, как проматывается кинолента в ускоренном режиме; да и сам режим резво поменял вывеску, вернувшись к фривольным феодальным временам с вальяжными феодалами, удалыми управляющими и вострыми вассалами.

А песенка, как уже говорилось выше, позаброшена-позабыта, да и окон, как это было раньше, не отворяют, ибо – по меткому замечанию классика – «открыть окно, что жилы отворить». Сотворить бы отвар, отварить бы зелье, залить бы им глаза по верхнюю риску – риск невелик! – и забыться заветным сном, в котором можно встретить девушку с изогнутыми полумесяцем ресницами – и: не отвернуться от нее в ужасе, не отворотить взгляда…

Макарова из десятого «А»

Напишите мне небо на звенящем, как бубен, холсте; будут петь облака и метаться игривые грóмы, будет дождь свиристеть, будет иволга плакать от счастья, будет рыжей, как звезды, Макарова из десятого «А».

Как она улыбалась! Как сердце мое волновалось! Трепыхалась душа в западне – западне одинокой любви. Исчезали слова, приходили заветные звоны, снились рыжие сны, где Макарова песней плыла.

Я забыл эту песню, я имя ее позабыл, я умчался туда, где палит порыжевшее солнце.

…Нарисуйте мне небо. Пусть тревожно поют облака, пусть Макарова вспомнит, что иволга плачет от счастья…

Шмель воспоминаний

…Шмель воспоминаний натужно гудит в моей комнате; мерцает его полосатое брюшко, лопасти крыльев стригут воздух, и вдруг… он – воздух – осыпается лукавыми лепестками прошлого.

Собственно, из этих лепестков я и пытаюсь любовно воссоздать гербарий минувшего,

и —

– пока жужжит шмель,

пока плывут в воздухе лепестки, —

у меня есть подручный материал для работы.

Несколько страниц альбома уже готовы,

и – время от времени —

– можно перелистывать их, чувствуя, как исходит от них дискретное обаяние прошлого.

Возможно, это так:

– каким бы ужасным ни было прошлое —

– так или иначе, —

– оно имеет свойство становиться обаятельным.

Для кого-то со знаком «плюс», для кого-то – со знаком «минус»; в конце концов отрицать обаяние прошлого, если уж на то пошло, куда острее и трепетнее, и пронзительнее.

Шалый шмель воспоминаний, засушенные лепестки прошлого, сохранившие и источающие слабый романтический аромат.

Нет, это вовсе не мемуары – упаси Боже! —

– это всего лишь лепестки воспоминаний;

листки, исписанные неровным, подчас прыгающим, танцующим, скачущим почерком, —

– эти листки осыпались лепестками, —

– и то, что мне удалось подобрать, было вброшено на мерцающий экран компьютера:

– «мерцающие мемуары», —

они не дают полного яркого света, полной картины, —

– это всего лишь мерцание прошлого, попытка словить ускользающие блики безудержных дней, вслушаться в шершавый шепот теней.

Валентин Катаев, цитата из которого, словно некая вещая примета, еще появится в этом повествовании, в своем, одном из самых лучших, поздних произведений – «Трава забвения», – соединяя прошлое с настоящим, пытаюсь восстановить распавшиеся звенья звенящего, как монисто, времени, обмолвился:

«Человеческая память обладает пока еще необъяснимым свойством навсегда запечатлевать всякие пустяки, в то время как самые важные события оставляют едва заметный след, а иногда совсем ничего не оставляют, кроме какого-то общего, трудно выразимого душевного ощущения, может быть, даже какого-то таинственного звука. Они навсегда остаются лежать в страшной глубине на дне памяти, как потонувшие корабли, обрастая от киля до матч фантастическими ракушками домыслов».

Я много раз брался за эту книгу и много раз бросал ее, отступая, как перед неприступной крепостью, боясь, что сосредоточусь на пустяках или ничего не значащих деталях. А то меня пугал размах временных промежутков, на который я замахнулся, —

то – казалось – не хватит сил и способностей, —

то вдруг мерещился какой-нибудь злостный зоил с золотистым пером и почему-то со странной фамилией Магаз – «газ»? «магазин»? «аз»? что пугало меня? – ожесточенно машущий пальчиком; дескать, и ты, Брут, затесался в графоманы.

И все-таки в один прекрасный день я понял: пришла пора —

– мохнатый шмель кружит по комнате, его крылья стригут воздух, который осыпается мерцающими лепестками воспоминаний.

В белый морок, в никуда…

В белый морок, в никуда

Молча простираю руки…

Ю. Левитанский

…Бог мой, я даже не знаю, дойдет ли до тебя мое письмо!

Я даже не знаю, что с тобой, хватило ли у твоей семьи терпения, чтобы вынести все эти умопомрачительные бакинские события; вполне возможно, ты давно покинула апартаменты на улице Саляма Адиля и перебралась в какой-нибудь тихий российский городок.

(И тогда… тогда мое письмо отправляется в неизвестность, в никуда, в небытие, но об этом почему-то не хочется думать. Хотя прекрасно понимаю, что такой исход наиболее вероятен. И все же… и все же… и все же…)

Ириша, ты слышишь, я здороваюсь с тобой:

– Здравствуй, Ира, здравствуй, Ира Макарова.

«Снова выплыли годы из мрака», и снова, как и десять лет назад – вдруг – неожиданно – властно и нежно пробудилась какая-то неведомая щемящая сила, до поры до времени дремавшая где-то в отдалении;

и – сквозь пелену тяжелого сновидения —

сквозь непонятные и невнятные символы —

мне было явлено —

твое лицо.

Ты не поверишь, но это действительно так:

вновь повторился тот эпизод из сновидения десятилетней давности,

когда —

когда —

незнакомая женщина со следами былого – но тем не менее – присутствующего обаяния —

нежно и печально промолвила:

– Я – Ира Макарова. Неужели ты не узнаешь меня?

Но тотчас этот кадр ускользнул, промелькнул и забылся, а из каких-то черных линий, какого-то спиралеобразного вихря вынесло, выкинуло в мою сторону сконцентрированный сгусток света,

и оттуда – медленно – медленно – медленно —

покачиваясь на невидимых нитях, поплыл ко мне твой лучезарный облик, твое лукавое молодое лицо, обильно усыпанное веснушками.

Я смотрел на тебя, шестнадцатилетнюю, юную, рыжую и чувствовал, как корявые спицы памяти впивались в меня, сминая кожу, и корявая боль воспоминаний раздирала все мое существо.

…Мы стоим на школьном дворе, возле школы номер 19, и это всего лишь второй класс, и я помню —

отчетливо помню, —

вихрастая рыжая девчонка с веснушками.

По-моему, это был второй «А» класс, педагога звали Ефросинья Семеновна, а потом ее сменила педагог, которую звали Тамила Шамсиевна, а может быть, все было наоборот. Но тебя я помню всегда.

Вот ты, Катя Сулейманова и еще кто-то (не помню… не помню!) – у меня дома, это, по-моему, уже третий или четвертый класс. Мама моя что-то спрашивает у вас, вы что-то отвечаете (но что именно – я не помню, я только отчетливо это вижу; кажется, вы рассказываете о своих занятиях гимнастикой); затем – словно прорезается голос, как это бывает в кино, когда пропадает, а потом вновь появляется звук;

и этот звук – звук твоего голоса.

– Катя, – говоришь ты, – ну, чего ты стесняешься, покажи «свечку»,

и – Катя, длинная Катя – прыгает на диван и образцово показывает «свечку».

…Подъезд твоего дома.

Я провожаю тебя, не помню, как это получилось; по-моему, мы шли откуда-то шумной веселой компанией – и так получилось, что по дороге раздробились – каждый в свою сторону, – и мне выпало идти вместе с тобой. (А это уже шестой-седьмой класс.)

Я помню – помню – ты стоишь на ступеньках, собираясь подниматься на четвертый этаж, а я хочу сказать что-то и… не могу. Хотя мне хочется упасть перед тобой на колени и признаться тебе в любви (отчетливо помню это чувство, как и ту театральность, с которой мне хотелось это сделать).

– Ну, все, – улыбаешься ты, – я пошла.

И уходишь.

Ты помнишь, Ириша, что, чуть ли не до девятого класса, нашим любимым развлечением была коллективная невинная игра под названием «ручеек»?

И как замирало от восторга мое глупое сердце, когда мне удавалось, проскальзывая сквозь лабиринт, выхватывать неожиданно твою ладошку, а ты – ты сердилась, фыркала, но все это так, понарошку, и как же было мне тогда весело и хорошо.

Я действительно помню многое, что связано с тобой.

Я помню твою маму, возвращающуюся домой из детского садика, где она работала.

Я помню твою сестру Таню, которая даже была у нас в классе какое-то время вожатой; и еще я помню, как сидел у тебя дома, а тут же сидели ее друзья; и чувствовал я себя как-то неловко – они казались мне такими взрослыми, и я робел и даже, по-моему, сморозил какую-то глупость.

Помню Таню твою беременной и еще помню, что – если я не ошибаюсь – училась она в медицинском институте.

Но вот что я никогда не сумею вычеркнуть из памяти:

это —

– тот маршрут,

которым

я

проходил

почти

каждый день

мимо твоего дома.

С закрытыми глазами, через двадцать, тридцать лет могу описать я этот короткий маршрут.

Вот он:

я —

– выходил – из своего подъезда,

обходил с левой стороны хлебный магазин, прилепившийся к нашему дому, огибал будку часового мастера (ты помнишь, конечно, кто это был? Дядя Саша, отец Иветты Мирзаян, он еще ходил с палочкой постоянно, носил в любое время года шляпу и каждый раз, когда видел меня, интересовался, как я поживаю…) и шел вдоль трамвайного полотна. Базар, прачечный комбинат, баня – нехитрые приметы нашего странного советского быта-бытия – кадры хроники, повторяющиеся изо дня в день, – все это располагалось неподалеку от пути моего следования в гастроном. И все это осталось в памяти только лишь потому, что каждый раз, отправляясь за покупками, я проходил мимо твоего дома, понимаешь?! —

и каждый раз – каждый… – каждый…

– я, затаив дыхание ждал:

вдруг —

– случайно —

ты —

появишься

на балконе

или в окне.

…Иногда ты улыбалась мне,

чаще – злилась, заметив, наверное, пристальное мое внимание к твоему балкону.

Почему-то сейчас, когда нам с тобой уже за сорок (знаешь: на самом деле, к своему возрасту я отношусь довольно-таки спокойно, но почему-то не могу представить, что —

тебе – за сорок) —

– так вот – именно сейчас —

мне стало интересно:

– а что ты думала обо мне тогда?

– какие чувства испытывала?

…безразличие?..

…презрение?..

…насмешку?..

…досаду?..

Или иногда было что-то другое?

Неужели?

…Четырнадцатая школа.

Спортивный зал.

Гандбольный матч.

Ты возглавляешь команду девочек нашего класса —

ты – порыв, смятение,

ты – с мячом в руках – взмываешь

над штрафной площадкой:

бросок! – го-о-о-л!!! —

и растерянный вратарь вытаскивает маленький гандбольный мяч из сетки ворот.

Но: стоп-кадр моей памяти зафиксировал тебя в тот момент, когда ты с мячом в руках взмывала в воздух,

как бы – парила – над площадкой:

этот бьющий в глаза рыжий свет твоих волос,

это золото веснушек,

эта бездоказательная порывистость.

Кажется, в классе восьмом я вдруг вздумал сочинять стихи,

и – конечно! —

ну, конечно —

первый мой опус

был посвящен

ей —

Ире МАКАРОВОЙ.

Поразили меня твои волосы,

Рыжие, как огонь.

Мучаюсь и страдаю я,

Как заезженный конь.

Вот так: не больше и не меньше.

Но: мучался ли?

Но: страдал ли?

Но: любил ли?

…Когда-то сын моей хорошей приятельницы, Иды Мартиросян, непосредственный малыш-философ Вартан, рассказывая кому-то обо мне, заметил:

– А этот – мамина ошибка.

Может быть, и я был твоей ошибкой, или моей ошибкой являются воспоминания о тебе?

Это странное чувство, Ириша:

оно отнюдь не похоже на первую любовь,

и уж – точно – ничего в ней нет от неутоленной жажды обладания, неудовлетворенного зова плоти.

А может быть, есть жажда образа, бесплотного, как тягучая тень?

Но я же ясно вижу тебя, осязаю, вижу твои глаза, волосы, лицо, тонкую фигуру, нежные руки.

Иногда я думаю, что, может быть, ты – это обобщающий символ тоски по несбывшемуся, щемящая тяга к вечной нежности, недовоплощенного идеала.

Но почему с такой странной закономерностью ты вдруг возникаешь из забвения, приходишь ко мне в сны и напоминаешь о себе так, что становится не по себе?! так – что оголтелая, полусонная ночь смешивается с явью, и уже не понимаешь, в каком измерении находишься, проваливаясь, просачиваясь в воронку прошлого?!

Когда мы встретились с тобой в последний раз, я спросил тебя, почему ты не ответила на мое письмо, которое я – в таком же безумном припадке – настрочил на обрывках бумаги и послал тебе, не надеясь, что это послание дойдет.

Но, как ни странно, оно дошло, и ты прочитала его, но то ли не поняла, то ли не нашлась что ответить, а может быть, и не сочла нужным.

Помнишь, мы встретились случайно в этом Богом проклятом третьем микрорайоне, неподалеку от стадиона, и на мой вопрос ты спокойно ответила:

– По-моему, и так все ясно, ты сам все написал в этом письме…

Я знал, что у тебя уже был ребенок (а вообще их у тебя – двое?), но мне ужасно хотелось знать, кто же твой муж. Но я так ничего и не выяснил.

Почему-то мне казалось, что ты должна была выйти замуж за Юру Голубева, с которым стала встречаться еще до окончания школы. (Помню, как встретил вас на одном из школьных вечеров – вы зашли в зал, держась за руки, и лицо твое светилось сиянием неизъяснимой прелести. И еще помню, как я сказал как-то Юрке: «Ты понимаешь, с кем ты встречаешься?!» – «Да!» – воскликнул он.)

Но это, разумеется, плоды моей собственной фантазии.

Боже, я многое отдал бы за то, чтобы узнать, вспоминала ли ты хоть раз обо мне за все это время – или тот неожиданный эпизод с письмом остался для тебя странным эпизодом, сумасбродным моим поступком, не заслуживающим никакого особого внимания?

Как объяснить тебе, Ириша, что, видимо, тебе суждено так или иначе присутствовать в моей жизни —

– пропадать —

и —

вновь возникать, материализуясь в странных, изматывающе-тревожных снах —

– я как бы выделил тебе отдельную страницу —

– отвел тебе, как сейчас говорят, отдельный сайт, и в нем – в виртуальной реальности —

ты пребываешь всегда.

Но я-то здесь —

в мире,

который

далек

от тебя;

в реальности,

о которой,

скорее всего,

Ты не знаешь

ни-че-го.

Я – здесь, на Святой земле, на Земле обетованной, в Палестине, Израиле, Эрец Исраэль,

Эрец ха-Койдеш —

говорят ли тебе что-нибудь эти звуки,

как говорят они мне?

Если бы я только знал, что это письмо дойдет до тебя, —

я бы исполнился красноречием и рассказал бы тебе, Ириша, о золотом Иерусалиме и поднебесном Цфате, печальном Назарете и лукавом Тель-Авиве, кучерявой Хайфе и розовощеком Эйлате.

Но куда я пишу?

Боже, кому я пишу?

В какое далекое никуда?

В какой белый морок я протягиваю руки?

Нет-нет, я пишу и не надеюсь, что это письмо дойдет до тебя,

но все же —

Боже,

сотвори мне удачу.

Если это лихорадочное, странное и длинное письмо дойдет до тебя, Ириша,

прошу тебя —

– снизойди!

– и черкни пару строк.

Почерк твой стремительный и четкий, округло-наклонный и лукавый.

Улыбнись, читая эти строки.

Ира,

Ириша,

Иришка,

Ирина

Михайловна

Макарова,

моя ненастная рыжая звезда,

виртуальная невеста

всей моей

непутевой

жизни.

Третий микрорайон

Словно на гигантском армейском плану, пряча грустную улыбку, выстроились серые роты микрорайонов. Далече разносится зычный голос командующего, и также зычно отвечают ему колченогие командиры развернутых рот:

– Первый!

– Я!

– Второй!

– Я!

– Третий!

– Я!

– Четвертый!

– Я!

И так до девяти – девять микрорайонов, похожих друг на друга, как братья-близнецы, застегнутые на все пуговицы солдатской гимнастерки. Девять микрорайонов, убогих в своей безликости; девять безмолвных рот, открывающих рот исключительно по приказу командующего.

Впрочем, он жил в третьем, зажатом между первым, пятым и вторым.

Там, в третьем, трассирующей пулей тренькнули его детство и юность, просвистели, как ветер, юркнули, как мышь, в мешанину прошлого, да и замерли там навсегда.

Не раз и не два спрашивал он себя: «Ну почему третий? Почему суждено мне было провалиться в бездну бедности именно в этом, третьем микрорайоне?»

Он находил какое-то мистическое объяснение цифре «три», тревожащее его всю последующую жизнь. Но мистика – вещь весьма умозрительная; зрительно ее не узреть, умом не объять. Хотелось все-таки какой-то конкретности, которая катилась бы критическим обручем, обрученным с обреченной реальностью.

Третий микрорайон – это обреченная реальность; она была обречена с самого начала своего существования; сучьего существования, когда в маленьких, скукоженных комнатках ютились порой по нескольку семей. Кто-то называл это решением жилищного вопроса; кто-то бодро ставил галочку в графу соответствующего документа; кто-то с высоких трибун трубил о трудной тропе трудового народа; кто-то придумывал очередные ордена за подвиг и доблесть, как будто истинная доблесть нуждается в орденах; как знать, а может быть, истинной-то и не было, а были эти плевки на грудь, именуемые орденами?

Третий микрорайон – это отнюдь не рыцарский орден; это, скорее, орден веселых нищих, лукавых бродяг, это орден талантливых трудяг, орден бродяг, возникающих в топи третьего микрорайона.

Третий микрорайон – терпкое прошлое, настоянное на вареве первой любви, на первой страсти к рыжей девочке с веснушками, на первой трагедии, ворвавшейся в твою жизнь.

Почему он вспомнил вдруг о третьем микрорайоне? Что заставило его, удачливого, в общем, человека, вдруг заглянуть в прошлое, которое давно уже хранится за семью замками? Что заставило его задуматься о третьем микрорайоне, который сегодня все более походит на трущобы и на котором все более и более отчетливо проступает печать гибели и распада?

«В самом деле, – думает он, – разве можно вернуться в прошлое? Разве нужно туда возвращаться? Разве было там нечто такое, от чего не следует отказываться и о чем следует вспоминать? Весь этот мир, упакованный панельными домами, кривыми асфальтовыми дорожками, неказистым стадионом, кинотеатром, названным в честь столицы великой империи, – весь этот мир давно уже прах и тлен; обитатели его – мои сверстники – покинули его, трава пробивается меж асфальтовых щелей, магазины покосились, библиотека забита фанерными щитами, трамвайные пути забиты щебнем и мусором, некогда шумный, яркий и пестрый базар превратился в свалку, и разноцветное тряпье развевается над разломанными лотками, как знамя упадка и тлена…»

Он медленно бредет по ярко освещенной улице, навстречу ему течет радостный поток разноликой толпы, и толпа – эта – не та, и жизнь – не та, и город – не тот, и третий микрорайон, тронутый серой краской пыли, медленно, как корабль, погружается в пучину забвения.

Укротитель собак,

или Время, в котором мы жили,

люди, которые жили с нами рядом

…Он не считал себя жестоким. Говорил, что просто находчив и смел, и рассказывал в качестве доказательства, как сумел однажды укротить сторожевых собак.

А дело было так. Его машина стояла в гараже. Собственно, там было много гаражей, огороженных железной сеткой.

Ночью одна из собак охраняла эти гаражи, а днем резвилась в загоне со своими собратьями.

– Понимаешь, – вспоминал он, – мне как раз нужно было ночью поработать в гараже, именно ночью. (Повторю, что он считал себя находчивым, смелым и целеустремленным.)

Первым делом, подойдя к сетке, он стал дразнить собаку и раздразнил ее так, что она, рыча, бросилась с размаху на сетку. И тогда он сунул ей прямо в морду несколько горящих спичек.

И так – несколько раз, пока собака не перестала бросаться на сетку.

И тогда он вошел, торжествуя, а собака – вы не поверите – забилась в угол, скуля (а может – постанывая?)…

Ту же процедуру он проделал со второй сторожевой собакой, с третьей, с четвертой…

И с тех пор беспрепятственно входил в гараж в любое время ночи.

…Представьте себе, он не считал себя жестоким…

О прошлом

Человек порой цепляется за прошлое, как раб цепляется за полу своего господина, умоляя о милости и пощаде.

Я не цепляюсь за прошлое; оно для меня не более, чем набор спелых фактов, а не фата-моргана или моргающая от излишней прокрученности кинолента.

Может быть, тем сильнее моя память; тем надежнее ее механизм, позволяющий запоминать даже самые малые мелочи вроде пряди светлых волос у воспитательницы в детском саду; снега, налипшего на консервную банку в нашем маленьком дворике на Первой Хребтовой, или улыбки, скользнувшей по губам молоденькой продавщицы, у которой я покупал пакет молока за 16 копеек в майский полдень 1973 года.

* * *

Однако же перед тем, как подтолкнуть свою память в направлении к Сергею Параджанову, мне бы хотелось расквитаться с третьим микрорайоном.

Эта строительная прореха во всемирной истории градостроительства не вызывает у меня ровным счетом никаких чувств; фотографии с ностальгирующего сайта, о которых я уже упоминал, навеяли лишь минутную усмешку.

«Над кем смеетесь? Над собой смеетесь?»

В том числе и над собой.

Как и с какой силой надо было промыть мозги ни в чем не повинным обывателям, чтобы заставить их поверить в существование нормальной жизни в третьем микрорайоне?

Как надо было постараться, чтобы эти казарменные строения выдавать за благо и за образцы современной архитектуры?

Кому понадобилось так издеваться над людьми, чтобы сузить огромный, пестрый, обольстительный мир до размеров этого (по) жилого массива?

Какой безумный архитектор планировал эти убогие коробки, именуемые жилмассивом?

Кто ответит за жизнь серую нашу в этом жилмассиве, бессмысленном, как сама советская власть?

…Впрочем, вопросы эти появились позже, когда «проявилось» иное зрение; то бишь – (про) зрение.

Но:

словно отдавая дань мальчишке-несмышленышу, даже не подозревающему —

на пороге каких событий

покоится

его безмятежная бакинская жизнь, —

память зафиксировала выпускной вечер в школе номер 14.

* * *

Выпускной вечер.

Музыка.

На столиках – бутерброды с черной икрой. Кто-то из взрослых пригласил духовой оркестр.

Оркестр гремит басами, трубач выдувает медь…

Но эта песня появится позже; а в моей памяти осталась запечатленная жалость к этим странным «духовикам», невесть каким ветром занесенным в спортивный школьный зал.

Бьется в слюдяные окна священное дребезжание электрогитар; и сидят в сторонке пожилые люди, оставив в стороне свои инструменты; улыбаются печально, глядя на беспечных выпускников.

Боже, где они, мои одноклассники?

Вот, спустя более чем тридцать лет, —

стою я на пепелище нашей юности.

Где вы?

Нет мне ответа.

Но стоп-кадр запечатлел в моей памяти всех их, участников вечера – и учителей, и учеников.

Смеется наш классный руководитель – математик Анатолий Андреевич Багиров. Беседует о чем-то «педагогическом» с биологом Цилей Моисеевной директор школы Людмила Ивановна Никитенко.

Мои одноклассники выстраиваются по ранжиру; каждого из них хочется назвать, ибо судьбы их неизвестны и путь их во мраке.

Достаточно будет списка; никаких характеристик, никаких эпитетов, фамилии и имена, как на вечерней поверке в пропитанной солдатским потом казарме (с той разницей, что отклика мне нет, нет отзвука, нет гулкого эха ответа…).

…Земфира Гусейнова…

…Ваня Петросян (про него известно, что стал моряком)…

…Нина Осипова…

…Миша Акопов…

…Элла Ишхаян…

…Никита Стасев (про него известно, что стал летчиком в гражданской авиации)…

…Карина Микаэлян…

…Назим Гусейнов (стал военным, дослужился до звания майора)…

…Римма Улунц (стала многодетной матерью)…

…Берта Бабаян…

…Наташа Захарова…

…Нелли Авакян…

…Эдик Багдасаров (стал военным)…

…Ира Макарова (нашел ее через четверть века в городе под названием Старый Оскол; бежала вместе с семьей из Баку в самом начале девяностых)…

…А потом нас посадили в автобусы и повезли на славный бакинский бульвар, и всю ночь напролет мы гуляли по кипящей от зелени набережной…

Кругом шиповник алый цвел,

Стояла темных лип аллея…

…И, алея, метался закат по бакинской бухте, расшвыривая драгоценные осколки солнца вдоль безжалостно растянувшегося бульвара.

О, этот бакинский бульвар!

О, эта загнанная страсть к променаду; прекраснодушные парочки, медленно фланирующие в направлении к будущей страсти; лазурный перепев дерев; ажурные ограды на берегу; ресторанные запахи, порхающие в небе, как раздраженные мотыльки.

Все это было…

И… ушло.

И… замело пылью времен, отдалило лиловой лентой расстояний, затуманило взоры, забросало песком, забрызгало маслянистыми каспийскими волнами.

Но тогда…

…Тогда мы неслись белой послушной стайкой вдоль бесконечной нарядной набережной;

справа оставался обрюзгший дом правительства с непременным заплесневевшим Лениным, протягивавшим руку в сторону бульвара;

далее следовали дома, приснившиеся нам из девятнадцатого века;

Театр оперетты, опирающийся на традиции кафешантана, с такими же дешевыми и непритязательными постановками;

знаменитый дом конца девятнадцатого века, построенный по проекту безумного архитектора-итальянца, который, как сказывали, по какому-то странному умыслу оставил возведенное им здание без туалетов (и это было весьма странным даже для того, еще не сошедшего с ума девятнадцатого века);

и, наконец, – если идти бульваром, – взору напротив представала Девичья башня (Гыз галасы – по-азербайджански).

(Гыз галасы – это символ барахтающейся в социализме бакинской столицы; на бакинском гербе постоянно вырисовывался нежный силуэт этого храмового сооружения.)

…Стремглав летит воспоминание;

проскакивает, как искра, слетающая с троллейбусной штанги;

осталась в стороне Девичья башня, знаменитый магазин «Академкнига», возле которого читающий народ толпился, бывало, в ожидании очередной подписки.

Чуть далее – Дом медицинских работников.

Здесь – десятиклассником – пришел я в народный театр. Руководил им Лев Лазаревич Грубер, один из ведущих артистов Театра Русской драмы.

Признаюсь:

для меня, десятиклассника, знакомство с этим человеком было подобно знакомству с… Шаляпиным; нет-нет, я нисколько не преувеличиваю;

выкатившись из средней школы, я жил предчувствием знакомства с новым, доселе невиданным мною миром;

именно таким миром и казался мне театр, загадочный и манящий.

Помню отчетливо, как состоялось мое знакомство со Львом Лазаревичем:

он —

красивый, вальяжный, артистичный —

стоит на ступенях, словно возвышаясь надо мной; нависая, как громада,

а:

я с волнением и трепетом обращаюсь к нему с просьбой «впустить» меня в коллектив народного театра.

– Да, конечно, приходите на следующую репетицию, – вежливо говорит Грубер.

«Боже! Он говорит со мной на „Вы“!» – восторженно думаю я; он – демиург, властитель дум, Артист…

Замечу, что – ко всему прочему – у Грубера был потрясающего тембра голос. Да и вообще, как мне видится сейчас, из своего собственного далека, это был в высшей степени талантливый человек (его обожали все без исключения студийцы). Он переиграл много ролей в своем драматическом театре – как классического, так и современного репертуара,

но:

провинция театра, провинция режиссуры сгубила его, не дав реализоваться полностью, погасила его нервный, импульсивный, горячечный талант…

И разве только его одного?

