Наталья Николаевна Александрова

Лорнет герцогини де Рошфор

© Александрова Н.Н., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Задыхаясь от ярости и унижения, я выбежала на крыльцо, не разбирая дороги, пробежала до ворот, вылетела на улицу, на одном дыхании пробежала еще десяток шагов и только тогда опомнилась…

Я шла по пустынной загородной дороге. Вокруг не было ни души – что неудивительно: стояла глубокая ночь, хотя и было светло, как всегда бывает у нас тут в июне.

Слава богу, под действием какого-то женского инстинкта, прежде чем выбежать из дома, я нашла свою сумку с деньгами и документами. И телефон тоже был в ней… Куртка где-то завалялась, некогда было искать. Курточка была новая, купленная в дорогом магазине со скидкой, так что от потери ее я пришла в еще большую ярость. Холодно мне, конечно, не было, внутри все просто пылало от жара и злости.

Постояв немного, чтобы выровнять дыхание, я достала телефон, чтобы вызвать такси, хотя не знала точного адреса, но как-нибудь договорюсь…

И тут я увидела, что телефон полностью разрядился.

Только этого мне не хватало ко всем несчастьям!

Я машинально шла вперед, думая, что делать, и вдруг рядом со мной притормозил автомобиль. Большая красивая машина переливчатого цвета, как надкрылья майского жука. Окно машины опустилось, из него выглянул водитель – мужчина прилично за сорок с приплюснутым, как у боксера, носом – и проговорил:

– Девушка, вас подвезти?

Я замерла в растерянности.

Садиться в машину к первому попавшемуся незнакомцу, да еще ночью, да на безлюдной загородной дороге – запредельное легкомыслие, но другого выхода у меня просто не было.

– Да садитесь уже, что вы такое вообразили! За маньяка меня, что ли, принимаете?

Я хотела сказать – да, в общем, принимаю, но постеснялась. Нельзя так обижать незнакомого человека!

А он уже насупился и сказал:

– Ну, как знаете… хотел в кои-то веки доброе дело сделать…

И уже включил зажигание.

А я представила, что снова окажусь одна на ночной дороге, – и решилась. Ладно, он один, если что, уж как-нибудь отобьюсь… не пятнадцать лет…

Я шагнула к машине, потянулась к дверце:

– Ладно, подвезите к ближайшей заправке, я там такси вызову!

– К заправке так к заправке! – Он открыл дверцу, подождал, пока я устроюсь на сиденье, и рванул с места.

Мягкое сиденье, плавный ход машины немного успокоили меня, даже заклонило в сон.

Хотя не в том я положении, чтобы разоспаться в незнакомой машине ночью, просто наступила реакция на напряжение.

Да уж, сказать, что у меня был просто стресс, – это ничего не сказать. Мне казалось, что внутри у меня бушует жуткий пожар, как на нефтяной вышке. Я, конечно, понятия не имею, какой там бывает пожар, наверно, очень сильный. И его трудно погасить. Почти так же, как то, что у меня внутри.

Однако огнетушитель не понадобился, поскольку машина по хорошей дороге ехала мягко и тихо. Шоссе было свободно – еще бы, третий час ночи. Но поскольку в июне в нашей полосе ночи как бы и нет (одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса, как учили мы в школе), то машины все же встречались, но редко.

Потихоньку руки у меня перестали дрожать, а зубы скрипеть. Ярость не то чтобы отпустила, просто ушла куда-то вглубь.

Я наскоро пригладила волосы, проверила замок сумки и хотела было достать пудреницу, чтобы хоть губы подкрасить, но подумала, что водитель посчитает это за кокетство и сделает неправильные выводы, и решила оставить все как есть.

Незачем мне перед ним красоваться, сейчас выйду на заправке, вызову такси и поеду домой.

Домой… вот тут волей-неволей я вспомнила, что дома у меня как бы и нет. То есть с этим проблемы.

Вообще, трудности, конечно, не с домом, а с Лешкой. Хотя как раз с ним теперь никаких проблем нет, остались у меня только организационные, то есть по-быстрому забрать свои вещи из его квартиры, занести его номер в черный список и выбросить этого мерзавца из собственной жизни. Навсегда.

Сделать это будет совсем нетрудно, ведь мы ничем не связаны, нигде больше не пересечемся, вместе мы не работаем, общих друзей у нас нет, с его родителями я незнакома, а с моими у меня сложно. Но об этом после.

Я вздохнула и пошевелилась на сиденье, заметив краем глаза, что водитель собирается что-то сказать. Ужасно не хотелось ему отвечать, и я прикрыла глаза, делая вид, что заснула.

А как все хорошо начиналось…

То есть не то чтобы Лешка явился мне принцем на белом «Мерседесе» (скажу сразу, я перестала мечтать о принце примерно лет с двенадцати, а возможно, еще и раньше), но на первый взгляд он казался вполне приличным парнем.

Познакомились мы случайно, он остановился и помог мне на дороге, когда что-то случилось с мотором моей старенькой машинешки. Вообще, честно сказать, у меня не машина, а горе, все время ломается. А у Лешки в этом смысле оказались золотые руки. В тот раз он сам устранил очередную пакость, потом привел меня к приличному мастеру. Но дело, конечно, не в машине.

Лешка мне понравился тем, что не грубил, не тащил сразу в постель, не строил из себя крутого, не врал по мелочи, и еще у него была своя квартира, в которую он пригласил меня не сразу, а только через месяц, что тоже говорило о нем, безусловно, хорошо.

Квартирка была маленькая, в плохом районе, зато своя, доставшаяся ему от недавно умершей тетки. Тетка, судя по тому, что я увидела, была женщина аккуратная, и Лешка не успел еще квартиру окончательно захламить.

Внешности Лешка был самой обычной – выше меня, а это немаловажно, поскольку я девушка высокая, метр семьдесят шесть, и это если без каблуков.

В общем, мне с ним было легко – простой парень, без особенных амбиций, однако какие-то деньги он зарабатывал, не рвался сидеть на моей шее (бывали у меня и такие приятели). Характер не противный, не жадный, да и я, в общем, его положение понимала и денег особо не просила. Он по утрам поднимал гантели, раз в неделю ходил в зал и, что меня особенно привлекало, совершенно не курил.

И это усилило мое решение с ним жить, потому что с некоторых пор я терпеть не могу табачного дыма и запаха, который идет от курящих людей. Моя мать курила, как паровоз, так что в доме пропахли все вещи: одежда, постельное белье, кухонные полотенца. После того как я съехала с ее квартиры, меня долго еще преследовал этот запах.

В общем, это решение я приняла полгода назад, и все было неплохо. То есть сразу навязываться Лешке я не стала, приучала его к себе потихоньку, полегоньку. То переночую раз в неделю, а потом ухожу, то условимся, что проведем выходные вместе, а у меня вдруг в квартире неожиданно случается потоп или соседи буянят (разные причины придумывала, стараясь не повторяться).

Главная моя задача была внушить Лешке, что он сам принял решение со мной жить постоянно, чтобы поверил, что это была его собственная идея.

Я даже сама удивилась, как быстро у меня все получилось. Ну, говорила же, что Лешка – парень простой, без затей, такого просчитать легко.

Ну, я тогда так думала, что не будет мне от Лешки никаких неприятных сюрпризов, спокойный такой, незлобивый, в постели тоже никаких особенных трудностей, в смысле секса он был прост, как редис, и незатейлив, как грабли.

Хм… как выяснилось сегодня, я ошибалась.

Как пишут в старых романах, ничто не предвещало грядущих неприятностей.

То есть это я так мягко выражаюсь про неприятности, на самом деле это был полный кошмар. А так в отношениях с Лешкой у нас была тишь да гладь, и я даже собиралась переезжать к нему окончательно и договорилась сдать свою комнату в коммуналке на долгий срок. Теперь все придется отменить, и с этим тоже будут проблемы.

Значит, буквально вчера Лешка мне заявил, что на выходные мы едем на дачу к его приятелю Толику. Погода хорошая, лето на дворе, недалеко от дачного поселка озеро, где можно купаться, шашлыки, все такое… в общем, отдохнем, как люди.

Что ж, я в принципе была не против, дел никаких на выходные особенно не было, так что я спросила только, кто такой Толик и отчего я его раньше никогда не видела.

Старый друг, отвечал Лешка, раньше в армии вместе служили. С тех пор редко видимся, но вот сейчас и познакомишься.

Спокойно так сказал, обычно. И отвернулся, чтобы чаю налить, разговор этот был у нас за ужином.

И вдруг на меня накатило. Уши заложило, перед глазами темнота, как будто они закрыты, и пахнет… нет, запаха я не почувствовала, и все быстро прошло, Лешка даже ничего не заметил. Но мне-то следовало обратить на это внимание потому, что такое со мной происходит только перед большими потрясениями.

Так мне дают понять, что случится в моей жизни что-то плохое. Причем в самое ближайшее время.

Я это давно поняла, еще в юности. Но никому не рассказывала, ни психологу, ни уж тем более матери. Но об этом после.

Тогда все так быстро прошло, что я не насторожилась. А зря.

Значит, ехать мы решили на Лешкиной машине. Он сказал, что мое ржавое ведро застрянет на проселочной дороге, и я не могла с ним не согласиться. Тем более что машину в очередной раз чинили.

Я спросила, кто еще будет, Лешка сказал, что вроде бы у Толика есть подружка и еще будут люди. Я еще оделась поприличнее, новый топ напялила, как полная дура.

Пока с работы отпустили, пока пробки, на дачу мы приехали часам к десяти. Если вы думаете, что там играла музыка и был накрыт стол, то вы глубоко ошибаетесь.

Толик мне не понравился сразу – хоть роста и невысокого, но широк в плечах, так что не выглядел мелким. Но дело, конечно, не в росте. При знакомстве он окинул меня таким наглым взглядом, было такое чувство, что майка на мне задымилась.

Дача была старая, хоть дом и большой, но видно было, что никто им не занимался уже много лет.

Участок тоже довольно запущенный, он густо зарос сорняками и кустами сирени, отчего совершенно распоясались злобные кровожадные комары. Так что за стол сели мы в комнате, где было тесно, грязновато и вообще противно. Подружка Толика… как же ее звали… Дина, Даша, нет, кажется, все же Дуня… В общем, мы с ней сказали друг другу буквально два слова. Она как сидела в гамаке с сигаретой и бокалом в руке, так и осталась сидеть.

В доме не было никакой еды, кроме той, что мы привезли с собой – палку копченой колбасы и коробку шоколадных конфет. Зато было много спиртного – вино, водка. Шашлыки жарить, конечно, было поздновато, но в стареньком холодильнике я не нашла и следов мяса.

– Завтра, – сказал Толик, перехватив мой недоуменный взгляд, – все завтра…

И подмигнул противно.

На мой вопрос, приедут ли еще гости, Толик сказал, что мы посидим вчетвером теплой компанией. И снова подмигнул, так что я подумала, может, у него нервный тик.

Его подруга наконец выползла из своего гамака и помогла мне накрыть стол. Тарелки были старые, с отбитыми краями, рюмки разномастные и залапанные чужими пальцами. Клеенка на столе была прорвана во многих местах. Во мне потихоньку копилось удивление.

Лешка, в общем, был парень довольно аккуратный, не неряха, не грязнуля, каждый день по утрам принимал душ, не разбрасывал по комнате грязные носки, по`том от него не пахло. В противном случае я бы не стала с ним связываться.

Мужиков перевоспитывать – себе дороже обойдется, все равно ничего не получится, только собственные нервы угробишь.

Опять-таки, за столом Лешка не чавкал, не втягивал суп, как будто у него не рот, а насос, и умел пользоваться ножом и вилкой.

В общем, вполне можно было с ним сосуществовать в одной квартире, не испытывая каждую минуту желания стукнуть его по голове сковородкой или вылить тот же суп на голое пузо.

Теперь же я не заметила и тени брезгливости на его лице. Лешка спокойно пил водку из грязных рюмок, закусывая ее колбасой и черствым хлебом, хрустел на всю комнату солеными огурцами, которые принес Толик и выставил на стол прямо в эмалированном бидоне.

Я решила помалкивать – что уж тут скажешь. Переночевать как-нибудь, утром выкупаться, шашлыки пожарить, если будет из чего, и уехать в город. Еще одной ночи здесь я не выдержу. А если Лешка будет выпивши, то я сама за руль сяду.

Эта самая Даша или Дуня как села на свое место за столом, так и не вставала, только пила вино из чайной чашки. Вино, кстати, было дешевое и скверное, я только из вежливости отпила немного. Пробовала эта самая Дуня курить, но тут Толик прикрикнул на нее, чтобы не смела в комнате, иначе задохнемся мы все.

Какая-то играла музыка – не то русский шансон, не то что-то подобное, мужики вспоминали каких-то личностей, до которых мне не было никакого дела, было невыносимо скучно.

Я вышла было на улицу, но там все тело мгновенно обсели комары, так что я вернулась в дом. Там все было по-прежнему, водка лилась рекой, колбаса уменьшилась до половины.

Лешка – парень здоровый, так что я мысленно взмолилась, чтобы он поскорее опьянел, тогда можно было бы уложить его спать.

Дом был одноэтажный, две комнаты и веранда, где стеклышки в окнах кое-где были заменены фанерой. В одной комнате был стол, я заглянула в другую, там была старая железная кровать, и эта Даша или Дина не удосужилась даже застелить постель.

От вида скомканных серых простыней меня чуть не стошнило. Черт, ну как это я поверила Лешке, что у нас будут хорошие выходные…

Я решила, что ночевать мы с Лешкой будем на веранде, там стоял старый продавленный диван. Пусть меня сожрут комары, но все же воздух посвежее.

Дальше все пошло очень быстро. Даша или Дуня, или как ее там, заявила, что идет курить, Лешка, пошатываясь, потащился за ней, я, чтобы хоть чем-то заняться, принялась убирать со стола.

Толик вертелся рядом, потом вдруг вытащил откуда-то бутылку шампанского и предложил выпить с ним за знакомство.

Я немного замешкалась, неудобно было отказаться, а он уже открыл шампанское с шумом и пеной, так что пробка едва не разбила стекло в узком окошке.

Вот не уважаю таких мужчин, которые не умеют открыть шампанское аккуратно. А он, облив свою не слишком свежую футболку, снял ее и остался голым до половины. Мускулы, конечно, были у него приличные, но мне-то что до этого?

Я отвернулась, и принялась собирать тарелки, и не заметила, как он подкрался близко и вдруг обхватил меня сзади. И я почувствовала всю серьезность его намерений, если вы понимаете, о чем я. Я попыталась отшутиться со смехом и освободиться, но вскоре поняла, что это не сработает. Тогда я утроила усилия, он в ответ сжал меня сильнее, так что я едва дышала.

И наконец до меня дошло, что сейчас меня изнасилуют. Вот тут, вот в этом грязном деревенском доме. Этот урод такой сильный, что одна я с ним не справлюсь.

– Леша! – заорала я, но в ответ мой мучитель только рассмеялся настолько противно, что я поняла: помощи ждать не от кого. Не услышит меня Лешка.

Между тем урод обхватил меня и потащил в соседнюю комнату. Да-да, вот на ту самую кровать с серыми простынями, и уже рука зашарила по моим джинсам, пытаясь расстегнуть молнию.

Тут под руку мне попалась недопитая бутылка шампанского, и я, не примериваясь, двинула ею назад, пытаясь попасть хоть куда-нибудь. Особого вреда я уроду не нанесла, но шампанское попало в глаза, потому что он ругнулся и слегка ослабил хватку.

Я развернулась, укусила его в плечо и чуть отступила. Ну, если руки и ноги у меня свободны, я знаю, как действовать. Был у меня парень, инструктор по самообороне, недолго мы с ним встречались, но кое-чему он меня научил.

Пока этот сексуальный маньяк пытался проморгаться, я размахнулась и угостила его коленом в самое уязвимое мужское место. Инструктор мой утверждал, что это самое надежное дело. Вырубает мужиков только так. Главное – точно и сильно, а то только хуже сделаешь, насильник озвереет и может вообще убить.