И все же:

грустное и щемящее воспоминание о Грубере пришло вовсе не зря:

словно нить Ариадны, ведет оно меня —

– через знаменитый Губернаторский садик —

– мимо филармонии и станции метро под названием «Баксовет» —

– к другому воспоминанию, яркому и шипучему, как брызги праздничного фейерверка.

…Именно что:

портрет;

рисованный легко и без особых подробностей,

но:

с тщательно выписанным интерьером, окружением, средой.

Интерьер есть картина (или рисунок), изображающая внутреннее пространство помещения.

Можно, пожалуй, добавить понравившийся мне пассаж из Гая Давенпорта:

…Позднее, за ужином, Макс вспомнил анекдот про отца и сына, которые верхом подъезжают к художнику в открытом поле.

– Это Сезанн, – говорит сын.

– Откуда ты знаешь, кто он? – спрашивает отец.

– Потому, – отвечает сын, – что он пишет картину Сезанна…

Я говорю о мимолетной, но до сих пор мерцающей в моем сознании встрече с шаманом советского кино Сергеем Параджановым.

Собственно, так, не встреча, а даже:

полувстреча,

полунамек,

полувоспоминание,

полунота, соскользнувшая некогда с дребезжащих струн судьбы, но не пропавшая, не исчезнувшая, а затаившаяся, спрятавшаяся.

Она выпархивает из подсознания, чтобы оживить тот солнечный день, озвучить то утро, предвещавшее встречу с Маэстро.

Итак, Старый город, Ичери шехер.

…Я думал о тебе, старый город, погружаясь в прошлое;

все было так или иначе,

все, если захочешь,

было именно так

в этом меняющемся мире.

Я погружаюсь в прошлое, откуда вдруг началось это чудо, о котором сегодня мне не с кем говорить, кроме себя самого. Не с кем разделить мне свою жизнь, свои воспоминания, разве только что с голубым экраном компьютера, который мигает, как фонарь «скорой помощи», мчащейся на ветру к мнимому больному.

Изменчиво мигает фонарь, словно время пульсирует, посылая в будущее свои трепетные сигналы.

Времена меняются, меняются и нравы, но что делать, так уж устроен мир, некого позвать, не перед кем отчитаться, и даже строгий мой учитель, мой мучитель, мой властелин давно уже растворился в вечности, исчез,

как миф,

как привидение,

как сон, как утренний туман…

Но:

тот день тих и поднебесен,

тот день, что перекочевал из прошлого в будущее.

Боже!

Верни мне этот день, один из тех редких дней, которые бы хотелось повторить в своей жизни еще раз.

И вот…

Время смещается,

море волнуется,

бьется в берег волна,

снова со мной моя молодость непутевая,

и кровь бежит по жилам; та кровь, что течет из жил.

Не слушай, не повторяй, не смотри, только чувствуй и только живи этим днем, этим часом, этим чувством.

Время проваливается в воронку,

пласты смещаются.

И вот я поднимаюсь по кривой улочке, на которую испуганно смотрят покосившиеся дома.

И небо огромное, яркое, как солнце, как звезда, как душа, как зеркальное отражение любви.

Музыке навстречу, солнцу навстречу летит моя душа, распластавшись в полете, подобно безумной белке, перепархивающей, перелетающей, «пере- что хочешь…».

Любви навстречу, сердцу навстречу…

И этот день… не забыть бы его, сохранить, сберечь…

Море времен, вьющаяся нить, солнце через край плещущее…

…Пляшущая массовка расположилась на огромной площадке: снимался фильм «Легенда о Сурамской крепости».

Музыка просачивалась в пространство из рупора, водруженного на старенький микроавтобус.

Движение на площадке было ощутимо броуновским; все ждали появления Параджанова.

И, пока суть да дело, я разговорился с кинооператором Гарри Кунцевым. Он, по его словам, не первый раз работал вместе с Маэстро. От него, собственно, я узнал подробности из жизни опального режиссера; о том, что этого незаурядного человека несколько раз отправляли за решетку, обвиняя в каких-то выдуманных грехах; о том, что отказались от него Армения и Украина, а Грузия взяла на поруки.

И вот, говорил Кунцев, специально для этой картины, чтобы власти особенно не «возбухали», Параджанову выделили в помощники народного артиста Дуду Абашидзе; и он, этот Абашидзе, будет значиться в титрах в качестве со-режиссера; но это так, для виду, а на самом деле, конечно, не нужен Параджанову никакой со-режиссер.

– Самое интересное, – добавил Кунцев, – что иностранцы заказали этот фильм еще до того, как Параджанов начал его снимать. О, кстати, а вот и он…

И тут…

Как бы описать этот момент, когда вдруг все преобразилось;

когда броуновское движение на съемочной площадке вдруг упорядочилось как бы само собой;

когда мир заискрился, засверкал, заулыбался;

и —

все это —

– от появления одного человека, Сергея Параджанова.

Как бы описать эту соткавшуюся из ничего, из хаоса иную атмосферу, иную реальность, иной порядок вещей?

…А музыка играла как заведенная, не переставая (Кунцев, кстати, рассказал мне, что это прием, давно используемый Параджановым; как правило, музыку он выбирает сам, и она крутится все время, задавая естественный темпо-ритм…).

Музыка, казалось, пропитывала воздух, дома, площадь, людей, одежду, декорации;

все было пропитано этой пряной, как Восток, музыкой, щемящей и тягучей;

мелодии вились, как дымок от кальяна,

и:

действительность теряла свои чертовы очертания, двоилась, множилась, дробилась…

Вам рассказать, как появился на площадке Сергей Параджанов?

Это было явление шута, скомороха, клоуна;

на наших глазах творился

персональный

перформанс.

Параджанов вел за собой… верблюдов;

целая вереница верблюдов, вальяжно покачиваясь, вплывала на съемочную площадку.

Маэстро был обут в какие-то немыслимые мокасины,

одет с нарочитой небрежностью:

раздувался от ветра широкий плащ,

бултыхался цветистый шарф,

разухабистое кепи украшало его знаменитую голову…

Шел он разлапистой царственной походкой (вот так в нем и сочетались – разлапистость и царственность…).

…А музыка продолжала греметь, прыгая в небеса и оттуда низвергаясь на землю…

– Пришли! – сказал маэстро, и караван встал, повинуясь его приказу; будто Параджанов никогда в жизни ничем иным не занимался, как водил по пустыне караваны верблюдов…

– Ну как, массовка готова? – спросил Параджанов у ассистента.

Затем, не дожидаясь ответа, прошелся, как боевой генерал, осматривая игривых статистов: одному поправил воротник, у второго завязал платок на шее, на третьего посмотрел, хмыкнул и прошествовал дальше;

но:

это был не просто просмотр боевой готовности массовки, —

это продолжалось начатое представление, оно продолжалось, творилось на ваших глазах, создаваясь из мелочей, выколупываясь из скорлупы обрыдлой повседневности.

Священнодействовал Параджанов, а за ним наблюдал, разинув рот, его «со-режиссер», монументальный и величественный, как постамент Церетели, Дуду Абашидзе; смотрел, как играет в дуду волшебства непредсказуемый Сергей, непредсказуемый, как само искусство, как сама жизнь.

– …Мотор! – крикнул режиссер.

И:

началась съемка.

И тут я умолкаю, ибо бессилен передать словами этот творческий акт, этот бешеный градус мастерства, эту горячую, обжигающую тайну замысла.

Уже упомянутый мной Гарри Кунцев на вопрос о том, о чем же все-таки Параджанов снимает фильм, заметил:

– Никто из нас, кроме него, не знает, каков будет конечный результат. Мы все – его послушные исполнители. Сегодня снимаем одно, завтра Сергею придет что-то в голову, и мы будем снимать совсем другое, вне всякой связи с предыдущим эпизодом. Его мысль непредсказуема, она не имеет никакого отношения к сценарию, который он сам и пишет. Съемки для Параджанова – исходный материал, не более; фильм рождается во время монтажа, на монтажном столе, понимаете? Потому я не знаю, о чем фильм. Знает только он…

…Он же гений?

Как ты да я…

Прихотливая память ведет меня извилистой тропой, уводя от Ирины Макаровой, – а на самом деле, лишь приводя к ней, только окольным путем, и я вспоминаю о других бакинцах, чья жизнь оборвалась внезапно – у каждого по-разному, у каждого по-своему, – но так и не дав им сказать своего последнего слова.

Если мои одноклассники живы и здравствуют, но, как неоднократно мною будет сказано, они – суть тени, плод моего воображения, то эти люди, став тенями, как живые стоят передо мной.

И: вот – они и все, что с ними связано; их судьбы и время, в котором они жили…

Слово и облик

…Не мужчина, а облако в штанах…

В. Маяковский. Облако в штанах

23 апреля…

…«Мещане» у Товстоногова. Тоска смертная, но играют очень здорово…

В. Катанян. Лоскутное одеяло

К сожалению, этого человека уже нет с нами больше десяти лет.

Александр Гольдштейн – лауреат Букеровской и Анти-Букеровской премии за книгу критики, изданную в Москве.

Родился в Таллине, жил и учился в Баку, пропадал в Питере, оказался в Тель-Авиве.

Невысокого роста, очки, переезжающие переносицу, кажутся старомодным пенсне, вежлив и учтив, ничто не выдает в нем парадоксалиста и ниспровергателя основ, участника скандальных перформансов, автора отточенных по мастерству эскападных эссе. Его слог умыт и крепко сколочен, обладает мощной энергетикой, которая приводит в раздражение всякого рода «образованцев» от литературы и журналистики; «о чем он пишет? – вопиют они, – к чему призывает? почему сквозь его смысл приходится продираться, как сквозь густые заросли?»; если бы знать ответы на эти «почему».

Но странное дело: во всяком случае, для меня, облик Александра Гольдштейна неизменен, как глянцевая обложка знаменитого шоколада «Альпенгольд», до той поры, пока не соприкасается со словом.

Нет, не так.

Облик его перетекает в облако,

но вот: явлено слово, звенящее, как кольчуга.

Боже мой, что делает с ним слово, как оно преобразует облик его, как корежит лик;

и: не Гольдштейн это,

а безумный Бэтмен в поисках золотого камня, в поисках совеющих словосочетаний, динамитных фраз, от которых махровые интеллигенты выпрыгивают из штанов.

«Энергейя и эргон революции» – вот название цикла статей, посвященных литературе победившего социализма. В орбиту внимания неугомонного Гольдштейна попадают оплеванный за последнее время Маяковский, облизанный Белинков, оболганный Харитонов… да мало ли еще кто?!

Полагаю книгу «Расставание с Нарциссом», в которую вошел упомянутый цикл статей, одной из лучших в сфере литературной критики за последнее десятилетие.

Эта книга, – певуче предупреждает автор, – написана под знаком утраты: обширный цикл, или эон, русской литературы XX века от авангарда и социалистического реализма до соцарта и концептуализма завершился, не оставив взамен ничего, кроме растерянности…

Право, ничего, кроме растерянности, не оставляет попытка проникнуть в суть явления по имени «Александр Гольдштейн». Ибо внешняя его оболочка суть застенчивость и робость, нерешительность и сдержанность.

Парадокс, но, став редактором некоего литературного приложения, он – по идее – должен был обрести для себя наконец некую точку опоры. Но: Боже – куда только подевались удаль и ярость, бушующие во всех его книгах? где, в каких мирах растворился азарт, наполнявший, как ветер, каждую гольдштейновскую строку?

Вот яркий пример того, как служение слову уступило служению делу, кондовому ремеслу.

…«„Мещане“ у Товстоногова. Тоска смертная, но играют очень здорово…»  – так записывает в дневник свои впечатления от этого спектакля Василий Катанян.

Такое же ощущение от приложения, которое редактировал Гольдштейн и которое было основным источником его существования, – и написано все вроде бы неплохо, и тоска смертная.

Кстати, по этому поводу вспоминается и еще один смешной случай, зафиксированный в этом же дневнике.

Алла Демидова рассказывала Катаняну, как она общалась в столовой какого-то дома отдыха с Мариэттой Шагинян.

Как все глухие, «железная» Мариэтта говорила очень громко, через весь зал.

И вот она обращается таким образом к Демидовой:

– А где ты живешь в Москве?

– Там-то и там-то.

– А муж есть?

– Есть.

– А дети?

– Детей нет.

– Предохраняешься?! – орет Шагинян так, что слышно на кухне.

Может быть, редактируя свое литературное приложение, Гольдштейн предохраняется?

– Марик, дружище, привет! – это традиционный ритуал, с которого Александр, как правило, начинает нашу встречу.

Он улыбается. И я вдруг понимаю, что этот человек – отнюдь не человек тела, а человек слова;

бестелесный, бестеневой, бестрепетный, беспутный, он бредет, не разбирая путей, токует, как глухарь перед совокуплением; более того, совокупление Гольдштейна со словом родит невероятную пульсацию.

Чешский писатель Иржи Грошек устами одной из своих героинь говорит о том, что, дескать, все писатели педерасты – потому что у них в голове совокупляются однообразные мысли.

Но что странно:

из головы Гольдштейна, как Афродита из пены, дивное рождается слово:

слово-сочетания

и:

слово-мысли.

Читая Гольдштейна-эссеиста, Гольдштейна-критика, хочется перейти на танцующий ритм, сбивчивый, как дыхание:

…С наступлением же Судного дня нисходит мощная весомость скорби, парализующая ухватки обыденности, и тело, спеленутое сознаньем ничтожества, вымаливает милосердную запись в книге итогов…

Вот он, ответ на вопрос – «почему?»: его тело, спеленутое сознанием ничтожества, творит такое же спеленутое, немощное издание; дух же бушует, как вечный огонь, только в свободном парении.

«Гогиашвили в неволе не размножается!» – гласит заповедь, взятая напрокат из старого анекдота.

А чем, собственно, Гольдштейн в этом смысле отличается от Гогиашвили?!

И – как знать – может быть, отсутствие свободы и убило Александра Гольдштейна?!

Жестокий роман

…Набрать чернил и плакать…

Б. Пастернак

Каждый раз, когда я оказываюсь возле нашей любимой Фонтанки, мне действительно хочется плакать, выть, кричать, вспоминая о своем друге – Петре Крауклите.

Может быть, еще и потому, что уход его в никуда был неожидан и страшен;

рок неумолимо и бесстрастно расправился с ним, так и не дав реализоваться главной его мечте —

– созданию своего театра.

И театр этот должен был обязательно – по их совместному замыслу – находиться, конечно же, на Невском, а где же еще?

Увы, жестокий и скоропалительный роман сочинила для Петра жизнь.

Он рано лишился отца; тому едва исполнилось 32 года.

Ровно столько, сколько и самому Петру было суждено прожить на белом свете.

Смерть Крауклита-старшего страшной была и загадочной – причина была раскрыта чуть ли через несколько лет.

По словам самого Петра, отец купался вместе с матерью в море (в спокойном Каспийском море), как вдруг почувствовал, что кто-то силой тащит его на дно. Он только и успел, что крикнуть жене:

– Плыви к берегу!

И тем самым спас ее.

Его тело нашли потом, через несколько дней. Никто не мог понять, как Крауклит пошел ко дну, ибо слыл он отличным пловцом. И было ему, как я уже говорил, тридцать два года.

…Может быть, тайна этой гибели так и осталась бы не раскрытой, если бы не одно обстоятельство: через несколько лет после трагедии с Петиным отцом в Баку прошумело так называемое «дело водолазов». Выяснилось, что в течение нескольких лет группа водолазов действительно топила купающихся, а потом сдавала их тела в «анатомичку» за соответствующее вознаграждение.

Я слышал об этом деле; но о том, что Петин отец был в числе тех, кто погиб от рук «предприимчивых» бандитов, узнал гораздо позже.

Жизнь моего друга предстает причудливой траекторией, она вихрится, закручивается спиралью, тянется куда-то ввысь, пока не исчезает совсем, в пустоте беспредельности.

Озорной бакинский мальчишка, он слыл балагуром и хулиганом, пока вдруг, на 16-м году жизни, им не овладела неистребимая любовь к театру.

Казалось, природа все сделала для того, чтобы эта любовь была ответной: статный, голубоглазый, пластичный, с бархатным голосом, Петр словно был создан для сцены.

Однако же нельзя сказать, что дебют его выдался удачным; роль ловеласа и умника Венсана в пьесе «Чао!» Марка Жильбера Саважона (постановка народного театра при ДК им. 26 Бакинских Комиссаров; режиссер С. Штейнберг) он провалил. То ли от обиды, то ли от охватившего его азарта Петр… неожиданно, буквально в один момент собирает нехитрые пожитки и уматывает в Саратов. И… с первого же раза поступает в театральное училище. Пожалуй, с этого момента благосклонность судьбы лихо взмывает вверх.

Вот Петр – один из лучших студентов училища, участвующий во многих постановках.

Вот он уже – выпускник, но отнюдь не успокоившийся на достигнутом, а продолжающий театральное образование в свердловском Институте искусств.

Вот мы видим его шагающим по малахольной питерской Моховой, в сторону знаменитого ЛГИТМИКа – Ленинградского института театра, музыки и кино.

Вот он – студент режиссерского факультета; курс, на котором обучается мой друг, ведет Георгий Александрович Товстоногов.

Кстати:

это последний курс Мастера. Он даже не успел выпустить его…

Я хорошо помнил, как мне позвонил взволнованный Петька:

– Слушай, Товстоногов умер!

Да, это была красивая смерть.

Георгий Александрович Товстоногов ехал в своем шикарном «форде», остановился на красный свет светофора;

и:

– в тот же момент остановилось его сердце.

Петр очень переживал: до окончания института оставалось еще три года, а курс остался без Мастера.

К окончанию вуза у Петра сложился ясный и четкий план своего будущего – во что бы то ни стало создать собственный театр, ни больше, ни меньше.

Но – как?

И тут подоспевает перестройка, с ее надеждами и свежим воздухом свободы, с ее возможностью зарабатывать приличные деньги и обеспечить себе и своей семье приличное существование…

Во имя достижения этой цели и реализации своей главной мечты Петр открывает один из первых в Питере кооперативов, затем в начале девяностых создает большую компанию. Деньги текут к нему рекой. Увы, это была та река, которая несла не только благополучие и призрачную веру в осуществление «голубой мечты», но и страшную трагедию («О, Боже, я, раненый, насмерть играл, гладиатора смерть представляя…»).

В апреле 1992 года Петр Крауклит вышел из дому и… больше не вернулся.

Его видели на Невском проспекте, когда он садился в какую-то машину.

Целый месяц продолжались поиски, целый месяц его портрет с неизменной присказкой «Разыскивается…» не сходил с экрана, целый месяц о нем ничего не было известно.

И только в начале мая изуродованный до неузнаваемости труп Петра был обнаружен в небольшой роще возле Всеволожска.

Самое интересное, что после уже очевидной, подтвержденной гибели друга мне приснился странный сон:

…Я с Петром стою на какой-то кухоньке (возможно, это даже его кухня; он долгое время с женой – удивительной, тонкой и обаятельной Машей – и двумя детьми – Мишкой и Эдиком – жил в коммунальной квартире); так вот, мы стоим у открытого окна и о чем-то говорим; я взволнован, а Петр, напротив, меня успокаивает:

– Не волнуйся, так было нужно, я просто должен был на время исчезнуть…

Если на мгновение поверить в реинкарнацию, то это «на время» приобрело иной, задумчивый смысл.

Жизнь и судьба Михаила К.

Михаил К. – блистательный пианист-виртуоз, чей репертуар простирается от классики до попсы; обладает феноменальной памятью, пишет сам потрясающую музыку.

В то же время, как ни парадоксально, Михаил – опустившийся алкоголик, страдающий легкой формой шизофрении.

Одет неряшливо, небрит, от него постоянно разит сивухой.

Судьба сыграла с ним воистину злую шутку, одарив талантом, с одной стороны, а с другой – послав ему такой шквал испытаний, от которого сам Иов бы многострадальный не выдержал.

Судите сами.

Подававший феерические надежды, аспирант одной из знаменитых консерваторий, работавший со многими известными музыкантами и певцами, Михаил решил изменить судьбу, эмигрировав.

Его жена скончалась в возрасте 30 с лишним лет от рака легкого.

Дочь уехала в Германию и об отце ничего и слышать не хочет.

Родной брат, талантливый литератор, бизнесмен, был убит в результате криминальных разборок.

В эмиграции Михаил продолжал концертировать, но все больше и больше опускался на самое дно, тратя все деньги на выпивку и пьяные загулы.

У него была любовница, которая бросила его за ненадобностью.

Он здесь, он жив, он среди нас.

Кажется только, протяни ему руку, и его можно будет спасти.

– Поздно уже, – говорит Миша, – я прожил свою жизнь бесполезно…

И его пьяная голова качается в такт словам.

Безумие белой ночи,

или Еще о Петербурге

…Кажется, я понял, чем так пугал Петербург классиков русской литературы (да разве их одних?).

Для этого мне хватило экскурсии по ночному городу в самый разгар белых ночей – за день до безумного фестиваля «Алые паруса», когда тысячи и тысячи озверевших от ощущения навалившейся свободы выпускников выплескиваются на улицы.

Правда, повторюсь, сие действо юности и плоти происходило на следующий день; в предшествующий же возле станции метро «Площадь Восстания» в 23.00 автобус с пятьюдесятью пассажирами должен был отправиться по определенному экскурсией маршруту.

На Невском фланировал народ, было светло, как днем, но в то же время что-то неестественное таилось в воздухе, а белый свет, столь привычный днем, казался странным и даже болезненным.

Как там, у моего любимого Заболоцкого, в его «Белой ночи»?

Гляди: не бал, не маскарад,

Здесь ночи ходят невпопад,

Здесь от вина неузнаваем,

Летает хохот попугаем.

Здесь возле каменных излучин

Бегут любовники толпой,

Один горяч, другой измучен,

А третий книзу головой…

Вот это – «книзу головой» – меня почему-то жутко будоражило всегда; ощущение абсурда, перевернутости сознания, опрокинутости окружающего мира.

И когда автобус тронулся, кряхтя и поскрипывая, на миг показалось, что я и сам тронулся умом, обозревая борзое броуновское движение Невского проспекта.

Ощущения добавил и монотонный голос экскурсовода – так, наверное, психиатр разговаривает с пациентом, вводя его в состояние унылого покоя.

Ворочая боками, автобус медленно вплыл на Невский, ориентируясь на золоченую иглу Адмиралтейства. Пространство воздуха теснило грудь, троллейбусные провода, подобно венам, ветвились повсюду, длились, не переставая, будто кто-то невидимый гнал по ним возбуждающую кровь упадка.

Экскурсовод по-прежнему бубнил, как пономарь, понемногу отрабатывая свой хлеб насущный; казалось, что он поставил своей задачей говорить, не переставая, создавая словесный фон, убаюкивая, неся прекрасную чушь, повествуя чудесную ересь.

Кое-как протолкавшись вдоль Невского, автобус свернул на Морскую и направился на Исаакиевскую площадь, прокатился мимо Исаакия и замер возле памятника Николаю Первому.

Смотрит угрюмый Николай на Исаакий, за его спиной – Мариинский дворец со своим нелепым ЗАКСом, и все это расположено на Синем мосту – самом большом мосту Санкт-Петербурга; синие дали открываются взору, синие птицы летят над Мойкой, синие гусары гуськом перебираются в направлении к Сенатской площади.

Туда же перебирается наш автобус, останавливается на мгновение рядом с феноменальным памятником Фальконе и держит курс на стрелку Васильевского острова – «один из самых завораживающих архитектурных ансамблей города; пример гармонии архитектуры города с пейзажем берегов Невы», как говорит всезнающая Википедия.

Рядом с носатыми Ростральными колоннами мы спешиваемся.

– Смотрите, смотрите! – взволнованно кричит кто-то.

Из огромной чаши, установленной на одной из колонн, вырывается пламя, оно кажется гигантским языком – этот семиметровый огненный факел, прыгающий в небо от восторга в честь праздника «Алые паруса».

И тут же, на горизонте, словно по мановению волшебной палочки, появляется бриг с алыми парусами. Медленно, как мечта, он движется по осоловелой Неве, репетируя свое последующее прошествие на фестивале; тысячи напомаженных Ассолей прильнули к граниту в ожидании увидеть своего принца; но… принца как не было, так и нет; да и парусник сам по себе не имеет никакого отношения к Питеру – это шведский бриг «Три короны», который и в прошлом году играл ту же роль.

(A propos: в фестивале «Алые паруса» приняло участие свыше миллиона человек; как сообщила потом одна из питерских газет, участники фестиваля оставили после себя свыше 700 тонн мусора!.. но: романтика прежде всего!)

…Часа в 2 ночи нас выгрузили на набережной и погрузили на прогулочный теплоход.

Это была вторая часть «марлезонского балета»; вторая часть истерии, стершейся позже в черный порошок воспоминаний.

В отличие от автобуса наш доморощенный Вергилий вдруг смолк и молчал всю дорогу; всю дорогу какой-то умник, включив приемник, запустил на полную мощь голимую попсу, которая била по ушам, лезла в мозги, отравляя все впечатление.

Кареглазая,

Светловолосая

И как мама,

Немного курносая!

орала певица, и это было лучшее из услышанного.

В этот самый момент наше утлое суденышко, скорее напоминающее плавающее корыто, миновало Английскую набережную. Огромный плакат бросился в глаза – «Россия. Страна возможностей».

И ты поймешь, что невозможное возможно!

визжал очередной певец.

А мне снова и снова приходили на ум строчки гениального Заболоцкого:

Вертя винтом, бежал моторчик

С музыкой томной по бортам.

К нему навстречу, рожи скорчив,

Несутся лодки тут и там.

Он их толкнет – они бежать.

Бегут, бегут, потом опять

Идут, задорные, навстречу.

Он им кричит: «Я искалечу!»

Они уверены, что нет…

Поверьте: так оно и было.

По черной глади Невы, параллельно друг другу, иногда соприкасаясь бортами, шло десять – двенадцать прогулочных теплоходов, заполненных праздной публикой.

Черная вода.

Английская набережная, где здания выстроились, как суровые британские джентльмены, застегнутые на все пуговицы; «аглицкое» сукно всех этих чопорных зданий неподвластно времени: вряд ли какому-нибудь безумцу удастся когда-либо выбить из него (сукна) чванливую пыль имперских амбиций.

Нева металась, как больной…

И вдоль Невы метались, словно больные, одержимые лихорадкой теплоходы, гремела музыка, щелкали объективы фотокамер, мосты, которые разводили, казались псами, поднявшими вверх свои слюнявые пасти и вот-вот начинающими выть на луну.

И ночь, как надзирательница,

Глядит в глазок луны…

а это уже другой поэт, прозябающий в тусклой действительности одного из кавказских ханств; но: какой блистательный образ. Луна, выкатившаяся на небосклон, казалась именно таким глазком; а если учесть, что слева по борту виднелись знаменитые «Кресты», то образ просто лег, как шар в лузу.

Два с половиной часа продолжалась речная прогулка.

Сходя по трапу на берег, я вдруг поймал себя на странной мысли: самое гнусное в этой жизни – это убийство времени; вот ты занимаешься не тем, что тебя греет, ты встречаешься не с тем, с кем бы хотел встречаться, ты объясняешься там, где не нужны объяснения, ты хочешь впечатлений, а получаешь безумие, и все это убивает тебя… по капле, по мгновению…

Сократ говорил: «В мире есть много вещей, которые мне абсолютно не нужны…»

Так вот. Я физически понимаю, что это такое на самом деле.

Я каждой порой своей, каждой клеточкой осознаю эту истину: человек очень часто отвлекается на постороннее, часто принимает во внимание вещи, которые не должен был бы принимать. И эти «мелочи» рождают зависть, злобу, ревность, тщету, да и многое другое, что мешает людям жить…

…Надо же, какие мысли приходят в голову, пока ты перебираешься по трапу на берег и ждешь, пока тебя снова не загонят в ночной автобус, где уже снова ждет экскурсовод, засыпающий на ходу, но бормочущий по-прежнему какие-то несвязные слова…

А может, и сам я был уже в каком-то полусне? Помню только, что нас почему-то привезли на Загородный проспект, в кафе под названием «Ваниль», где молодежь курила кальян, и дым отечества курился под потолком, опьяняя и без того отяжелевшее сознание.

Бред какой-то.

Нет, это путешествие по ночному городу все равно завершается Заболоцким:

И всюду сумасшедший бред.

Листами сонными колышим,

Он льется в окна, липнет к крышам,

Вздымает дыбом волоса…

И ночь, подобно самозванке,

Открыв молочные глаза,

Качается в спиртовой банке

И просится на небеса.

Теперь мне кажется, что это произошло со мной в кальянном бреду, когда сознание осознало себя в перевернутом мире, когда образы множились, вне зависимости от меня самого, и сам я множился, не зная, какой из них – я.

Писатель-суфий Идрис Шах в книге «Караван сновидений» пишет:

…такие люди – хозяева мира. Если они отправляются в путь, луна и солнце служат им подушкой. Взнуздают они своих коней – и седьмое небо становится их ристалищем.

Из звездных чаш пьют они вино.

В любое время, в любую эпоху есть такие люди, в них бьется сердце мира. Хорошо оказаться рядом с ними. Еще лучше сделать их образом для своей жизни…

И вам повезет?

(Вариация на тему)

– Зачеркните еще пару номеров на всякий случай – и вам повезет… – Рекламный голос киоскера вывел его из задумчивости, и он обнаружил себя заполняющим очередные лотерейные бланки; он ощутил себя Германом, вымаливающим у саблезубой графини тайну трех карт.

«Тройка, семерка, туз», – пробормотал он: магия желанных цифр завораживала, будоражила воображение, разжигала азарт, дразнила озарением. «Тройка, семерка, туз», – произнесла графиня, но это был сон, и Герман проснулся, и Пушкин чего-то не дописал в «Пиковой даме»; в пику всем лишь обозначил подступ к тайне, но и подступ оказался ступенчатым, ступени вели в никуда, там не было перил – парила мгла, непознаваемая, как сама жизнь. Ему вдруг стало смешно: в его-то возрасте верить в лотерейную сказку? В государственную аферу, разыгрываемую еженедельно на глазах у изумленных и страстно желающих быть обманутыми сограждан?

Остап Бендер знал четыреста способов честного отъема денег у государства, но государство одурачило Остапа, изобретя самый эффективный и надежный способ честного отъема денег у граждан; государство так отымело граждан, что они, уже не глядя, подмахивали лотерейные листочки с заветными номерами, повизгивая от удовольствия. Кто-то хоть раз видел человека, действительно получившего крупный выигрыш? Обозначенные мелкими профессиями, чтобы вызвать жалость и восхищение одновременно, якобы везунчики сходят со страниц газет и пропадают бесплотными тенями.

Домохозяйка, случайно купившая лотерейный билет на сдачу от памперсов; дворник, сэкономивший на пачке сигарет; инвалид, попросивший свою сиделку заполнить номера на бланке; житель окраины, окликнувший своего сопливого ребенка в тот момент, когда он – по примеру отца – тянулся за бутылкой пива. «Рано тебе еще, сынок! – сказал отец. – На-ка, купи лучше билетик на счастье…»

До тех пор, пока будет существовать мир, не исчезнет вера в золотушную Золушку, проскользнувшую через игольное ушко и причастившуюся к сладкой славе.

В реальности, рваческой и рвотной, все происходит по-другому: и роты золушек маршируют на панель, подгоняемые единственным желанием – выжить, а выжившие из ума феи-сводницы разбрасывают по дорогам продолговатые тыквы, которые если во что и могут превратиться, так только в карету «скорой помощи».

Вечность в пяти минутах

Как-то, когда я еще жил в Баку, отправились мы на природу шумной компанией.

Приятели, как всегда, начали делать шашлыки, шумно готовясь к застолью, а я отправился на берег речки. Вода стремительно несла свои хрустальные воды, касаясь пологого берега и подпирая высокий противоположный, на котором вяло покачивались вековые сосны.

Солнце грело, но не жарко, и вдруг я задремал на какое-то мгновение, мне показалось, что я растворился в природе, стал ее составной частью, неотъемлемым элементом.

Но главное:

– яркая мысль, как вспышка магния, вдруг мелькнула в мозгу, пронзив все мое существо —

Вот так бы и умереть, растворясь в природе, став ее частью, не сейчас и не здесь, но вот именно так, как сейчас…

То ли мысль это мелькнула, то ли голос какой-то проговорил, неспешно и веско, но когда я очнулся и посмотрел на часы, то понял, что не прошло и пяти минут.

Странно: а мне показалось, что минула вечность…

По дороге из Сумгаита в Баку

…По дороге из Сумгаита эта местность, что ветру открыта, так пустынна и холодна…

«Вот и выпита чаша до дна…» – и пульсирует шалая строчка в такт шуршанию автобусных шин.

Вереница усталых машин.

Ни травы.

Ни цветка.

Ни листочка.

Только тянутся провода в никуда…

Пересечение снов

Когда это было, когда это было,

Во сне, наяву?..

Николас Гильен

В кабаках, в переулках, в извивах,

В электрическом сне наяву…

Александр Блок

…«Ты помнишь, Ириша, как шли старинные часы?.. или это Пугачева напевала своим небесным, тогда еще не севшим голосом – „старинные часы еще идут…“?

Часы шли, они отбивали удары, а время казалось невесомым и легким, бессловесным и незапоминающимся, улетающим и эфемерным.

Ах, Пугачева, пугающая прима прошлого века, целое море цветов бросаем мы к ее ногам, миллион алых раз… Боже, как это нынче кажется банальным, но сердце сжимается; ты помнишь, Иришка, другую ее песню? „Жил-был художник один, краски любил и холсты…“ Давно уже повыцвели краски, осыпались холсты, и куда-то ускользнул сумасшедший художник.

Нет, это ты каждый раз ускользала от меня, и веснушки твои прыгали, как солнечные зайчики, и мир казался неповторимым и новым, как будто его только создали, и цветы падали с небес, и кровля шаталась от ветра, и кровь бушевала, как только в молодости бушует шалая кровь.

И ты шла, дерзкая, дразнящая, юная, нежная, как ласка, как любовь, как трепет, как первая капля росы, павшая на лист, на траву, на мир.

Недаром имя твое переводится как „мирная, мир несущая“ – ты несла мир, твой серебристый колокольчиковый голос звучит в моем поседевшем сознании так, будто вчера я только расстался с ним…»

Он вдруг почувствовал, как от расплескавшихся дум и брожения мыслей на него вдруг нахлынуло нечто огромное, затопившее душу, расплавившее сердце; поток света хлынул в окно; птицы швыряли по округе пригоршни мелодий, их хрустальные горла грезили забвением.

«Позвони мне, позвони!» – запел телевизор, пытаясь перепеть сладкоголосых птиц.

– А может, и в самом деле позвонить? – спросил он сам себя.

С самого начала дозвониться не удалось: в трубке были отчетливо и последовательно слышны какие-то всхлипы, поскрипывания, шорох, шум, треск; потом неожиданно прорезался мужской голос, который отчетливо и сухо произнес, как прошелестел бумагой:

– Алло! Слушаю вас…

– Простите, – заторопился он, – будьте любезны, можно Ирину пригласить к телефону?

– Сейчас! – сказал голос и тотчас… пропал. В трубке воцарилась тугая тишина, бьющая в перепонки. Никаких признаков жизни.

Он еще раз недоуменно сказал «алло», постучал по рычагам, подождал минуты две-три и с сожалением положил трубку.

– Может быть, напрасно я все это затеял? – Он отвернулся от телефона и посмотрел в окно. – Черт меня дернул звонить в этот Старый Оскол!

Старый Оскол…

Город, где я никогда не бывал.

Ты снился мне в странных снах, в которых мелькал, соединяясь в причудливые сочетания, образ моей обаятельной одноклассницы.

Старый Оскол, как оскал прошлого, осколок разбитого вдребезги старого фамильного сервиза, оскальзывание в пропасть воспоминаний…

Старый Оскол – старый мотив заезженной пластинки:

Кланяюсь дамам и господам,

Вышедшим из такси.

Бросьте монету, месье и мадам.

Я подберу. Мерси!

Мерси за мое счастливое детство, страна!

Мерси за красный галстук, за красный день в календаре, за красные от водки носы.

Чего уж там?

Не стесняйтесь, пьяницы,

Носа своего.

Он ведь с нашим знаменем

Цвета одного.

Бросьте монету.

Я подберу.

Мерси.

…Часа через два он снова с остервенением тычет в выпуклые кнопки телефона. И снова в трубке – космические скрипы, шорох помех…

И – тут – все стихает, и звонкий колокольчиковый голос пробивает полотно пространства:

– Алло, я слушаю…

– Ириша? – Он уже ничуть не сомневается, но так хочется продлить радость подтверждения.

– Да, кто это?

– Тот, кого ты не слышала последние двадцать лет.

– Как интересно… – Она смеется, и капельки смеха падают в эфир и катятся, оставляя после себя светящийся серебристый след.

– Это я, Ириша… – Он называет свое имя.

– Как хорошо, что ты позвонил… – говорит она, будто и не прошло этих двадцати лет.

– Мы не виделись с тобой, но все это время пути наши были удивительно похожи, Ириша. Мы шли какими-то параллельными путями, рядом, но не видя друг друга. Ты вышла замуж в двадцать семь лет, и я женился в это же время. У тебя двое детей, и у меня двое; причем родились они практически в одно и то же время. Ты уехала из нашего родного города в начале девяностых, и я тогда же… Понимаешь?

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает она тихо.

– Какая разница?! – восклицает он. – А впрочем, и в самом деле – какая разница? Я искал тебя и случайно наткнулся в Инете на твою соседку, она мне рассказала о тебе, потом мы нашли еще одну общую с тобой знакомую, и она тоже что-то…

– Что они могли обо мне знать? – Ира внезапно перебивает его. – Так, понаслышке, я же с ними не очень-то и общалась. Вот в институте у меня действительно были друзья, подруги, многие из них перебрались в Старый Оскол.

Мы до сих пор встречаемся, ходим друг к другу в гости.

«Опять я что-то не то говорю, опять мне не удается найти нужный тон, попасть в тональность. Разве об этом надо говорить? Разве о том надлежит спрашивать? Разве так необходимо признаваться в тоске и печали?

Это с Олей Радченко можно было общаться по Интернету, пытаясь выяснить подробности из жизни своей ускользнувшей и никогда не состоявшейся возлюбленной…»

Оля Радченко.

Он, может статься, никогда бы ее и не вспомнил, если бы не столь неожиданный оклик из прошлого, пересечение времен, внезапное «крещендо» скрещения судеб.

Все началось с того, что, шастая по шелудивому Интернету, наткнулся он на портал, объединивший разбросанных по всему миру бывших его земляков, и наудачу забросил туда объявление о поиске сгинувшей Иришки. По правде говоря, на результат и не очень надеялся: в безбрежности Всемирной паутины подобные поиски, как правило, ни к чему не приводили, все попытки просачивались сквозь ячейки да и пропадали без следа.

И вдруг – вдруг! – через пару месяцев на его электронную почту пришло сообщение от Оли Радченко, которую он помнил молоденькой вихрастой девчушкой, на год старше его, милой и обаятельной, ходившей всегда рука об руку со своей подружкой – рыжей Наташей Захаровой.

«Мой муж, – писала Оля, – занимается поиском своего друга и заодно моей подруги, я ему помогаю, так вот я наткнулась на то, что Вы ищете Макарову И.».

Слог послания был неказистым, но искренним, он ломался, как свежий хлеб, и ощущения от слога казались такими же душистыми и свежими.

В письмах Ольги ожило не только прошлое, связывавшее его с городом, который он некогда проклял, простившись с ним навсегда, – в бесхитростных строчках, бегущих ровными рядами по голубому полю компьютера, оживал давно забытый мир, затерянный и щербатый, как древнегреческая амфора.

«Здравствуйте, дорогой друг! – так начиналось одно из писем от Ольги. – Сегодня я хочу вернуться в прошлое и рассказать, почему я Вас запомнила в школьные годы. Когда я училась в шестом классе, наша учительница русского языка Мария Григорьевна прочла Ваше сочинение, которое Вы посвятили маме. И еще она сказала, что оно было отмечено на каком-то конкурсе. А потом был какой-то праздник, и ученики пятых классов подготовили спектакль по повести Горького „Детство“, особенно нам тогда понравилась сцена, когда была покрашена белая скатерть в черный цвет. Цыгана играл брат нашей одноклассницы – Якофиди. И Вы потом после спектакля читали стихотворение, и кто-то сказал, что это и есть тот мальчик, который написал то сочинение.

…А потом после окончания школы была еще одна история, я не знаю, помните Вы это или нет.

На встрече выпускников, это был Ваш первый вечер после выпуска, а у меня второй. В параллельном классе у нас учился Шилов Вова. И в тот вечер он очень хотел со мной танцевать, а моя одноклассница Сквирская Карина пыталась все время приглашать его на танец. И когда он танцевал с ней, то на танец приглашали меня Вы. Но вы все время не давали ей его приглашать. Когда я спросила Вову, в чем дело, он мне сказал, что у него есть Вами договоренность, чтобы Вы его страховали. Тогда, я помню, на Вас был красный вязаный шарф.

И вот, спустя столько лет, мне приснился сон. Зал, где у нас проводились все вечера. Много людей. Мои одноклассники, выпускники старших классов, особенно выделялся Сергей Карагедов (мне кажется, Вы жили в одном доме с ним), и навстречу ко мне шли Вы в красном шарфе.

И спустя несколько дней я увидела Вашу фамилию и поняла, что это вещий сон».

Какое странное пересечение снов!

Примерно в то же, по его расчетам, время ему приснился сон, в котором действующим лицом была Иринка: какое-то странное помещение, не то дом, не то глинобитный сарай, не то подпол… И он стоит наверху, наблюдает с какой-то непонятной высоты за Ирой, которая находится где-то внизу.

– Ира! – кричит он. – Ира!

– Это я, не кричи, – шепчет она, – просто я здесь, понимаешь? Так получилось…

«…так получилось, – писала Оля, – что Ира, когда мы с ней общались, ничего не говорила о Вас. Девчонки вообще хвастались, когда на них обращал внимание мальчик.

Но от нее я никогда ничего не слышала. Даже то, что она встречается с Юрой Воробьевым. Мы узнали это от него, на том вечере, о котором я Вам писала».

Юра, Юра… Хороший был парень. Зубы чуть выступали над нижней губой, отчего, улыбаясь, он был похож на кролика. Веселый, неуемный, размашистый, он явился вместе с Иркой на тот самый вечер, о котором вспоминала Ольга, с опозданием. Они пришли, держась за руки;

Иришка была так хороша, чуть раскрасневшаяся, улыбающаяся от смущения, а Юра был рад и доволен.

«Юра Воробьев был моим соучеником, – вспоминала Оля. – И какое-то время мы даже дружили и после окончания школы. Он поступил в институт где-то на Урале и уехал. Знаю, что обещал Иркиным родителям, что закончит вуз, приедет и заберет ее к себе. Но, увы, оказался подлецом.

Однажды Юрка приехал, как всегда, на летние каникулы, позвонил мне и пригласил вместе с Наташей к себе в гости. И вдруг заявил нам, когда мы пили чай, что женится на другой девушке, чтобы получить прописку и не ехать в глухомань по распределению. И попросил, чтобы я сообщила о его женитьбе Ире, объяснила, что произошло. Но я ему сказала, что это он должен сделать сам. После этого я с ним не встречалась, он стал мне противен.

После ее разрыва с Юрой, при наших встречах, Ира никогда не упоминала о нем. Хотя думаю, что ей было очень плохо. Но время берет свое.

Сейчас для нее это, скорее всего, только забытый эпизод жизни.

Ира вышла замуж, кажется, в 1982 г., ее муж работал с моим мужем на заводе „Искра“. Этот завод находился недалеко от нас, в третьем микрорайоне».

Да, некогда он жил в третьем микрорайоне, в панельном доме, который, по правде говоря, мог бы с чистой совестью называться времянкой, ибо прочность его была рассчитана по всем параметрам от силы лет на двадцать; да и жизнь наша не казалась ли такой же времянкой?! Не катилась ли по утрамбованной до безобразия колее судьба наша, нашпигованная серыми событиями?

«Знаете, как удивительно складывается судьба? – вопрошала Ольга Радченко. – Вот вроде бы жили рядком с Ирой, знали, что вышла она замуж. Но как-то встретили ее с грудным ребенком (девочка), и после этого я ее не видела. Такая, значит, музыка получается…»

Музыка.

Он вспоминает свой выпускной вечер.

На столиках – бутерброды с черной икрой. Кто-то из взрослых пригласил духовой оркестр.

Оркестр гремит басами, трубач выдувает медь…

Но эта песня появится позже; а в его памяти осталась запечатленная жалость к этим странным «духовикам», невесть каким ветром занесенным в школьный спортивный зал.

Бьется в слюдяные окна священное дребезжание электрогитар; и сидят в сторонке пожилые люди, оставив в стороне свои инструменты; улыбаются печально, глядя на беспечных выпускников.

Боже, где они, его одноклассники?

Вот, спустя тридцать лет, стоит он на пепелище своей юности.

Где они?

Нет ему ответа.

Но стоп-кадр запечатлел в его памяти всех их, участников вечера – и учителей, и учеников.

Они выстраиваются по ранжиру; судьбы их неизвестны, и путь их во мраке.

Достаточно будет списка; никаких характеристик, никаких эпитетов, фамилии и имена, как на вечерней поверке в пропитанной солдатским потом казарме (с той разницей, что нет отклика, нет отзвука, нет гулкого эха ответа…).

…А потом их всех посадили в автобусы и повезли на славный бурлящий бульвар, и всю ночь напролет они гуляли по кипящей от зелени набережной…

Кругом шиповник алый цвел,

Стояла темных лип аллея…

…И, алея, метался закат по подковообразной бухте, расшвыривая драгоценные осколки солнца вдоль безжалостно растянувшегося бульвара.

О, этот бесконечный бульвар!

О, эта загнанная страсть к променаду; прекраснодушные парочки, медленно фланирующие в направлении к будущей страсти; лазурный перепев дерев; ажурные ограды на берегу; ресторанные запахи, порхающие в небе, как раздраженные мотыльки!

Все это было…

И… ушло.

И… замело пылью времен, отдалило лиловой лентой расстояний, затуманило взоры, забросало песком, забрызгало маслянистыми волнами.

Но тогда…

…Тогда они неслись белой послушной стайкой вдоль бесконечной нарядной набережной; справа оставался обрюзгший Дом правительства с непременным заплесневевшим Лениным, протягивавшим руку в сторону бульвара; далее следовали дома, приснившиеся из девятнадцатого века; Театр оперетты, опирающийся на традиции кафешантана, с такими же дешевыми и непритязательными постановками; знаменитый дом, построенный в конце девятнадцатого века по проекту безумного архитектора-итальянца, который, как сказывали, по какому-то странному умыслу оставил возведенное им здание без туалетов (и это было весьма странным даже для того, еще не сошедшего с ума девятнадцатого века); и, наконец, – если идти бульваром – взору напротив представала старинная сторожевая башня, выпавшая из Средних веков…

– Почему ты вдруг замолчал? – спросила Ира.

И вдруг ему захотелось сказать ей обо всем – о том, что не сказал тогда, в этой шкодливой школе, о чем не говорил все эти годы, сказать ей, сегодняшней, чей голос был так сладок, словно оставшийся в строчках его любимого Блока —

…И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат,

Причастный тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад…

Не придет назад…

Но: сказать ей – сей час – сказать – выдохнуть – все, – спросить:

– Милая, родная, как получилось, что образ твой, мучительный и зыбкий, шел за мной по пятам, преодолевая преграды забвения?!. Скажи мне, милая, в какой из вечных книг могу я найти ответ на терзающий меня вопрос: что ты значишь в моей судьбе?!.

Все перемешала мешковатая рука судьбы: сон, явь, прошлое, настоящее, будущее – так, что ты уже сам не понимаешь, в каком мире пребываешь сам – неземном ли? наземном ли? – а пребываешь ли в мире, в ладу с самим собой, со своей душой, со своим сердцем?..

И: …чувствуешь, как тоненькая капелька света стекает по твоей щеке, шаловливо щекоча кожу, да и пропадает куда-то, исчезает. Но остается ощущение, которое кожа запоминает, как дискета. И как дискета, введенная в дисковод, оживляет файлы на экране, так и кожа способна неожиданно – ни с того ни с сего – воспроизвести ощущение от капельки света, скатившейся по щеке.

Как-то, поддавшись настроению, он сел за компьютер и написал Ольге подробное письмо. Там, в частности, были и такие строки:

«…Очень интересно то, что Вы рассказали об Ире. Я не знал, как складывалась ее жизнь. Но мне всегда казалось почему-то, что она – самородок; то есть самородок как человек, как женщина. Повторяю – это всего лишь мои догадки, не более. От нее исходила какая-то необъяснимая эманация обаяния, прелести, свежести.

И то, что Вы рассказали, как она вела себя, когда дело касалось ухажеров или поклонников, говорит о ее природной тонкости, такте.

Я думаю, что Ирка вполне могла блистать где-нибудь в свете, могла бы стать политиком, женщиной, от которой сходили бы с ума орды мужчин.

От нее исходил какой-то небывалый свет; но, увы, свет этот не был оценен и огранен в соответствии с его ценностью.

Мне еще кажется, что Ира была удивительно порядочным человеком, не способным на подлость или на низость, обман или предательство.

Признаюсь Вам, Оля, я влюбчивый и увлекающийся человек; кроме того, Бог послал мне удивительную жену, какой я, наверное, не совсем достоин; это женщина из породы аристократок. Но вот Иришка всегда жила у меня в каком-то потаенном уголке моего сердца, будучи единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлым, мирившей меня с городом моего детства и юности и всем абсурдом тамошнего существования.

Ириша – это нить Ариадны, спасительный луч света в темноте лабиринта.

Я вспоминаю ее, и следом тянется строй теней из моих одноклассников.

Они бесплотны, неощутимы, лица их едва проступают сквозь дымку времени; иногда мне кажется: они существуют во мне только лишь потому, что я вспоминаю ее…»

Это письмо почему-то осталось без ответа, да и Оля сама пропала из виду; издерганная нелегким бытом, загнанная обстоятельствами, она, говорили, впала в депрессию и вообще отказалась от Интернета.

В думах своих все чаще и чаще возвращалась она к вещему сну, в котором улыбающийся черноволосый парнишка в развевающемся красном шарфе приглашает ее на танец. И играет музыка.

Ночью, при свете лампы

Когда ты думаешь, что все потеряно, когда жизнь представляет собой не жизнь, а банкротство, когда ты смотришь на мир потерянно и ощущаешь свое сиротство, когда тишина звучит в ушах колокольная, потому что нет никого в доме, кроме одиночества, и ты не знаешь, куда ведет дорога окольная, но только не туда, куда хочется, расслабься, забудь обо всем на мгновение, закрой глаза, пусть цветные пойдут круги, не круги, а светила, и почувствуй легкое прикосновение руки Господней – Светила, чей яркий свет до нас не всегда доходит, чья милость явлена в слове, а слово – как вспышка кометы, и тут до тебя внезапно доходит, что ты удостоился меты, да и все в твоей жизни помечено особой печатью, омыто отныне слезами той единственной для тебя женщины, чье имя хранит подсознание…

Диалог спустя сорок лет

Фрагмент романа я поместил в социальную сеть «Одноклассники». И вдруг – внезапно – словно вынырнув из прошлого, из забвения, из ничего появилась некая респондентка, которая, как выяснилось, училась в одной и той же школе, что я и моя героиня. И у нас сложился диалог, —

диалог спустя сорок лет:

– А моя история схожа с твоей. Я всю свою жизнь люблю своего одноклассника. Он не смелый мальчишка, не смог первым сказать три слова, а я ждала… После школы он сразу не поступил в вуз. Ушел в армию, да попал в морфлот, тогда служили три года. Пришел из армии, а мы все уже учились на четвертом курсе. Друг устроил нам встречу, и единственное, что он сказал: «Вот ты какая стала…»Даже не проводил. Я решила, что все, первая любовь прошла, он пропал почти на год. В это время около меня появился парень, который влюбился с первого взгляда. В июле вышла замуж, а через месяц звонок по телефону: «Я приду с мамой». Вот я наревелась тогда!!! Но… осталась со своим суженым. Скоро как сорок лет вместе. Я не жалею.

– Не жалеешь?

– Знаешь, недавно нашла в «Одноклассниках» его жену. Просмотрела фото, опять поплакала, и что?! Ведь ничего не вернуть!!! Прошло более сорока лет – целая жизнь! Судьба, она жестокая!!! И никто не виноват!

– Да, Людочка, вот так и прошла жизнь. Но у меня чуть по-другому. Я вообще – честно говоря, – до сих пор не знаю, как ко мне относилась Иришка. И воспринимала ли она вообще меня всерьез… Я как-то – накатило – это было лет тридцать назад, наверное, – накатал ей огромное письмо, она так и не ответила, а потом был в Баку, случайно встретил, спросил, получила ли письмо, говорит, что да. А что же ты не ответила? Она пожала плечами: «Ты сам обо всем написал…» Я даже не знаю, любил я ее вообще. Скорее, образ.

– Нет, Марк, – это любовь! Я теперь поняла, что она разная бывает! Но тогда мы были молоды. И разве можно было понять, что первая – единственная, а все остальное – второе, третье и т. д.! Жаль, жаль, что нельзя вернуть прошлое! А про образ здорово придумал! Наверное, так легче…

– Вряд ли это придумка. Это реальность, верное объяснение ситуации с точки зрения психологии. Человек в отношениях очень часто придумывает себе ситуацию и живет в ней как будто в реальности.

– И я про это…

– Тем более что одно дело, когда чувства взаимны, как у тебя, – вот тут действительно трагедия, когда понимаешь, что прожил другую жизнь – или мог бы – скажем так – прожить, а другое дело, когда чувство безответно, чувство, увлечение, пусть и сильное.

– У меня тоже ощущение, что я не свою жизнь прожила. Даже рождение детей не было счастьем! И где-то это все было просчитано, и дал Бог сразу двух. А если бы я с ним пообщалась, то спросила бы, почему он так со мной поступил тогда? Тем более если любил. Очень хочу поговорить с ним! Но получится, что это выяснение «Кто виноват?». А виновата молодость и неопытность и то, что вы, мальчишки, чуть позже развиваетесь, лишь потом перегоняете!

– Да, ты права, очевидно…

– А по Иришке не только ты страдал, кстати. Очень многие ребята из школы! И она не рыжая была, а рыженькая! А веснушки ей и вправду очень шли!

– Ну – скажем так – я бы страданием это не назвал. Я знаю только – это уже мне твои соседки потом рассказали, – что она встречалась с Юрой Голубевым и что он потом ее то ли бросил, то ли передумал на ней жениться, в общем, какая-то странная история. Но совпадений у нас было много: я женился в двадцать семь лет, и она вышла замуж в двадцать семь, у нее двое сыновей, и у меня двое сыновей. Но миры у нас с ней были – увы – разные. Мы жили в параллельных Вселенных…

– Да, и я о том! Значит, что-то свыше есть! В моем случае у него даже жена Людмила и тоже дочь и сын. Но, как сказал, еще один, в меня влюбленный друг, что мы выбрали жен, похожих на тебя. И у него тоже – похожая! У меня вот все хорошо, но счастливой я себя не считаю. Теперь-то знаю, что надо выбирать, когда ты любишь, а не тебя. Где-то прочитала, что Бог убирает с дороги тех людей, с которыми ты не мог бы идти дальше…

– Хорошая фраза.

– Да! Меня успокоила она.

– Видишь, не все так грустно.

– Но если бы я знала, что я так люблю его и что это не первая любовь, а единственная! Если бы я знала!

Поговорим о странностях…

…Я, с вашего позволения, хотел бы порассуждать о странностях человеческой жизни.

Некоторые говорят, что у меня это получается не хуже, чем у Гришковца, и что я бы мог неплохо на этом зарабатывать.

Нет-нет, скажу я вам, пусть зарабатывает Гришковец, зачем я буду отнимать у него хлеб, тем более что он на этом хлебе съел собаку. И не просто съел, а даже об этом написал. Что же, у каждого свой маленький бизнес.

Хотите, я поговорю о бизнесе?

Что? Не слышу? О любви?

Ладно, давайте о любви. Мнимой и истинной.