В данном случае я сама удивилась, до чего все правильно сделала, потому что урод утробно ухнул, согнулся и упал на колени. Я решила не упиваться победой и помчалась искать Лешку. Какая уж тут ночевка, уезжаем немедленно!

И как вы думаете, что я увидела, когда его нашла? Правильно догадались: эта парочка устроилась на веранде, и, судя по тому, как громко скрипели пружины на старом диване и стонала эта самая Дуся, чтоб ее разнесло до шестьдесят четвертого размера, все у них было в полном шоколаде.

Нет, ну что же это такое?

Вот тут на меня накатила такая злость, что я схватила старую табуретку и с размаху опустила ее на Лешку.

Не знаю уж, куда попала, по спине или по голове, не стала уточнять. Выбежала во двор, и, конечно, этот паразит запер машину и спрятал ключи. Вот тогда я рванула пешком до шоссе, поскольку оставаться в доме было никак нельзя, хорошо хоть сумку прихватила.

И теперь еду куда-то ночью в незнакомой машине, да как меня угораздило так влипнуть?

Я вздрогнула, опомнилась и открыла глаза.

Мы уже долго ехали, а заправки все не было, наоборот, вокруг были глухие заборы, за которыми прятались спящие, равнодушные дома.

– Это куда ты меня завез? – спросила я раздраженно. – Я же просила только до заправки!

– Будет тебе заправка! Все тебе будет! – проворчал водитель и вдруг притормозил, остановил машину и повернулся ко мне. – Все тебе будет, но сперва мы с тобой познакомимся поближе! – и схватил меня потной лапой за грудь.

– Отстань, сволочь! – прошипела я, пытаясь отстраниться, и в то же время попробовала открыть дверцу.

Но это не получилось – дверь была заблокирована. Ну да, как же, водитель думает, что он все предусмотрел, что теперь мне деться некуда и все у него пойдет прекрасно. А потом, может, и довезет меня до города или вообще выбросит на дороге, раз свое получил.

Нет, ну что-то слишком часто мне сегодня попадаются такие уроды, день, что ли, неудачный. Вернее, ночь.

– Да брось ты выеживаться! – пыхтел он, шаря по мне руками. – Ты же села ко мне, значит, понимала, к чему все ведет…

– Я думала, ты человек, а ты…

– Я нормальный мужик! – прорычал он. – А значит, у меня… да ты потом сама довольна будешь!

Ага, довольна и счастлива. Ну, тут ты, дорогой мой, ошибаешься. Это в прошлый раз я не ждала от Толика такой подлости, все же Лешка его своим другом представил, но не полная же я дура, чтобы два раза наступать на те же грабли.

– Ну ладно, ладно, ты нормальный, погоди, дай я резинку найду! – И я потянулась к своей сумке.

– Вот это дело. – Он довольно осклабился. – Я же говорил – тебе самой понравится!

– Понравится, понравится! – Я запустила руку в сумку и нашарила там баллончик. Хороший такой баллончик, нервно-паралитический, мне его по знакомству достали. Резко вытащила его, задержала дыхание и брызнула в лицо подонку.

Он охнул, изумленно вытаращил глаза, побагровел и, наконец, отключился.

А я, продолжая задерживать дыхание, разблокировала ручку двери и выскочила наружу.

Тут отдышалась и бросилась наутек, пока паразит не пришел в себя.

Хороший баллончик, качественный, отключил его на время – но не очень надолго. Кто его знает, сколько он так проваляется, мужик-то здоровый, весу много, так что быстро очухается, и тогда мне лучше быть от него как можно дальше.

Вдоль дороги росли густые кусты – этот гад нарочно остановил машину в таком месте, где никто не помешает. Я пробежала метров двадцать и увидела среди кустов тропинку, которая вела к дому – судя по тому, что в конце тропинки виднелась красная черепичная крыша. Ну да, ночи-то светлые, все видно.

Я решила, что хватит с меня дорожных приключений, авось в этом доме мне хоть дадут телефон зарядить и такси вызвать…

Конечно, если живет там семья и мужчины в доме есть, в противном случае мне и дверь не откроют.

Я прошла по тропинке, по дороге одергивая одежду, чтобы подойти к дому в приличном виде. Ну, джинсы у меня в порядке, открытый топ, порванный Толиком, я еще там сменила на Лешкину футболку… и вот еще что.

Я достала из сумки очки. Не темные, самые обычные. Забыла сказать, что у меня близорукость, поэтому очки нужны только для дали, в остальное время я и так без них обхожусь. И сейчас надела их для солидности. Оправа дорогая, вид у меня в очках серьезный, авось обитатели дома поймут, что я не злодейка и просто попала в сложную ситуацию.

Тропинка повернула, и передо мной предстал дом.

Он был красивый, двухэтажный, с мезонином и высоким резным крыльцом.

Ни одно окно его не светилось, что, в общем, неудивительно глубокой ночью.

А по обеим сторонам от крыльца…

Сперва я испуганно попятилась – мне показалось, что по сторонам от крыльца сидели две огромные черные собаки с грозно ощеренными пастями. Однако, приглядевшись, я поняла, что собаки эти не шевелятся и даже не дышат потому, что это статуи из черного камня.

В голове всплыло: «…с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые…»

Ну, не львы – псы…

Все равно я приблизилась к крыльцу с некоторой опаской, косясь на каменных сторожей.

– Хорошие собачки, хорошие… – пробормотала я льстиво, поднялась на крыльцо и подошла к двери.

На двери висел красивый медный колокольчик.

Я позвонила в него.

Где-то внутри отдалось эхо этого звона, но больше ничего не произошло.

Ну, ничего удивительного – спят люди…

Я успокаивала себя этой мыслью, но внутренне понимала, что с этим домом что-то не то, в нем не чувствовалось дыхание жизни.

На всякий случай я постучала в дверь, а потом чисто машинально дернула дверную ручку…

И дверь открылась.

Я заглянула в дом.

Передо мной была просторная полутемная прихожая. В ней никого не было, и на меня сразу дохнуло пустотой и безлюдностью, которую почему-то усугубляла единственная синяя женская туфелька, валявшаяся недалеко от входа, словно выброшенный на берег кораблик.

Я попыталась внушить себе, что жильцы дома просто спят, что, в общем, неудивительно глубокой ночью, но в глубине души я чувствовала, что тут никого нет.

В доме царила та особенная тишина, которая бывает только в безлюдных, опустевших, оставленных хозяевами домах.

Тем не менее я осторожно вошла в прихожую, пересекла ее, обойдя одинокую туфельку, толкнула дверь, которая, как ни странно, не скрипела, и шагнула в жилую комнату.

Если прежде у меня еще были какие-то сомнения, то теперь я окончательно уверилась, что в этом доме нет ни души.

Комната, куда я попала, была слабо освещена обманчивым, таинственным светом, проникающим с улицы через полузадернутое шторой окно.

В первый момент мне показалось, что она красиво, со вкусом обставлена. В центре ее был круглый стол, накрытый скатертью, у одной стены стояло пианино, у другой – кожаный диван, два кресла и застекленный шкаф.

Но когда я привыкла к слабому освещению и пригляделась, я увидела, что скатерть на столе полуистлела, от пианино остался только остов, одно из кресел было сломано, и на всей обстановке лежал слой пыли, давней и слежавшейся, такой толстый, что его можно было принять за мебельную обивку.

Собственно, то, что я приняла за кожаную обивку дивана, и было застарелой пылью.

В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, ведущая в глубину дома. Дверь эта была полуоткрыта.

Видно было, что здесь давным-давно никто не открывал крышку пианино, никто не прикасался к клавишам, никто не пил чай за этим столом, никто не сидел на этом диване…

От этой заброшенности я ощутила тоскливое, томительное чувство.

На всякий случай я крикнула в глубину дома:

– Эй, есть здесь кто-нибудь?

Но, как я и ожидала, никто мне не ответил.

Я пересекла комнату, остановилась возле уцелевшего кресла.

Усталость от сегодняшней безумной ночи была просто непереносимой. Я должна была хоть немного отдохнуть…

И я опустилась в кресло.

Мне показалось, что в этот момент что-то упало на пол, глухо звякнув, но не было сил проверять…

Как ни странно, кресло было такое удобное, такое уютное, так дружелюбно и ласково оно приняло меня в свои объятия, что я тут же заснула…

Я сидела в кресле, в распахнутое окно заглядывало свежее июньское утро, за окном шелестели листья деревьев и радостно пели птицы.

От былой усталости не осталось и следа.

Я поднялась из кресла, перебежала комнату, прихожую, выбежала на крыльцо…

Передо мной была просторная, аккуратно подстриженная лужайка, обрамленная кустами сирени и жасмина. Вдалеке, за этими кустами, виднелись верхушки деревьев, где-то еще дальше протяжно прогудел проходящий поезд.

В воздухе смешивались ароматы цветов и свежескошенной травы.

Вдруг кусты раздвинулись, и на лужайку выбежали две огромные черные собаки.

– Ромул! Рэм! – окликнула я их, сама не зная, откуда я знаю их имена.

Услышав мой голос, они приветливо залаяли, подбежали, запрыгали вокруг.

Я ничуть не боялась этих собак – ведь я их хозяйка, они преданы мне и никогда не сделают мне ничего плохого…

И не позволят, чтобы что-то плохое сделал мне кто-нибудь другой…

Один пес попытался положить огромные лапы мне на плечи, я со смехом отскочила и заметила, что на мне надет такой… халат тонкого голубого шелка. В памяти почему-то всплыло старое, полузабытое слово «капот».

Собаки терлись об мои ноги, преданно заглядывали в глаза…

И тут я увидела, что их морды испачканы чем-то красным.

Кровью. И на голубом шелке появился ржаво-красный след. Цвет крови…

Я испуганно вздрогнула.

И проснулась.

Я сидела в старом кресле посреди пустого, безлюдного дома.

В окно заглядывало раннее июньское утро, но в доме пахло не утренней свежестью, а застарелой пылью. Тело болело от сна в неудобной позе, к тому же пружины нещадно впивались в спину, но усталость немного отпустила.

Где-то в глубине дома гулко пробили часы.

Я взглянула на свои – был уже седьмой час утра…

Как меня угораздило заснуть в пустом заброшенном доме? Удивительно, что не случилось ничего плохого…

Надо выбираться отсюда!

Я отряхнула одежду от пыли, вышла из комнаты, из дома.

На мгновение задержалась на крыльце, покосилась на каменных собак. Сейчас, при свете утреннего солнца, было видно, что собак не пощадило время – они выглядели старыми, у одной было отбито ухо, у другой – нос.

Я вспомнила свой сон, где собаки были живые.

Ну да, ничего удивительного – перед тем, как заснуть, я увидела этих каменных псов, вот они и приснились мне…

И сейчас мне показалось, что их каменные пасти испачканы чем-то темно-красным…

Да нет, конечно, ерунда…

Я спустилась с крыльца, шагнула на тропинку, которая минувшей ночью привела меня в этот дом.

Трава была покрыта обильной росой, моментально намочившей мои ноги. В кустах радостно пели и щебетали птицы, приветствуя июньское утро…

Тропинка быстро вывела меня на поселковую улицу возле расколотого молнией дерева, и тут же – какая удача – я увидела бетонный козырек автобусной остановки.

Я огляделась в поисках расписания автобусов – и тут передо мной, как из-под земли, появилась рослая представительная старуха, отдаленно похожая на памятник Екатерине Великой возле Александринского театра. Если, конечно, императрицу переодеть из парадного платья в вязаную кофту и резиновые сапоги.

Вот интересно, дождей не было уже недели две, стоит жара, а она в резиновых сапогах. Но, разумеется, это не мое дело.

Старуха уставилась на меня таким взглядом, каким парящий в поднебесье орел смотрит на зазевавшегося суслика, и проговорила строгим голосом:

– Ты кто ж такая будешь?

– А вам зачем? – спросила я довольно миролюбиво, с утра не хотелось ругаться. Но бабка была настроена более чем серьезно.

– А затем, что мне надо знать, кто у нас в поселке по ночам шастает! – строго произнесла она. – А то, понимаешь ли, дома обчищают. Вот у соседки моей Марии были галоши новые куплены. Стояли себе в прихожей, тоже вот зашла одна такая вроде бы дорогу спросить, хватилась Мария потом – ан галош и нету, как корова их языком слизнула.

«Вы серьезно?» – хотела спросить я, но, вглядевшись в старухино лицо, поняла, что она настроена по-боевому, то есть хочет поругаться. Начнем мы здесь, потом подойдет автобус, бабка не угомонится и пассажиров в свидетели позовет, если что.

А мне это совсем не нужно. Таких людей никакими криками не возьмешь, это я с детства знаю, психолог объяснял. Нужно не давать им повода, лучше показать им свою слабость, тогда они не станут развивать свой успех. Что там развивать, когда и так ясно, что они победители. Оттого, что настроились на скандал с криками и руганью, а ничего не получилось, они теряются.

Я опустила глаза и попятилась, потом переступила с ноги на ногу, показывая смущение.

– Так кто ты такая? – грозно повторила старуха.

– Я… никто… – забормотала я, – я по ошибке сюда заехала… я вообще-то Никифоровых ищу…

– Никифоровых? – недоверчиво переспросил оживший памятник. – Это которых же Никифоровых? Это Варвары Степановны детей?

– Их, – кивнула я наудачу.

– Так они уже пять лет как в Тверь переехали!

– Да что вы говорите? Значит, зря я приехала!

– Значит, зря! – припечатала бабка.

И тут на мою удачу из-за поворота появился автобус.

Я махнула рукой, он остановился. Старуха вольготно устроилась на переднем сиденье, я же поскорее прошла назад.

В автобусе сидели заспанные ранние пассажиры, кто-то дремал, кто-то уставился в свой телефон.

Я тоже достала было телефон, но вспомнила, что он разряжен. Ну, может, и к лучшему, а то небось Лешка продрал глаза и звонит, чтобы выпустить пар. Я вспомнила, с какой силой опустила на него старую табуретку, и невольно заулыбалась. Единственный приятный момент за весь вчерашний вечер. Интересно, здорово ему попало? Ну, во всяком случае, кайф я ему обломала, это точно.

Да, похоже, что наши пути с Лешей разошлись навеки, как выражаются в сериалах. Ну надо же, полгода мы знакомы, а я даже не подозревала, что он такой мерзавец. Мало того что сам решил переспать с посторонней бабой в моем присутствии, так он еще хотел меня подложить под своего приятеля! Да что же это, выходит, так и было у них задумано, Лешка нарочно меня туда привез?

А ведь было у меня такое неприятное чувство, когда он звал меня на дачу. Нужно было прислушаться и не ехать. С другой стороны, зато теперь все ясно. Куда уж яснее.

Автобус остановился у метро, я вышла и поехала к Лешке на квартиру. Хорошо, что не выложила из сумки ключи.

Как я и ожидала, его в квартире не было. Я вообще никого из соседей не встретила – лето, погода хорошая, кто на даче, кто на заливе, кто на озерах.

Управилась я быстро, просто покидала все вещи в чемодан, еще прихватила старую Лешкину сумку, с которой он ходил в зал, потом подумала немного и забрала коробку с новым сервизом, который подарила себе на прошлый Новый год.

То есть не то чтобы сервиз, но четыре такие красивые чашки, что жалко было их оставлять этому придурку. Он все равно не оценит, у него в квартире были обычные керамические кружки, одна вообще с отбитой ручкой. А я люблю пить кофе из красивых чашек и чтобы бутерброд класть на тарелочку, а не на клеенку, как Лешка поначалу делал. Ну, теперь хоть с полу пускай ест, меня это не волнует.

Таксист любезно помог мне дотащить вещи до лифта и денег лишних не взял. Дом, милый дом! Я вздохнула и нажала кнопку своего шестого этажа.

В этом доме я росла, сюда привезли меня из роддома, во дворе был садик, куда меня отдали в три года, в соседнем дворе – школа, где я училась с первого по третий класс. Потом все изменилось, мы переехали, но об этом после.

Дом у нас самый обычный, девятиэтажный, на всех этажах в подъезде по две квартиры отгорожены тамбурами, и только у нас на шестом никакой двери нет. Потому что у нас коммуналка, такие в обычных домах редки. Вот в старом фонде их еще много. Как так вышло, долго объяснять, да и не время сейчас.

Итак, пыхтя и ворча про себя, я перетащила вещи к двери квартиры и достала ключи. Дверь не открывалась.

Понятно, заперта изнутри на задвижку. Задвижку эту поставил один из жильцов пару лет назад, почему-то он был очень озабочен собственной безопасностью. Потом он съехал, в нашей квартире жильцы долго не задерживаются. Поэтому и соседи не стали дверь на лестницу ставить из-за того, что платить согласилась только я.

Я позвонила в дверь, звонок, как ни странно, работал. Ну, раз на задвижку закрылись, значит, кто-то в квартире есть. Однако никто не спешил открывать дверь.

Я позвонила еще и еще. Никакого эффекта.

Тогда я бухнула в дверь ногой. Получилось не очень громко, потому что на мне были кроссовки. Однако открылась дверь соседней квартиры, и выглянула Алевтина Ивановна.

– Стучишь? – спросила она вместо приветствия.

– Угу, – ответила я, – стучу, раз не открывают.

Алевтина посоветовала мне стучать сильнее, потому что Нинка точно дома, раз на задвижку заперлась. И никого у нее нет, сына отправила к бабке в деревню, а сама все мается, хочет мужика завести хоть какого-нибудь завалящего, да только никто на ее пути не встречается. А которые все же приходят хоть на вечер время провести, то уж такое барахло, что сразу видно.

Алевтина Ивановна знает меня с детства, в этом-то и беда. Потому что обстоятельства мои ей прекрасно известны. И она не устает рассказывать о них всем и каждому. То есть тем, кто еще не в курсе, а именно: каждый новый жилец нашей квартиры должен непременно выслушать всю историю. Подробно, с живыми описаниями.

Жильцы в нашей квартире меняются часто, так что Алевтина простаивает недолго.

Не дождавшись от меня проявления интереса по поводу Нинкиной личной жизни, Алевтина сунула мне зонтик с металлической ручкой, и дверь ответила на удары негодующим гулом.

Наконец я услышала какое-то движение в глубине квартиры. Скрипнула дверь, зашумела вода, послышались неторопливые шаркающие шаги.

Я потеряла терпение и держала руку на кнопке звонка до тех пор, пока Нинка не открыла дверь. Была она всклокоченная, с размазанной тушью, в розовом махровом халате на голое тело.

– Ты? – удивилась она.

Нет, мои милые соседи никогда не утруждают себя приветствием, слова «здравствуйте», «доброе утро» и даже хотя бы «привет» им незнакомы.

– А кто же еще? – буркнула я в таком же духе.

– Чего ломишься в такую рань, людям спать не даешь? – Нинка была зла спросонья.

– Какая рань, одиннадцатый час уже, могла бы хоть задвижку открыть! Запираешься все, что у тебя красть-то?

– Это точно, – хихикнула с лестницы Алевтина.

Мы с Нинкой переглянулись, быстро втащили мои вещи в квартиру и захлопнули дверь перед носом дорогой соседушки. С нашей Алевтиной нужно держаться осторожно, не давать ей никакой информации, иначе потом такое про себя во дворе услышишь…

– От Валерки никто не приходил? – спросила я, но Нинка тут же прижала палец к губам, потом сбросила тапки и босиком прокралась к двери. Я прислушалась и уловила за дверью осторожное сопенье. Ага, Алевтина на посту.

Мы тихо удалились на кухню, где Нинка поставила на плиту кофе. Тут мы с ней сходимся, жить не можем без кофе. Я вспомнила, что прихватила у Лешки еще пачку «робусты», глядя на которую Нинка слегка подобрела. Она полезла в холодильник и выставила на стол блюдо бутербродов с копченой колбасой и рыбой.

– А сыра, случайно, нету? – спросила я, потому что колбасы мне и вчера хватило.

Нинка покачала головой, а я сопоставила бутерброды, ее несмытый макияж и поняла, что Алевтина была права: вчера Нинка ждала гостя, а он ее продинамил. Что ж, дело житейское.

Нинка еще поискала в холодильнике и нашла кусок засохшего сыра, мигом натерла его на терке и сделала горячие тосты. Вот этого у нее не отнимешь, может из ничего приготовить что-то приличное в отличие от меня.

– Тебя что, хахаль бросил? – прямо спросила она после первой чашки кофе.

– Вроде того… – Я вовсе не собиралась посвящать ее во все подробности прошлой ночи.

Она только вздохнула. Нинка – баба невредная, только никак не может устроить свою личную жизнь. Два раза была замужем, и все, по ее собственным словам, попадались какие-то козлы. И тут я ей верю, потому что видела пару раз мужиков, что жили у нее, один две недели, другой – вообще три дня. Точно – форменные козлы, причем очень похожи один на другого – морды ящиком, руки длинные, ладони как лопаты, ноги сорок пятого размера.

Поэтому, когда я собралась окончательно переезжать к Лешке, Нинка жутко завидовала, цеплялась ко мне по пустякам и утром нарочно надолго занимала ванную. И вот теперь, сообразив, что я вернулась, Нинка не стала злорадствовать.

– Какие твои годы, – вздохнула она, – еще найдешь кого-нибудь…

Я только отмахнулась, потом велела Нинке Лешку в дом не пускать, если он заявится, и по телефону с ним не разговаривать. Нинка обещала все выполнить, и я пошла к себе, чтобы разобрать вещи.

В комнате было довольно чисто, потому что я договорилась с Валеркой, третьим жильцом нашей квартиры. Валерка живет у жены, а комнату постоянно сдает и мою обещал сдать хотя бы на время. Вот я и прибралась. Теперь еще с Валерой придется разбираться. Пока же я порадовалась, что не оставила в комнате свинарник.

Комната эта в свое время досталась мне от бабушки. И так получилось, что мать об этом узнала, то есть я вообще-то и не скрывала, до того удивилась.

С бабушкой мы не общались, но об этом после. А пять лет назад позвонила одна женщина и сказала, что Мария Михайловна Беркутова оставила мне комнату в квартире по адресу… вот по этому самому адресу, где я жила с самого детства, ходила в садик во дворе и в школу вон там, из окна видно. Но про это я уже говорила.

А тогда я так удивилась, что женщина спросила, говорит ли мне что-то это имя. Собственно, Беркутова мне много чего говорила, поскольку это моя собственная фамилия. Алиса Беркутова – это я. Алиса Дмитриевна Беркутова. Так что по всему получалось, что эта самая Мария Михайловна – моя бабушка, мать отца.

И я вспомнила. Злое, недовольное, красное лицо, распахнутый в крике рот, вокруг валяются битые тарелки, и из этого рта вылетают такие слова…

Я уже давно выросла и наслушалась за свою жизнь всякого, но, вспомнив про последнюю встречу с бабушкой, я вздрогнула. И на меня накатило.

Я ребенок, я иду куда-то, спотыкаясь, потому что на голове у меня наброшено колючее одеяло. Я иду босиком, в пижаме, меня подталкивает чья-то чужая рука, я чувствую запах. Какой-то сладковатый, но это вовсе не конфеты. От этого запаха мне становится плохо, подкатывает тошнота, колени подгибаются, кто-то рядом со мной чертыхается, меня подхватывают сильные руки, но это не отец, потому что от мужчины пахнет табаком, а папа никогда не курил.

Я очнулась с пикающей трубкой в руках, и тут-то подскочила мать и вызнала у меня все по горячим следам. Отчего-то она не захотела поехать со мной, и только потом я поняла почему.

Сейчас я с трудом очнулась от воспоминаний и решила разобрать вещи. Потом надо будет в магазин сходить и позвонить мастеру насчет машины.

И вот когда я разложила вещи по полкам старого, еще бабушкиного шкафа, то хватилась очков.

Ну да, говорила уже, что у меня близорукость. Очки у меня для дали, ну и машину водить тоже полагается только в них. Линзы как-то мне не подходят, от них глаза воспаляются, и я становлюсь похожей на заплаканного кролика.

Очков не было нигде – ни в сумках, ни в чемодане. Неужели я забыла их у Лешки? Это большая неприятность, теперь нельзя просто послать его подальше, очков мне жаль, потому что оправа дорогая и они нужны мне срочно, пока рецепт у врача получишь, пока закажешь в оптике… Черт, ну как же неудачно все получилось.

Я заставила себя успокоиться и стала вспоминать.

У Лешки я очки не доставала из сумки, так что и забыть их у него не могла. Но вот сегодня утром в том пустом доме… я надевала их вечером, потом заснула, а утром… я же точно помню, что положила их в сумку, хоть и торопилась уйти из пустого дома!

Я вытряхнула все из сумки на диван.

Вот косметичка, вот ключи от этой квартиры и комнаты, вот кошелек, вот пачка салфеток, вот водительские права, вот расческа, вот какие-то квитанции и рекламные буклеты… а это что?

В руке у меня был футляр для очков. Но не мой, потому что этот был старый, тисненая кожа сильно протерлась на сгибах и застежка еле держалась. А мой был новый, твердый снаружи и мягкий внутри, чтобы не поцарапать стекла очков.

Очень осторожно я открыла футляр и достала из него какую-то странную конструкцию.

Несомненно, это были очки, то есть два круглых выпуклых стеклышка были соединены дужкой, которая, надо полагать, надевалась на нос. И сбоку еще такая длинная палочка, или ручка, чтобы придерживать всю конструкцию, иначе она упадет. Что это такое? «Пенсне?» – вспомнила я забытое слово.

Да нет, пенсне вроде бы само на носу держалось. В старых фильмах показывают, что не было у пенсне никакой палочки. «Берегите пенсне, Киса!» И вроде там у артиста Филиппова пенсне просто так на носу держалось.

Ну-ну, а я-то тут при чем? Тем более что это не пенсне, а… ой, вспомнила, кажется, это называется лорнет! Надо же, чего только в голове не удержится!

Я уставилась на лорнет (если, конечно, это был именно он) в полном изумлении. Как он попал ко мне в сумку? И где, черт возьми, мои собственные очки?

Так, выходит, что сегодня утром я вместо своих очков схватила вот это самое, что лежало на столе. А мой футляр остался там. Вместе с очками.

И вот что теперь делать? Начинать мороку с новыми очками? Так это когда еще будет, а мне они нужны буквально завтра. Ну, или послезавтра, когда мастер обещал закончить ремонт машины.

Да. Как ни отгоняла я от себя эту мысль, но все же придется снова ехать в тот дом. И забрать там очки. Авось собачки меня не тронут, они каменные.

– Куда тебя несет? – Нинка выглянула из ванной.

– В магазин, я быстро! – крикнула я уже из-за двери.

На улице возле подъезда топталась Алевтина Ивановна, так что пришлось рвануть в сторону и обойти дом.

Николай вошел в бабушкину комнату, и у него, как всегда, перехватило дыхание от царивших там запахов. Пахло здесь давно увядшими цветами, и духами, которые были в моде бог знает когда, и какими-то лекарствами, и, как ни странно, коньяком, и еще чем-то трудноуловимым – может быть, так пахнет сама старость.

Николай не любил эту комнату – все эти статуэтки, табакерки, вазочки, флакончики, салфеточки, гравюры в серебряных рамках… все это напоминало ему о неизбежной, неотвратимой старости, а эта мысль была ему отвратительна.

Бабушка, как обычно, сидела за своим любимым столиком – она называла его ломберным – и раскладывала свой бесконечный пасьянс с длинным французским названием.

Как всегда, бабка была при параде – кружевная блузка, застегнутая под горлом брошью из слоновой кости, аккуратно уложенные голубоватые волосы, на шее – бирюзовое ожерелье, скрюченные артритом пальцы унизаны перстнями.

Наверняка все это барахло стоит немалых денег…

– Здравствуй, Николя! – проворковала бабушка, оторвавшись от пасьянса, и протянула ему руку.

Николай коснулся губами пергаментной, в пигментных пятнах кожи, вблизи разглядел перстни – да, брюлики что надо.

– Как твои дела, Николя? Ты по-прежнему играешь?

– Ну, ты же знаешь, ба, это сильнее меня… ты-то меня должна понимать… ты ведь сама, говорят, была та еще картежница… вот, кстати, ба, ты не подкинешь мне немного деньжат? Понимаешь, мне выпал просто ужасный расклад…

– Но, Николя, я не печатаю деньги!

– Но, ба, неужели ты не выручишь своего любимого внука? Ведь ты тоже играла и понимаешь, каково это…

– Извини, Николя, но я выигрывала, и всем, что имею, я обязана игре. А ты, мой дорогой, постоянно проигрываешь! У меня складывается впечатление, что мой любимый внук – неудачник. А это скверно… мне нравились разные мужчины – красивые и уродливые, сильные и слабые, умные и глупые, но неудачники мне никогда не нравились!

– Но, ба, в следующий раз мне непременно повезет! Дай мне еще один шанс… мне нужно еще немного денег…

– Ты говорил мне это уже много раз. И каждый раз снова проигрывал. Я не могу и не хочу окончить свою жизнь в нищете…

– Так что – ты мне не поможешь? Тогда у меня останется единственный выход – самоубийство…

– Ох, Николя, не надо этих пошлых сцен! Я их ужасно не люблю – почти так же, как неудачников. И ты никогда не самоубьешься – для этого ты слишком труслив…

– Вот увидишь…

– Постой, Николя, я еще не закончила…

Старуха переложила на столе несколько карт и продолжила:

– Я помогу тебе – как-никак ты мой любимый внук…

– Ты дашь мне денег? – Николай вздохнул с облегчением.

– Нет, денег я тебе не дам… я помогу тебе другим способом.

Николай разочарованно и недоверчиво взглянул на старуху.

Только сейчас он заметил, как она похожа на пиковую даму из карточной колоды. На сильно состарившуюся пиковую даму.

Старуха переложила еще несколько карт и довольно потерла морщинистые руки:

– Сошелся! Так и быть, я тебе помогу играть и выигрывать.

– Как это?

– Знаешь, Николя, я происхожу из очень знатной семьи…

«Ну вот, завела шарманку! – недовольно подумал Николай. – Будет теперь рассказывать про свою легендарную прапрабабку… но придется слушать – может быть, тогда она все же расщедрится и в конце концов даст мне денег. Хоть сколько-то, я весь в долгах…»

– Да, из очень знатной. Моя прапрапра-… очень много раз прабабка была герцогиней. Но не это самое интересное. У нее была одна вещица… лорнет…

Старуха замолчала, задумавшись.

– Ба, я здесь! – напомнил о себе Николай.

– Да-да… этот лорнет каким-то образом позволял ей… в общем, с ним она всегда выигрывала в карты. И не только в карты.

– Ба, но это семейная легенда…

– Я тоже так думала. Думала, пока не нашла этот лорнет в вещах своей бабушки…

Николай фыркнул. Представить, что у его бабки… у этой старухи тоже была бабушка… это было забавно. Хотя, конечно, у всех когда-то была бабушка, но одно дело понимать это умозрительно, другое же – представить на практике.

– Да, так вот, я нашла этот лорнет и научилась им пользоваться. И с того дня я больше никогда не проигрывала.

Николай взглянул на нее недоверчиво.

Старуха поморщилась и проговорила:

– Твое дело – верить или не верить мне, но я уже говорила тебе – все, что я имела и имею, я приобрела при помощи этого лорнета. Все, что ты видишь, – доказательства моей правоты.

– И где же сейчас этот лорнет?

– Увы, я его потеряла.

Николай почувствовал злость и разочарование. Только было у него появилась надежда – и ее отняли… Ай, врет все бабуля, просто ей поговорить хочется.

– Как можно потерять такую ценную вещь? – Он все же решил подыграть старухе.

– Мне казалось, что лорнет сам покинул меня. Может быть, я слишком активно им пользовалась, не знаю.

– Так о чем тогда ты говоришь, ба? Где-то когда-то был волшебный лорнет… мне-то какая с него польза?

– А ты послушай меня, дорогой. Я умею читать карты, и они часто подсказывают мне важные и полезные вещи. И сегодня карты сказали мне, что лорнет герцогини снова появился. Сейчас я еще раз разложу свои карты…

Она достала из ящика новую колоду, перетасовала ее и принялась раскладывать на столе, что-то бормоча по-французски.