Знаете, как-то у рабби Йеошуа Гешеля из Апты спросили, вот, мол, написано – «И служил Яаков за Рахиль семь лет; и они показались ему как несколько дней, ибо любил ее…».

– Что значат эти слова, рабби? – спросили ученики. – Наоборот, при такой-то любви каждый день должен был казаться годом?

В самом деле. При такой-то любви?

И знаете, что ответил рабби?

– Есть два рода любви, – пояснил рабби из Апта, – бывает любовь, жаждущая любимого и постоянно терзающая любящего, и тогда…

Рабби назидательно поднял указательный палец вверх и продолжил:

– И тогда каждый час для него долог и труден, так как он мечтает обладать любимым существом. Но… Бывает любовь истинная, которая заставляет любящего забыть о себе, и тогда все равно, находился любимый за тысячу миль или рядом. Потому сказано: «И служил Яаков за Рахиль семь лет; и они показались ему как несколько дней, ибо любил ее…». Вот! Он любил ее, а не себя! И любовь его прильнула к ней и не докучала ему. Он не помышлял о себе и своей страсти, и любовь его была истинной!

Так сказал рабби, и ученики внимали ему с благоговением…

«Разорви мое сердце…»

Разорви мое сердце, неистовый ветер любви; раскроши мои вены, презрительный ветер забвения…

Как любил я тебя! Но рассыпались прочные звенья. Только ветер печали гуляет в холодной крови. Жаркий ветер пустынь иссушил мою душу до дна, только пыль, только горечь да истома невиданной боли.

В чем вина моя – знаю; утопил бы ее в алкоголе. Но вина не уходит – тяжелеет она от вина.

Вода забвения

Твое письмо, летящее вдали, моя любовь, летящая навстречу, быть может, встретятся в заоблачной пыли; быть может, встретятся!

Но я тебя не встречу…

Неровный почерк, строчек быстрых рябь, печальный смысл, распавшиеся звенья… Здесь – яркий свет, там – сумрачная зябь; здесь – воздух жизни, там – вода забвения.

Воспоминание о городе, в котором обитала моя первая любовь

Вот – картина в сознании: начало двадцатого века, вышки выше и выше ползут, облепляя холмы и предгорья. Черный город. И небо над ним, как мазут. Только это не горе – скорее, затишье пред горем.

Будет черной эпоха; и город, задумчив и мил, превратится в ханжу и брюзгу, и кошмаром мечты обернутся.

Черный город в моем воспаленном мозгу. Только это – не страшно. Страшнее всего – обернуться…

Тяжелое слово «Дербент»

…Вам не кажется порой, что города – это те же люди? И каждый – словно человек – запоминается некоей своей исключительностью или чем-то странным, что запомнилось, врезалось в память?

Иногда ощущения, связанные с тем или иным городом, вообще могут не иметь никакого отношения к реальному месту, а выстраиваться по некоей прихотливой цепочке ассоциаций.

Так было и с Дербентом.

Дербент.

Даже в самом слове ощущается какая-то угрюмость, жесткость, переходящая в жестокость.

Дербент; будто в само слово это кто-то вложил («и кто-то камень положил в его протянутую руку…»; но: о камне позже) – слово «дербанить»; слово, находящееся за пределами русского литературного языка, но тем не менее хорошо известное в значении «портить, ломать, разбирать на кусочки, делить добычу, получать нечто, используя шантаж…».

А если уж вдаваться в этимологию, то в переводе с персидского «Дербент» означает – «закрытые врата», в переводе с азербайджанского, лезгинского, аварского, даргинского – «ограда, стена»; в переводе с лакского – «каменный» (вот оно: «камень положил…»).

Один из самых древних городов мира, чье летоисчисление ведется чуть ли не с четвертого тысячелетия до нашей эры.

Дербент – как определяет его всезнающая Википедия – «город Дагестана на узком проходе между морем и предгорьем Кавказа…».

Право, какое-то мистическое пророчество таится в обозначенных мною смыслах.

С самого моего рождения, с момента появления на свет мне то и дело портили жизнь, ломали ее, меня пытались делить, как добычу, разобрать на кусочки, получить от меня нечто, прибегая к шантажу; Боже! разве я – в разные периоды своей жизни – не оказывался вдруг перед закрытыми вратами?!; разве в минуты отчаяния не упирался в стену?!; разве не предавали меня родные и близкие люди с каменным выражением лица?!

Дербент – или кто там, похожий на это слово, – раздербанивший чью-то жизнь, уготовивший такие испытания, при воспоминании о которых до сих пор содрогается сердце. Честно говоря, даже мне сейчас, с высоты своего возраста, трудно понять, почувствовать, представить: как можно было все это выдержать? Не ожесточиться? Не озвереть? Не потерять надежду? Не свернуть с пути любви?

Как говорил классик:

…Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Именно так.

Снова и снова я разворачиваю свиток своей жизни, с самого начала, с первых своих шагов. И камнем со дна воспоминаний всплывает тяжелое слово «Дербент»…

Повесть, которую рассказать нельзя

Эти горящие, как пламя, восторженные глаза, эта душа, распахнутая, как окно в бурю, эта повесть, которую рассказать нельзя, эта печаль, о которой я так балагурю, – все это со мной, если я пьян от любви, все это со мной, если я ныряю в пространство, про себя повторяя, что любовь невозможно спасти на крови, и тишина окружает меня своим постоянством…

Постоянство губ сладких, как липовый мед, постоянство глаз, глубоких, как река ночная, постоянство речи куда-то опять зовет, и куда зовет? И зачем зовет? Я не знаю…

Только мир размыт и разорван при мутной луне, только катится небо обручем надо мною. И звенит струна. И, подвластный этой струне, я, наверное, сам становлюсь звенящей струною…

Что есть любовь: повторение пройденного

Что есть любовь?

Может быть, и нет любви,

а:

есть лишь тоска по любви,

жгучая,

злая,

невыносимая тоска,

царапающая

изнутри,

как неистребимый зверь.

А может быть, тоска и есть любовь?

Может быть, эта прозрачная ночь, распластавшаяся над безмолвным в своем оцепенении городом, заглатывающая взвивающиеся вверх испарения, впитывающая миазмы сознания, – может быть, эта ночь и есть оборотная сторона любви?

Ты ложишься спать, нежно холодит свежесть простыней, подушка послушно приникает к голове, словно собираясь шептать нечто заветное и залетное,

но:

сон не идет к тебе,

ты – один в этой пустой комнате, ты сжимаешь кулаки и бормочешь в сладостном исступлении молитвы Богу…

…Боже, – шепчешь ты, – Господь наш Всеобъемлющий и Сущий, спаси меня от печали, даруй надежду, дай возможность проснуться и вдохнуть вольный воздух утра.

Ты просишь и умоляешь Бога, ты чувствуешь, как возле сердца ворочается упрямый коробок боли.

Может быть, эта боль и есть любовь?

или:

это всего лишь обычный спазм, невралгия, сосуды, вечный спор систолы с диастолой?..

Сон о любви

Не пойму я: слышится мне что ли?

Евг. Евтушенко

Не пойму я – слышится кристальный чей-то голос? Он терзает грудь: «Милый мой…» – лепечет мне печально, – «Милый мой…» И как же мне уснуть? Это быль? Реальность? Ирреальность? Это миф? Сияние в очах?

Эта страсть похожа на банальность? Или страх давно уже зачах? Только смелость, только пламя жажды, только стон и томный блеск звезды.

Я хочу когда-нибудь, однажды, увести тебя и от беды, и от грусти, и от сожаленья, и от мыслей злых (оставим их!)…

…Научись распознавать знаменья, словно сон о сбывшейся любви…

Цветы запоздалые

Неуемное буйство цветов, как мольба о желанном прощенье, но мольба остается мольбою, невзирая на буйство цветов. Полыхает букета огонь, словно сердце мое полыхает. Что ж, уймись непокорное сердце, разгорайся букета огонь. Что цветы? Красота, аромат, буйство красок, улыбки, цветенье, чьи-то вздохи, тревоги, смятенье, невозможность дороги назад…

Невозможно забыть ни о чем, как цветы эти нежно-живые. Все проходит, любовь остается, а себе можно что-то наврать…

Сиреневый лепет

Сиреневый лепет – вдруг почему-то я, стоя у окна, из которого открывался вид на школу, где мы когда-то с Ирой учились; почему-то мне вдруг показалось, что комнату заполнил сиреневый цвет и сиреневый запах;

Ириша говорила,

и:

с уст ее

слетала

сирень,

и все пространство было заполнено сиренью,

и лепестки ее, кружась,

плавали в воздухе —

и сиреневый аромат

кружил мне голову,

опьяняя от странной близости с этой женщиной,

загадочной,

как сам запах сирени,

как тайна жизни и смерти.

…Я вдруг понял с обезоруживающей ясностью, что мы нужны друг другу, необходимы, как воздух, как вода, как самые элементарные вещи, без которых не может обходиться человек.

Но точно так же я понял, что мы прожили жизнь друг без друга, хотя само слово «любовь» светилось над нашими непокорными лбами, как нимб, как проклятие, как благословенный дар.

– Я люблю тебя, – тихо сказал я, адресуя признание той Ирине из далекого-далекого прошлого.

Когда любишь, не можешь быть равнодушным; когда любишь, уходит спокойствие, и человек живет в другом измерении, у него повышенная температура, он горяч и взрывоопасен.

Этот горячий шепот, как расплавленное золото, стекает по черному желобу ночи.

Как гром, обрушившийся на раскоряченную кровлю,

как слово, упавшее с небес,

как олово бури,

выбивающее лес привычных понятий —

я люблю тебя —

– я —

– люблю —

тебя.

Через тысячи километров, разделяющих нас, заклинаю тебя, услышь эти слова, почувствуй мое горячее дыхание у себя на щеке, на глазах, на губах. Закрой глаза и почувствуй, как встречаются наши губы, и смыкаются наши руки, и соприкасаются наши сердца.

Почувствуй, как вороненая сталь любви разрезает наши тела и как кровь перетекает в кровь,

как ткань переходит в ткань, как плоть вызывает плоть.

Заклинаю тебя… верба цветет… пахнет сирень…

тени ложатся на грунт…

ветер взвивает к небу расплавленное золото песка, тоска раскрывается, как веер, на котором танцуют нелепые письмена…

«Бэ решит бара Элогим эт ха-шамаим вэ эт ха-Арец» —

– Вначале сотворил Господь небо и землю,

и земля была безвидна и пуста

и дух витал над бездною…

«Барух ата адоной элохейну мелех ха Олам» —

– Господь, ты царь Вселенной, сохрани нашу любовь, развей антимиры, сотри в порошок эти вонючие звезды, остриями игл впивающимися в мое сердце, дай силы этой женщине, нежной и страстной, как праматерь Рахель, убереги ее от сглаза дурного, от коварства и зависти…

Верба цветет, листья кружат, пыль взвивается к небу,

золотые песчинки, как пчелы, носятся в одуревшем воздухе,

складываясь в Божественные слова:

«…леха доди ликрат кала» —

иди, возлюбленный мой, навстречу невесте, иди к ней, торопись, возьми ее за руки, отвори ее губы ключом своих губ, коронуй ее венком из жимолости, осыпь ее бриллиантами росы, брось к ее ногам несметные богатства своей души, отрекись от своего высокомерного спокойствия, прокляни прежний образ жизни…

Зачем мне это нужно

Я учился с этой девочкой со второго по десятый класс. Потом мы виделись с ней всего ничего, потом я ушел в армию, учился в вузе, уехал в Питер и последний раз общался с ней году в восемьдесят третьем.

Но странное дело: она на протяжении всей моей жизни присутствовала в моих снах. Не то чтобы она мне снилась каждый день, но вдруг появлялась – и так зримо и мощно, что буквально прожигала сон своим появлением.

В этих снах она менялась с течением времени – внешне, оставаясь неизменной только лишь по характеру и голосу.

Так, я помню сон, когда ко мне подошла какая-то женщина и спросила:

– Ты меня не узнаешь? Это – я…

Я не узнал ее потому, что она состарилась.

И можно представить мое удивление, когда мне в руки попала фотография четырехлетней давности, на которой моя возлюбленная была точь-в-точь похожа на женщину из сна.

Более того, я стал искать ее и нашел поселившейся в городе Старый Оскол.

Ее жизнь, о которой я узнал, странным образом была зеркальным отражением моей: она вышла замуж в 27 лет, и я женился в 27 лет, у нее двое детей, у меня двое детей, да еще и схожих по возрасту.

Да много ли чего?

Но самое странное: я до сих пор не могу себе объяснить, что для меня значит сей «школьный феномен».

Первая любовь?

Нет, скорее привязанность, не более.

Зов плоти, вожделение, жажда обладания?

Нет, этого я – простите за цинизм – имел дело впоследствии с куда более сексуальными женщинами.

Тоска по прошлому?

Нет у меня такой тоски.

Я живу настоящим и будущим.

Я сожалею лишь о нескольких людях, которые мне так много дали в жизни и которых забрала судьба.

Тогда что же это?

Что меня гнало с такой силой и требовало: найди ее! найди ее! найди ее! Что?

Боже, как у меня колотилось сердце, когда я набирал номер телефона в Старом Осколе; оно было готово выпрыгнуть из груди!

Нет, я не понимаю, зачем мне все это?

Мне, понимаете?

Я думаю, что и она не понимает, зачем мне это нужно.

Да мне и не важно.

Как отзывается слово…

Знаменитый психолог, человек, которого относят к столпам так называемой когнитивной психологии, Джордж Миллер всю свою сознательную жизнь работал со словом, верил в силу слова, в его магический смысл, пытался разгадать его тайну, словно руководствуясь поэтическим заветом русского поэта Федора Тютчева:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется,

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Как-то, практически по этому поводу, Джордж Миллер написал:

«…В каждом слове таятся свои собственные сюрпризы, разгадка которых воздается сторицей рефлексирующему, пытливому уму.

Удивительное разнообразие этих сюрпризов доставляет мне постоянное наслаждение, и я не верю, что одинок в этом – увлечение тайным смыслом слов разделяют со мной многие и многие люди…»

…Когда-то, когда я был молодым, неопытным журналистом, скачущим без разбора по многочисленным интервью, довелось мне – случайно – побеседовать с Расулом Гамзатовым, чье лицо почему-то напоминало мне нераскопанный могильный курган.

Он сидел в своем номере, словно возвышаясь надо мной, и снисходительно поглядывал, как я что-то торопливо записываю в свой блокнот.

– Расул Гамзатович, – сказал я, – а какое значение вы придаете слову?

Расул Гамзатов помолчал, пожевал губами, взял со стола кисть винограда, отщипнул ягодку, тщательно ее прожевал, а потом изрек афоризм:

– Слово для меня, как конь для горца!

Присутствовавшие во время интервью его…

даже не знаю, как сказать… – ординарцы? денщики? клевреты? – дружно захлопали в ладоши, а один из них, восхищенно цокая языком, добавил:

– Молодец, Расул, хорошо сказал! – и покосился на меня.

«Слово для меня, как конь для горца…»

Выспренное сравнение, что и говорить.

Слово – живое, трепетное, пульсирующее, словно указатель к неведомому, когда из одного слова может вырасти целый рассказ.

В том самом сне, в котором я увидел мою Иришу, она смотрела на меня нежно и кротко.

Вот оно, слово – «кротко». Оно отсылает сразу же к Ротко – сумасшедшему художнику, к нему, баловню судьбы, создавшему живопись цветового поля. И по этому полю, устланному цветами, вьется незаметная тропка, тоненькая, как профиль Ирины Макаровой; и эта тропка ведет меня – прихотливо – к рассказу Достоевского «Кроткая». Вернее, не только к нему, а – скорее – к той, кто казалась мне кроткой и нежной и – в отличие от Ирины Макаровой, виртуальной, как вся ее жизнь, – реально существовавшей, чья кротость внезапно (опять игра слов!) сменилась «крутостью», но – право – не хотелось думать о ней впрямую, и – таким образом – мысли о той, кто причинила ему боль, оформились в странный рассказ, требующий отдельной главы.

Но рассказ этот – птица, залетевшая из другого романа, рассказ этот – о другом романе, о другой любви, опаляющей страсти, реальной взаправдашней, с которой вряд ли может сравниться фантомное чувство к Ирине Макаровой, но – тем не менее – слово было произнесено, и – если хотите, – это цитата из другого романа, и пожалуйста, вот она.

Синицын в небе, или Кроткая Верочка

Лучше журавль в руках, чем синица в небе…

Пословица

А женщина любящая, о, женщина любящая – даже пороки, даже злодейства любимого существа обоготворит! Он сам не подыщет своим злодействам таких оправданий, какие она ему найдет. Это великодушно, но не оригинально…

Ф. Достоевский. Кроткая

Евгений Синицын, ладно скроенный мужчина сорока трех лет, летать любил то ли в соответствии со своей фамилией, то ли по складу характера, склонного к постоянным перемещениям.

Обычно он выбирал ранние рейсы, когда самолет взмывал в небо еще в темноте: по мере набора высоты она буквально на глазах начинала истончаться, рваться, подобно материи, пока внезапно не разлеталась на мелкие осколки, и нестерпимая голубизна заполоняла окоем, сфокусировавшийся в иллюминаторе.

Летал Синицын часто, бывало, что и раз в неделю как минимум; в семье к этому привыкли, и нередко, когда кто-то звонил и спрашивал, можно ли попросить Женю Синицына, звучала в ответ ставшая уже дежурной семейная шутка:

– Синицын в небе!

* * *

…Что же касается журавля в руках, то Синицын всех удивил, когда взял в жены юную Верочку, пленившись ее приземленностью и кротостью, и – в какой-то степени – возомнил себя Пигмалионом.

Ей не было и семнадцати, когда она отдалась Евгению Синицыну в его небольшой двухкомнатной квартире, и – впоследствии – он убедил свою юную пассию, что должен (и может) стать единственным мужчиной в ее жизни.

Трудно сказать, почему Верочка ему поверила.

А может, и не верила вовсе, а доверилась природному инстинкту, который свел ее с первым мужчиной; а может – по какой-то своей, ей одной доступной кротости – решила, что если она сейчас не создаст семью, то потом не создаст ее никогда; кто знает?

Во всяком случае, Верочка оказалась на удивление «прилежной ученицей», и даже ее неопытность и наивность в постели вскоре сменились опаляющей, пробудившейся чувственностью, утолить которую Синицын почитал в самом начале супружества истинным долгом бесшабашного ваятеля, решившего оживить дремлющую в мраморе галантную Галатею.

Кроме того, Верочка обладала еще одним незаменимым по нынешним меркам качеством: она свято верила в институт семьи и брака, в то, что, дав клятву верности на алтаре, обязана ее сдержать.

Конечно, Синицына такое положение вещей вполне устраивало: позже, изменяя жене направо и налево («меня гонит небо… – оправдывался он перед самим собой, – но жене об этом знать не обязательно…»), он был спокоен, что «тылы» его незыблемы, непоколебимы.

Время шло.

Пока Синицын по-прежнему витал в небесах, Верочка родила троих детей – двух девочек и одного мальчика; причем мальчик – поздний – дался тяжело, пришлось во время родов прибегнуть к кесареву сечению.

Так получилось, что Верочка не сразу сообщила мужу, что беременна в третий раз, потому как о третьем ребенке он вообще и слышать не хотел.

– Мы и двух-то с трудом тянем! – говорил он раздраженно. – Ты с ума сошла, что ли? Не потяну я третьего, понимаешь?!

Было в этом некое лукавство – детей, на самом деле, тянула Верочка. Она воспитывала их, растила, ухаживала, сидела ночами напролет у постели, когда кто-то из них болел.

Евгений Синицын не любил сидеть с больными детьми.

– У меня терпения на это не хватает, – признавался он, – да и потом, я постоянно в отлучке, устаю, частые перелеты столь утомительны…

* * *

…Как-то, возвращаясь из Санкт-Петербурга (скорее всего, это был Санкт-Петербург, Синицын точно не помнил, так как летал постоянно; но почему-то ему хотелось, чтобы это был город на Неве; неверие обижало Синицына, так что поверим ему на слово; «Слово и тело» – вот каков был его лозунг, и в Петербурге он «оторвался по полной», как принято сейчас говорить; кстати, одна из его тамошних дам действительно оказалась толстой и очень напористой), – так вот, возвращаясь из Санкт-Петербурга, Синицын вдруг почувствовал, как в сердце медленно и язвительно вползла злая тоска. Захотелось разнообразия, утонченного безобразия, и чтобы оно – разнообразие – зыбким образом располагалось под боком. Оком, не дремлющим, как правило, в ранние часы, узрел зрелый Евгений в своем воспаленном воображении жену свою – Верочку и ухмыльнулся своим мыслям: «А почему бы и нет?»

«В конце концов, – думал он, распаляясь, – кротость – это всего лишь оборотная сторона страсти; уж какой кроткой и тихой была Верочка на момент нашей встречи, а какой, оказывается, огонь бушевал в ее крови, какая чувственность пробудилась. Что же, все возвращается на круги своя, с той лишь разницей, что на другом витке, требующем фантазии и полета мысли…»

* * *

В самом деле: что есть на самом деле кротость?

В Евангелии от Матфея говорится: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…»

Странное дело: в самом слове «кроткие» явно проступает слово «крот» – животное, которое действительно наследовало землю, живет в ней, но при этом не различает света («глаза у крота неразвиты – лишены хрусталика и сетчатки, а глазные отверстия крошечные, закрытые подвижными веками; у некоторых видов глаза зарастают. Хорошо развиты обоняние и осязание…»).

Еще говорится, что кроты приспособлены к подземному, роющему образу жизни, живут преимущественно поодиночке, объединяясь в пары в сезон размножения, их активность носит характер круглосуточный или сумеречно-ночной.

Не является ли кротость – сумеречностью сознания?

Объединившись в пары в сезон размножения, не тяготеют ли кроткие к одиночеству, к покою, к земле?

И можно ли вывести кроткую на иной виток, чтобы совпасть с ней в движении по орбите?

* * *

Кстати, вспомнив о Верочке на «другом витке», Синицын понял: ему не хватало эмоциональных всплесков в их браке; то, что соитие производилось по согласию, его устраивало, но ему начинало казаться, что обоюдная чувственность носит механический характер.

Он пытался что-то изменить в супружеской жизни, но каждый раз натыкался на какую-то стену и, отчаявшись ее пробить, ничтоже сумняшеся предложил Верочке на выбор два новых варианта отношений, способных, по его мнению, стимулировать вялотекущий брак: либо обмен супружескими парами – свинг, как это веселье зовется на Руси, либо любовь втроем – амур де труа.

При этом находчивому супругу было все равно, кто будет третьим – мужчина или женщина; главное – страсть, азарт, драйв, то, что способно, как он полагал, привести к небесному наслаждению, доставить космический кайф обоим.

В равной степени Евгений Синицын был готов подложить свою супругу еще одному мужчине или же – напротив – пригласить в помощь жене еще одну партнершу.

Противу ожидания Верочка категорически отказалась.

– Мне это неинтересно… – только и сказала она, отрезав.

Отрезвленный Синицын взбесился, поскольку не привык к отказам. И решил во что бы то ни стало укротить строптивицу. Зная о ее чрезмерной чувственности, намеренно доводил до исступления, а затем, в самый решающий момент, вдруг прерывал сексуальное действо, не доводя его до заключительной фазы. Или вообще отказывал жене во взаимности, отправляясь в ванную, чтобы там заняться рукоблудием. Он говорил ей об этом открытым текстом, не стесняясь, понимал, что унижает ее, но от своей цели не отступал. Кроме того, разместил фотографии Верочки на сайте свингеров и на портале интимных знакомств.

Но Верочка оставалась непреклонной, несмотря на непрекращающуюся череду скандалов, которые стал устраивать ее благоверный. Несколько раз он даже поднял на нее руку, но это, скорее, от бессилия и ярости.

* * *

Что сказать?

Старый классический сюжет, разработанный Достоевским в загадочном произведении «Кроткая», трактуемом некогда, в пуританские советские времена с наивной расстановкой сил: «Рассказ о том, как ростовщик, взяв в жены малообеспеченную девушку, вымещает на ней все свои обиды и злость. Сможет ли безропотная Анна выстоять в этом неравном поединке нравственности с собственным мужем?»

Подобное описание больше смахивает на фальшивую мелодраму в стиле какого-либо второстепенного писателя, но отнюдь не Достоевского.

Могу и ошибаться, но мне, напротив, кажется, что герой произведения любил свою юную жену, любил и не верил, что молодая девушка, невзирая на кротость характера, способна на такое же чувство. А он не хотел это чувство покупать, его заботило, если так можно выразиться, встречное движение души.

Называйте меня мужчиной-шовинистом, но мои симпатии на стороне ростовщика, и не уверяйте меня в том, что у Достоевского этот образ – отрицательный. (A propos, у Достоевского вообще нет образов, которые подпадали бы под «сугубо положительный» или же «сугубо отрицательный»; наверное, потому он – и Достоевский, его герои многомерны, лишены плоскостности, психология выворачивает наружу их нутро, в котором добро сплетено со злом, как два однояйцевых близнеца, или, проще сказать, – подобием сиамских близнецов, коих невозможно оторвать друг от друга…)

* * *

Сакраментальный вопрос: была на самом деле кроткой – кроткая Достоевского? Был на самом деле жесток ее супруг?

А может быть, жестокой была сама кроткая, сознательно – или бессознательно – провоцировавшая своего мужа на поведение, близкое к умопомешательству?

Может быть, ее гнала не страсть бесчувствования, а страсть к суициду?

И нужен был сильный мотивационный толчок, чтобы эту страсть осуществить: мужчины, даже зрелые, так доверчивы, ими так легко манипулировать.

* * *

В конце концов, и упомянутая мною Верочка, нередко низвергая Синицына с небес, прибегала порой к откровенной манипуляции, не умея выстраивать отношения.

Да и где ей было это уметь, если из семьи она сбежала, поскольку мать, по странному стечению обстоятельств, похожая своей судьбой на судьбу кроткой из Достоевского, умело манипулировала своим великовозрастным мужем, пока не свела его в могилу, а сама Верочка, хотя и училась психологии вместе с мужем, так и не научилась самому важному: не допускать пустоты в сердце и не заполнять эту пустоту за счет партнера, ничего не отдавая взамен.

* * *

Знакомый психолог – обаятельная женщина и жесткий профессионал, – ровесница Верочки, упрямая, как кроткая из рассказа Достоевского, прочитав новеллу, спросила, глядя мне в глаза:

– Скажи честно, твой рассказ претендует на глубину психоанализа, как ты думаешь?

– Я не думал об этом… – ответил я, пожав плечами.

– Если это попытка проникновения во внутренний мир этого стервеца Синицына, – продолжила психолог, – то я воспринимаю этот рассказ…

– Это новелла… – поправил я.

– Не имеет значения! – Моя собеседница досадливо махнула рукой, сморщившись. – Я воспринимаю твою… – она сделала паузу и выделила голосом, – новеллу… Да, я воспринимаю твою новеллу как обычное повествование о нечистоплотном и сластолюбивом мужике.

– А если у Синицына был прототип?

– Если ты взял Синицына из жизни, то, вполне возможно, в его конкретном случае – это чувство пресыщения и вседозволенности.

– И потому он спешит подложить жену под кого-то…

– Вообще стремление к сексу втроем – описанное в сексопатологии явление, не считающееся уже патологией в силу распространенности.

– Что же это тогда?

– Ощущение обладания и одновременно зрительная стимуляция, подкрепленная ожившими фантазиями.

– Честно говоря, меня больше интересовала Верочка… – пробормотал я растерянно.

– Если рассматривать Верочку как скрытого манипулятора, то ее образ странен своей блеклостью, непонятно, что откуда берется, – сурово констатировала психолог.

* * *

«Блеклость!» – Неожиданно меня осенило.

Я вдруг понял, что действительно раздражало Синицына в супруге в последнее время – блеклость! Намеренная блеклость.

Как там у сладкоголосого Макаревича?

«Лица стерты, краски тусклы – то ли люди, то ли куклы…»

Верочка убивала себя и Синицына блеклостью, являя образец изношенной куклы со стершимся лицом.

К такому лицу хочется пририсовать глаза и губы, оживив лицо яркостью цвета.