Николай смотрел на нее со смешанным чувством: с одной стороны, ему казалось, что старуха окончательно сошла с ума, да и он сам свихнулся, если всерьез верит в ее слова, но с другой стороны… в его душе росла вера в то, что заветный лорнет решит все его проблемы.

Наконец старуха закончила раскладывать карты.

Она повернулась к внуку и проговорила:

– Вот и все. Карты мне все рассказали. Сейчас в центре всей этой истории молодая женщина… вот она! – Скрюченный палец ткнул в бубновую даму. – Ты должен найти ее и вернуть лорнет. Лорнет ты принесешь мне…

– Но ты говорила, что…

– Ты принесешь его мне, и тогда я тебя научу, как им пользоваться.

– Хорошенькое дело! Я должен найти какую-то бубновую даму… какую-то женщину, о которой ничего не знаю. В общем, пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

– Ты никогда не умел делать две важные вещи. Не умел ждать и слушать. Карты сказали мне гораздо больше. Ты сможешь найти эту женщину, если внимательно меня выслушаешь…

Николай слушал старуху – и с каждым ее словом надежда расцветала в его сердце.

Когда она закончила, Николай проговорил:

– Ба, я все сделаю, но мне все же понадобятся деньги. Хотя бы немного. Накладные расходы, то да се…

– Хорошо, я дам тебе – но смотри, если ты потратишь их на игру, можешь вообще забыть мое имя и адрес!

– Я тебе обещаю, ба!

Выйдя от старухи, Николай задумался.

Бабкин рассказ выглядел безумно, но чем черт не шутит? В жизни и не такое бывает… Мелькнула мысль бросить все и бежать с этими деньгами в подпольное казино, поставить там. А вдруг? Но нельзя, потому что, если опять не повезет, сюда ему вход будет закрыт навсегда.

Бабка однозначно дала понять, что больше не даст денег. А Николя знает, что она хоть и стара, но прекрасно соображает, и слово ее твердое.

Так что его единственный шанс – это найти лорнет. Точнее, отобрать его у той девки, бубновой дамы.

Правда, самому заниматься этим делом ему не хотелось. Как-то все это муторно, неприятно. Но ведь всегда можно найти кого-то, кто сделает за тебя неприятную работу…

В тот же день Николай пришел в рюмочную на Лиговском проспекте.

В своем дорогом пиджаке и начищенных ботинках он казался здесь белой вороной.

Оглядевшись по сторонам, он подошел к столику в дальнем углу, за которым сидели двое – приземистый толстяк с красной физиономией и выпученными глазами и крепко сбитая бабенка в зеленой вязаной кофте. Перед ними стоял графинчик водки, две рюмки и тарелка с традиционной закуской – крупно нарезанной селедкой и отварной картошкой, посыпанной укропом.

Николай придвинул к столу третий стул и подсел к сладкой парочке.

– Здрасте, Николай Леонидович! – произнес толстяк, моргая глазами.

– Выпиваете, значит? – осведомился Николай.

– Культурно отдыхаем, – уточнила женщина.

– Может, вам тоже рюмочку налить?

– Обойдусь. А я проходил мимо – дай, думаю, зайду, повидаю старых друзей. Может, они мне долг хотят отдать.

– Ну, Николай Леонидович! – Толстяк развел руками. – У нас с Марусей временные финансовые затруднения. Но мы вам непременно отдадим, как только…

– Как только рак на горе свистнет.

– Ну, зачем же так грубо! – обиженным тоном проговорил толстяк. – И вообще, не знаю, при чем тут какой-то рак… я раков только под пиво употребляю…

Николай оглядел стол и добавил:

– Значит, на выпивку и закуску у вас деньги есть, а долг отдать вы не можете?

– Ну, разве же это деньги?

– Ладно. У меня к вам есть деловое предложение. Я вам прощу долг и даже заплачу приличные деньги, если вы для меня сделаете кое-какую работу…

Парочка внимательно выслушала его предложение.

– Ну как, возьметесь?

– А что? – оживился толстяк. – Дело плевое, сделаем, не сомневайтесь…

Его подруга посмотрела недовольно и даже пнула толстяка в бок. Повернувшись к Николаю, она проговорила:

– Может, и сделаем, но только нам аванс нужен. Чтобы зря не суетиться. А то сделаем дело, а денежки…

– Будет вам аванс! – Николай порадовался, что все же выклянчил у бабки денег.

Молодой виконт де Мариньи вошел в гостиную. Большая комната была обставлена с чрезвычайным изяществом, и в ней присутствовали сливки парижского общества.

Виконт подумал, что зря пришел сюда, куда лучше было бы провести вечер в обществе своей подружки, белошвейки Аннеты. Впрочем, положение обязывает…

В центре комнаты в обитом пурпурным шелком кресле восседала хозяйка, герцогиня де Рошфор.

Женщина не первой молодости (ей было уже за тридцать), она была красива зрелой, изысканной красотой, которой придавала особую пикантность мушка над верхней губой.

За спиной у нее стоял смутно знакомый молодой дворянин со смуглым лицом и узкими губами.

Герцогиня разговаривала с аббатом Дарио, который слушал ее с чрезвычайным вниманием. Однако она прервала этот разговор и повернулась к вошедшему, поднесла к глазам изящный золотой лорнет и проговорила:

– О, виконт, я рада, что вы почтили нас своим присутствием! Хотя, наверное, в обществе белошвейки вам было бы веселее…

Виконт, который собрался уже осыпать герцогиню дежурными комплиментами, поперхнулся.

Откуда она знает про белошвейку?

Впрочем, молодые люди все одинаковы…

– Думаю, Аннета нас простит! – прощебетала герцогиня и повернулась к аббату. – Так вы говорите, тосканский посланник твердо обещал вам это? Ему можно верить?

– Он человек слова!

– Да, но только повторяет это слово раз за разом. И почему это он так хорошо помнит свои похождения при папском дворе и никак не запомнит, сколько раз уже о них рассказывал?

Виконт по инерции прошел еще несколько шагов.

Но откуда она знает имя его румяной подружки?

Выходит, не зря про герцогиню говорят, что она видит людей насквозь…

Он справился с удивлением, подошел к хозяйке салона, прикоснулся к ее руке губами и проворковал:

– Очарован!

– Скорее удивлен, – ответила та вполголоса. – Виконт, вы составите нам с аббатом компанию в ломбер?

– Со всем удовольствием!

Виконт сел к ломберному столику, аббат сдал карты.

Виконт взглянул на свои карты и подумал, что вечер будет для него удачным: расклад явно ему благоприятствует. А ему сейчас не помешало бы немного наличных…

Правда, его старинный друг Альбер де Монморанси говорил, что с герцогиней лучше не играть в карты, но Альбер часто бывает излишне осторожен…

Герцогиня перевела взгляд на аббата и проговорила:

– Пожалуй, я играю против вас с виконтом. Хотя у вас, виконт, шпадилья, но не думаю, что это вам поможет.

Виконт удивленно взглянул на хозяйку: откуда она знает, что у него на руках шпадилья, старший козырь? Хотя про нее говорят, что она видит людей насквозь, но не до такой же степени!

Как бы то ни было, карты у него очень сильные, и он непременно выиграет сегодня. Проиграть он просто не может – и так он весь в долгах…

Однако, несмотря на сильные карты, он проиграл первый роббер, а затем и второй. Казалось, герцогиня предвидит каждый его ход и заранее знает все карты.

К концу вечера на зеленом сукне были написаны цифры долга.

– Вам удобно расплатиться сейчас же? – деловито осведомилась герцогиня.

– Ах, простите, мадам, я взял с собой мало наличности. Но я завтра же с утра заеду к вам и занесу…

– Завтра с утра? – переспросила хозяйка. – Это вряд ли. Завтра с утра вы отправитесь к своему дядюшке просить у него денег. Но он вам на этот раз не даст, потому что очень много потратил на свою молодую любовницу…

Герцогиня взглянула сквозь лорнет на изумленное лицо молодого виконта и расхохоталась:

– Вы же наверняка слышали, что я вижу людей насквозь!

– Но не столь буквально… и не всегда можно верить тому, что говорят в свете.

– Кстати, о вашем дядюшке. О таких как он говорят, что они все делают невпопад, не вовремя и не к месту, а самое главное – не умеют вовремя умереть…

Виконт сдержанно улыбнулся удачной шутке и подумал, что на сегодня с него достаточно остроумия.

Он сам не раз думал, что дядюшка чересчур зажился на свете, но одно дело – его тайные мысли, и совсем другое – когда то же самое говорит светская дама…

А вообще, неплохо было бы поторопить дядюшку. Если бы он ненароком свалился с лошади… или выпил какое-нибудь ядовитое зелье…

Виконт даже представил себе маленький хрустальный флакончик.

И тут же почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он испуганно оглянулся, словно его застали за чем-то предосудительным, и увидел хозяйку салона.

Герцогиня смотрела на него через свой лорнет.

Виконт направился к выходу, когда рядом с ним возник смуглый дворянин, поклонился и вполголоса проговорил:

– Госпожа герцогиня просила передать вам, что не станет настаивать на возвращении долга.

– Как так? – Виконт вспыхнул. – Карточный долг – это долг чести! Что обо мне станут говорить…

– Ничего не станут. Не беспокойтесь, ни одна живая душа об этом не узнает. Госпожа герцогиня обставит все так, как будто вы своевременно вернули ей долг.

– За что мне такая поблажка?

– Госпожа герцогиня надеется, что вы станете друзьями, и когда ей понадобится от вас какая-нибудь небольшая услуга, вы не преминете ее оказать.

– Я и так не отказал бы даме!

– Ну, значит, вам будет совсем несложно выполнить ее просьбу.

Виконт хотел что-то ответить, но смуглый незнакомец понизил голос и проговорил доверительно:

– И вот еще что. Герцогиня просила передать вам вот этот флакончик…

Он вложил в руку виконта маленький хрустальный пузырек.

– Что это? Духи? – Виконт удивленно смотрел на флакон. Он был точно такой, какой виконт только что себе представил.

– Можно и так сказать. Но будьте осторожны с этими… духами. Если вы капнете из флакона в бокал вашего дядюшки, многие ваши проблемы благополучно решатся.

Виконт побледнел, хотел возмутиться, но смуглый незнакомец уже исчез.

Выйдя из метро, я вспомнила номер автобуса, на котором ехала утром.

Без труда нашла его остановку, подождала минут двадцать и, наконец, поехала сначала по городу, потом по знакомым улочкам между старыми дачами и загородными домами. Вот интересно, вроде бы гораздо ближе к городу, чем та дача, куда привез меня вчера Лешка, но вот стоит же тут такой заброшенный дом, и никто его не трогает, хоть дверь открыта. Бомжи бы обязательно поселились…

Теперь главной моей задачей было не пропустить нужное место…

Несколько раз мне казалось, что я узнала то один дом, то другой.

Но наконец я увидела расколотое молнией дерево и бросилась к выходу из автобуса.

Водитель немного поворчал, но остановился.

Я подошла к дереву, огляделась.

Да, вот та самая тропинка, по которой я вышла на дорогу…

Я пошла по ней между разросшимися кустами шиповника, боярышника и сирени.

Шиповник цеплялся за одежду, норовил поцарапать лицо – но я решительно шла вперед…

Наконец тропинка оборвалась, я оказалась на просторной поляне…

Но дома передо мной не было.

Но как же так?

Ведь я хорошо помню его! Помню высокое крыльцо, по сторонам которого сидели две каменные собаки… помню, как утром бежала оттуда по этой вот тропинке… ну да, еще дерево сломанное, на нем ворона сидела…

Дерево есть, вот оно, вороны нет, но это ничего не значит. Итак, поляна та самая, но где же дом?

На всякий случай я прошла еще немного вперед – но на поляне не было никаких следов дома, не было ни развалин, ни старого фундамента – вообще ничего.

Ну, значит, я ошиблась, пошла не по той тропинке.

Другого объяснения нет и быть не может.

Я вернулась к расколотому дереву, огляделась вокруг…

Никакой другой тропинки от него не шло. Все же я прошла немного по шоссе, но дальше было с него просто не сойти из-за канавы, заполненной ржавой вонючей водой. Тогда я пошла в другую сторону и увидела неподалеку стеклянный павильончик продовольственного магазина.

В таких магазинчиках обычно все знают, а уж про старый дом мне наверняка скажут… Хотя что они могут сказать, если дома нет?

Здравый смысл и элементарная осторожность подсказывали мне, что нужно проститься с очками и сесть на обратный автобус, но я не прислушалась и вошла в магазин.

За прилавком стояла монументальная продавщица. Все у нее было крупное, и всего было много: нос картофелиной, глаза как блюдца, да еще подведенные до висков, брови как две черные гусеницы, губы щедро намазаны красной помадой, волосы стояли как наэлектризованные.

Перед ней суетился хлипкий старичок в старомодной потертой шляпе.

– Зинаида Павловна, – говорил он, заметно шепелявя, – это ведь нехорошо, когда такая интересная женщина, как, например, вы, живет одна. Женщине непременно нужен спутник жизни.

– Леонид Парфенович, – отвечала ему продавщица усталым голосом, – я с вами, может быть, и согласна, да где же его взять, спутника?

– А вы, Зинаида Павловна, оглядитесь по сторонам, может быть, и увидите.

Продавщица послушно огляделась, даже заглянула под прилавок, потом пожала мощными плечами:

– Сколько ни оглядываюсь, ничего подходящего не вижу!

– А вы, Зинаида Павловна, лучше приглядитесь! Может быть, он как раз совсем близко. – И старичок приосанился, поправил шляпу и многозначительно посмотрел на продавщицу.

Я подошла к прилавку и деликатно проговорила:

– Можно у вас спросить…

– Девушка, – строго произнесла продавщица, – вы видите, что я обслуживаю человека в порядке живой очереди? Вот обслужу, тогда и спрашивайте!

В это время дверь павильона снова распахнулась, и в него ввалилась раскрасневшаяся тетка в розовом спортивном костюме.

– Зин! – выпалила она с порога. – Отпусти мне срочно чего-нибудь холодного, а то я прям сейчас лопну.

– Холо-одного? – с интересом переспросила продавщица. – Никак ты опять с Анатолием поссорилась?

– Да ты чего, Зин? – фыркнула розовая особа. – При чем тут Анатолий, когда он сегодня на сутках?

– А тогда что с тобой такое случилось?

– Ох, и не спрашивай!

– Ну, если ты не хочешь, не буду… а все ж таки, что с тобой такое стряслось?

– Представляешь, моя Мальвинка гулять запросилась не в свое время. Видно, съела что-то не то. Она вечно ест что ни попадя… уж как я ее ругаю и поводком шлепаю, а все норовит какую-то дрянь сожрать. Вот на той неделе…

– Ты, Татьяна, не отвлекайся на постороннее! – одернула ее продавщица. – Ты хотела рассказать, что с тобой случилось, а сама на собаку свою перекинулась…

– Ничего не перекинулась, а если и перекинулась, значит, так надо! И собака моя нисколько не посторонняя, а самая что ни на есть близкая. В общем, вывела я Мальвинку гулять, а она, вместо того чтобы свои дела по-быстрому сделать, потащила меня к тому пустырю, который возле старого дома Клавдии Васильевны… ну, который сгорел двадцать лет назад, после поминок…

– Опять ты отвлекаешься! А меня, между прочим, люди ждут в порядке живой очереди! – И продавщица покосилась на меня.

Я попыталась воспользоваться ее вниманием и задать свой вопрос, но тетка оттеснила меня от прилавка.

– Ничего не отвлекаюсь! – возразила она продавщице. – Ничего не отвлекаюсь, а как раз подхожу к самому что ни на есть главному. Значит, я ее тащу к дому, а она меня – к пустырю, а моя Мальвинка, когда захочет, может слона пересилить. В общем, затащила она меня к тому пустырю, я смотрю – там машина стоит.

– Машина? – с интересом переспросила продавщица. – Участкового, что ли? Это, значит, он снова стал к Ксении наведываться?

– Да ничего не участкового! – отмахнулась Татьяна. – У участкового серенькая такая машинешка, а тут – прямо красота, вся переливается, как майский жук!