Бедная Верочка, смиренное дитя предместий, кроткая кукла кластера – музыкального термина, обозначающего многозвучие, дающее или сплошное заполнение акустического пространства, или образование шума. Если же говорить о таком инструменте, как фортепиано, то на нем кластеры получаются в том случае, если на клавиатуру нажать кулаком, ладонью или всем локтем.

Попробовав «нажать» на Верочку всем локтем, Синицын получил не стройную мелодию, а шум, какофонию, многозвучие, что и лишило его разума.

* * *

Да, и о завершающем аккорде всей это истории.

Нет, Синицын не занялся ростовщичеством по примеру героя «Кроткой»; зато влез в долги, разошелся с Верочкой, которая, сменив несколько любовников, заклеймила себя печатью неудачницы. Однако все это уже ни в коей мере не волновало нежный ум ее бывшего супруга, он забрал у нее машину, отказался платить алименты, нашел себе новую спутницу жизни и живет за ее счет неспешной жизнью альфонса, изредка с тоской поглядывая в небо. Увы, оно не подает ему никаких знаков.

Что же ты плачешь?

…Что же ты плачешь, Макарова Ира, где-то в забытом, медвежьем углу? То, что осталось от старого мира, медленным шагом уходит во мглу. Дом покосившийся, ветхие ставни, ветром повыбит, стоит частокол. Значит, пожалуй, что неспроста мне снится порою Старый Оскол.

Вот он, осколок далекого быта, в сердце засевший, болящий во мне, повесть, которая не забыта, люди, живущие в дальней стране: жизнь там подобно улыбке сатира, Старый Оскол, как оскал забытья. Что же ты плачешь, Макарова Ира, словно забытая юность моя?

Скажите ей, если встретите…

(О прошлом, живущем в нас и подающем знаки)

…Я знаю женщину, которая – как никто-либо другой, – великолепно толкует сны, как хирург, препарируя каждую деталь, достигая совершенства в толковании, вытаскивая на свет божий информацию, прятавшуюся в глубинах подсознания и обретающую в снах странные, порой причудливые очертания.

Но я сейчас отнюдь не о толковании снов, а – снова и снова возвращаюсь к этой теме – о постоянном присутствии в моей судьбе рыжей-рыжей девочки из школьного детства.

Ирина Макарова.

Так ее звали.

Так зовут и сейчас, если она не взяла фамилию мужа (что с того, если и взяла?!), с которым в конце восьмидесятых, после известных бакинских событий, очутилась в городе Старый Оскол, соскользнувшим каким-то макаром (опять отзвук Макаровой) на территорию Белгородской губернии. Старый Оскол.

Ира Макарова – старый осколок прошлого, не причиняющий никакой боли и тревоги, но иногда – как котенок лапкой – внезапно касающийся тебя, словно напоминая: я – здесь.

Да, время от времени Ира Макарова приходит в мои сны. Причем такое ощущение, что она приходит, чтобы сообщить о себе, рассказать о том, как она живет и что сейчас чувствует. И… опять исчезает.

Однажды она появилась в облике женщины, которую я вообще не узнал, и только голос ее, не тронутый распадом возраста, вернул меня к прежней Макаровой.

К слову сказать, не так было много этих встреч; иногда сны запоминались до малейших подробностей, иногда всплывали какие-то осколки, которые и вовсе не поддавались склейке.

А недавно Ириша – неслышно – шаловливо – снова пожаловала в гости. И была она такой, какой видел я ее лет тридцать пять лет назад, встретившись с ней – случайно, не чаял – в третьем микрорайоне города Баку – убогом, признаться, районе нашего обитания. Была Ириша легкой, стройной, изящной, рыжей-рыжей, и веснушки отнюдь не портили ее лица, а придавали ему неизъяснимую прелесть. Такой она пришла и в мой недавний сон: мы сидели в какой-то комнате – а может, это был трамвай?! – смотрели друг на друга так, будто не расставались, я взял ее руку в свою, она не отняла ее, лишь улыбнулась нежно, и тогда я стал целовать ее пальчики, перецеловывая каждый, и ей нравилось это.

…А дальше – провал.

Или, как писал Мандельштам:

Наступает глухота паучья,

Здесь провал сильнее наших сил…

Да, как я ни силился…

А впрочем…

Если вдруг в городе Старый Оскол – о, скол прошлого! – кто-то встретит женщину, которая приходит в мои сны, – Ирину Макарову, – передайте ей, что я по-прежнему помню ее, но недавний сон с ее участием так и не разгадал…

«Жизнь как уходящая тень», – говорит Талмуд.

Чья это тень – тень от башни или тень от дерева? Ни то ни другое; это – тень от летящей птицы…

А летящая птица – это наша память, она и есть залог сохранения жизни.

По словам их…

(Оборванный диалог)

По словам их угадайте то, о чем они умолчать сумели…

Станислав Ежи Лец

– А на самом деле?

– На самом деле есть только то, во что веришь.

– Ну, не совсем так.

– Почему?

– Знаешь, иногда видишь в человеке то, чего он сам в себе не видит.

– Так мы всегда видим в любимом человеке нечто необыкновенное. Или не в любимом. Просто желанном…

– Оно и есть это необыкновенное. Просто очень часто те, кого мы любим, отказываются в это верить.

– Любимых не надо звать, уговаривать. Любимые – рядом.

– Рядом могут быть только призраки из прошлого. Любимые всегда далеко.

Мост над водами

…И он вспоминает эту мелодию, да-да, она так и называлась – «Мост над водами»; он услышал впервые эту мелодию у себя дома, лет двадцать назад; была старенькая пластинка в потрепанной обложке; и оркестр Мишеля Леграна… он озабоченно трет лоб, при чем тут Легран? нет, эту мелодию играл оркестр Поля Мориа; пластинка слегка поскрипывала под корундовой иглой, и мягкая, невесомая мелодия заполняла все пространство комнаты; мама, как обычно, в это время проверяла школьные тетради, папа был на работе; а у него был выходной; и он давно собирался послушать эту пластинку, которую ему продал насмешливый горбатенький Юзеф; Поль Мориа, у многих тогда была эта пластинка, и музыка на ней звучала легкая и стремительная, как мост над водами…

…И теперь, как двадцать лет назад, звучит знакомая мелодия; но в другом городе, в другой стране; и мама умерла восемь лет назад, и папа буквально через два месяца после ее смерти сошелся с другой женщиной, спокойной и равнодушной до неприличия; кажется, что она постоянно находится в сомнамбулическом состоянии, прерываемом иногда обязательной необходимостью принимать пишу… а мелодия звучит и звучит, падая откуда-то сверху; и тут он внезапно выпадает из раздумий, из прошлого, из настоящего, из будущего; в этом уютном кафе под странным названием «Тарарам» он понимает, что и в его жизни царит сплошной тарарам; играет забытый оркестр Поля Мориа, а мост над водами – всего лишь призрачное видение, мираж, от которого щемит сердце; мираж, растаявший с последним аккордом исчезнувшей мелодии…

Официантка приносит счет и, мило улыбаясь, спрашивает:

– Вы довольны? Все хорошо?

– Да, – отвечает он, – я доволен, все очень хорошо…

В чайхане

Сгорает ночь в рассветном пламени. За красотой идет уродство. Давай, давай, бросайся планами: ведь это так сегодня просто. Иди просторными бульварами, где небу осени неймется, где, щегольски блестя шальварами, чайханщик, щипля ус, смеется и где всегда на тонком блюдечке стакан сияет, подбоченясь.

– Вы с кусковым, конечно, будете? – чайханщик лыбится. И, пенясь, ревет хазарище каспийское, пожалуй, у тебя под боком. И жизнь беспечная, бакинская, пока что не выходит боком. Пред Богом все мы одинаковы, под Богом ходим мы, под Богом. Вдруг замечаем: одиноки мы в своем стремлении убогом, но так же одержимы пламенем, как бесы, что идут за нами, и, прикрываясь черным знаменем, несут знамения, как знамя.

…И думаю

Сижу и думаю: что я больше всего на свете терпеть не могу?

И понимаю – много чего.

Сократ говорил: «В мире есть много вещей, которые мне абсолютно не нужны…»

Так и с этим.

Не люблю хамства и неблагодарности.

Не люблю, когда вместо того, чтобы критиковать мое (да и не только мое) творчество, переходят на личности, причем делают это нарочито, зло, выставляя свой коммент на виду у всех, вот, мол, посмотрите, как я его (такой тип людей гениально описан Василием Шукшиным в моем любимом рассказе «Срезал»).

Терпеть ненавижу, когда взрослые дяденьки, добившись степеней известных, плюют сверху вниз на своих бывших коллег или друзей (тоже бывших), не понимая, что жизнь – как качели: сегодня ты наверху, а завтра тебя сбросило как последнего паршивого щенка – и куда ты пойдешь, к кому обратишься?

Не люблю когда обижают слабых, стариков и детей (общее место, наверное; но, правда, не люблю).

Не люблю, когда женщина унижает себя злобой по отношению к мужчине, с которым она рассталась по тем или иным причинам.

Не люблю, когда мужчина поливает грязью женщину, которую он когда-то любил (но ведь ты любил ее когда-то?!).

Не нравится мне, когда человек лишен чувства юмора, но и в то же время мне не нравится, когда человек слишком много шутит.

Поймал себя на мысли, что очень часто меня бесит исходящая от тех или иных индивидуумов эманация невежества и глупости, помноженная на энергию самолюбования и воинствующей амбициозности. Вот, могу общаться с таким человеком, да, могу, и нет у меня претензий к нему как к человеку, но эманация эта – Боже мой, как она меня сводит с ума.

Не люблю людей, которые слушают только себя.

Сказал какой-то умный человек: «Отличительное качество бездарности – это невозможность принятия корректирующих сигналов извне…»

Мне тоскливо видеть в ФБ посты каких-то активистов – троллей или барабашек, – которые навевают своими загробными речами уныние и печаль, они не понимают, что негатив убивает, разлагает, связывает руки. Пытаюсь что-то объяснить им, потом вижу, нет, не хотят слышать, замкнули уши, закрыли сердца и нудят, нудят, нудят…

…Что-то много собралось этой не-любви.

А что делать?

Только тени…

…Все вокруг нас только тени. Иногда из прошлого, иногда из настоящего.

Эти тени всего лишь надевают маски, и тогда мы видим дорогих и любимых людей, медленно убивающих нас…

Если друг оказался вдруг…

друг познается в беде?

по-моему, этот афоризм безнадежно устарел, как старая книжка, задвинутая куда-то в угол и покрывшаяся пылью.

а когда и беды особенной нет?

и солнце светит ярко?

и облака плывут, покачиваясь?

и птицы поют?

и цветы цветут?

и музыка звучит, трогая сердце?

тогда – как?

нет, друг познается тогда, когда он друг.

а когда – так, знакомый, приятель по необходимости – тогда и спросу нет никакого.

и если у тебя молчит телефон, то не было у тебя друзей – а были обычные интересанты.

Чем больше женщина хочется казаться умной…

…Обратил внимание на странную особенность (частную, я не обобщаю): чем больше женщина хочет казаться умной, самодостаточной, амбициозной, тем хуже у нее это получается – тем, как ни парадоксально, глупее она выглядит. Нет, неверно, простите меня за это слово – «глупее» звучит как-то уничижительно. Скорее, ты просто ей меньше веришь, это отталкивает. А она все больше и больше хорохорится, наскакивает на тебя, как боевой петух, так и норовит клюнуть. Клюнет – отходит на задний план, стоит, довольная, осматривает себя со стороны, искоса смотрит на меня – получилось укусить, не получилось. Нет, не получилось. И все по новой. И все агрессивнее, все злее. «А ты чем лучше, ты кто такой? Ты что из себя представляешь?»

Словно слепой слепок с героя известного шукшинского рассказа «Срезал»…

А ведь хороша тогда, когда не хочет казаться, когда естественна, когда мила и проста.

И поди ей докажи, что наскоками петушиными своего не добьешься.

Нет, не докажешь.

Представляя орхидею…

Говорил мне приятель-психолог: «Ты, главное, не психуй, олух, а как только одолеют тебя больные мысли, представь какой-нибудь цветок, например, орхидею, белую, белее, чем лучистый снег, представь ее подробно, в деталях всех, не торопись никуда, и тогда произойдет эффект замещения, твои печали уйдут в никуда».

Да, я смеялся над этой идеей: отмахиваться от мыслей одной орхидеей, как ракеткой отмахиваться от летящего, как пуля, мяча? Скорее, мне ударит в голову моча, скорее, зацветет по весне лопата, скорее, удастся излечить социопата, глухого к чужому несчастью и боли…

…Но психолог настаивал: «Ты бы не торопился, что ли, а вначале попробовал бы, а потом смеялся».

…День проходил, ночью сменялся, а меня установка новая вела, и в воображение орхидея цвела, она покачивалась на стебле, белела, и душа моя, как прежде, уже не болела, не требовала, как прежде, мщения и мщения.

…Так проходил процесс замещения, так в конце концов я прощался с той, что причинила мне боль, портила кровь…

Здесь приличествует, наверное, слово «любовь», если любовь ассоциируется с пустотой.

Сумерки

Медленно темнеет.

Интересно наблюдать, как свет, скукоживаясь, уступает место легким сиреневым сумеркам.

Кажется, что свет истончается, сворачивается, уходит, сопровождаемый густым томительным звучанием саксофона и серебристой россыпью клавишных.

Люди, идущие по улице, еще видны, но постепенно их очертания расплываются – так бывает, когда снимаешь очки с сильной диоптрией, и все вокруг плывет, двоится, теряя первичный смысл.

Иногда, право, хочется, чтобы и собственная жизнь вдруг поменяла этот, уже установившийся смысл и, как свет уступает место загадочным сумеркам, уступила бы новым обстоятельствам, потекла по другому руслу, свернула бы с известного маршрута и, меняя ориентиры, вознесла бы к вершинам, «на которых еще не бывал»…

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто твой враг…

…Кто-то говорит, что друг познается в беде.

Кто-то утверждает, напротив, что друг познается в радости.

А я думаю, что друг вообще никогда не познается.

(Своя свои не познаша…)

«Цвел юноша вечор, а нынче…» – вчера друг помог тебе в беде, а сегодня предал в радости; вчера он разделил с тобой радость, а сегодня послал тебя подальше с твоей бедой.

Человеческая природа – непостижима, и если твой близкий друг увел у тебя твою любимую женщину, а близкий тебе человек не выручил тебя в трудную минуту, посчитав, что слово «выручка» относится исключительно к экономической стороне жизни, то, наверное, этот феномен действительно необъясним.

А стало быть, и дружбы настоящей нет, а есть только объединение интересов до поры до времени, и прав «пылкий юноша» Полежаев, некогда заметивший:

Любовь и дружба – пара слов,

А жалость – мщение врагов.

Одно под солнцем есть добро

Неочиненное перо.

Да и то: очень часто перо – в бок или под ребро.

Чтобы не забывали.

Назову ее Викой…

Мне часто снятся сны.

В сны иногда приходит Ира Макарова.

Иногда под своим именем, иногда – под чужим, иногда – безымянная.

Но и в безымянной или в той, что я нарекаю каким-то другим именем, проступают ее черты, как после реставрации, после снятия слоя, освобождается истинное полотно, которое было спрятано, зашифровано более поздним наслоением.

А недавно я увидел не просто сон, а фантазию, в которой почему-то фигурировал Париж. И женщину, которая шла рядом со мной, я почему-то называл Викой. Но разве это была не Ира?

Справиться с этим огнём…

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

Ф. Тютчев

…Свернув с площади Пале-Рояль и оказавшись на шумной, фешенебельной Фобур Сент-Оноре, мы прошли мимо церкви Успения, увидели дом шаловливой Шанель, рынок, успели прогуляться по Вандомской площади и обойти Вандомскую колонну, а вот в отель «Ритц» заглядывать не стали, ушли в какой-то проулок и решили попить кофе.

По дороге Вика нередко останавливалась, доставала свой блокнотик и делала какие-то зарисовки.

– Знаешь, – сказал я, когда мы уже сидели в кафе в ожидании заказа, – а Париж тебе идет…

– Больше, чем Брянск? – осведомилась Вика, глядя на меня своими огромными черными глазами.

– Шумел сурово брянский лес… – ни к селу ни к городу пробурчал я.

– Это ты у меня суровый! – Вика коснулась моей руки.

– Я у тебя, ты у меня, а вместе мы в Париже. А официанта, судя по всему, надо ждать долго. Они здесь особо не торопятся.

– А мы разве куда-то спешим? – Вика тряхнула головой.

…Если бы я хотел определить свое ощущение от Вики одним словом, то я, наверное, прибег бы к такому понятию, как изыск.

Причем изыск был для нее естествен, он был растворен у нее в крови, как и пламя страсти, которым она опаляла каждого, кто попадал в поле ее притяжения.

Но Вика относилась к тем редким женщинам, кто не видел в собственном магнетизме никакой корысти; полет чувства, чары чувственности интересовали ее куда больше, чем возможные от них дивиденды. И то: единственным дивидендом Вика полагала наслаждение – наслаждение жизнью, наслаждение страстью, наслаждение живописью, наслаждение литературой, наслаждение путешествиями; она все делала с наслаждением, и в этом заключался ее талант, горячий, как бьющий из-под земли термальный источник.

Короткая стильная прическа делала ее похожей на юную Ахматову – такой же профиль, такой же поворот головы, такой же пронзительный взор, такой же странный, манящий, чарующий сплав религиозного и эротического, когда за нарочитой грубоватостью, чуть ли не аскетичной внешностью скрывается страсть, когда введенный в обман кажущейся аскезой ты вдруг обнаруживаешь готовый смести тебя поток нежности.

Странно, когда сталкиваешься с иным: тебе кажется, что ты купаешься в нежности любимой, тебя обволакивает ее чувственность, нежит привязанность, лелеет ласка, но неожиданно, в какой-то момент, ты обнаруживаешь, что все это куда-то исчезло, испарилось, а то, что осталось, всего лишь морок и боль; ты не понимаешь, что произошло, ты пытаешься разобраться, мечешься как угорелый (почему – «как»? если ты и в самом деле – угорел?), но натыкаешься, как слепец, на препятствие, и это отнюдь не нарочитость, это намеренное, жесткое желание избавиться от тебя. И ты начинаешь думать о том, что, возможно, права твоя давняя знакомая, циничная особа, которая говорила, не рисуясь:

– Истинная женщина – это та, у которой есть влагалище и матка. А все остальное – прокрустовы ложа и фантазии на тему. Как правило, всегда мимо и без учета живого человека.

И потом, позже, когда все пройдет, боль утихнет, морок повыветрится, в памяти сохранится именно это – «угрюмый, тусклый огнь желанья»…

Такой огонь, какой горел в глазах у Вики.

Помню, когда мы только познакомились, я спросил у нее:

– А что ты любишь, Вика?

И в ответ получил следующую тираду, выпущенную в меня, подобно стреле, направленной в цель:

– Рисовать, плавать, заниматься любовью, трогать замшевое, кожаное, шелковое, ванну с пеной, кофе, молочный улун, груши, виноград, шевр, норвежский future-джаз, много чего еще…

Когда мы занимались любовью в ванне с пеной, то рядом на столике обязательно красовался лиловый виноград в вазе, груши, кофе, который я варил специально для Вики, или молочный улун.

Хотя нет, я неправ, мы не занимались любовью; слово «занимались» отдает каким-то суррогатом, оно отвратительно по своей сути; скорее, мы купались в любви друг к другу, словно искупали давние свои провинности, одна из которых заключалась в наших несостоявшихся ранее встречах.

Наконец появился величественный, как Вандомская колонна, официант; ни слова не говоря, он поставил перед нами поднос, снял с него блюда, поставил поднос и удалился, так и не произнеся ни слова.

– Ну что, Викуля, – сказал я, – будем пробовать твой любимый шевр?

– А домашнее задание? – улыбнулась Вика.

– Обязательно! – сказал я и достал заранее приготовленный текст, который вытащил из Интернета. – Итак, шевр, зачитываю. «Французский сыр из козьего молока, который имеет довольно резкий запах. Нежен на вкус, и, в зависимости от срока созревания, его мякоть может быть нежно-белого или синеватого цвета. Мякоть плотная и однородная, иногда в ней встречаются крупинки. Сыр обладает свежим ароматом и опьяняющим благоуханием осеннего леса. Вкус свежий, молочный, с утонченными оттенками свежих орехов и сушеных фруктов. Со временем вкус становится терпким и более острым. Жирность составляет 45 %. Снаружи сыр посыпают древесной золой, и зреет он как минимум 11 дней. Готовый сыр шевр по форме напоминает небольшое сердце и весит примерно 150 граммов. Его изготавливают таким с самого начала и до настоящего времени. Оригинальный сыр шевр производят из молока коз, пасущихся в долинах Пуату-Шарант, которые покрыты сочными травами. Этот французский сыр принято подавать, завернув в лист платана или каштана, это придает ему вид истинного дара природы. Из вин – предпочтение следует отдать красным или легким белым винам. Хорошо по вкусу сыр шевр сочетается с яблоками.

Сыр шевр в переводе с французского языка означает „козье сердце“. Никакой особой истории его первого приготовления не сохранилось. Изготавливается только на атлантическом побережье Франции, в департаменте Эндр и нескольких общинах в департаментах Шер и Луара…»

Вика захлопала в ладоши:

– Справился с домашним заданием, молодец, не забыл!

– Примите, – сказал я и преподнес сыр в виде сердца своей визави. Она приняла его так, словно это было настоящее сердце; в глазах Вики загорелся знакомый мне «угрюмый огнь желанья», пробивающийся «сквозь опущенных ресниц». И Бог его знает, чего мне стоило выдержать этот взгляд, справиться с этим огнем…

Благодарю тебя за déjà vu…

Пройдут по небу сотни тысяч лун, и я тебя навеки позабуду, когда приду к тебе, седой, как лунь, прорвав, как холст, надежную запруду ненужностей, нелепостей, годин – лихих годин, исполненных предательств, нелепых, словно крепости, гордынь, условных, как параграф, обязательств.

Ну что сказать, безумная? Живу который год, разумного не сею, благодарю тебя за déjà vu, за то, что прах твой по Руси рассею.

А ты лети в пространстве, как пчела, неси пыльцу и наполняй ей соты.

Коснется холод твоего чела. Не от меня – жигана и босоты, – а от Него, под тихий шепот струй, впадая в ослепительное детство, ты примешь свой последний поцелуй, как каиново темное наследство…

Ир-Ma: совпадение имен

…Как-то, во время школьной учебы, меня удивило странное созвучие наших с Иришей имен (а может, я себе что-то напридумывал, будучи фантазером; не суть). На листке, вырванном из тетради, я вывел: «Ирина Макарова – ИрМа, Марк Котлярский – МарКо», а потом вдруг задумался, глядя на эти строчки: «ИрМа» – это же «Ирина-Марк»; если бы можно было, я бы заказал амулет с такой надписью, оберег, словно дошедший с того берега – берега юности, куда уже не возвращаются никогда.

А еще и «МаК» – Макарова-Котлярский, мак – растение, из которого получают опиум; и это – зелье забытья, в парах которого жизнь кажется иной, а Макарова становится юной и стройной, нежной и желанной, и, глядя на нее, витая в опиумных парах, понимаешь вдруг, почему она вызывает (или вызывала – так: вызывающе) зависть даже у своих подруг и желание поквитаться с ней сорок лет спустя.

Чем-то, видимо, задевала она, чем-то вызывала недовольство, чем-то уколола – вольно или невольно, – что через столько лет не остыло желание жаркого сведения счетов, напоминания о деталях, которые – по идее – давно уже должны были растаять, как прошлогодний снег.

О, память сердца! ты сильней

Рассудка памяти печальной!

Браво, Батюшков, с налету, с повороту, по цепи густой, как молодой пулеметчик, в сердцевину, в десятку, в яблочко.

Память сердца еще и сильнее, потому что кривит сознание, усиливает негативную эмоцию, множит печаль и печалит зависть.

Я бы, конечно, с удовольствием выслушал, что думает по этому поводу сама Ирина Макарова – героиня моего повествования, – но она молчит, как рыба, ушедшая в глубину и не оставившая следа; или – скажем так – как донная рыба, которая никогда не поднимается на поверхность, ибо, поднявшись на поверхность, она может не выдержать, и неожиданная смена давления разорвет ее на части.

Не оставившая ни следа…

Слеза дождя, скатившаяся по лицу неба, небылица, позабытая рассказчиком, раскачивающиеся качели, на которых давно уже никого нет, словно их качнули и оставили, не дождавшись, пока они остановятся, и они, поскрипывая, медленно прекращают свой бег, – вот и все, что вы хотели знать о Макаровой Ире, и неизвестно, хотела бы она что-то знать про вас, а если что и хотела, то вряд ли скажет, – так и плывет по реке жизни утлая лодчонка с надписью на борту – «Ир-Ma»; и кто ее видит? Кто тоскует по ней?

Попытка объясниться…

О чем шумите вы?!..

А. Пушкин. Клеветникам России

…Эти люди комментируют мои строки отменно – на «ять», одни пишут в «личку», другие – открыто, продолжая по-прежнему меня отождествлять с лирическим моим героем. «Что ж, входите, открыто! Потопчитесь, пожалуйста, на том, что обида гложет меня, и в лицо мне швыряйте язвительные ваши речи, расскажите, что строчки мои – это та же фигня, а значит, следует меня незамедлительно лишить дара речи…»

Только та, о ком я слагаю строки, входя в поэтический раж, та, которую вы знаете, о которой печетесь денно и нощно, – та давно уже существует как литературный – пардон! – персонаж, как творческий импульс – надежно и мощно, так, что искус поэтический идет за мной по пятам, искушает меня жаждой невысказанного, незаемного слова. Эти люди, которые меня критикуют, не понимают, что я давно уже там – где не властны обиды, где есть место для азартного, смутного лова, если можешь, слови этот внутренний голос, поэт, переплавь его в жаркие, желчные, жесткие строки. Не печальтесь, друзья, до реальной особы мне дела особого нет, и куда интереснее, поверьте, как вода шумит в водостоке, и как солнце встает на востоке надменно, упрямо – с утра, и как ветви свои мне роняет на плечи плакучая ива, и дорога, как пестрая лента, сбегает лениво, а реальная жизнь этой женщины давно происходит под знаком утрат…

О чем я думаю?

Я думаю об Ирише, приходя к выводу, что главный ее талант, как мне кажется, заключался в умении… быть человеком.

А еще я думаю о том, что агрессивные люди, как правило, бездарны.

Или – наоборот: бездарные люди, как правило, агрессивны, так точнее.

Причем их агрессия может быть направлена на кого угодно, но только не на самих себя.

Это своего рода «замещение», нападение, как защита, не дай Бог, чтобы не заметили отсутствие таланта или внутреннюю ущербность.

«Кто не с нами, тот против нас», «Если враг не сдается, его уничтожают»… ну и т. д. – это все из одного арсенала.

Так бездарная актриса, которая за всю свою жизнь в лучшем случае сыграла шум толпы за сценой или кролика в детском спектакле, рядится в тогу страстного обличителя, борца за права секс-меньшинств или противника сыроедения.

Так бездарный инженер становится агрессивным политиком.

Так графоман мнит себя талантом, размахивая перед лицом перепуганного читателя всеми ста томами своих партийных книжек, изданных за свой счет.

Агрессия начинается тогда, когда существуют два мнения: мое собственное и остальное – неправое, неправильное.

Там, где начинается агрессия, разум в бессилии отступает.

Мольба

…Подожди – прошу тебя! – не уходи, обними меня горячими руками, говори слова нежные или молчи безмятежно. Знаешь: это порой происходит, когда вдруг настигает безмолвие, но только не как наказание, а как наслаждение – высшее из всех наслаждений, что нам доступно. И тогда понимаешь, что говорить – преступно, что речь обманна, нарочита и не нужна. И тогда наступает нирвана, и тогда страсть нежна, а молчание обволакивает, как кокон, и хочется время продлить, и льется солнечный свет из окон, и хочется Бога молить…

Пожирающее пламя

Время, время, жестокий извозчик, неумолимо погоняющий годы хлестким своим кнутом.

И – глядишь – резвые прежде лошадки, рысью прежде летевшие, молнией, грозным скоком, замедляют скорость, начинают задыхаться, сбивать ход, просить пощады, передышки, остановки, но…

Но по-прежнему свищет кнут, беспощаден возница, и спасения нет.