При этих словах я насторожилась и вся обратилась в слух. Машина вся переливается, опять же где-то поблизости я выбежала из нее.

Татьяна же продолжила:

– Стоит, значит, машина, и дверцы у нее открыты. И моя Мальвинка прямо к этой машине подбежала, уселась возле нее и завыла.

– Завыла? Это не к добру!

– Вот и я о чем. Я скорее подошла, вижу – в машине сидит кто-то, внутри подробностей не видно, но вроде как мужчина. Сидит и не шевелится. А Мальвинка моя волком воет…

– Это не к добру! – повторила продавщица.

– Я, значит, наклонилась и говорю: «Мужчина, вам, может, нехорошо? Может, вам воды нужно или другого чего?»

– А он?

– А он не отвечает, и я смотрю – весь пиджак у него в чем-то темном измазан. А когда пригляделась получше – батюшки, да он весь в крови, и горло у него прямо разорвано!

– Разорвано? – в сладком ужасе переспросила продавщица, и глаза ее стали еще больше, теперь они напоминали не блюдца, а десертные тарелки. – Кошмар какой!

– Именно что кошмар! Я попятилась, а тут Мальвинка мне под ноги подвернулась, так я прямо на нее села. Потом хотела домой бежать, чувствую – ноги не идут. Ну, тут я вспомнила, что Ксении дом близко, кое-как до нее добрела, в окно постучала. Тут как раз участковый выглянул…

– Значит, все-таки ходит он к Ксении…

– Значит, ходит. Выглянул и говорит: «Что ты шумишь? Я тут, может, профилактическую работу провожу, а ты шум поднимаешь!»

А я ему: «Какая, к оладьям, профилактическая работа, когда у вас прямо под носом труп имеется!»

Тут он, конечно, быстро про свою профилактику забыл, оделся по форме и побежал со мной к той машине. Осмотрел покойника и говорит: «Непременно его дикие звери загрызли!»

Я ему: «Какие у нас дикие звери? У нас в поселке, кроме Пашки Солуянова, никаких больше зверей не имеется!» А он меня не слушает, звонит по своему начальству, чтобы непременно группу высылали эту… оперативную. А я было домой собралась, так он мне: ни-ни, жди их, потому как ты главный свидетель…

Я буквально окаменела от таких новостей. Конечно, была надежда, что тетя все врет. Цену себе набивает, интересничает. С другой стороны, уж больно гладкий у нее получается рассказ. Машина приметная, маловероятно, что это совпадение. Насчет диких зверей тетя, конечно, от себя прибавила, но то, что мужик мертвый… Неужели ему стало плохо от моего баллончика?

Тут к разговору подключился тот потертый старичок, который незадолго до того обхаживал продавщицу:

– Это, Татьяна, ты зря говоришь насчет диких зверей. Дикие звери в нашей местности имеются, конкретно – проходные волки. Помню, мы с Анной Ивановной, покойницей, за грибами пошли, да дорогу потеряли, и пришлось нам в лесу заночевать…

– Эка вы, Леонид Парфенович, вспомнили! – перебила его продавщица. – Сколько лет уж вашей супруги нет?

– Сколько? Да совсем немного… – Старичок начал что-то шептать, загибая пальцы. – Двенадцать… или нет, тринадцать…

– По-моему, четырнадцать.

– Да хоть бы и так, что с того?

– Так последние годы она за грибами разве ходила? Не ходила! Последние годы она дальше калитки ни ногой. Так что вы с ней не меньше чем двадцать лет назад в лесу ночевали.

– Ну, даже если двадцать, что с того?

– Так если двадцать лет назад и были в наших местах какие-то походные волки…

– Не походные, а проходные!

– Хрен редьки не слаще! Так если и были, сейчас их точно нет. Перебрались в труднодоступные районы.

– А потом, – вмешалась в дискуссию Татьяна, обиженная тем, что у нее отняли всеобщее внимание, – а потом, как вы себе представляете, эти ваши приходящие волки машину остановили? Лапу подняли, попросили подвезти до зоопарка?

– Ну, уж это я не знаю… – стушевался Леонид Парфенович. – А тогда кто же его, по-вашему, загрыз?

Татьяна обвела всех присутствующих горящим взглядом и проговорила, таинственно понизив голос:

– Я так думаю, что оборотень!

Я больше не слушала.

Тихонько, незаметно я отступала к двери.

В ушах у меня звучали слова заполошной Татьяны: «Машина переливается, как майский жук…»

Это точно та самая машина, в которую я села, выбежав из дома, куда завез меня Лешка!

«Он весь в крови, и горло у него разорвано…»

И тут перед моими глазами возникла картина из моего сна. Две огромные собаки подбегают ко мне, и морды у них перемазаны чем-то красным… кровью!

Но ведь это был всего лишь сон!

Я наступила на брошенный пакет из-под чипсов, он зашуршал, меня тотчас заметила продавщица и проговорила:

– Девушка, а вы чего хотели?

– Ничего… я передумала… – Я хотела уже выскользнуть из магазина, но прямо в дверях натолкнулась на рослую, монументальную старуху, похожую на памятник Екатерине Великой.

Ту самую старуху, с которой встретилась утром, убегая из таинственного дома. И сапоги резиновые были на ней те же самые.

Я попятилась и попыталась сделаться незаметной.

Не получилось. Старуха уставилась на меня орлиным взором и проговорила:

– Опять ты?

– Нет… не я… – пискнула я едва слышно.

– Снова Никифоровых ищешь? – грозно вопросила она.

– Не… нет… – Я стушевалась и отступила в угол.

В это время дверь магазина снова распахнулась, и в него вошел рослый плечистый мужчина в клетчатом пиджаке.

– Всем привет! – проговорил он бодрым голосом, окинув присутствующих цепким взглядом. – Сигареты тут купить можно или они только по предварительной записи?

– Разумеется, можно! – оживилась продавщица и кокетливым жестом поправила волосы. – Вам какие?

– Да какие найдутся.

– Покрепче или легкие?

– Покрепче.

Мужчина облокотился о прилавок, снова оглядел всех и произнес с расстановкой:

– Смотрю, вы уже в курсе событий.

– Это смотря каких! – пискнула оробевшая Татьяна.

– Известно каких. Думаю, в вашем поселке не каждый день трупы находят.

– Слава богу, не каждый! – подхватила продавщица.

– Так вот, раз уж я здесь оказался, я хочу каждого из вас лично и всех вместе спросить, не видели ли вы сегодня утром кого-то или чего-то необычного.

Все ясно, похолодела я. Полицейский. Вот влипла!

– Необычного? – пискнула Татьяна. – Уж чего необычнее трупа загрызенного.

– А помимо трупа?

– Лично я ничего не видел и ничего не слышал! – поспешно открестился Леонид Парфенович.

– А вы? – Мужчина взглянул на продавщицу.

Та снова несколько нервно поправила обесцвеченные волосы и проговорила:

– Да я же тут стою безвылазно, на рабочем месте. Мне на всякое глазеть некогда, мне нужно товарооборот делать.

– А вы? – клетчатый взглянул на монументальную старуху.

– А вот лично я… – начала та, набрав воздуха, но я не стала дожидаться разоблачения, а тихонько выскользнула из магазина и припустила в сторону шоссе.

Вскоре я увидела автобусную остановку и остановилась, испуганно оглядываясь.

И тут совсем рядом со мной раздался негромкий сочувственный мужской голос:

– Он уже ушел.

Я вздрогнула и оглянулась.

В двух шагах от меня стоял тот самый тип в клетчатом пиджаке, который только что опрашивал посетителей магазина.

Полицейский.

Интересно, как он меня догнал? Ведь только что был в магазине, опрашивал всех присутствующих, а теперь вот он, уже здесь. И зачем я ему нужна? Не иначе та бабка ему на меня наговорила. Так, значит, нужно держаться твердо и ни в чем не признаваться.

– Кто ушел? – спросила я, справившись с испугом.

– Автобус. Он ушел, вы немного опоздали, а следующий будет очень нескоро.

– Обидно… – пробормотала я, думая, чего он от меня хочет.

– Но ничего страшного. Я вас могу подвезти. У меня машина совсем близко.

– Спасибо, я подожду…

– Да нет, вы лучше соглашайтесь. Я же вам говорю – следующий автобус будет очень нескоро, сейчас большой перерыв. А я вас хоть до метро довезу.

Ну надо же, как привязался! Все же что ему от меня нужно? Ну, не будет же он ко мне приставать, как тот, ночью… все же полицейский… опять же на дворе белый день, суббота, людей вокруг много…

– Соглашайтесь, соглашайтесь!

Черт, придется и правда согласиться… иначе это будет выглядеть уже подозрительно…

– Ну, хорошо, – нехотя проговорила я, – где ваша машина?

– Да вон, совсем близко!

И правда, неподалеку от автобусной остановки стояла темно-синяя машина.

Мы подошли к ней, полицейский открыл дверцу.

Я на мгновение замешкалась и спросила:

– А вы, извините, в каком звании?

– Звании? – переспросил он. – Ах, в звании! Я вообще-то капитан. Капитан Осетров.

И с этими словами он взмахнул в воздухе какой-то красной книжечкой. Я не успела рассмотреть не то что фамилию, а даже обложку этого удостоверения, однако боязливо села на пассажирское сиденье, невольно вспомнив, как подсела к незнакомцу минувшей ночью. И чем это кончилось…

Впрочем, как выяснилось, для него это кончилось куда хуже, чем для меня.

Я невольно вздрогнула.

Капитан покосился на меня и спросил:

– Вам холодно? Может, печку включить?

– Да нет, не надо, это так… нервное.

– А, ну да… кстати, вообще, вы сюда к кому-то приехали? Вы ведь здесь не живете.

Вот оно, началось! Он меня явно подозревает и в машину уговорил сесть, чтобы допросить без помех.

И что мне теперь делать? Надо быстро придумать какое-то правдоподобное объяснение, а в голову, как назло, ничего подходящего не приходит.

– А откуда вы знаете, что не живу? – Я подозрительно покосилась на капитана.

– От продавщицы. Она вас первый раз видела.

Надо же – успел продавщицу расспросить! А вот интересно, с той монументальной бабкой он тоже успел поговорить? Вроде не должен, и так удивительно быстро обернулся! Ой, хитрит что-то товарищ капитан, воду мутит…

– Да, правда, я вообще-то на Гражданке живу… – протянула я, – а сюда по ошибке заехала…

– По ошибке? Как это – по ошибке?

– Мне нужно было к знакомым в Ручейки, – я вовремя вспомнила название злополучного поселка, куда меня накануне привез подлец Лешка, – но я пропустила свою остановку и вышла здесь. Ну, и зашла в магазин, чтобы спросить дорогу…

– А что же не спросили?

– Да там такое творилось… к продавщице не подойти. Кроме того, я поняла, что все равно опоздала.

– Угу, – вроде бы согласился мой собеседник, – а что же вы делали в этом поселке утром?

– Утром? – мне удалось вместо растерянности изобразить удивление. – А с чего вы взяли, что я была там утром?

– А вот мне одна свидетельница сказала, что встретила вас на автобусной остановке рано утром. В город вы ехали отсюда.

– Да? – Я вытаращила глаза и подняла брови. – Странно, я точно знаю, что была здесь впервые. А вы уверены, что ваша свидетельница ничего не путает?

Моя мать обожает всяческие сериалы и вообще жить не может без телевизора, поэтому он работает у нее, даже когда она спит. Правда, больше она любит сериалы, как она сама выражается, про жизнь, то есть розовые, простите, сопли про любовь, сначала несчастную, а потом счастливую. Если живешь в однокомнатной квартире, то волей-неволей что-то да посмотришь. Но иногда попадались и детективные сериалы, из которых я вынесла твердое убеждение, что главное при общении с работниками нашей доблестной полиции – это ни в чем не признаваться. То есть на все вопросы отвечать глаголами с приставкой «не». Не была, не состояла, не привлекалась. И далее в таком духе. Не видела, не слышала, не пила, не ездила, не читала, не писала… далее по списку перечислить все глаголы, которые знаешь. Но не перебарщивать.

И твердо держаться первоначальных показаний. Так что в этом случае: раз уж я сказала, что не была в том поселке утром, на том и буду стоять, хоть тресни. Вряд ли этот тип будет устраивать нам с бабкой очную ставку.

Капитан посмотрел на меня и явственно приуныл, видно, понял, что из меня он ничего не вытянет. Опять же слова старухи не вызвали у него большого доверия, уж больно противная бабка.

Тут я выглянула в окно и увидела, что мы едем по оживленным городским улицам.

– Вы же меня обещали подвезти до метро! – напомнила я. – А мы его давно проехали…

– Да, но там была перекрыта дорога. А я вас прямо до дома довезу. Мне не трудно.

– Да вы даже не знаете, где я живу…

– Почему не знаю? На Гражданке. А мне как раз туда нужно. Только адрес скажите.

Ну да, я ведь ему только что сдуру ляпнула, что живу на Гражданке… ладно, пускай везет!

– Ладно, хорошо… улица Крапивина…

Я хотела назвать и номер дома, но вовремя прикусила язык. Зачем говорить лишнее?

Он снова покосился на меня и задал очередной вопрос:

– А к кому вы ехали в Ручейках?

Черт, ну когда же это кончится!

Я не успела ничего придумать, как вдруг раздался усиленный мегафоном голос:

– Водитель автомобиля «Хонда» такой-то номер, остановитесь! Водитель…

Капитан поморщился, сбросил скорость, остановил машину.

К нам подошел полицейский в форме дорожной службы, поднес руку к козырьку фуражки.

– Ваши документы, пожалуйста.

Я была уверена, что капитан покажет ему свое удостоверение, но он только смущенно улыбнулся и проговорил:

– Офицер, я что-нибудь нарушил?

– Ваши документы! – повторил патрульный.

Осетров вздохнул, открыл бардачок, вытащил оттуда бумажник с документами и протянул гаишнику. Тот пролистал документы, вернул и проговорил:

– Нехорошо, Евгений Викторович. Нехорошо.

– Что нехорошо? Что я не так сделал?

– Задний габаритный фонарь у вас не работает.

– Ах вот оно что! – в голосе капитана прозвучало явное облегчение. – Не заметил… видно, только что перегорел. Сейчас же исправлю… только доеду до станции и исправлю. Это все?

– Да вроде все. Можете ехать.

И мы поехали дальше.

А я задумалась.

Если Осетров действительно полицейский, почему тогда он не предъявил патрульному свое удостоверение? Тот бы сразу его отпустил, без лишних разговоров… Они ментов за своих считают и не вяжутся по мелочам.

Так, может, этот Осетров никакой не полицейский? Удостоверение я не успела рассмотреть…

Но тогда кто он такой и что ему от меня нужно?

Зато теперь я знаю, как его зовут. Евгений Викторович Осетров. Хорошая такая фамилия, рыбная.

Пока я обо всем этом думала, машина свернула на мою улицу.

– Вот она, улица Крапивина! – проговорил Осетров, покосившись на меня. – А дом у вас какой?

– Да вот, шестой, сразу за магазином… дальше не нужно, я сама дойду…

Осетров начал притормаживать, и тут я увидела, что перед моим подъездом расхаживает Лешка собственной персоной. Явился, что называется, не запылился.

Ходит взад-вперед с мрачной физиономией и посматривает то на часы, то на дорогу.

Ах ты, мерзавец! Прикатил уже отношения выяснять! Совести у него хватило!

Я повернулась к Осетрову и проговорила:

– Ах, нет, извините, я передумала! Подвезите меня к самому подъезду. Вот к тому, последнему, где красная скамейка!

– Как скажете! – Капитан (если только он действительно капитан) проехал еще немного, остановил машину и даже вышел, чтобы открыть для меня дверь.

Я вышла с надменным видом, шагнула вперед – и сделала вид, что только сейчас увидела Лешку.

Он бросился было ко мне с грозным и многообещающим видом, но тут заметил машину, из которой я вышла, и Осетрова, открывающего мне дверцу.

Лицо у него вытянулось, он притормозил, но все же открыл рот, явно собираясь что-то мне высказать.

Но я не дала ему такой возможности и, прежде чем он сказал хоть полслова, повернулась к Осетрову и громко, отчетливо, с вызовом проговорила:

– Товарищ капитан, вот как раз то, о чем я вам говорила… это он, тот самый!

Осетров уставился на меня, широко открыв глаза, потом перевел взгляд на Лешку…

Точнее, на то место, где он только что стоял. Потому что Лешки там уже не было, он словно сквозь землю провалился.

– О чем это вы мне говорили? – спросил Осетров после недоуменной паузы. – И кто это такой… был?

– Ах, извините. – Я замела хвостом. – Это мой знакомый… мы с ним расстались, а он это никак не хочет понять. И принять. Ну, я и пугнула его… вами.

– А что – я такой страшный?

– Да нет, вы совсем не страшный, даже наоборот, вы очень славный, и мне помогли, но сейчас я вынуждена с вами распрощаться. – И я проскользнула в подъезд, пока Осетров не придумал предлог, чтобы проникнуть ко мне в дом, к примеру, не напросился бы на кофе или на чай с печеньем.

И что вы думаете? Алевтина Ивановна не толклась возле подъезда, зато свисала из окна. И, ясное дело, видела всю пантомиму – и Лешку, и меня, выходящую из незнакомой машины, и капитана, который открывал мне дверцу. Хорошо хоть он в штатском! Зрение у нее отличное, небось и номер машины разглядела.

Вспомнив про свои потерянные навеки очки, я дико разозлилась и хлопнула дверью подъезда.

Нинка снова заперлась на задвижку, но открыла быстро.

– Твой был, – доложила она, – я, конечно, не впустила, сказала, что тебя нет.

– А он что?

– Ругался тут, потом ушел.

– Так и дальше действуй, – одобрила я.

Тут я вспомнила, что за всеми переживаниями так и не зашла в магазин, и мы заказали на дом пиццу, точнее, две пиццы по цене одной, а пока я пошла в ванную.

И тут, под теплыми струями, задумалась, что же такое со мной происходит.

Ну, допустим, Лешка оказался форменным мерзавцем, решил подложить меня под своего бывшего сослуживца. Противно, но дело, как говорится, вполне житейское. Наплевать и забыть, что я и пытаюсь сделать…

Но дальше-то… Допустим, я подсела ночью в машину к незнакомому мужику, и он начал ко мне приставать, что тоже, в общем, никак не удивляет, такая уж жизнь.

И я вырубила его с помощью баллончика, и когда выскочила из машины, то он точно был жив, потому что шевелился и бормотал ругательства. И по идее, должен был очухаться минут через сорок и ехать восвояси.

А он помер. И не просто помер, вроде бы этот капитан Осетров, или кто он там, не стал спорить, что убитый был именно загрызен, значит, так оно и есть. Ну, не волками, конечно, откуда на дороге волкам взяться, а бродячими собаками…

Тут я вспомнила свой сон и кровь на каменных мордах.

Пустое, это был сон. Тем более что и собак не было, хоть живых, хоть каменных. И дома не было, иначе куда же он делся? Стало быть, все мне привиделось.

Ага, а тогда где я провела ночь? Точнее, полночи. С половины третьего до половины седьмого. Спала под кустом? И там же потеряла очки? Знать бы еще, под каким кустом…

И еще вопрос: откуда в моей сумке взялся тот самый старинный… как его… лорнет? Вот это уж точно загадка.

Тут меня отвлек стук в дверь, это Нинка сообщала, что принесли пиццу и чтобы я выходила есть, пока она горячая.

Остаток дня прошел спокойно, а вечером явился Валерка, третий жилец нашей квартиры. То есть настоящим жильцом назвать его нельзя, потому что комнату свою он купил лет пять назад специально, чтобы сдавать жильцам. Это было еще до того, как я въехала сюда после смерти бабушки.

С тех пор жильцы менялись, как стеклышки в детском калейдоскопе. Алевтина Ивановна вела им строгий учет и немедленно сообщала мне подробности.

Жила у Валерки парочка разбитных таких девиц, представившихся студентками, у которых каждый день были, по Нинкиному выражению, сплошные гулянки.

Алевтина же называла и девиц, и их вечеринки неприличными словами и, кажется, была права. Нинка работает сменной медсестрой сутки через трое или же два дня через два, так что ночами не всегда бывает дома, я тогда жила еще с матерью, так что девицы совершенно распоясались. И после особенно шумного праздника, который больше напоминал ведьмин шабаш на Лысой горе (это так Алевтина написала в заявлении участковому), Валерка их выставил со скандалом.

Затем он сдал комнату средних лет паре, и тут началось другое.

Как оказалось, парочка эта сошлась буквально за месяц до этого по причине огромной и страстной любви. Мужик был вообще женат, но встретил эту свою большую любовь и тут же бежал без оглядки от жены и от детей, да так быстро, что жена даже не успела крикнуть ему вслед слова из известной песни: «Ты куда, Одиссей?»

Видела я эту его любовь – ну, если честно, то смотреть не на что. Возраст к сороковнику бежит, сама такая неухоженная, волосы жидкие в хвостик завяжет, да так и ходит по квартире в спортивном костюме старом, штаны на коленях вытянутые.

Косметики никакой, носки вязаные до колена, в таком виде хахаля своего с работы встречает.

Сама она работала где-то редактором, то есть дома сидела. Ну, я тогда только плечами пожала, потому что мужчина ее тоже из себя самый обычный был. Но, как Алевтина Ивановна говорит, что мужик чуть красивее черта – уже красавец. Так что с первого взгляда непонятно было, что он в ней нашел.

Ага, сказала Нинка, ты просто тут не ночуешь. А у них каждую ночь такое делается… стены дрожат. Я уж диван к другой стенке переставила, так все равно спать невозможно.

Алевтина Ивановна, без которой ни одно дело не обойдется, не удержалась тогда и ляпнула, что Нинка просто завидует, но она даже не обиделась, а сказала, что тут наверняка что-то не так. Не иначе эта баба чем-то мужика бедного опоила, подливает ему какую-то отраву в чай, потому как нормальные люди средних лет не могут же все время в постели проводить.

И оказалась права, потому что через пару месяцев в воскресенье в квартиру явилась довольно молодая и на первый взгляд симпатичная женщина, которая без лишних слов отодвинула Нинку, открывшую ей дверь, пробежала по коридору и безошибочно определила нужную ей комнату, а именно ту, откуда раздавались характерные страстные стоны и крики.

Как уже говорилось, день был выходной, и пара использовала его на всю катушку.

Вот вы мне скажите, почему эти люди не заперли дверь? Казалось бы, не в отдельной квартире живете, нужно быть осторожнее.

Так или иначе, бабенка, оказавшаяся женой этого самого, с позволения сказать, сексуального гиганта распахнула дверь и увидела любовников во всей красе.

Потом она говорила, что хотела только поговорить, урезонить его, сказать, что дети плачут и зовут папочку, однако зачем-то взяла с собой пистолет.

Он оказался пневматический, но с первого взгляда это не всегда определить можно. Те двое, естественно, испугались, а куда ж голыми из кровати денешься…

В общем, брошенная жена стала ругаться и прохаживаться по поводу внешних данных любовницы (Нинка стояла в коридоре и все прекрасно слышала), та не стерпела и бросила в нее тапочкой, тогда жена наставила на них пистолет и со страху нажала на курок, крикнув что-то типа «Умри, проклятая разлучница!».

Моя мать точно знает все, что полагается говорить в таких случаях в сериалах.

И можете себе представить, этот идиот, муж, бросился на защиту той швабры. И закрыл ее своим телом! Нет, не перевелись еще рыцари на белом свете.

Ну, никого, конечно, не убили, пуля ударила его в плечо, отчего он упал с кровати и сломал руку. Плохо сломал, перелом оказался сложный, в двух местах.

Жена бросила пистолет и убежала, едва не сбив Нинку с ног. Любовница же билась в истерике, не делая попыток помочь своему хахалю. Тут Нинка оказалась на высоте. Она подняла несчастного мужика на кровать, зафиксировала перелом, обработала синяк на плече и вызвала «Скорую». После чего надавала пощечин этой истеричке и велела хоть одеться, а то смотреть противно.

«Скорая» забрала больного, который в последнем слове умолял Нинку не вызывать полицию, а то мать его детей посадят. Очевидно, боялся остаться с ними один на один.

Пока суд да дело, разлучница собралась да и дала деру из квартиры, оставив в комнате такой кавардак, что Валерка ругался последними словами. С тех пор ее больше не видели, а мужик провалялся в больнице полтора месяца, потому что перелом никак не заживал, а потом вернулся к жене, которая от радости, что он не заявил на нее в полицию, таскала ему передачи в больницу и приняла обратно.

После этого случая Валерка решил сдавать комнату только одиночкам, причем исключительно мужчинам.

Нинка воспрянула было духом в надежде устроить свою личную жизнь, но попадались либо законченные алкоголики, либо вовсе ненормальные. Один ходил по квартире в шапочке из фольги, чтобы нейтрализовать вредное воздействие от волн, исходящих из мобильных телефонов.

Хорошего мужика жена из дома не выгонит, поняла наконец Нинка и решила искать в других местах.

Сейчас Валерка, конечно, очень на меня разозлился: он же пообещал уже мою комнату, люди завтра въехать собирались, а тут такой облом. Но мы с Нинкой быстро поставили его на место, прямо напомнив, что без нашего согласия он комнату сдавать не может, так что не нужно ему с нами ссориться.

С такой постановкой вопроса Валерка никак не мог не согласиться и ушел, напоследок присовокупив, что завтра придет новый жилец в его комнату.

И он таки явился в воскресенье во второй половине дня. Звонок был такой робкий, что я его не расслышала, а у Нинки вообще гудел пылесос. Короче, открыла я на звонок только с третьего раза. На площадке топтался хлипкий такой мужичок непонятного возраста – может, к сорока, а может, и после пятидесяти. Одет он был в застиранную рубашечку с короткими рукавами, которую Алевтина Ивановна называет почему-то бобочкой, и серенькие невзрачные брючки.

Через плечо у него была повешена потертая сумка, а у ног стоял такой же потертый чемодан, из чего я сделала кое-какие выводы и не захлопнула дверь перед его носом. Он, кстати, у прибывшего был не то чтобы длинный, но какой-то неправильной формы, заворачивался чуть влево.

Глаз не было видно из-за очков, а тот серенький газончик, что робко прорастал вокруг плешки, никак нельзя было назвать волосами.

– Здравствуйте, – вежливо сказал прибывший и деликатно потоптался на пороге, как будто пытаясь вытереть ноги. Хотя коврика у нас перед дверью давно уже не было, его украл кто-то из Валеркиных прежних жильцов.

– Здравствуйте, вы, наверно, новый жилец… – Я придерживаюсь в жизни правила, чтобы не хамить сразу незнакомому человеку, даже если он мне сразу не понравился.

Ну и что с того? Мне с ним водку не пить и детей не крестить. Так что я посторонилась и пропустила его в квартиру. Он втащил свои вещи, и пока шел по коридору, выскочила Нинка.

Было очень забавно наблюдать, как радостное ожидание в ее глазах уступило место разочарованию, а потом и злости.

Нет, все-таки Нинка ужасно наивна. Ведь знает же, что никакой мало-мальски приличный мужик не может снять у Валерки комнату. Ведь комната в коммуналке означает, что у человека даже нет денег на какую-нибудь зачуханную однушку на краю города. И что либо этот тип приехал из какой-нибудь самой настоящей дыры, либо его выгнала жена по причине полной недееспособности ко всему на свете.

Короче: либо алкаш, либо псих, либо лентяй, каких мало.

Нинка знает все это не хуже меня, но каждый раз надеется на то, что встретит подходящего человека. Ну, в этом случае, конечно, она все поняла сразу, оттого и разозлилась и даже громко фыркнула.

Вновь прибывший, однако, не обратил на нее особого внимания, он открыл дверь и обернулся на пороге.

– Меня зовут Викентий, – сказал он, – можно просто Вика.

И улыбнулся. Только лучше бы он этого не делал, потому что зубы у него были желтые и кривые, и улыбка его вовсе не красила.

Я пробормотала что-то вроде «приятно познакомиться», Нинка даже не ответила.

– Ну, как тебе новый жилец? – спросила я.

– Ужас какой, – буркнула она, – метр с кепкой, нос-то, нос… На семерых рос, да одному достался! И где только Валерка таких выкапывает?

– Тише ты, он услышит!

Нинка только рукой махнула.

Утром я, конечно, проспала, так что даже позавтракать не успела. Да еще пока тащилась на трех транспортах на работу, потеряла еще минут пятнадцать, так что пришла на работу позже начальника.

А это плохо, потому что… ну, вы сами понимаете почему.

Я, конечно, расстроилась, потому что хотела попросить у девчонок из соседнего офиса чашку кофе, у них стоит отличная кофеварка. У нас же ничего нет, приходится бегать к автомату, что стоит в конце коридора. Вы ведь, конечно, знаете, какой вкус у кофе из автомата? К тому же он вечно сломан.

Наш начальник говорит, что мы прекрасно обойдемся без кофеварки, потому что сам кофе вообще не пьет. Вот просто на дух не выносит его запаха!

Не повезло мне с начальником, это точно. Зануда, каких мало, да еще и кофе не пьет.

– Злой сегодня пришел, – шепнула мне Вера Аркадьевна, наш бухгалтер, – его машину кто-то поцарапал на стоянке. А ты чего такая встрепанная, проспала, что ли?

– Ага… думала хоть кофе выпью…

– Вот, держи, – она сунула мне слоеный пирожок, – вроде завтрака тебе будет.

– Спасибо… – повеселела я, – вы просто спасаете меня от голодной смерти.

Но этому не суждено было осуществиться, потому что начальник крикнул из кабинета:

– Алиса, зайдите ко мне!

Ну все, сейчас заведет воспитательную беседу на час, будет досконально перечислять все мои недостатки, а я буду сидеть, опустив глаза, и слушать всю эту лабуду. Раз назвал на «вы», то так просто не отпустит, найдет к чему привязаться.

Однако все оказалось еще хуже.

– Вот эти бумаги, – начальник протянул мне большую голубую пластиковую папку, – вы должны будете отвезти Пумпянскому. Причем прямо сейчас.

Вот новости, с чего это ему вздумалось использовать меня вместо курьера?

– Но, Андрей Яковлевич… – заговорила я, – для этой цели есть курьер… – но он перебил меня строго:

– Курьер с сегодняшнего дня на больничном, а документы не могут ждать. Так что я вас очень прошу, не задерживайтесь.

Когда начальник говорит, что очень просит, подразумевается, что он приказывает и приказы его не обсуждаются, как в армии. И если я сейчас выпью кофе у автомата и поболтаю с девчонками, то ему обязательно кто-нибудь доложит.

Нет, ну за какие грехи мне это наказание? Хорошо хоть до комитета, где работает Пумпянский, ехать недалеко.

Я вошла в приемную.

Там царила Лариса, секретарь Пумпянского, и вдоль стеночки на стульях сидели посетители, робко прижимая к груди папочки и портфельчики.

Лариса – женщина суровая, это все знают, помню, еще курьер Михаил жаловался. С виду у нее вроде все нормально – фигура довольно стройная, одета всегда хоть строго, но прилично: костюм дорогой и хорошо сидит. Макияж самый скромный, но опять-таки косметика дорогая. Так что если человек впервые к Пумпянскому пришел, то ничего плохого от его секретарши не ждет.

Но это если в глаза Ларисе не смотреть, потому что взгляд у нее как у горгоны Медузы. Сама не видела, как посетители от ее взгляда каменеют, но Михаил утверждает, что одного с сердечным приступом прямо из приемной вынесли. С тех пор наш курьер эту Ларису боится жутко, оттого, думаю, и больничный взял.

Я еще раз оглядела приемную.

Это что же – мне тут придется еще в очереди сидеть, как в районной поликлинике? Я на такое не подписывалась!

Я подошла к столу Ларисы и громко, отчетливо проговорила:

– Меня Ларионов прислал передать бумаги по двести четвертому договору.

Лариса перекосилась и проговорила тихо, но грозно:

– Вы что кричите? Вы не знаете, что у нас непременно нужно соблюдать тишину?