Разве только внезапная, запоздалая любовь, поздняя страсть, отсрочит безжалостный приговор, но это, увы, всего лишь жалкая надежда.

Может быть, именно потому убеленные сединами мужи хватаются за нее, как за соломинку, и ищут забвения в объятиях легкокрылых юниц?

Чуткий Тютчев четко обозначил эту проблему:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Но это отнюдь не благодатный свет; скорее, это пожирающее пламя.

Прошлое

Прошлое – это та же самая воронка, в которой, как ни вглядывайся, ты все равно не увидишь дна. Знаешь, почему ты постоянно одна? Потому что сердце подсказывало: «Не проворонь-ка!»

А разум считал это все притворством, если не воровством; твердил про чудачество, неправду и блажь – самую нелепую из всех поклаж, которая, нет, не обеспечивается упорством, а значит, она никому не нужна: сбросить ее, снять тяжесть с сердца, как бесполезный и лишний груз, избавиться от ненужных тебе уз под предлогом: мол, какого рожна, когда можно подороже продаться, чтобы не любить, а выжить и стать успешной, будто банковский счет.

…Короче, с чувством произведен расчет, за который тебе перед Богом не оправдаться…

Первая встреча, последняя встреча

Мы стояли возле школы.

– Почему ты не ответила на мое письмо? – спросил я Иру.

– Зачем? Ты же сам обо всем в нем написал, – ответила она.

Это была первая наша встреча через десять лет после окончания школы.

Ира по-прежнему жила в Баку, а я недавно перебрался в другой город, с которым успел сродниться настолько, что не мыслил себе существования без него.

Изредка, летом, я приезжал, чтобы повидаться с родными.

К моменту нашей встречи моему сыну, который лежал сейчас в коляске, мирно посапывая, исполнился год.

– Ты же сам все написал… – повторила Ира.

И – радостно – в этот момент, словно кем-то шуганутые, слетела с проводов стая воробьев, рассыпавшись многоточием по распростертому над нами небу – чистому, как лист так и не написанного романа.

Разве мы знали, что нас ждет?

Разве мы думали о будущем? Беспечные, как те же воробьи, мы кружили в пространстве нашей жизни, не замечая порой, что происходит вокруг. Мир казался огромным и загадочным, несмотря на железный занавес, отсутствие Интернета, социальных сетей, иномарок, советскую власть и феодальное устройство семьи, быта и государства.

Да, мы не понимали, что живем при развитом феодализме с его стройной системой хозяев и вассалов; системой, приправленной к тому же фальшивой идеологией со специфическим привкусом азиатчины.

Бедные мы были, молоды, я понимаю…

(Вл. Луговской)

Нет, это я сейчас понимаю, насколько мы были бедны, бедны были наши родители, вкалывающие с утра до вечера за жалкие трудовые копейки и ютившиеся, большей частью, в двухкомнатных (а кому повезет – в трех) клетях.

Я почему-то запомнил маму Иры – усталую женщину, работавшую нянечкой в детском садике; а она, между прочим, поднимала двух дочек; и жили все они в такой же клетушке, как и мы все, подобно одноклеточным существам, запущенным туда с целью какого-то небывалого эксперимента на выживание.

Нет, безусловно, были и те, кто жил в другом мире, кто рос в обеспеченных семьях, ставших обеспеченными в силу разного рода обстоятельств – кто из-за близости к системе, а стало быть – и к кормушке, кто, как тогда считалось, нечестными путями (сегодня они бы назывались предпринимателями), а кто – благодаря нужным профессиям, таким как врачи востребованных специальностей, товароведы, завмаги, ведущие специалисты или военные больших чинов, сгибающиеся под тяжестью выслуги лет, официальные литераторы, стригущие купоны с массовых тиражей.

Кто-то, например, начинал выслуживаться уже в комсомоле, в каком-нибудь комитете молодежных организаций, а затем, благодаря наработанным связям, умело карабкался вверх по иерархической лестнице, а там уже цеплялся мертвой хваткой за перекладину, перекладывая совесть в задний карман, плевал вниз, умудряясь умильно посматривать наверх.

Там, наверху, жизнь была иной, сытной, вольготной, с заграничными поездками, валютой, спецпайками, спецраспределителями и прочими радостями жизни.

Там, внизу, копошился народ, веселый, задорный, нищий.

…Одна моя одноклассница, сохранившая юношеский задор и восторженность до седых волос (кстати, неплохие качества, сам завидую), написала мне: «Почему ты рисуешь все в мрачных красках? Разве ты был несчастлив? Очнись!»…

Я был счастлив своей влюбленностью в Иру Макарову, но я очнулся, осмотревшись вокруг, и, как говорил Александр Радищев, «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвлена стала».

«Мрачные краски», говорите?

Я вижу грузную, усталую женщину, бредущую по улице, она возвращается с работы в детсаду – это мама Ирины; сколько лет ей было тогда? Думаю, что уже мы, нынешние, старше нее, но выглядела она старше нас, сегодняшних.

Думаю, что она была очень доброй и мудрой, но ей было тяжело жить, непросто.

Я не знаю о ней ничего, мне неизвестны подробности ее биографии, но почему-то она осталась в моей памяти – может быть, и потому, что сумела передать своим дочерям, словно эстафету, внутренний свет, отличавший обеих от многих сверстников.

«Ты был просто влюблен и ничего, и никого не видел вокруг», – заметила другая моя одноклассница, будто влюбленность – это шоры на глазах у лошади, плетущейся в одном направлении, не видя иного пути; да, собственно, и влюблен ли был я столь страстно и самозабвенно, чтобы ничего не видеть вокруг?

Я видел, но наивность моя, книжность, романтичность приписывали все это моему собственному непониманию и неумению отделить зерна от плевел; я плавал в этом безудержном море безумия, наслаждаясь шумом волн и не понимая, что за мусор несут эти волны на своих гребнях.

Впрочем, вернусь к одноклассницам (одноклассники почему-то оказались более сдержанными); дальше всех пошла та, что попыталась мне объяснить: я идеализировал Иришу, и воспоминания мои представляют собой невольную аберрацию; стало быть, они ложны.

Эта женщина не просто объясняла мне мои «ложные воспоминания», она кипятилась, словно сводя счеты сорокалетней давности, когда вдруг всплывают, словно со дна морского, какие-то мелочи – за временем покрывшиеся илом, – и эти мелочи сводились к тому, что Ира толкнула ее на переменке и не попросила прощения, увела у нее мальчика, присвоила себе незаслуженно ее заслуги в спорте и ратной учебе или нелестно, несмотря на их тесную дружбу, отозвалась о каких-то ее талантах.

Тут впору мне самому крикнуть: «Очнитесь!»; но я не стал кричать. Да и зачем? Разве можно спорить с прошлым, ставшим – по моему велению и по моему хотению – частью художественного текста, равно как и те, кто волею судьбы был вовлечен в этот тест, благодаря все той же Макаровой?

Возражать теням?

Разговаривать с призраками?

Ира Макарова – тот же призрак, только милый сердцу, пришедший в сны и оставшийся там.

Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг – за него и держись…

Я держусь за этот миг – миг моей первой встречи с Ирой Макаровой после окончания школы, встречи, ставшей последней. Больше встречи не будет, так сложилось. Как в пронзительных строчках моего друга Нижада Вердизаде:

Мое сердце давно стало гаванью,

Куда держат путь корабли.

Твой фрегат столько лет уже в плаванье

Хоть бы раз показался вдали…

Нет, не покажется.

Даже очертаний не видно, даже намека, даже сигнала «SOS»; ось, на которую нанизан сюжет, медленно поворачивается в сторону горизонта, и легкие облака, подобно воспоминаниям, скрывают от меня образ рыжей девочки с веснушками. Время клонится к закату.

У зеркала

…Почему лицо твое маской застыло, мгновенным фотографическим снимком? Не слишком ли плата высока за всю твою жизнь, что лишила тебя мимики, теплой улыбки, возможности принимать мир таким как есть – пестрым, веселым и разным?

Может, вопрос этот покажется злым, неразборчивым, праздным – только лицо твое замерло, словно стоп-кадр из старой, истершейся ленты…

…Птицей стремительно падают подстреленные аплодисменты…

И все-таки так выпускают птицу…

…И все-таки так выпускают птицу… Так мчатся прочь испуганные лани… Я допишу заветную страницу моих – увы – неназванных желаний. Там будет все: твое дыханье, руки, и птица на плече, и крыльев очерк, там будут сладких песнопений муки, привычной страсти непривычный почерк. Там будет трепет сердца, память ночи, там будет мир, объявленный волною, там время жажды будет тем короче, чем расстоянье меж тобой и мною. От долгого, как долгий дождь, проклятья так непрочны распавшиеся звенья. И вот ты избавляешься от платья, как будто в этом радость избавленья, а может, это счастье сонной лени, и чувства, словно камешки, бросая, идешь ко мне ты в этот час томлений преступно обнаженная, босая…

Дурак и небо

Один дурак бросил камень в небо и ничего не увидел.

– Вранье! – сказал он. – Нет повторяющихся вселенных.

– Дурак, – сказала Вселенная, глядя на него, – зато есть повторяющиеся дураки.

Одни умеют любить, а другие – всего лишь тени…

…Человек не сразу становится тенью. Вначале его настигает внутренняя пустота, которую нечем заполнить. Пустота, как бездна, ширится, расползается, как метастаза, в особенности тогда, когда человек лишен любви – материнской, супружеской, любой. И тогда он привыкает к тому, что он – жертва. И тогда он становится тенью, и всех, кто попадает в это «теневое поле», он разрушает. До тех пор, пока ему кто-то не скажет:

– Тень, знай свое место!

Как-то говорил об этом с одной своей хорошей знакомой – человеком в высшей степени проницательным, и зашла речь о женщине – нашей общей приятельнице, – которой катастрофически не везет.

– Ты понимаешь, – сказал я, – она же не пустышка, нет.

– Конечно, – согласилась моя знакомая, – не пустышка. Но в ней ощущается какая-то инфернальная пустота, от которой веет холодом и тревогой.

– Инфернальная пустота – это ад? – спросил я.

– Можно и так… – ответила моя собеседница.

Может ли в человеке поселиться ад?

Кстати, Жак-Ален Миллер, французский философ и психоаналитик, отвечая как-то на вопрос, почему одни люди умеют любить, а другие нет, заметил: «Некоторые мужчины и женщины умеют вызывать к себе любовь: они знают, на какие „кнопки“ надо нажать, чтобы их полюбили. Но сами они при этом вовсе не обязательно влюбляются, скорее, играют в кошки-мышки со своей добычей. Чтобы любить, нужно признать, что твоя жизнь не полна, что тебе нужен другой человек, что тебе не хватает его. Те, кто считает, что они самодостаточны и могут быть совершенно одни, просто не умеют любить – им не знакомы ни риски любви, ни ее наслаждения. Иногда они сами это отмечают в себе и страдают от этого. Как говорил Жак Лакан, любить – это отдавать другому то, чего у тебя нет…»

А еще ты говорила…

(Цыганская фантазия)

…А еще ты говорила, что нас украли цыгане, разбросали по свету да по разные стороны моря. Улыбалась ты и смеялась, когда говорила – так, что я вдруг поверил, что это было: и огни за рекою, и шатры вокруг кочевые, и цыганки в юбках, цветастых, пыльных, широких, и цыгане, коням своим что-то шепчущие украдкой, да и кони, конечно, тоже ворованные когда-то. Вот и мы с тобой – чумазые, словно черти, но зато счастливые, как бывают счастливые дети.

Что за странное время, в какое заброшено сети?

Почему мы такие счастливые? Потому что еще не ведаем, что такое горечь разлуки? Мы еще с тобой об этом узнаем…

Только это будет позже, гораздо позже.

А пока мы с тобой счастливые ходим рядом, и всегда мы рядом, и ты со мною, обжигаешь меня ты горячим взглядом, и горячее солнце встает за твоей спиною…

Если…

Если что-то присваиваешь, то очень быстро теряешь. Потому что, присваивая, обязательно подавляешь чью-то судьбу, сопротивление, волю. А может, нацеловаться вволю, наслаждаясь друг другом, ни о чем особенно не задумываясь?! И это отнюдь не пресное присвоение, когда кто-то становится по странной прихоти чьей-то собственностью.

Собственно, этим и отличается присвоение; оно же становится камнем преткновения, о который спотыкается страсть, разбивая колени в кровь, и постепенно сходит на нет любовь, как сходит по трапу моряк, вернувшись из своего последнего рейса…

Чего тебе надо, человек?

…Иногда смотришь на окружающую тебя жизнь, людей, обстоятельства и думаешь: если это реальный мир, то, что тогда виртуальный?

А может, наоборот?

Может, реальность давно уже переместилась в виртуал, а виртуал внедрился в реальность, и это не с людьми имеешь дело, а с матрицами? Клонами? Людьми с искривленным сознанием? С теми, кто не умеет ценить человеческие качества и удивляться дождю, ветру, цветку, любви?

Когда оказываешься в каких-то красивых местах, всегда настигает одна и та же мысль: ну чего людям недостает? Ведь есть такая красота, такое небо, облака, плывущие над головой, женщина прекрасная рядом, природа, тишина, листья шуршащие под ногами…

Чего тебе еще надо, человек?

M. П.

…Взгляд его случайно упал на старый официальный бланк, сиротливо лежавший в нижнем ящике стола, и он обратил внимание на то, что в нижнем правом углу этого бланка помещался небольшой квадратик с буквами «М. П.» посредине – «место печати» сиречь обозначавшие.

Собственно, человек и есть то самое место, куда шлепается печать Господня. Иначе документ считается недействительным.

Да и печать избранничества – та же печать, печать обреченности, печать особенности.

А если печать на твое сердце ставит женщина?

Как там в «Песнь песней»?

Положи меня, как печать, на сердце свое…

А, может быть, расшифровать «М. П.» как послание?

Но кому?

Самому себе?

Или кому-то, кто, прочитав это послание, задумается над чужой, изломанной судьбой?

Может быть, это послание послужит добротным материалом для какого-нибудь психолога, занимающегося личностными проблемами?

В сущности, какая разница?

Все эти вопросы – не более чем риторика, ровным счетом ничего не объясняющая, а только, как зверь, уходящий от погони, путающая следы.

Нет-нет, начать надо, наверное, с того момента, когда произошел этот слом, загнавший его в долгую полосу депрессии.

Те же психологи советуют, правда, не особенно разбрасываться понятием «депрессия», полагая его неким крайним, пограничным состоянием, когда следует принимать срочные меры, вплоть до медикаментозных.

Все остальное может объясняться как угодно – плохим настроением, нервным срывом, несварением желудка, плохой погодой, разносом, устроенным чванливым начальником, разногласиями с женой по поводу неубранной квартиры, – но только не депрессией.

Ему было все равно, депрессия это или нервный срыв. Он знал, что с ним такого не бывает. Или было, но очень давно, так давно, что стерлось из памяти, а если и осталось, то в качестве мимолетного воспоминания, не причиняющего боли.

«Те же психологи…»

Самое смешное, что она сама была психологом.

Вот такое «М. П.» – «место печали».

Новый век в Старом Осколе

…За окном звонко лаяли собаки, вдалеке заносчиво кукарекал петух, поводя шпорами.

«Утро в деревне…» – вздохнув, подумала Ника, понимая, что, по сравнению с Москвой, место ее нынешнего обитания и есть настоящая деревня, пусть и не лишенная потасканного европейского лоска.

«Это твой выбор, детка!» – сыронизировала Ника, усмехнувшись своему изображению в зеркале, и на миг ей показалось, что изображение скривилось.

В самом деле: если это и был выбор, то выбор странный, по мнению многих, – оставить шумную, яркую, деловую российскую столицу и перебраться в захолустье, и не просто перебраться, да еще и сменить профессию преуспевающего менеджера в финансовой компании на должность повара в маленьком провинциальном ресторане.

«Куда ушел ваш китайчонок Ли?» – расшаркиваясь, вопрошал со старой пластинки Вертинский; да, собственно, туда и ушел – в расположенный на Революционной улице ресторан «Новый век», с диковинным интерьером, фрегатом, стоящим на подставке, и достаточно разнообразной кухней, в том числе и китайской.

В Старом Осколе процветал новый век, да только не выходил он за пределы ресторана с одноименным названием.

Со стороны могло показаться, что Ника Каретникова приняла столь парадоксальное решение, руководствуясь странностями собственного сознания, но отнюдь не здравым смыслом.

Но тот, кто так думал, плохо знал Нику.

Впрочем, мог ли кто похвастаться, что действительно хорошо знал ее?

Кому вообще в Москве есть дело сегодня до отдельно взятой личности, когда, подобно огненной лаве, текут по улицам финансовые потоки, и главная задача – не захлебнуться в них, не сгореть, ловко ориентируясь и уворачиваясь от конкурентов?!

Москва стала воистину Третьим Римом, не веря слезам и не щадя человеческие судьбы; главная задача любого москвича – быть как все, не тратя много времени на поиски смысла жизни. Жизнь вообще теряет смысл, если в ней нет денег, нет достатка.

Ника не понаслышке знала, что это такое, попав в мир финансов – завораживающий, манящий и лживый, как все, что связано с финансами.

Она стремительно двигалась по карьерной лестнице. Спокойная, мягкая, уравновешенная, никогда не повышающая голоса, многого добивалась благодаря упорству и звериному чутью. Как правило, говорила очень мало, в объяснения не пускалась, чаще внимательно смотрела на собеседника. И, взглянув в ее глаза, собеседник терялся, сникал, накал его речей падал, тон становился мягче, кураж пропадал.

«Я разговариваю глазами…» – не раз повторяла Ника и нисколько не преувеличивала, не лукавила; глаза ее действительно обладали магическим свойством, они могли обнадежить, пригвоздить к месту, испепелить, одобрить, наградить, взволновать и одарить жгучей ненавистью. И еще одна деталь: в этих глазах прочитывался острый ум, уместный далеко не всегда и не для всех.

К слову сказать, Ника была из тех женщин, на которых при любой погоде оборачиваются мужчины: тоненькая, как тростинка, с копной густых волос, любительница породистых собак, стремительная, словно удар хлыста.

Говорят, что внешность обманчива, и это расхожий, заезженный трюизм.

Но внешность Ники не то что была обманчивой, она казалась притягивающей, как мерцающий огонек чувственности, на который слетались мотыльки мужского пола. И сгорали, обжигая крылья, потому что Ника, противу ожидания, не поддавалась на обычные мужские ухищрения; смеясь, обходила расставленные ловушки; мужские мускулы и идеальные пропорции волновали ее точно так же, как могут волновать произведения искусства: если женщину волнует статуя, изваянная легендарным Праксителем, это же не означает, в самом деле, что она готова с этой статуей переспать.

Не раз и не два Каретникова с сожалением для себя замечала, что многие из ее поклонников оказывались подобным тем же скульптурам, божкам, полым внутри, а ее возбуждал ум в сочетании с харизмой. Может быть, еще и потому, что она сама была человеком самодостаточным, глубоким, да еще и независимым. Нет, конечно, отнюдь не проходила по ведомству святош, случались и у нее романы, но получавшие «согласие» на ее благосклонность мужчины даже и не подозревали, какой опаляющий огонь таится в этой хрупкой женщине.

…а самое страшное

видели —

лицо мое,

когда

я

абсолютно спокоен?

Маяковский, «Облако в штанах»; но это и о ней – о Нике Каретниковой: в миг, когда овладевала ею страсть, лицо ее становилось спокойным, белым-белым, словно высеченным из мрамора, и только глаза выдавали священный ужас: там бушевали, плясали, бились в конвульсии узкие языки пламени. Это был эротизм самого высокого полета, сжигающий партнера дотла.

Кем она себя ощущала в минуты страсти?

Наездницей, усмиряющей строптивого жеребца?

Хищной птицей, победно распластавшей крылья над трепещущей добычей?

Владычицей слова, нанизывающей слоги, как кольца, на упругий жезл повествования?

Фигурка феерической фурии, казавшейся невесомой, придавливала партнера тяжестью неутоленной страсти.

«Страсть» – вот ключевое слово, определившее смысл существования Каретниковой, будь то ее любовь к собакам или ярая влюбленность в профессию, которой она служила верой и правдой долгие двадцать лет.

Но… в один день все кончилось.

Точнее, сам процесс распада начался давно, Москва стала похожа на нескончаемый серый, сервильный сериал, город заполонили странные лица, причем в таком изобилии, какого столица прежде не знала. И жизнь покатилась под откос, как автомобиль с неисправными тормозами, и люди без тормозов становились хозяевами жизни.

И однажды, проснувшись рано утром, Ника вдруг поняла отчетливо и бесповоротно: если она не остановится в этом безумии, то потеряет саму себя, станет серой уточкой, плывущей по мутной воде, обычной московской теткой, затравленной суетой и повседневным бытом. Ее внутренний мир бунтовал, не соглашаясь с условиями обрыдлой обыденности.

И тогда Ника поняла: нужна пауза, смена жизненного режима и обстоятельств, нужен иной мир, лишенный мерной поступи дешевого кино, где голенастые мачо смачно чмокают щекастых полногрудых красавиц, лишенных и малейшего намека на актерский талант.

Так Ника Каретникова, отпрыск старинного дворянского рода, оказалась в Старом Осколе, окантованном ныне трехцветной георгиевской ленточкой, означающей принадлежность к задворкам Российской империи.

Здесь жили ее дальние родственники; они приняли ее ласково, поселили у себя, но нахлебницей она быть не собиралась, вспомнила о своих кулинарных способностях и уже через три дня после приезда устроилась на работу в упоминавшийся «Новый век».

Не раз и не два перечитывала она «Письмо римскому другу» – ее любимого Бродского, в особенности следующие строчки:

…Пусть и вправду, Постум, курица не птица,

но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далёко, и от вьюги.

Лебезить не нужно, трусить, торопиться.

Говоришь, что все наместники – ворюги?

Но ворюга мне милей, чем кровопийца…

Она жила недалеко от реки Оскол, дышала воздухом свободы, в свободное от работы время шлялась по улочкам старого города, наслаждаясь внезапной тишиной.

Вкалывала Ника с утра до вечера, как проклятая, не жалея сил и времени, а вечером, стоя в душе, смывала с себя усталость, а вместе с ней – накипь минувшего.

Но… слишком много в душе накопилось, накипь, казалось, въелась настолько, что ее невозможно было удалить, как Ника ни пыталась, и тогда рождалась злоба, непонятная и глухая; «пусть ярость благородная вскипает, как волна», вранье все это, потому что ярость не может быть благородной, она, наоборот, отравляла все существование, не знала границ и мотивов и, по сути, выявляла в Нике некое существо, которого она раньше никогда не знала и которое, как оказалось, отныне поселилось вместе с ней – в ней! – в глухой провинции.

Ника все забыла: столичный шум и блеск, свет «юпитеров» на съемочной площадке, истошный вопль «Мотор!», страсти столичной тусовки и яд богемы. Казалось, что она впитала в себя иные ароматы: ее тело пахло ванилью, кофе и горькими травами, а глаза, закрытые черными очками, хранили тайну всепобеждающего огня, живущего, как оказалось, в тесной дружбе со стихией воды…

Что делать?

или Две судьбы в интерьере обстоятельств

Это не об Ире Макаровой.

Хотя – возможно – и о ней тоже…

…Как-то я был представлен молодой женщине (ей о ту пору не исполнилось и сорока лет), которая занимала солидный пост директора ювелирного производства.

Обладая острым умом, цепкостью, проницательностью, мужской хваткой, этот незаурядный человек, как ни странно, практически не уделял внимания своей внешности. Расплывшиеся формы, отсутствие косметики, строгие, «партикулярные» одежды, казалось бы, намеренно подчеркивали асексуальность их обладательницы.

Однако мы подружились.

Как-то, спустя какое-то время после нашего знакомства, я увидел на ее рабочем столе фотографию молодой, стройной девушки, буквально лучившейся обаянием.

– Кто это? – спросил я.

– Не узнаешь? – ответила собеседница, усмехнувшись, вопросом на вопрос.

– Нет, – честно признался я.

– Это я… – Она помедлила. – Пятнадцать лет назад. Что, сильно изменилась?

Честно говоря, я оторопел, столь разительным было отличие.

– Но… почему бы тебе не последить немного за собой? – только и сумел вымолвить я.

– А что делать? – Собеседница развела руками.

И каждый раз, когда мы впоследствии касались этой темы, она разводила руками и виновато говорила:

– А что делать? Мне давно уже некогда заниматься собой.

Странно, но эта история напомнила мне историю другую, складывавшуюся отнюдь не в благоприятном «интерьере обстоятельств».

Что самое интересное: речь идет о женщине примерно того же возраста, что и моя предыдущая собеседница.

Я встретился с ней случайно, спустя пятнадцать лет (о магия цифр!).

И я был поражен тем, что она почти не изменилась за это время и выглядит так, как будто мы расстались только вчера вечером возле автобусной остановки (это было наше традиционное место расставания и встреч).

Я не преминул сказать ей об этом, когда мы сидели в кафе за небольшим столиком.

– Если бы ты знал, чего мне это стоило! – ответила она на комплимент.

– Я же ничего о тебе не знал все эти пятнадцать лет, – сказал я, слегка касаясь ее изящной, словно вылепленной кисти. Это прикосновение побуждало к откровенности, и она, сделав маленький глоток из узкого бокала с красным, терпким вином, начала свой неторопливый рассказ, будто заранее к нему готовилась, выверяла слова, правила мысли, вспоминала чувства…

– … Ты помнишь, когда мы с тобой познакомились, я была замужем. Мужа я никогда не любила, выскочила замуж только потому, что надо было выйти замуж. Я родила ребенка, ему сейчас восемнадцать, мальчик, по-моему, гениальный, но повернутый на двух вещах – компьютерах и математике, больше его ничего не интересует, с девочками пока не встречается, спортом не занимается, даже мускулов нет у парня, так, не руки, а дряблые плети. Но… гений, все вокруг только об этом и говорят, а гениев, как известно, без странностей не бывает.

Кстати, прости, пожалуйста, картошки мне не надо, я исповедую раздельное питание. Знаешь, это очень здорово, это очень дисциплинирует. Когда я только начала питаться по этой системе, то буквально за первую неделю потеряла полтора-два килограмма, да и чувствовала себя отлично. А потом приучила себя напрочь. Мне нравится. В раздельном питании существует несколько градаций: продукты, которые нужно употреблять в пищу; продукты, которые можно есть, и продукты, которые есть нельзя…

…Если бы кто-то мог мне посоветовать, что можно в жизни, а что нельзя!

Нельзя мне было выходить замуж за этого человека, понимаешь?! Я родила второго ребенка, думала, авось удастся сохранить семью, ради детей об этом думала. Но именно с этого времени, когда появился малыш, жизнь наша полетела под откос. Муж ни с того ни с сего вообразил себя бизнесменом. Я работала, как проклятая, а он делал бизнес. Или думал, что его делает. Месяцев шесть барахтался в этом бизнесе, а через год к нему пришла налоговая инспекция. Я не знаю, навел ли кто ее или она пришла сама, по доброй воле, но выяснилось, что мой предприимчивый супруг вообще не вел никакой документации. И мы влезли в долги, я продала свою машину, свадебные украшения, но все без толку, долги не уменьшались. Тогда мы продали квартиру и переселились к его родителям. А чуть позже я ему сказала «уходи», и он ушел, смешно, правда?.. он ушел из родительского дома, а я полтора года прожила со свекром и свекровью, они во мне души не чаяли, и я их тоже очень люблю. Они меня поддержали в эти невыносимо ненормальные дни, и, если бы не они, если бы не дети, я сошла бы с ума от безысходности. Как я вообще выжила…

Она замолчала.

– Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой… —

процитировал я, улыбнувшись.