– Передать бумаги! – повторила я тихо, но так же отчетливо.

– Менелай Орестович занят! – прошипела Лариса. – И все ждут его, чтобы передать бумаги!

– Но Ларионов сказал, что Менелай Орестович ждет… что его предупредили…

– Мало ли что сказал ваш Ларионов! – И Лариса кивком показала мне на свободный стул.

– Но вы хотя бы сообщите ему, что я…

– Я сообщу все, что нужно!

Я села и уставилась перед собой. Потом достала телефон, но Лариса грозно нахмурилась, и я убрала его от греха. Вдруг и правда посмотрит специальным горгонским взглядом? Я, может быть, и не превращусь в камень, а мобильник точно расплавится.

В приемной, кроме меня, сидели еще четыре человека с крайне озабоченными лицами.

Один из них что-то шептал и нервно барабанил пальцами по своему портфелю, другой читал какой-то документ, то и дело удивленно поднимая брови.

Вдруг входная дверь открылась, и в приемную вошел новый посетитель очень необычной внешности.

Это был высокий худощавый человек в тщательно отутюженном черном костюме, с тщательно уложенными седыми волосами. Глаза его закрывали темные очки, на руках были черные перчатки тонкой кожи, кроме того, он опирался на черную трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы.

Вместо глаз у змеи были вставлены два зеленых камня.

Этот человек совершенно не вписывался в приемную Пумпянского. Он был бы уместнее в репетиционном зале театра или в павильоне, где снимают фильм…

Странный человек огляделся и направился в мою сторону.

Я удивилась: оба стула рядом со мной были заняты. Слева сидел тот человек, который барабанил по портфелю, справа – отчаянно потеющий толстяк.

Однако человек с тростью остановился перед нервным типом и в упор посмотрел на него.

Тот перестал барабанить, втянул голову в плечи, вскочил и перебрался на свободный стул в другом конце комнаты.

Человек с тростью сел на освободившееся место, поставил трость между коленями и повернулся ко мне.

– Здравствуйте, Алиса Дмитриевна.

Я вздрогнула: откуда он знает, как меня зовут?

Однако вежливость требует ответить, и я сдавленным голосом проговорила:

– Здрав… ствуйте…

– Долго вы здесь ждете? – спросил он меня странным неживым голосом.

– Ну, не то чтобы долго… – промямлила я, не понимая, чего он от меня хочет.

Я покосилась на Ларису: как она относится к тому, что он разговаривает в ее царстве тишины?

Но она даже не смотрела в его сторону.

Странный незнакомец погладил серебряную змею на трости.

Я невольно взглянула на его руку и увидела, что на ней поверх перчатки надет перстень с печаткой, на которой была выгравирована собачья голова.

Неожиданно в глазах у меня потемнело, и вместо приемной мелкого начальника я увидела дом посреди лужайки и двух огромных псов, бегающих кругами. Выглядели они очень довольными и радовались общению со мной, но…

У обоих псов были окровавленные морды…

– Кто здесь от Ларионова?

Я вздрогнула и очнулась.

– Кто от Ларионова? – повторила Лариса, оглядывая приемную. Как будто не знает, что это я!

– Я! – проговорила я громко и привстала со стула.

– Что же вы не идете? Менелай Орестович вас ждет! – процедила секретарша.

Я поднялась и направилась в кабинет.

По дороге оглянулась на того странного человека с тростью…

Но его не было, на том стуле, где он только что сидел, снова был нервный тип, который по-прежнему барабанил пальцами по своему портфелю.

Когда я выходила из кабинета, этот нервный едва не сбил меня с ног, протискиваясь в дверь.

На месте Пумпянского я бы ни за что не подписала ему ничего, видно же, что человек не в себе.

Потирая ушибленное плечо, я поняла, что если не выпью кофе, то просто покусаю первого же попавшегося навстречу прохожего. В конце концов, имею я право на перерыв?

Тут у них в комитете как раз был очень приличный кофе. И недорогой, о госслужащих у нас заботятся.

В кафе настиг меня звонок с незнакомого номера. Я расслабилась и ответила, хотя были у меня подозрения, что ничем хорошим это не кончится. И, разумеется, это был Лешка. Ну да, его-то номер я занесла в черный список.

– Чего тебе? – холодно спросила я.

– Я… Алиса, я хотел… – жалобно блеял он, – понимаешь, я хотел… извиниться.

– Только не вздумай говорить, что я все неправильно поняла! – усмехнулась я.

– Ну да, конечно… – Он помолчал немного, собираясь с духом. – Понимаешь… в общем, давай начнем все сначала! Как будто ничего не было!

– Как это? – Вот, казалось бы, ничем меня Леша не сможет больше удивить, а вот удивил же.

Хотелось заорать, обругать его последними словами и бросить телефон об пол.

Ничего этого я, разумеется, делать не стала, потому что люди все вокруг кофе пьют приличные, как бы охрану не вызвали. Так что я очень тихо сказала, чтобы Лешка оставил меня в покое, что я не шучу и не набиваю себе цену и что самое лучшее, что он может сейчас сделать, – это забыть, что когда-то мы были с ним знакомы. Надеюсь, он сам понимает, какая он скотина, а если нет, то объяснять ему я ничего не собираюсь. Как говорится, без комментариев.

– Да… но я… – На этот раз он молчал так долго, что я хотела уже отключиться, как вдруг он выпалил: – Ты должна дать мне еще один шанс!

Нет, ну неужели у него нет никаких своих слов, а может только сериалы цитировать!

Тут до меня дошло, что Лешка просто испугался, когда увидел возле меня капитана Осетрова. Неужели он поверил, что я обратилась в полицию? Мало того что скотина, так еще и дурак к тому же. И как я раньше не замечала?

В общем, мне все надоело, и я отключилась, а потом и этот номер занесла в черный список. И заторопилась на работу.

Выйдя из метро, я шла по улице по направлению к офису.

Вокруг почему-то не было ни души и стояла какая-то странная, настороженная тишина.

Вдруг передо мной, как из-под земли, появилась крепкая, коротко стриженная бабенка средних лет в зеленой шерстяной кофте и кепке-бейсболке.

– Девушка, – проговорила она неожиданно низким голосом, – у вас пары лишних рублей не будет?

Эта неожиданная и наглая просьба сбила меня с толку.

Я удивленно взглянула на странную попрошайку, подумав, что ослышалась.

– Ну что, я непонятно говорю? Или тебе пары рублей жалко для бедной женщины? – И попрошайка вдруг схватила мою сумку, пытаясь вырвать ее из моих рук.

Я машинально прижала сумку к себе и локтем попыталась оттолкнуть наглую бабу.

Примерно полминуты мы молча боролись за сумку, тяжело дыша, затем она крикнула кому-то:

– Ну, что стоишь? Помоги!

Тут же рядом с ней возник приземистый толстяк с круглыми, выпученными, как у вареного рака, глазами. Он подскочил ко мне и ткнул в бок кулаком.

Я охнула от боли и неожиданности и выпустила сумку.

Воровка отскочила в сторону со своим трофеем и начала торопливо рыться в сумке. Ее напарник держал меня за локти, косясь на свою приятельницу.

Я вырывалась, но почему-то молчала, видимо, на меня накатил приступ странной немоты.

Наконец толстяк пропыхтел:

– Ну что? Долго ты еще? Я ее с трудом держу!

Воровка выдала заковыристую матерную тираду и добавила на общепринятом языке:

– Черт… не могу найти… может, он не здесь…

И тут рядом со мной прозвучал странный, холодный и как будто неживой голос:

– А ну, быстро пошли отсюда прочь! Только сумку девушке отдать не забудьте!

Я обернулась.

В нескольких шагах от нас стоял высокий, худощавый, седовласый человек в черном костюме, в черных очках.

Тот самый загадочный, мистический человек, которого я видела в приемной Пумпянского. Он еще подсел ко мне и называл по имени-отчеству.

Как и тогда, он был в темных очках. Как и тогда, в руке у него была черная трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы с зелеными глазами.

– Это ты, дядя, пошел прочь, пока цел! – пропыхтел толстяк и отпустил меня. Тут же в руке его появился складной нож.

– Вы меня не поняли? – процедил незнакомец в черном. – Я сказал – убирайтесь прочь!

– Это ты, дядя, не понял! Это ты не врубился! – Толстяк шагнул вперед, размахивая ножом.

– Я вас предупреждал! – внезапно человек в черном выбросил вперед свою трость, и с ней произошла какая-то удивительная, непостижимая метаморфоза.

Только что прямая трость зашипела, изогнулась, упала на тротуар и поползла к толстяку.

С изумлением я увидела, что это никакая не трость, а огромная змея с зелеными холодными, как два камня, глазами.

Толстяк икнул, испуганно взвизгнул и бросился наутек, выкрикивая ругательства.

Его напарница, стриженая воровка, попятилась, выронила мою сумку и от растерянности села на мусорную урну.

Она не сводила круглых от ужаса глаз с подползающей змеи.

Человек в черном шагнул к ней, хлопнул в ладоши.

Воровка кубарем скатилась с урны и пустилась прочь вслед за своим приятелем.

Человек в черном поднял мою сумку и протянул мне.

– Проверьте сумочку, – проговорил он, – кажется, они не нашли того, что искали.

– Спасибо вам! – проговорила я искренне. – Большое спасибо! И скажите, кто вы такой?

– Это вы лучше у него спросите! – ответил мой спаситель, показав на кого-то у меня за спиной.

Я обернулась – но там никого не было.

Когда же повернулась к человеку в черном, тот тоже исчез, словно сквозь землю провалился. Не было ни его, ни змеи. Впрочем, что это я, не было никакой змеи, была только трость. А остальное мне показалось, причем, судя по испугу этой парочки, им показалось то же самое.

Я проверила содержимое своей сумочки.

Все в ней было перерыто, но на первый взгляд ничего не пропало. Воровка не тронула даже кошелек, что уж совсем удивительно.

Что же тогда она искала?

Тут я заметила, что навстречу мне идет Вера Аркадьевна из бухгалтерии, и устремилась ей навстречу. Как-то мне неуютно стало одной на улице. Она сказала, что начальник уехал куда-то по делам, так что с обеда можно не торопиться. Хоть одна хорошая новость!

Вечером я застала дома Нинку в полном недоумении.

– Странный он какой-то! – громким шепотом рассказывала она о новом жильце. – Как зашел в комнату, так оттуда за весь день ни разу не вышел. Ни тебе в ванную, ни тебе на кухню. Там тихо так, я было хотела ему Валеркины кастрюли показать, в дверь сунулась, а она заперта. Представляешь?

– Ну, спит человек, вот и закрылся, чтобы не будили, с разговорами пустыми не лезли.

– Вовсе я не лезла! – обиделась Нинка. – Было бы о чем с таким разговаривать! Плюгавый какой-то, да еще имя подозрительное. Надо же – Вика…

Тут дверь комнаты нового жильца открылась, сам он показался на пороге, Нинка едва успела утянуть меня на кухню.

– Если он в туалет пойдет, можно к нему заглянуть! – прошептала она возбужденно.

– Да чего ты там не видала! – отмахнулась я. – Добрый вечер, Викентий!

Викентий буркнул что-то ответное, не поворачиваясь, запер дверь на ключ и ушел.

– Вот как! – припечатала Нинка. – И знаться с нами не хочет!

– Ну, может, он с женой развелся со скандалом и теперь женщин вообще видеть не может, – предположила я.

– Да кому он нужен-то! – сказала Нинка только для того, чтобы оставить за собой последнее слово.

После сегодняшних странных событий и встреч я думала, что не смогу заснуть, однако усталость взяла свое, и, едва прикоснувшись головой к подушке, я провалилась в тяжелый и смутный сон.

Мне снилось большое, просторное, гулкое помещение вроде вокзала, где сновали какие-то люди в пудреных париках и нарядных камзолах. Они бесконечно суетились, перебегали с места на место, о чем-то шептались, возбужденно жестикулировали и все время оглядывались на высокую закрытую дверь, словно кого-то ждали.

Откуда-то сверху время от времени доносился голос, который что-то громко и гулко объявлял – но как это бывает на вокзалах, объявления эти были нечленораздельными, как будто их произносили на незнакомом языке.

И вдруг высокая дверь начала со скрипом открываться… все застыли, глядя на нее…

И тут я проснулась.

И сжалась на кровати от испуга.

Окно в моей комнате медленно, со скрипом открывалось, впуская с улицы ветер, который подхватил занавеску, она затрепетала, и из-за нее показалось лицо в темных очках.

А потом в окно протиснулся высокий человек в черном костюме, с черной тростью в руке…

Человек, которого я уже дважды видела – в приемной Пумпянского и на улице…

Я смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло.

А незнакомец пролез в окно и тихо, крадучись двинулся к моей кровати…

Змеиная голова на его трости уставилась на меня зелеными немигающими глазами. Сейчас, вот-вот змея соскользнет с ручки и поползет ко мне, я такое видела буквально вчера… Ужас накрыл меня пыльным покрывалом.

Дрожащими руками я натянула одеяло до самого подбородка, отползла к спинке кровати… И снова проснулась.

В моей комнате никого не было, и окно было закрыто. Я перевела дух и откинулась на подушку. Нет, что-то нужно делать с нервами, йогой, что ли, заняться. Или по вечерам гулять перед сном… Ага, погуляла уже в прошлые выходные, здорово погуляла, вот теперь расхлебываю…

Тут мое внимание привлекли какие-то подозрительные звуки, оказалось, из коридора доносились тихие, крадущиеся шаги.

Я вскочила, босиком подкралась к двери, чуть приоткрыла ее и выглянула в коридор.

По коридору крался мужчина в длинном сером плаще, застегнутом на все пуговицы, и надвинутой на глаза шляпе, из-под которой свисали черные растрепанные космы.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать от страха. Неужели я снова сплю? Да нет, вот же он, коридор нашей квартиры, вон там половица треснула, на стене календарь за прошлый год висит…

Я ущипнула себя за локоть, чтобы убедиться, что это – не очередной сон.

Было очень больно – значит, не сон.

Значит, у нас в квартире грабитель, а может быть, и убийца…

Я уже прикидывала, что лучше – сбежать или вызвать полицию. Нет, только не полицию, они когда еще приедут, да за это время он тут такое устроит! А если в комнате запереться, то как же Нинка? Вдруг он набросится на нее, сонную… Но тут злоумышленник открыл дверь ванной.

Странно, что ему там нужно? Ванная комната – последнее место в квартире, куда может заглянуть злоумышленник…

Тут он как-то характерно повернулся, и вдруг по этому движению и по сутулой узкой спине я узнала его.

Это был не грабитель и не убийца, а всего лишь наш новый сосед Викентий.

Но откуда он явился посреди ночи, да еще в таком странном виде! И что за космы торчат из-под его шляпы? Ведь я же точно знаю, что он лысый, а то, что растет у него на голове, и волосами-то назвать нельзя! И почему он в плаще, когда в городе такая жарища, что только ночью и можно существовать, когда асфальт остывает?

И если он наш сосед, то почему не может быть по совместительству грабителем и убийцей?

Тут он словно почувствовал мой взгляд и обернулся.

Я успела спрятаться за дверью, но за долю секунды до этого разглядела лицо, покрытое странными и устрашающими разводами.

Может быть, это не Викентий? Да нет, он, его уныло висящий нос, узкие плечи…

Викентий проскользнул в ванную, закрыл за собой дверь, и оттуда тут же донеслись звуки льющейся воды.

Я снова выглянула в коридор, и мне показалось, что чуть приоткрылась дверь Нинкиной комнаты.

Приоткрылась – и тут же закрылась.

Значит, Нинка тоже видела это явление?

Я не отходила от двери – и скоро дождалась завершения ночного спектакля.

Дверь ванной снова приоткрылась, и оттуда выскользнул Викентий. На этот раз это, несомненно, был он – унылый, сутулый, лысоватый, никакого плаща, никаких черных косм…

В руке у него была большая спортивная сумка.

Викентий прокрался к двери своей комнаты, скрылся за ней… и в квартире наступила тишина.