– Нет-нет, – не согласилась она торопливо, – об этом знаю только я. А знаешь, что меня вытянуло? Как-то мне прислали несколько фотографий, сделанных во время очередного сборища моих одноклассников. После окончания школы я несколько раз бывала на встречах с ними, а потом уехала из города моего детства и юности и никогда уже туда не возвращалась. Изредка переписывалась, правда, с одной из своих школьных подружек. Она-то и прислала мне эти снимки. Как-то, когда мне буквально хотелось выть от тоски, я, чтобы немного отвлечься, стала их внимательно рассматривать и тут… обратила внимание на то, как выглядят мои соученицы. Им в тот момент не было и сорока, чудный возраст для любой женщины. А на фото я увидела каких-то нелепых, раздавшихся тетёх с немыслимыми завивками, кричащими перманентами, москвошвеевские платья с оборками только старили их – тех, кому не было еще сорока. Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: а чем я сама от них отличаюсь? под глазами – мешки, волосы растрепаны до неприличия, одежда неряшливо сидит, будто с чужого плеча, взгляд – потухший, никакой, отсутствующий, не зрачки, а какие-то потухшие окурки. И я ужаснулась. И сказала себе: нет, не хочу быть такой, как они. Я сильная, я лучшая, я красивая!

На следующий день я пошла к косметологу, записалась в секцию аэробики, перестала лопать что попало, сделала себе новую прическу. Я стала другим человеком, ушла от родителей мужа, сняла новую квартиру и занялась детьми. Я вернулась к самой себе…

Откуда?

…А затем стал смотреть фотографии, размещенные на ее странице в «Фейсбуке»; словно в каких-то волшебных картинках предо мной представала ее жизнь, точнее, тень ее жизни, копия, фотография, сделанная в тот или иной момент. Но чем больше я всматривался в эти снимки, тем больше понимал, что есть нечто отличающее эту девочку-девушку-женщину от прочих сверстников.

Мне внезапно показалось – или захотелось, чтобы так это было, – что внутренне она одинока, но отнюдь не от недостатка внимания, скорее, она им даже переобременена, а одинока она своей инаковостью. Эта инаковость, как печать, отражалась даже в том, что на каждом снимке она была разной, непохожей на предыдущий снимок.

Я задумался: «Откуда у этой девочки-девушки-женщины такая выразительность и глубина? Нет, конечно, место рождения не определяет глубину, хотя очень часто и определяет. Провинция – это пресс, из-под которого далеко не каждому удается ускользнуть, и провинция – это порой и не только географическое понятие…»

Человеческая природа-1

Прочитал «Книгу Иова».

И нашел там дивные слова:

…Ибо глупца убивает гнев и неразумного умерщвляет раздражение…

Похоже, что ни одна, даже самая совершенная система запретов не в состоянии изменить человеческую природу: люди по-прежнему продолжают воровать, веровать, убивать, мздоимствовать, издеваться над слабыми, пресмыкаться перед сильными, мошенничать, обманывать своих ближних.

Зло неистребимо, мир несовершенен и преисполнен печали.

Красота, может быть, и спасет мир, если перед этим мир не истребит красоту…

Человеческая природа-2

…Говорят, большие деньги меняют человека.

Задумайтесь: а почему? Что это, в самом деле, за магия больших цифр, перепрограммирующая любого, даже интеллигентного человека, в диковинное существо?

Природа больших сумм напоминает природу «абсолютного нуля» – минус 273 градуса, когда возникает другая среда, и в ней, в этой среде, начинают действовать другие законы.

У человека, на мой взгляд, прежде всего, меняются условия существования, что не может не влиять на его «психофизику».

И тут, скорее всего, наблюдаются определенные закономерности, порожденные страхом.

Появляется страх, что:

а) деньги могут отнять;

б) деньги можно потерять;

в) появляются бедные родственники, нахлебники и просители, от которых нет отбоя;

г) денег может не хватить на все возрастающие потребности;

д) деньги заменят хорошие отношения, любовь, сочувствие, теплоту;

е) деньги делают его обладателя незащищенным и слабым перед любой угрозой…

Наверное, к людям с большими деньгами нельзя подходить с обычной меркой, потому что они (люди) живут в ином измерении; их нельзя любить или ненавидеть, нельзя искать их близости или бежать от нее; их – поймите правильно – стоит только пожалеть. Единицы из них сохраняют человеческий облик, и такие порой встречаются. Остальные – это уже не люди, это сущности, суккубы или инкубы.

Неюбилейные мысли о предательстве

Что лучше: если человек разлюбил тебя, но не предал, или предал, но не разлюбил?

* * *

Странное дело: боль от рухнувшего внезапно чувства с течением времени притупляется, размывается, смягчается, морок уходит, оставляя место обычному сожалению, а потом и вовсе сходит на нет.

Боль от предательства не вызывает сокрушающих страданий, мук, душевных терзаний; эта боль, однако, живет в глубине, притаившись, но не исчезает никогда.

* * *

В самом слове «предательство», как в матрешке, заключено – для меня – еще одно слово: «предел». То есть есть некий установленный кем-то (мною? кем?) предел, перейти который равносильно тому, что пересечь «красную линию». За ней – пустота, мрак, разбитые иллюзии.

Переступить через этот предел, переступить через «красную линию» – значит совершить преступление.

А наказание может быть самым неожиданным, иногда даже впрямую не касающееся самого «преступившего» (переступившего), но обязательным образом причиняющее ему невыносимую боль.

* * *

Кафка записывает в своем дневнике:

Опустить на грудь голову, полную отвращения и ненависти…

Отвращение и ненависть – вот то, что я испытываю по отношению к предательству.

* * *

Ad hominem.

Есть такой термин, да, обозначающий переход на личности вместо обсуждения сути дела.

К нему прибегают иногда личности, у которых проблемы с аргументацией, а также – видимо – еще с чем-то; с какой-то внутренней неустроенностью, может статься.

Вот, к примеру, высказываешь свое мнение по поводу некоего текста; тебе – ничтоже сумняшеся – кажется (может же мне казаться?), что этот текст вторичен, представляет собой – скажем так – перепев какого-то другого текста.

Текст вторичен – говоришь ты, при этом вовсе не переходя на личности, а – как бы – призывая к некоему обсуждению.

«Зависть не красят седины…» – изысканно высказывается некто.

«А вот, у нас был случай, когда некто любил обсуждать покойников…» – второй отзыв.

И наконец, третий – прямой, как кишка:

– Ты что, белены объелся?

Заметьте, друзья мои, что в словосочетании «переход на личности» по-латыни первое слово – это Ad.

Что-то, по-моему, в этом есть…

* * *

…Нет, не о природе.

О природе предательства. Мне кажется порой, что предающий не понимает, что в момент предательства он, прежде всего, предает самого себя. Предает. Продает душу дьяволу. Гласит еврейская мудрость: «Все простится. Пролившим невинную кровь не простится никогда…» Не такова ли природа предательства? Предающий – в каком-то смысле – проливает невинную кровь. А значит ли это, что ему не простится? Только в том случае, если он действительно предает. Вы скажете: а Иуда? Есть версия: предавая, Иуда спасал Христа.

Макаровой, в Старый Оскол

Ну что же, ты живешь своей жизнью, столь привычной для этих мест. Не то чтобы ты поставила на себе крест, не то чтобы тебя что-то печалит, что-то тревожит или выбивает из наезженной колеи… Но иногда в огромных глазах твоих, в которых могло бы отразиться небо, отражается злая, зеленая тоска, и что-то давит в груди. И, какую чушь ни городи, ни успокоить себя, ни привести в чувство. Но это ненадолго, только на время, потом все возвращается в привычное русло. В общем-то, не весело и не грустно, да и вообще никак.

Черное небо

Какое черное небо – черное, как душа диктатора; надменное, как душа властителя; серое, как его сознание.

И тучи плывут, заполняя пространство неба, и листья летят, заполняя пространство воздуха, и волны бегут, заполняя пространство берега.

И только сердце твое останавливается на бегу, и только сердце твое заполнено пустотою, и только сердце твое заполнено криком и болью.

Хочу я крикнуть:

– Любимая!

Но крик застревает в глотке, как будто в немом кино застывает кадр, как будто вспышка магния застывает в полете, как будто падает птица, сраженная наповал.

Любимая!

Как произносится имя твое: будто лимонные дольки падают в воду с ментолом, и запахи розы и цедры мешаются вдалеке.

Ангел мой, моя прелесть, принцесса ночи и утра, моя дорогая женщина, моя безумная страсть.

И дождь лепечет в Турвюрне, и ливень льет на Гранд-пласе, и ветер воет повсюду, по всему миру, по всей планете, и даже в Старом Осколе.

В камине горит огонь. И кресло стоит резное, старинное, дорогое, а рядом ковер распростерся, как старый преданный пес.

Какие глаза у любимой! как в них отражается пламя, которое пляшет в камине, и свечи горят на столе.

И губы возлюбленной пахнут полынью и земляникой.

А может, так пахнет чувство?

А может, так пахнет жизнь?

…А может, так пахнет смерть?

Ей, которой хочется восхититься

Ирина, хочется сказать – прекрасная Ирина, маркиза ангелов, да и сама – ангел на самом деле, перед которой хочется встать на одно колено, подобно рыцарю, поцеловав – с ее величественного разрешения – протянутую для поцелуя руку.

Вы прекрасно выглядите, молоды как никогда, позвольте поздравить вас с днем ангела и разрешите записать меня в ваши несомненные поклонники, хотя – думаю – и без меня поклонников у вас предостаточно, и – может быть, – вы даже переобременены излишним их вниманием. Тогда как я далеко, и мое восхищение вами не доставит вам лишнего неудобства.

Цементный ящик

…Когда случится на корабле пробоина, первым делом закрывают ее цементным ящиком. (Его технология для нас не так уж важна.)

Ну, а потом полагается после прихода в родной порт становиться на ремонт.

Однако же бывает и так, что носятся годами суда с этими ящиками по морям-океанам. И где сорвет эти ящики, где придут они в негодность – бог весть…

Но если не выдержат они – быть беде.

Это знают все.

Но по-прежнему носятся суда с цементными ящиками.

…Не так ли между нами, людьми?

Обидел друга, любимую женщину, близкого человека.

Как бы получше загладить вину? Времени нет.

Обходимся легким сожалением – «цементным ящиком».

И носятся в суете люди с «цементными ящиками» – авось выдержат, вынесут…

Где сорвет эти заплаты, где?

Быть беде…

Выплывшие из мрака

(Не всем, но каждому)

Снова выплыли годы из мрака…

С. Есенин. Сукин сын

Я создал в своем сознании образ и нарек его – Ира Макарова.

Моя одноклассница, она мне очень нравилась, все время, что мы учились вместе; я, судя по всему, был ей безразличен, а потому пути наши разошлись.

Мы встретились лишь однажды, чтобы больше не увидеться никогда, а встречаться только в моих снах, на пересечении снов.

Образ ее остался, перетекая порой то в прозу, то в стихи, став – своего рода – брендом сознания, постоянным спутником, почвой для творчества, подпиткой для эмоций. Не знаю, почему мне это нужно было, но, по всей видимости, было нужно.

Так продолжалось до тех пор, пока я не опубликовал в социальной сети «Одноклассники» очередной текст, посвященный И. М. – Ирине Макаровой; я так и заявил этот текст – И. М.;

и – собственно – вот этот текст:

И. М.

…Что же ты плачешь, Макарова Ира,

где-то в забытом, медвежьем углу?

То, что осталось от старого мира,

медленным шагом уходит во мглу.

Дом покосившийся, ветхие ставни,

ветром повыбит, стоит частокол.

Значит, пожалуй, что неспроста мне

снится порою Старый Оскол.

Вот он, осколок далекого быта,

в сердце засевший, болящий во мне,

повесть, которая не забыта,

люди, живущие в дальней стране:

жизнь там подобно улыбке сатира,

Старый Оскол, как оскал забытья.

Что же ты плачешь, Макарова Ира,

словно забытая юность моя?

И тут…

Словно из щелей, повылезали, зевая и потягиваясь, оборотни, упыри, ведьмы; их тяжелые взгляды печатью – печалью – ложились на поэтические строки, их пасмурные тени маячили над страницей, покачиваясь и горюя.

Пузыри асфальта, чертополох, словно черт, устроивший переполох, лохматые лопухи – все лезло из дыр, нор, пробивало землю, пучило траву; одноклассники сыпались, как блохи с шелудивой кошки, как осыпающиеся иглы с кактуса, мелкие, невидимые иглы, которые впиваются в кожу и причиняют нестерпимый зуд.

Кто эти люди? – спрашивал я сам себя.

Нет, я, безусловно, знал, кто они. И – в то же время – не знал, потому что не видел их больше сорока лет, с момента окончания школы, они давно стали для меня пылью прошлого, фантомами, как, собственно, и Ира Макарова, – с той лишь разницей, что Иру, подобно гомункулусу – искусственному человеку, – сотворило мое подсознание, а этих оно оставило лежать на дне, подобно донным, толстым рыбам, никогда не всплывающим на поверхность. И – вдруг – по какой-то причине они всплыли, как рыбы, вращая плавниками и шевеля губами, как подводные лодки, наставившие на меня перископ, как – наверное – когда-то классная дама наставляла лорнет на провинившегося гимназиста.

– Милейший, – говорила она, – вы позволили себе шалость…

Боже, какая жалость ваша заливная рыба, та самая рыба, что выплыла из залива прошлого, пытаясь заглотнуть внезапно представленную ей информацию.

Информация не понравилась.

…Помню, мне понравился забавный эпизод, виденный мною в Петербурге. Я ехал в троллейбусе по Загородному проспекту; это был тот период, когда в троллейбусы вернули кондукторов, и они ходили по салону троллейбуса, как в какие-то былые, затертые годы, гремели мелочью в кошельке, отрывая билетики.

Народу в троллейбусе было мало, и на одной из остановок вошла женщина преклонного возраста и сразу же наткнулась на приятный взгляд кондуктора.

– Петровна! – на весь троллейбус радостно провозгласила кондуктор, направляясь к пассажирке. – Сто лет тебя не видела.

Та, кого назвали Петровной, не раздумывая, с ходу, как будто отвечая заранее подготовленной репликой, тихо бормотнула в сторону:

– И еще бы сто лет не видела…

Сто лет одиночества вне общения с чужими людьми.

И еще сто лет бы не видел.

Кто-то из дискутирующих робко предположил:

– Может, попросить саму Иру что-то сказать?

Но Ира молчала, она, словно дала обет молчания, даже ее страница в «Одноклассниках» безмолвствовала, указывая, что последний раз ее владелица заходила туда восемь лет назад.

Ира молчала, но за нее говорили тени – тени моих одноклассников, колеблющиеся, как пламя оплывающей свечи, так же зыбки и нереальны; да и о какой реальности можно говорить, если я не видел их сорок лет – сорок лет Моисей водил евреев по пустыне, не зная устали и не ведая ориентиров, за сорок лет сошло на нет поколение, знавшее рабство и покорность, но мои сверстники – или многие из них – по-прежнему остались узниками пустыни, связанными узами с прошлым, не отпускающим их.

Исчезнувшие из моей жизни давно и прочно, позабытые мною, эти люди, словно призраки из преисподней, внезапно выкристаллизовались, и головы их укоризненно качались в такт, подобно языкам колокола, звонившего то ли к заутрене, то ли заупокой, и – то же время, – мне было интересно, кто же эти люди, – или тени этих людей, – какой искусный геометр вычертил линии их судеб, что выросло из этих несмышленышей, – и: выросло ли?; в самом деле, способна же скудная почва рождать неожиданно яркое соцветие, опровергающее своим появлением законы дикой, необузданной, неухоженной природы.

Природа этих незваных гостей – то ли лучше, то ли хуже татарина (хотя при чем тут татарин?!) – казалась мне загадкой: мало ли кто мог вылупиться из скорлупы прошлого, мало ли какие ветры дули в спины, какие страсти раскачивали их утлую лодку бытия (еще один штамп; но утлая лодка бытия сама по себе всплыла в сознании, утлая, словно утка, древняя, как утиль)…

…Я напряг свою память и стал вспоминать: какие-то образы роились, подобно пчелам, в мозгу, какие-то картинки прошлого застывали в режиме стоп-кадра, и сознание само собой играло в «Угадайку», пытаясь зрительный ряд вывести на понятийный.

Имена и отчества педагогов, лишенные фамилий, пролетали надо мной, как птицы, изредка роняя весточку, будто перья, и, кружась в воздухе, напоминали снег – снег из прошлого, тающий на губах и оставляющий после себя неизбывную горечь.

Тамила Шамсиевна (это в начальных классах; мне врезался в память один с ней эпизод, когда она вся в черном рыдала на плече у завуча – незадолго до того умер ее отец), Ефросинья Семеновна, Анатолий Андреевич, Сурен Исаакович, Ефим Борисович, Циля Моисеевна, Виктор Иванович, Нелли Алексеевна, Фрида Абрамовна, Людмила Ивановна, Любовь Ивановна, Султанат Наджафовна, Ицхак Львович…

Бесфамильные герои прошлого, воплотившиеся в имена-отчества, «портретов длинный ряд»; своего рода галерея – какие-то люди ходят, любуются, чертыхаются, разглядывают, показывают пальцами, вытирают набежавшую слезу.

Но кто эти люди?

Откуда они?

Я не в состоянии узнать в этой толпе своих сверстников, ибо время беспощадно изменило их черты.

Я только и могу, что, тыкая пальцем наугад, спрашивать:

– Нина? Вета? Эдик? Оксен? Лариса? Римма? Берта? Элла? Никита? Сабир? Таня? Люда? Назим? Павел? Толя?

Подождите, не оборачивайтесь, я боюсь ошибиться, потому что я помню их другими.

Помню ли?

Или это всего лишь тени воспоминаний?

Призраки из преисподней или ангелы, словно воробьи, слетевшиеся, чтобы поклевать внезапно рассыпанную крупу прошлого?

Узнают коней ретивых

По их выжженным таврам…

(А. Пушкин)

Ретивые одноклассники мои, чьи жизнь промелькнула, как миг, едва они ступили за порог школы.

Этот – военный отставник с бравой выправкой (кто думал, что этот умница вдруг решит стать военным?!), этот – чернобылец, сохранивший степенность нрава и способность к иронии, эта – раньше всех, как пуля, вылетевшая замуж, как птица из клетки, и сохранившая в себе до сих пор комплекс детских обид и непризнанностей, эта – милая, скромная, словно утонувшая в своей скромности, не дав реализоваться своим талантам, растворившая в себе, как щелочь, семью и себя без остатка (и растворившаяся в этом), это – любившая одного, а выскочившая замуж – без оглядки – за другого и всю жизнь жалевшая об этом, но сославшая себя, словно в ссылку, в забытый Богом городок, где «птицы не поют, деревья не растут», довольствуясь своей рабской участью, этот – летчик, по слову Александра Блока – «летун отпущен на свободу. Качнув две лопасти свои, Как чудище морское в воду, Скользнул в воздушные струи»; свобода полета, люди и страны, небо, безмолвное, как приговор, и аэропорты, давно превратившиеся в набор подарочных открыток, но может – как знать – это и есть счастье: находиться всю свою жизнь между небом и землей…

Мои одноклассники давно стали для меня своего рода фантомом – фантомна их жизнь, фантомно их существование, они – как фантомная боль, а Ира Макарова – это фантомное чувство, а может быть, и она сама по себе фантом, гуманоид, принявший обличье рыжей девочки, которая в моем сознании так и не стала женщиной в отличие от ее (моих) сверстников, постаревших в мгновение ока.

Макаровой больше нет, утешьтесь.

Та, которая есть, не имеет к реальной Макаровой никакого отношения.

Та Макарова мне неведома, как неведомы мне те, чье разнопохожее лицо мелькает передо мной, покрываясь рябью, как когда-то покрывался рябью экран телевизора, когда заканчивались телевизионные вечерние программы. Сколько их было – одна, две, три? Безыскусные в своей советской простоте, они остались в далеком прошлом, как остались те, кто когда-то звался моими одноклассниками, как бы прискорбно это ни казалось.

Впрочем, понимание этого отнюдь не относится к сфере положительных или отрицательных эмоций. Это, скорее, медицинский факт.

Что же касается Иры Макаровой, то милый и очаровательный образ ея (чем-то мне нравится подобная устаревшая форма) остается, по слову Бориса Анрепа – когда его попросили написать воспоминания об Анне Ахматовой, с коей у него был скоропалительный, страстный роман, – так вот, образ ея (Макаровой) навсегда останется «в бессловесном раю воспоминаний».

«Копипаст» в пастельных тонах

«Копипаст», от английского сору & paste – копировать и вставлять, – заемное слово, пестрой бабочкой залетевшей и в без того замусоренное англицизмами последнего времени и интернет-сленгом суровое пространство русского языка.

Но – кто его знает – может быть, таким образом создается новый русский язык, избавляясь от надоедливых советизмов прошлого и включая в себя томный привкус «аглицкой» речи, чтобы «стоять с веком наравне»?

Кто же знает, что ждет этот язык в будущем, кому придется пережевывать его «виноградное мясо»?

Впрочем, не будем о грустном.

Как внимательный энтомолог, словивший бабочку в сачок, так и я прибегаю к слову «копипаст», скорее, даже не к самому слову, а приему, им обозначаемому, вводя в ткань повествования «документальный узор»; именно «копипаст» поможет мне представить читателям странную дискуссию, разгоревшуюся на моей странице в «Одноклассниках» между моими одноклассниками по поводу образа Ирины Макаровой; так в сумраке, когда в комнате мерцает настольная лампочка, чьи-то тени колышутся на стене, и кажется, что они ведут свой разговор, неслышный, негромкий, но стоит лишь прислушаться, как шепот становится все явственнее и явственнее.

И. М.

…Что же ты плачешь, Макарова Ира,

где-то в забытом, медвежьем углу?

То, что осталось от старого мира,

медленным шагом уходит во мглу.

Дом покосившийся, ветхие ставни,

ветром повыбит, стоит частокол.

Значит, пожалуй, что неспроста мне

снится порою Старый Оскол.

Вот он, осколок далекого быта,

в сердце засевший, болящий во мне,

повесть, которая не забыта,

люди, живущие в дальней стране:

жизнь там подобно улыбке сатира,

Старый Оскол, как оскал забытья.

Что же ты плачешь, Макарова Ира,

словно забытая юность моя?

Lizetta Zoyan

О, Марик. Ты возвращаешься в прошлое с грустью, оттого и настоящее кажется печальным. А ты попробуй с юмором и позитивом, как в детстве-юности, когда мы хлопали твоим юморным высказываниям и милым стихотворениям – было ведь весело…

Сара Вульф

А мог бы быть городок «Старая Убля».

Марк Котлярский ответил Саре

Это даже не смешно, Сара, если Вы хотели сострить.

Irina ♥♥ D ответила Марку

Очень красивые стихи, Марк… Браво.

Сара Вульф ответила Марку

Марк, Вы, наверное, не в курсе, но многие считают, что Осколок впадает в Ублю, а не наоборот.

Татьяна Радченко

Во-первых, Старый Оскол – это город. Посмотрите на карту, через него протекает река Оскол, а река Убля протекает по Старооскольскому району. И живет Ирина Макарова не в покосившем доме с ветхими ставнями, а в большом доме с любящем ее мужем и прекрасными детьми.

Марк Котлярский ответил Татьяне

На всякий случай: в-третьих – это стихи, то есть некий образ, созданный воображением автора; с таким же основанием можно было найти, к примеру, реальную Наташу Ростову и упрекать Толстого в том, что он что-то такое там написал и выдумал.

Ну и в-четвертых, не кажется мне что-то благостной картина, нарисованная тобой, Танюша, про Старый Оскол, но это уже реплика в сторону.

Татьяна Радченко ответила Марку

Марк, Ирина Макарова – это не мифический образ. Это реальное лицо. Если ты пишешь в своем стихотворении, что она плачет в покосившейся избушке в Старом Осколе, а она там живет, то люди, знавшие ее в Баку, например, мои соседи, и она была тоже моей соседкой, интересуются, что с ней случилось. Потому в следующем стихотворении не надо использовать ее имя. А насчет благостной картины о Старом Осколе, я была у нее в гостях и видела ее дом, мужа, сына и дочь.

Lizetta Zoyan

ответила Татьяне

Танечка, думаю, что это просто воображение автора. Может, просто плохое настроение. Возможно, ему следовало указать, как в фильмах пишут, «совпадения в именах и событиях случайны». Ире привет, если общаешься.

Марк Котлярский

Лизе отдельное спасибо за понимание.

Остальным совет: читайте хорошую литературу и хорошие стихи, будет понятнее.

И еще: я специально проверил – в Старом Осколе есть несколько женщин по имени Ирина Макарова, не говоря уже о том, что Ирин Макаровых в России вообще огромное количество.

Нина Степанова (Осипова)

Марк, я думаю, она не отзовется, зная ее характер. Люди редко меняются в своей сущности. Ты здесь выступил в роли детектива, и тебе это в какой-то степени удалось. А в принципе и Татьяна права, и наша Лизонька. И потом, мы из детства и юности нашей знаем эту историю. Первая любовь не забывается. Дай Бог всем счастья.

Татьяна Радченко ответила Марку

Да, я читаю хорошую литературу, например Пушкина. К*** Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты… К*** Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться… Обращение к А. П. Керн. Можно сравнить с обращением к какой-то загадочной И. М… Что же ты плачешь, Макарова Ирина…

Татьяна Радченко ответила Lizetta Zoyan

Лизонька, привет, рада прочитать твой комментарий.

Lizetta Zoyan

ответила Татьяне

Танюша, привет еще раз. Хотелось бы помнить самое доброе из прошлого, каковым оно было. Нас всех – одношкольников – единили тогда детство и юность. Таня, поверь, если не каждый день, то почти каждый я вспоминаю наши гандбольные игры и другие соревнования, где мы были и честью (и частью) школы и города, и района, и республики. А помнишь, как нас с тобой в женскую сборную рекомендовала наша любимая Нинель Алексеевна, и мы занимались на «Спартаке» и на стадионе ручных игр? Она ведь навестила меня дома в Нью-Йорке. Воспоминаний было на два дня общения. Она – прелесть и часть нашего детства и юности. Мы все из нашего прошлого, где были и дружба, и любовь, и ссоры, и обиды, и учеба, и спорт, и многое другое. А наши школьные вечеринки? Это все наше и очень дорого нам всем. А Марик – писатель. Публицист. Он не может быть злым, он и не был никогда злым. Это просто стихи, возможно, это и его слезы по прошлому? Принимайте, как хотите. Но там нет зла, поверьте.

Рада, что мы снова на связи ♥

Irina ♥♥ D

Это, конечно, мало кому интересно, но, как мне кажется, по-моему, благодарить нужно не только за понимание и хорошие отзывы, но и за критику… критика толкает автора к усовершенствованию своих творческих способностей, отодвигая к созданию новых ВЕЩЕЙ.

Lizetta Zoyan

ответила Irina ♥♥

Почему ж «мало кому интересно»? Я думаю, что автор потому и выставил, чтобы узнать, как принимается его произведение. Другое дело – это могло кого-то нечаянно обидеть, но, думаю, это не было целью автора. Поменяйте имя девушки в стихах и посмотрите, так ли плохи стихи? А ведь они хороши, если честно. Ну, представьте, что вы не знакомы с М. И., которую все тут принимают за знакомую героиню стихов (по дефолту), привяжите их к прошлому веку, например… Сам слог или стиль стихотворения достаточно интересен. Надо относиться к этим стихам как к работе постороннего человека, который пишет об абстрактной персоне. Тогда станет легче оценить их. Тогда критика будет интересна, и касаться она будет не разборок личного порядка, а самого стихотворения. Когда мы читаем «постороннего» автора, пишущего о тех, кого мы не знаем, мы зрим в корень, когда читаем «своего» писателя, пишущего (как мы решили) о знакомом человеке, – мы теряем объективность. Мы принимаем написанное, как выписку из дневника. Это не дневник, однако, это просто произведение. Теперь, исходя из этого ракурса, попробуйте оценить его и дать свою критику самому стихотворению.

Irina ♥♥ D ответила Lizetta Zoyan

Как раз мне стихи действительно понравились… Я не знакома с историей вышеописанной любви, а также с героиней… Для меня ЭТО – СТИХИ!

Lizetta Zoyan ответила Irina ♥♥

Думаю, автор обрадуется, когда об этом узнает.

Irina ♥♥ D ответила Lizetta Zoyan

Он уже знает…

Карина Григорян (Микаэлян)

Марик, я искренне желаю тебе творческого вдохновения! Твори на радость людям!!!

Татьяна Радченко ответила Lizetta Zoyan

Лиза, дорогая, я тоже часто вспоминаю наше детство и юность. Ты вспомнила, как мы с тобой были зачислены в молодежную сборную, но, помимо нас, туда была приглашена и Ира, но она не приняла туда приглашения, как пишет Нина Осипова, «зная ее характер».

Я не знаю, хорошо ли она знала Иру, но мы с тобой ее характер знали. Она не стала тренироваться в сборной потому, что у нее болела мама, и липшие часы, которые она могла тратить на дорогу к стадиону «Спартак», она предпочитала тратить на общение с мамой. Когда ей предложили перейти в физико-математический класс, она осталась с теми, с кем училась со второго класса. И, если ты помнишь, у нас были соревнования на «Спартаке», на открытой площадке ручных игр. Я пробивала ворота, не сближаясь с соперниками, у нее был другой вариант, она двигалась по линии ворот и, получая пас, пробивала ворота. Но там применяли жесткие приемы соперники и зажали так, что мы несли ее на скамейку, думая, что у нее сломан позвоночник. Все были в ужасе, пока не пришел врач, не посмотрел ее и сказал, что ей нельзя продолжать, но, немного передохнув, она вышла на поле, чтобы не подвести команду. Такой у нее характер. А насчет Марка… Я не умаляю его писательский талант. Я помню, как, когда мы еще учились в школе, наша общая учительница по русскому языку и литературе Мария Григорьевна Есаян – я тогда училась в 6 классе, а вы в 5-м, – прочитала сочинение, которое он посвятил маме. Наш класс был просто поражен.

Я в субботу не могла осознать, что это стихотворение не посвящено нашей Ире, так как два дня в неделю – в субботу и воскресенье – занимаюсь внуками. Сегодня я вспомнила, что так бывает, что когда женщины выходят замуж, то они меняют фамилию. И я думаю, что какая-то Ира Макарова из Старого Оскола будет польщена, что неизвестный ей Марк Котлярский из Израиля посвятил ей стихотворение. Я думаю, что пора нам с тобой уходить с этой дискуссионной площадки и общаться тет-а-тет.

Людмила Глинникова (Шацкина)

А я не хотела бы, чтобы мне посвящались такие стихи…

Lizetta Zoyan ответила Татьяне

Да, помню все соревнования. Помню и ту игру тоже. В тот раз толкнули Иру, было ужасно, она покатилась по асфальтовой площадке… Выглядело ужасно и, конечно, было больно. Но игра продолжилась. Ира пошла играть дальше. Я помню и этот день, и все другие тоже. Подобная ситуация была у меня на стадионе ручных игр, когда я подпрыгнула, сделав блок, но мяч ударил не по ладоням, а мне в нос… пошла кровь фонтаном. Меня подняли на второй этаж, в медпункт, «заморозили» хлор-этиловым раствором нос, остановили кровь. Сказали – сидеть на запасе… Но я вышла снова. Мы ж все были патриотами школы, наши спортсмены. Хорошие детство и юность были у нас.

Танечка, я рада, что нам есть что вспомнить.

Помню и Ирину маму, и сестру. Но Иру не вижу ни здесь, ни на ФБ.

P.S.: A с Ирой мы вместе ходили на тренировки на «Спартак» в юношескую сборную, тогда Сергей Михайлович Аванесов тренировал и юношескую, и женскую сборную, а молодежную – Короткий и еще Илларий Григорьевич…

Но с Ирой мы и до этого были в сборной по легкой атлетике, еще с 5 класса…

Татьяна Радченко

Ира стала тренироваться в сборной уже в 10 классе, когда я окончила школу. Я тренировалась в АЗИ, вначале у Бориса Афанасьевича Сыча, это муж сестры Нинель Алексеевны, а потом нашим тренером стал Анатолий Павлович Пахунков. Были команды общества «Спартак», там мы с тобой тренировались, а потом было создано общество «Мехсул», в переводе с азербайджанского – «зерно», там тренером был Короткий, он приглашал меня, но я уже решила бросить спорт. А мы были в сборной нашей школы по бегу по пересеченной местности.

Мы даже выиграли кубок нашего Насиминского района, а потом я, ты и Ира Завьялова выиграли кубок города, у меня есть фотография, где нас сфотографировал Юрий Иванович. Потом мы должны были бегать на республиканских соревнованиях. Если помнишь, мы ездили тренироваться в парк, где была детская железная дорога. У меня есть фотографии, где мы фотографировались на лужайке и у вагона. Не знаю, выставляла я эти фотографии, посмотрю, если нет – то выставлю.

Феликс Ушеренко

В другом месте (письме к другу) Пушкин писал: «Вчера ко мне приезжала Аннушка Керн, и с Божьей помощью я ее еб…»

Lizetta Zoyan ответила Татьяне

Да, Танюш, все помню. И в «Мехсул» успела походить какое-то время, и к Пахункову, с Ирой на пару. Но потом играла за АПИ.

Я посмотрела фотки, некоторые есть и у меня. Перешла на твою страницу:-).

Марк Котлярский ответил Феликсу

Феля, вот попробуй им это объяснить. Не получится.

Марк Котлярский ответил Татьяне

И то верно.

Sabir Aynulov

В 1991-м я видел Макарову в Белгороде Старый Оскол рядышком. Хмелевскую Наташу видел в Белгороде…

Sabir Aynulov

Я так понял, что они жилье искали…

Татьяна Радченко ответила Sabir

Наташа Хмелевская не искала квартиру, а была в гостях у брата своего мужа, его жена моя сестра. С Наташей я училась в Политехе. Мы с ней два вечера общались, вспоминали школьные годы, друзей, учителей, а также нашу учебу в институте. Жаль, что она приезжала всего на два дня, обещала в этом году побыть подольше.

Sabir Aynulov

Прошу прощения…

Татьяна Радченко ответила Феликсу

Пушкин написал это, потому что не сумел добиться близости с ней раньше, чем Вульф. Добившись этого, он решил довести это до света, что не делает ему чести. И еще он написал эти слова не своему близкому другу Дельвигу, а тому, который, как я думаю, не держал секреты и разносил их. Я сама проделывала это.

Я жила в Баку, где была строгая мораль, и если кто-то из моих коллег-женщин разводился или порывал со своими женихами, то я им предлагала, чтобы по секрету я сообщала тем нашим коллегам, которые не умели держать свой язык за зубами. Вечером расскажешь, а утром все знали.

Пушкин не допускал такие грубые откровенности по отношению к другим женщинам. Керн задела его самолюбие. Пушкин – гений, но и у него, как у всякого человека, были комплексы. Да простим это ему.

Татьяна Радченко ответила Sabir

А что Вы делали в это время в Белгороде?

Тоже были в гостях?

Sabir Aynulov

Я был в командировке на ЮЖМАШе.

Sabir Aynulov

Жил на улице Победы, там, на углу, был магазин «Галантерея».

Sabir Aynulov

С Лехой и Толиком мы в одном дворе росли, я жил в 38-м доме, а они – в 42-м, но они сделали вид, что не знают меня.

Sabir Aynulov

Лену Бердюгину в Николаеве встретил. Тоже вначале сделала глаза по пятьдесят копеек, а потом голову опустила и прошла мимо.

Лариса Кучмаева (Опаршева)

Неужели? Вот это да. А так дружили в школе.

Лариса Кучмаева (Опаршева)

Сабир, а не знаешь, куда Лену Кондракову занесло?

Лариса Кучмаева (Опаршева)

Мы с ней переписывались. Она жила в Донецке. И связь оборвалась. И никак не могу ее найти.

Лариса Кучмаева (Опаршева)

Марк, пиши и радуй нас воспоминаниями из детства.

Татьяна Радченко ответила Sabir

Наверное, не ЮЖМАШ, а ЭНЕРГОМАШ.

Татьяна Радченко

Сабир, а в каком классе Вы учились? С Леной Бердюгиной мы занимались гандболом.

Я помню, что она училось вместе с Милой Лысенко.

Sabir Aynulov

Может, и ЭНЕРГОМАШ. Завод находился по дороге в аэропорт. У меня этих заводов было много; последний – ЧАЭС, это – Чернобыль…

Sabir Aynulov

Лена училась в «д», а я в «б». Ира и Лиза мои одноклассницы.

Sabir Aynulov

За Милу могу узнать.

Татьяна Радченко ответила Sabir

Про Милу я знаю, она у меня в друзьях. Если ты будешь в Белгороде, сообщи мне, сможем встретиться, и я покажу Белгород. Хочу еще спросить, где ты работаешь в Баку.

Лариса Кучмаева (Опаршева)

Лена ушла от нас после 8 класса. Окончила училище. Работала на «Озоне» оператором. Вышла замуж неудачно. У нас с ней мальчики-одногодки. У меня – мартовский, у нее – майский. Мы общались близко, да и дети наши дружили.

После 90-х мы прервали общение с ней, она уехала в Донецк. Два письма пришло от нее, и все. Может, кто-то из наших одноклассников знает что-то о ней?

Sabir Aynulov

Душа моя, я Белгород знал как свои пять! Не раз бывал у вас…

Sabir Aynulov

Я инвалид по Чернобылю…

Sabir Aynulov

Лариса, ты о Бердюгиной Лене?

Lizetta Zoyan

ответила Sabir

Сабир, подозреваю, что Лена либо не узнала тебя сразу, либо… как у нас было принято, ждала, что ты первым поздороваешься и подойдешь. Мы с Кавказа, там мужчины здоровались первыми, если ты помнишь. Надо было к ней самому подойти, наверное, и напомнить, кто ты, если ты узнал ее. А в настоящее время мы б точно не узнали друг друга после стольких лет. Разве что благодаря нашему общению в сетях. Мы уехали еще молодыми, взрослыми мы друг друга не видели.

Елена Пащанова (Петрова)

Это так, Лизка, и внешне изменились. Моя доченька, когда была маленькая, разглядывала свадебные фото и говорила: это папа, а это тетя. Вот так бывает:-)

Елена Пащанова (Петрова)

Я с удовольствием с Леночкой Бердюгиной бы встретилась, и вообще со всеми:-)

Lizetta Zoyan

ответила Елене

Я думаю, что мы имеем право на такие кардинальные изменения. Природа нас простит:-)… Мы свою юность уже продемонстрировали, и надо сказать – от души, пора и честь знать. Быть бы всем здоровыми и счастливыми, глядя на наших детей и внуков (можно и правнуков))). Но, признаюсь, в голове у нас – мы все еще очень молоды…

Sabir Aynulov

Ууу ты какая!

Sabir Aynulov

Лена была с мужем, мне так кажется, они везли ребенка в такой прогулочной коляске, а лет нам тогда было по 24–25…

Эдик Багдасарян

Это мое и ваше детство, наше детство, наш третий микрорайон.

Мой папа сажал перед домом деревья, кусты и виноград, и у него был шланг для полива.

Только у домов, где жил Марк, почему-то не было зелени.

Выпускной – это праздник длиною во всю жизнь, и это невозможно забыть. И жили мы хорошо и дружно, но все это рухнуло, наш город стал мачехой, злой мачехой.

Откуда столько злости и ненависти у Марка? Зачем наш микрорайон архитектурным уродством называть? Из-за отсутствия отношений? Ну, не повезло в личной жизни – не стоит брызгать злобой.

Читал отзывы ваши, девчонки! Вы любите наш 3-й микрорайон, и я его люблю. Марк его не любит – вот в чем секрет.

Нам было хорошо там – в нашем детстве, а ему нет, это его мнение, и Бог ему судья.

Кто лучше соврет

…А вы никогда не задумывались вот над чем: значительную часть своей жизни человек занимается тем, что лжет, и не важно, лжет ли он по профессии, по долгу, по призванию или просто так, потому что ему нравится врать.

Но я сейчас не об этом.

Вот если бы объявили конкурс «Кто лучше соврет?» – кто бы выбился в лидеры?

Дипломаты (послы и консулы, и советники, врущие постоянно, ничем не выдающие своих истинных дум и намерений, мыслей и чаяний)?

Политики (вкладывающие весь свой пыл и жар для того, чтобы втюхать нам то, во что они сами не верят)?

Оракулы, прорицатели, астрономы, гадалки, экстрасенсы?

Кто?

Но разве мы сами не врем не только друг другу, но даже и самим себе?

Кто-то сказал, что правду говорить легко и приятно, но он – сказавший это, – тоже солгал, поскольку знал, насколько упоительна ложь и какая тонкая нюансировка ей присуща.

Тут тебе и ложь во спасение, и святая ложь (О, ложь святая, так могла солгать лишь мать, полна боязни, чтобы сын не дрогнул перед казнью…), и ложь, как маневр, и ложь, как стимулирующий фактор, и ложь, как уловка, и ложь бесхитростная, и ложь, как желание уйти от правды и в то же время не солгать.

У меня был хороший приятель – знаменитый конферансье Юрий Гарин, доброжелательный человек, который знал, насколько тяжел и горек труд любого, кто связан с искусством. От него часто требовали оценить тот или иной концерт, тот или иной спектакль, ту или иную песню. И вот, Юра выработал на этот случай уникальную формулу: когда в очередной раз интересовались его мнением, он разводил руками и говорил: «Нет слов…» А что он при этом имел в виду, должен был додумывать тот, кто задавал вопрос.

Ну, что я могу сказать о своих одноклассниках?

Нет слов.

Слова, как ястребы ночные, сорвались с горячих губ, помянув Окуджаву, и растворились в бесконечном пространстве лжи.

Над пропастью во лжи: вот, собственно, что наша жизнь; и есть только один момент правды, когда, стремглав, мы падаем в сумрачную пропасть, осознавая, что минувшее, отнюдь не казавшееся сном, летит вместе с нами.

Присмотритесь: что там догорает на дне, поблескивая красными угольками, – не Старый ли Оскол?

Октябрь

…Когда б горел ночной Оскол, никто бы бровью не повел. Скажи: о, сколько забытых судеб в октябре? И сердце прячется в норе того осколка, который в сердце ввечеру придумал праздную игру совсем некстати: ворочается и ворчит, и слово прежнее горчит. Как обруч, катит свою заливистую трель полузабытый менестрель, звезда мелькает. Там, где ночной Оскол горит, со мною небо говорит и умолкает…

Время и бремя

Иногда мне хочется внезапно остановить время.

Но не для того, чтобы полюбоваться застывшим прекрасным мгновением – а будет ли оно прекрасно, застывшее, холодное, как мрамор? – или впасть в нервическую тоску по давно-давно прошедшему, вовсе нет, просто хочется остановить время – и всё! чтобы не думать ни о чем, не предаваться пафосу и хандре, не торжествовать – ужо тебе! – а просто-напросто вздохнуть с облегчением, чувствуя, что само по себе облегчение и пришло после того, как сброшен груз времени, и время перестало рифмоваться с бременем, – и в самой рифме, и в смысле отпала надобность: нет бесконечного бега времени, нет давящей со всех сторон глупости, нет всего того, что раздражало, томило, угнетало ежеминутно.

Сон и вся жизнь

…Разве я думал о ней?

Разве вспоминал по ночам, уткнувшись в подушку (я вспомнил, по какому поводу слегка увлажнена подушка…)?

Разве я был ужален желанием, которое томило меня долгие годы?

Разве я искал встречи с ней, надеясь на внезапную благосклонность судьбы?

Одно лишь слово «нет» приличествует всем этим вопросам, словно сияющая гирлянда, обвивающая со всех сторон новогоднюю елку, подобно паутине, легкой, как сон. И в этой паутине снов запутался образ ея, мучительный и зыбкий, осязаемый время от времени, а то теряющий свои очертания.

Я не знаю, не ведаю, когда и при каких обстоятельствах образ этой рыжей девочки (девушки, женщины, старухи) выплывет вновь и в каком облике предстанет (а иногда, бывало, и облика нет, лишь голос – твой голос для меня и ласковый, и томный; нет, пожалуй, что темный, потому что темны дела твои, Господи), но, похоже, этот образ сам управляет моим подсознанием, появляясь тогда, когда ему заблагорассудится, всплывая из темных глубин подсознания, как всплывает подводная лодка из глубин океана, нарушая спокойную доныне гладь смутных вод.

Я знаю только одно: каждый раз это происходит неожиданно, внезапно, когда его совсем не ждешь, не думаешь, не ведаешь, не ощущаешь, но каждый раз это необъяснимо ставит меня в тупик, загадывает загадки, требующие непременной разгадки.

…Собственно, и в этот раз, в ночь с воскресенья на понедельник, в первую неделю нового года, случилось то же самое, неизъяснимое.

Нет, как всегда, сюжет был недолог и обрывист, как пунктирная линия, при том, что запомнился только фрагмент из сна, но запомнился – удивительно – до мелочей.

Я попытаюсь воспроизвести, насколько у меня получилось запомнить.

Итак, я вижу вкруг себя пространство какого-то двора; по всей видимости, это двор нашего детства.

Я иду рядом с ней, мы оба молоды, юны, нам лет по 16–17, хотя – во сне – я с удивлением отмечаю, что во мне два человека: один – тот самый, юный, а второй – сегодняшний, зрелый, который смотрит на себя, юного, со стороны.

Мы идем, беседуя, и – словно невзначай – я касаюсь ее ладони; рыжая девочка оборачивается и смотрит на меня укоризненно, хотя это не взаправдашняя укоризна, она, скорее, какая-то нежная, ласковая; я отнимаю ладонь и хочу что-то сказать, как вдруг, в каком-то неистовом порыве, она обнимает меня горячо-горячо, прижимается ко мне и – чуть не плача – вдруг говорит:

– Марик, ты понимаешь, что я, на самом деле, всю жизнь тебя любила?!

Она по-прежнему обнимает меня, а я стою, словно истукан, немею от услышанного, меня только хватает на то, чтобы гладить ее по волосам и успокаивать, и шептать растерянно: «Иришка, ты что? Иришка, Ириша, Иришенька…»

Сон обрывается так же внезапно, как и начался.

…Я долго лежу с закрытыми глазами, я не хочу разгадывать сон, вещий он был или зловещий; я хочу оставить в себе ощущение – мгновенное, как сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения. Этот сон и есть вся жизнь, или вся жизнь – это сон; а даже не сон – а преддверие сна?

2018

Магия

Красивая и легкая словесная вязь.

Так камуфлируется очень глубинное человеческое. Это мало кому дано из писателей – элегантно и как бы в ненавязчивости отдать миру всю полноту его личного страдания. Эта словесная вязь не дает человеку сопротивляться. Читатель невольно вовлекается в глубины человеческого сознания, переданные автором в переживаниях его героев. Он и не способен сопротивляться. Он следует магнетически за автором. Вопреки, может, и своему желанию. Читатель не может оторваться от этого своего осиного увязания в некой литературной «котлярской структуре».

Словесная прекрасная форма напоминает рисунки мастериц, работающих бисером.

Это крайне трудно – трогать мистику, психологию, оставив при себе язык литературный легкий и наблюдательный.

Котлярскому – дано.

И, поверьте, это самая трудная литературная задача – быть не назидательным и не скушным в очень философских темах. И быть магнетически притягательным в них.

К тому же надо создать и историю.

Обычную, казалось бы, историю.

И это Марку дано совершенно.

Думаю, что какая-то близость в радости от встречи с литературой после Довлатова есть у меня.

Есть Котлярский. Марк Котлярский.

И его особенный литературный почерк вспомнится, и не раз.

И если жизнь действительно не имеет итога, то продолжение за итоговым порогом можно вполне увидеть у Котлярского.

У Булгакова.

Человек в расцвете земной жизни наконец понимает, что не надо открывать индустрию мозга человека. Мир, покой и тишина.

В этом тихом послушании есть мудрость.

Не надо ни во что иной раз проникать.

Ни на чем не надо строить Фата-Морганы.

Все, что дано, – это дано жизнью.

И легкий, непринужденный литературный язык Котлярского, дающий полную невозможность, как осе, увязшей в варенье, оторваться от его литературных наблюдений за миром, дарует сопричастность к самой жизни.

Такова она и есть – истинная литература.

Магия.

Юлия Корчагина фон-Керген, блогер, эссеист

Проза вне прозы

…И я читаю книгу Марка Котлярского «Ведьмина гора».

И кажется мне, дорогой читатель, что у нас у всех своя Ведьмина гора. И свой Холодный город. И понимаю, что Таня, героиня, – это же я, только в другой реальности. И сколько их – Тань, Лен, Янин… Мы все в чем-то ЯНИНЫ – ЯН-ИНЫ – Янь и Инь – с перепутанными чертами. И мы ищем своего Яна Карми. Который защитит хотя бы тем, что разглядит. Или подарит сказку, в которой можно стать собой. Мужественные женщины, в которых дремлет свет – самых женственных из всех. Ибо только сильная женщина скрывает этой яркий свет нерастраченной любви – к чему? К кому? Неважно.

…И я иду рядом с Яном Карми – продираясь сквозь его и свои (какая разница?) воспоминания о чуде раскрытия настоящей души. И о чуде найти себя – друг в друге. Где нет запретов. И заколоченной досками быта обнаженной души. Где не надо одеваться, как «надо», а лишь так, как хочется…

…Я вспоминаю чеховские рассказы – свою незащищенную (беззащитную?) диссертацию «Речевые средства создания единства контекста в прозе Чехова». Я далека от того, чтоб проводить такие громкие параллели. Да и Карми бы (да и Марк бы, тем более!) не разрешил. Но мне все же кажется, что я погружаюсь, как в юность, в прелесть малой формы. Осколочные мысли, связанные единым легким дыханием. Ассоциацией. Памятью души.

…Ян Карми… Странный человек. «Что вам Гекуба? Что ему – Гекуба?» Что ему Таня из «Ведьминой горы»? Что ему Ира из «Пересечения снов», да и не ему, а уже другому герою, хотя – может статься – это все тот же Карми, но на сей раз в обличье самого автора. Всего лишь прошлое. Сон.

Именно. Сон иногда важнее реальности, он приоткрывает нам себя – настоящего. Или чью-то настоящую душу. «Хлеб, поданный мне, – может оказаться ложью. Сон, виденный обо мне, – всегда правда» – так, кажется, сказала Марина Цветаева. Ха! Цветаева! – скажут реалисты и циники. Тоже нам, истина в последней инстанции. А автор и не для вас пишет – хочется сказать запальчиво, но… придержав себя, мы просто скажем: «Знаете, а он и не претендует ни на истину (в последней инстанции, тем паче), ни на мораль. Мораль оставим басням, Эзопу да Крылову. Он пишет… так, как дышит. „Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить“».

– Вы хоть что-то чувствовали, вспоминали, когда читали?

– Да… всю жизнь свою и…

– Вот и славно.

…Если же поиграть в литературоведа (почему нет? ТЕПЕРЬ я могу себе позволить), то я бы сказала, что писатель Марк Котлярский нашел нишу, сплав поэзии и прозы. Поэтическую прозу ощущений. Прозу и поэзию по-разному трактуют, но исходя из корня, значения самого термина, проза – это движение вперед, вперед к новым фактам и информации, а поэзия – это вокруг, на месте… к новым ощущениям. И вот все это плетение прозы Котлярского – разве не поэзия чувств? И как-то меркнет сразу определение Николая Асеева, что поэзия – это то, чего не может выразить проза. Оказалось… может. Разве нам нужны в «Ведьминой горе» и, тем более, в «Пересечении снов» факты и их последовательность?! Нет же. Нам нужно чувство, ощущение, воздух его слова и взгляда… И потому я не соглашусь с его собственной оценкой, с этим катаевским термином от «мове» – «мовизмы»… Скорее «вне». Вне жанра. Вне поэзии. Вне прозы. Сам по себе. Ассоциативная поэтическая проза. Или Прозаическая поэзия. На ваш выбор, читатель. «Внеизм». «Жанр пересечения». Пересечение жанров и… снов.

…Как просыпаться лень! Как я тебя люблю!

Как этот сон за краешек хватаю!

Не уходи… Помедли… Умоляю!

Пусть день пустой достанется дождю

Ты снишься мне так часто, даже слишком!

Мы столько дней – ночами! – провели…

И столько жизней, грешных и пречистых,

Нам выпало на всех концах земли.

…О чем он все же пишет, занудит вновь разумный читатель, – нет-я-хочу-понять? Какие-то воспоминания или сны о каком-то романе – где это конкретно: в Петербурге? В Израиле? А еще хлеще – какие-то воспоминания о школьной любви? Это что? Это зачем? Да героиня снов, может, и думать о нем забыла, живет себе в городе N, в таком-то подъезде номер там 4, этаж там 7. И двое детей у нее. И муж. И все хорошо. Чего он прицепился. И… ничего я этому читателю не отвечу. Не выйдет из меня уже литературоведа. Ибо лень объяснять, да и есть ли смысл. «Не каждый умеет петь. Не каждому дано яблоком падать к чужим ногам…» Да и не стоит спорить с этим читателем, да и трудно, на самом деле, ему. Потому что это «проза вне прозы». И вне понимания. Религия слова и чувства. Это не нужно понимать и разбирать на линии и акценты. Здесь сплошной акцент, как в любви, когда разве скажешь, какой поцелуй лучше, какой взгляд важнее… Когда образ, быть может, лелеянный воображением, а может – памятью? – всплывает и скользит рядом, как луна сквозь ночь, неважно сегодняшний или вчерашний, неважно – обретенный или потерянный, – когда этот образ так прекрасен, что им хочется дышать и набираться сил, когда хочется показать его людям – как произведение… искусства. Искусства видеть и чувствовать красоту.

…Ель моя, ель! Уходящий олень!

Твой силуэт обнаженный

Словно бы свет отдаленной Любви,

Вспыхнувшей, неутоленной…

…А Марк-Ян Карми… – и не спорит.

«Щемящая тяга к вечной нежности недовоплощенного идеала».

– Но разве тяга может быть предметом повествования?

– Предметом – нет.

Елена Авершина, филолог

Content

Марк Котлярский
Ведьмина гора
Пересечение снов
Маленькие романы

Ведьмина гора

Пересечение снов, или Повесть о первой любви

Повесть о романе, или Роман о повести

Слоги и звуки

«Я встретил девушку…»

Макарова из десятого «А»

Шмель воспоминаний

В белый морок, в никуда…

Третий микрорайон

Укротитель собак, или Время, в котором мы жили, люди, которые жили с нами рядом

О прошлом

Слово и облик

Жестокий роман

Жизнь и судьба Михаила К.

Безумие белой ночи, или Еще о Петербурге

И вам повезет? (Вариация на тему)

Вечность в пяти минутах

По дороге из Сумгаита в Баку

Пересечение снов

Ночью, при свете лампы

Диалог спустя сорок лет

Поговорим о странностях…

«Разорви мое сердце…»

Вода забвения

Воспоминание о городе, в котором обитала моя первая любовь

Тяжелое слово «Дербент»

Повесть, которую рассказать нельзя

Что есть любовь: повторение пройденного

Сон о любви

Цветы запоздалые

Сиреневый лепет

Зачем мне это нужно

Как отзывается слово…

Синицын в небе, или Кроткая Верочка

Что же ты плачешь?

Скажите ей, если встретите… (О прошлом, живущем в нас и подающем знаки)

По словам их… (Оборванный диалог)

Мост над водами

В чайхане

…И думаю

Только тени…

Если друг оказался вдруг…

Чем больше женщина хочется казаться умной…

Представляя орхидею…

Сумерки

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто твой враг…

Назову ее Викой…

Справиться с этим огнём…

Благодарю тебя за déjà vu…

Ир-Ma: совпадение имен

Попытка объясниться…

О чем я думаю?

Мольба

Пожирающее пламя

Прошлое

Первая встреча, последняя встреча

У зеркала

И все-таки так выпускают птицу…

Дурак и небо

Одни умеют любить, а другие – всего лишь тени…

А еще ты говорила… (Цыганская фантазия)

Если…

Чего тебе надо, человек?

M. П.

Новый век в Старом Осколе

Что делать? или Две судьбы в интерьере обстоятельств

Откуда?

Человеческая природа-1

Человеческая природа-2

Неюбилейные мысли о предательстве

Макаровой, в Старый Оскол

Черное небо

Ей, которой хочется восхититься

Цементный ящик

Выплывшие из мрака (Не всем, но каждому)

«Копипаст» в пастельных тонах

Кто лучше соврет

Октябрь

Время и бремя

Сон и вся жизнь

Магия

Проза вне прозы