А я все никак не могла успокоиться, перед моими глазами стояло это жуткое видение – Викентий в застегнутом под горло плаще, в шляпе, с жуткими разводами на лице…

Я выждала еще несколько минут и прокралась в ванную – вдруг там остались какие-то улики…

И они-таки остались.

В раковине были едва заметные следы чего-то красного.

Не иначе – крови…

Значит, ночью Викентий смывал кровь со своих рук…

Да кто же он такой? Серийный убийца, маньяк?

А еще там было несколько темных волосков.

У самого Викентия волосы (или то, что от них осталось) неопределенного, но скорее светлого цвета. А вот когда он крался к ванной, из-под шляпы у него свисали темные космы…

Да, подсиропил нам Валера соседушку…

Я не стала ничего трогать, вернулась в свою комнату, легла в кровать, чтобы обдумать все происшедшее…

И сама не заметила, как заснула.

Проснулась я по будильнику и долго не могла сообразить, где нахожусь.

Только когда спустила ноги с кровати, нашарила тапочки и огляделась, поняла, что я – в своей комнате в коммуналке, и тут же вспомнила ужасное ночное видение.

Неужели это было на самом деле?

Проще всего было убедить себя, что ничего этого не было, что мне это все приснилось.

В самом деле, ну какой из Викентия маньяк?

Он жалкий, щуплый, сутулый, неприметный…

Хотя именно такие чаще всего и оказываются маньяками…

Ничего для себя не решив, я вышла в коридор…

И тут же столкнулась с Нинкой.

Она стояла перед дверью ванной, глаза у нее были круглые, лицо опрокинутое.

Увидев меня, она прижала палец к губам, а потом прошептала страшным шепотом:

– Ты это видела? Видела его ночью? – И она мотнула головой в сторону комнаты Викентия.

У меня сердце провалилось.

Значит, ночной триллер мне не приснился… у двух людей не может быть один общий сон.

– Видела, – призналась я. – И разводы в раковине… это наверняка кровь.

– Он убийца! – прошипела Нинка. – К бабке не ходи – он серийный убийца, вроде Чикатило!

– Господи! – Я схватилась за голову. – А может, нет? Может, это можно как-то иначе объяснить?

– Как еще? – возмутилась Нинка. – Кур потрошит по ночам на птицефабрике?

– Ну, я не знаю…

– Не знаешь? А как тебе вот это? – И она жестом фокусника выхватила откуда-то сложенную газету и протянула мне: – Читай вот это!

Прямо перед моими глазами оказалась обведенная ручкой заметка.

Буквы плясали перед моими глазами, и я не сразу смогла прочитать. А когда прочитала…

«В минувший вторник рабочие, прокладывавшие кабель в районе улицы Станкостроителей, наткнулись на ужасную находку. В канаве, прокопанной накануне, они нашли обескровленный женский труп. Личность погибшей пока не установлена, но по факту преступления открыто уголовное дело».

– И что? – проговорила я, трясущимися руками возвращая Нинке газету.

– Ты еще спрашиваеш-шь? – прошипела она. – Сама-то подумай! Вернулся поздно ночью, руки в крови, лицо тоже… наверняка это его рук дело!

– Но постой… он же вернулся сегодня ночью, а ту женщину нашли в прошлый вторник…

– А сегодня какой день? Как раз вторник! Так что не беспокойся, сегодня следующую найдут! У них, у маньяков, всегда так, – авторитетно заговорила Нинка, – не зря их серийными называют. У одних серия – убивают они, допустим, исключительно полных блондинок. Другие – худых брюнеток, на третьих только весной находит, а на нашего – только по вторникам! Вот как вторник – так он сам не свой, должен обязательно кого-нибудь убить!

– Ты откуда так хорошо все про маньяков знаешь?

– По телевизору передачу интересную видела, там все подробно рассказывали!

– Ужас какой!

Я уже представила огромные газетные заголовки – «Убийца по вторникам».

– А ты обратила внимание на главное? – не унималась Нинка.

– Что ты считаешь главным?

– Найденный труп был обескровлен!

Эти слова она произнесла с явным восторгом.

– Ну, и что это значит? – протянула я.

– Как – что? Ты не понимаешь? Это значит, что он из своей жертвы выпил всю кровь! То есть он вампир!

Ну, это уже показалось мне перебором.

Вампиры… по-моему, они встречаются только в художественной литературе и в фильмах ужасов.

Но я это мнение оставила при себе, чтобы не лишать Нинку удовольствия. По мне, обычный маньяк-убийца ничуть не лучше вампира. Или даже хуже – потому что, в отличие от вампиров, они бывают на самом деле.

Я покосилась на дверь Викентия и прошептала:

– Пойдем отсюда, а то, не дай бог, он проснется и услышит, как мы его обсуждаем…

– Нет, он после такой ночи наверняка крепко спит. И вообще, вампиры при свете не опасны. Но да, пойдем лучше ко мне в комнату, там как-то спокойнее.

Мы вошли в Нинкину комнату.

Эта комната много говорила о ее вкусе – всюду были разложены вышитые салфеточки, расставлены и развешены фотографии котиков и собачек, на самом видном месте висела репродукция какой-то очень знакомой картины – два круглолицых розовощеких ангела смотрели куда-то вдаль.

Как только Нинка отправляет своего сына на лето к бабке, она упорно старается избавиться от принадлежавших ему вещей. Не выбрасывает, конечно, в противном случае Ванька ей такое устроит, страшно подумать, но убирает куда подальше, чтобы если кто к ней в гости заглянет из мужского пола, то чтобы сразу не пугался, что у нее сын-подросток имеется.

Зря она так, конечно, все равно потом придется сыночка предъявить, но Нинку не переубедишь.

– Точно тебе говорю – он вампир! – авторитетно проговорила Нинка, как только за нами закрылась дверь.

– Это что же – мы живем в одной квартире с настоящим вампиром? Ну, даже если он не вампир, а просто маньяк… тоже мало приятного. Зря я сюда переехала.

– Ты только не вздумай обратно уехать! – испугалась Нинка. – Не оставляй меня тут одну…

– Да нет, мне деваться некуда… – Я вспомнила о возмутительном поведении Лешки и вздохнула.

Тут у Нинки в глазах проявилась работа мысли, и она выдала результат этой работы:

– А вообще, ты знаешь, может быть, мы как раз живем в самом безопасном месте.

– Это еще почему? – удивилась я.

– А ты сама подумай. Ни один хищник не охотится возле своего логова, чтобы его не могли найти. Так и вампиры… ну, или обычные маньяки тоже наверняка не убивают своих соседей.

– Да, ты меня очень утешила!

Тут из коридора донеслись шаркающие шаги.

Мы переглянулись и подкрались к двери.

Приоткрыв маленькую щелку, выглянули в коридор.

Там плелся Викентий.

Он был бледен, как простыня, и только красные глаза выделялись на бескровном лице.

– Ты видишь? – прошипела Нинка прямо мне в ухо.

– Что?

– Видишь, какие у него глаза красные?

– Ну и что, что красные?

– Как – что? Вампиры света боятся…

– У меня с недосыпу они тоже бывают красные, как у кролика.

– Ну что ты вечно споришь, прямо как Ванька, когда посуду мыть не хочет! И вообще, как ни крути, а надо за ним проследить!

– Не знаю, как тебе, а мне на работу нужно!

Нинка осталась явно не удовлетворена, но я быстро проскочила в ванную и убежала.

По дороге на работу я звонила мастеру насчет машины. И он мне сообщил, что она не готова. Я, конечно, вспылила и напомнила ему, что он обещал все сделать еще третьего дня. На что он, разумеется, тоже вспылил и сказал, что такую развалюху лучше мне сразу продать на запчасти, чем чинить. Из чего я сделала вывод, что он к ремонту и не приступал.

Ну вот, мало мне прошлых неприятностей, так еще и это. Теперь они вообще косяком пойдут, такая уж у меня полоса в жизни.

Тут я осознала, что черная полоса в моей жизни какая-то слишком широкая. Вот когда же было все хорошо?

Я думала, что буквально несколько дней назад, когда собиралась окончательно переезжать к Лешке. Но если вдуматься, так чего же в этом хорошего? Что любви особой между нами не было, это вы уже поняли. Что Лешка – незавидный спутник жизни, это я уже говорила. То есть замуж за него выйти мне и в голову не приходило.

А тогда какого черта я вообще все это замутила? Чтобы вылезти из коммуналки хоть на время? Чтобы не считать деньги от зарплаты до зарплаты? Глупо как-то все…

Так может, и хорошо, что мы поехали на дачу к этой скотине Толику и там мой Лешенька раскрылся во всей красе? То есть он, конечно, теперь будет утверждать, что был пьян и ничего не помнит, но мне это по барабану, я надеюсь, что больше его никогда не увижу.

Так что все к лучшему! От этой мысли я повеселела и бодро припустила к офису.

И как вы думаете, кто ждал меня у входа? Правильно догадались, Алексей собственной персоной. Вот уж верно в народе говорят: его в дверь выгонишь, а он в окно влезет!

– Что тебе нужно? – холодно спросила я, краем глаза заметив, что к дверям подходит Вера Аркадьевна.

Так что вместо того, чтобы сразу заорать, я взяла себя в руки и цедила слова сквозь зубы. Лешка же подумал, что я сменила гнев на милость, и приободрился.

– Мы не договорили, ты бросила трубку, – заныл он. – Алиса, я, конечно, очень виноват, но… я был сильно пьян и совершенно себя не помнил…

Ну, я так и думала. Нет, все-таки Лешка ужасно предсказуемый тип.

– Что тебе надо? – Я повысила голос. – Для чего ты караулишь меня везде и обрываешь телефон? А, поняла, ты боишься того парня из полиции? Вот если еще раз меня подкараулишь, я точно его на тебя напущу! Тогда тебе мало не покажется!

– Никого я не боюсь, – он засопел, как рассерженный еж, – просто… мы же вроде бы собирались жить вместе, а ты так со мной… Так не делают, это… это больно. – Тут он прижал руку куда-то в область желудка.

Нет, он вообще нормальный? Это, оказывается, я все устроила и разбила ему сердце!

Мне стало смешно, я сдержалась с трудом.

Тут на парковку возле офиса въехала машина начальника, и я мгновенно утянула Лешку за угол.

– Слушай, мне надо идти, иначе меня с работы уволят, ты этого хочешь?

– Нет-нет! – он замахал руками. – Просто… ты дашь мне еще один шанс?

– Я подумаю, – сказала я и повернулась, чтобы уйти.

– Вот, кстати, возьми, это куртка твоя, ты забыла… – Он протянул мне пакет.

Курточка была новая, куплена в дорогом магазине со скидкой, так отчего не взять…

– Спасибо, – буркнула я и совершенно машинально заглянула в пакет.

– Так… – протянула я, – та-ак, значит? – и вытащила из пакета что-то, даже отдаленно не напоминающее мою куртку.

То есть это была не куртка, а половая тряпка. Кто-то аккуратно прорезал дырки во всех местах, воротника не было, а рукава были настрижены в лапшу.

Увидев такое, Лешка вытаращил глаза и открыл рот, а я поняла, что он понятия не имел, в каком виде куртка.

– Это не я! – Лешка попятился, увидев мое лицо. – Честное слово, это не я! Это Дашка передала!

Вот как, значит, Дашка. А этот идиот даже не удосужился заглянуть в пакет.

– Чтоб у твоей Дашки все волосы повылазили! Чтоб она вся чирьями пошла! Чтоб ее разорвало! Чтоб ее черви съели!

С этими словами я хлестнула Лешку остатками куртки и убежала, едва успев проскочить в дверь перед начальником. Чтобы не столкнуться с ним у лифта, пришлось подниматься на пятый этаж пешком. Злость придала мне силы, и я успела раньше его.

После работы я зашла в магазин и купила продукты, полезные для здоровья: йогурты, зеленый салат, зерновой хлеб и яблоки. Я решила всерьез заняться своим здоровьем, потому что если сама о себе не подумаешь, то и никто не позаботится. Увидев набор продуктов в своей корзинке, я малость расстроилась. Сразу видно, что никто меня дома не ждет, кота, и то нет, в противном случае хоть пакетик корма бы прихватила, что со скидкой продавался.

Отогнав от себя неприятные мысли, я свернула было к дому, как вдруг совсем рядом прозвучал знакомый голос:

– Кого я вижу! Никак Алиса Дмитриевна!

Я вздрогнула и обернулась.

Рядом со мной шел капитан Осетров. Если, конечно, он действительно капитан, в чем я с некоторых пор сомневалась.

– Вы меня что – караулили? – спросила я недовольно, нарочно не поздоровавшись. Сама не терплю такого хамства, но в данном случае как-то стало мне неуютно. Какого черта он меня преследует, что ему от меня надо?

– Упаси бог! – Осетров замахал на меня руками. – Как вы могли подумать? Просто шел мимо по своим делам, смотрю – какое знакомое лицо…

– Ох, не рассказывайте мне сказки! – Тут я взяла себя в руки и даже улыбнулась приветливо, но глуповато – всегда полезно притвориться дурочкой, с таких и спроса меньше.

– Но раз уж мы встретились, может, зайдем на минутку в кафе? – Он показал на кофейню, мимо которой мы в это время проходили. – Выпьем по чашечке кофе… заодно я вам кое-что покажу…

Ну, хитрец! Заинтриговал меня. Что такое он хочет мне показать? Мое смутное беспокойство усилилось, однако послать его подальше было никак нельзя, это вызовет с его стороны еще больше подозрений.

– Ну, соглашайтесь, соглашайтесь! – тоном заправского искусителя говорил Осетров. – Вас ведь дома никто не ждет…

«А вы-то откуда знаете?» – хотела огрызнуться я, но вспомнила, что сама показала ему Лешку.

– Ладно, так и быть! Но только ненадолго, мне домой надо, а то продукты испортятся.

Он понял меня правильно и подхватил тяжелую сумку.

Мы зашли в маленькую кофейню, которая появилась недавно, я раньше тут не была. Осетров сам выбрал самый дальний столик. Ясно: собирается учинить мне допрос.

Официантка приняла у нас заказ – эспрессо для Осетрова и латте для меня, удалилась. Кофе мне не хотелось, мне хотелось поесть, причем в одиночестве, чтобы никто не отвлекал разговорами. Это же нужно слушать внимательно, а потом отвечать… Ладно, сейчас выпью кофе и уйду. Ничего от меня этот капитан, или кто он там есть, не добьется, главное – все отрицать и ни в чем не признаваться.

Людей в кафе было совсем мало. На противоположной стене был подвешен включенный телевизор с приглушенным звуком. Мне без очков почти ничего не было видно, да я и не для того сюда пришла, чтобы смотреть телевизор.

Я повернулась к капитану:

– Ну, и что вы мне хотели показать?

– Вот это… – И он эффектным жестом положил передо мной красивый очечник из тисненой кожи.

Мой собственный очечник. Тот, который я потеряла вместе с очками в ту странную и страшную ночь.

Я замерла, не зная, как себя вести.

А Осетров открыл очечник.

Ну, разумеется, внутри лежали мои собственные очки. Удобные, дорогие, в красивой оправе. Только сейчас я осознала, как же мне их не хватало. То есть были, конечно, где-то старые, запасные, но эти…

Я подумала, что ни за что не нужно к ним прикасаться – мало ли где он их нашел. Может, в той машине, в которой…

Меня невольно передернуло.

Я покосилась на Осетрова – заметил мою реакцию?

Но он на меня даже не смотрел. Он уставился на телевизор.

– Ничего себе! – воскликнул он удивленно. – Глазам своим не верю! Вы это видели?

Я проследила за его взглядом – но экран телевизора расплывался в мутное цветное пятно.

И тут я сделала глупость.

Машинально взяла очки и надела на нос…

На экране ничего особенного не было – там показывали редкий цветок, который, судя по надписи, раз в году расцветает в ботаническом саду. Что это так удивило Осетрова?

– Царица ночи… – прочитала я.

А Осетров уже повернулся ко мне и удовлетворенно проговорил:

– А они вам очень идут! Это ведь ваши очки, правда?

– Да с чего вы взяли? – Я попыталась откреститься от очков, сняла их, положила обратно в очечник.

– Ваши, ваши! – повторил Осетров насмешливо. – Вы их надели таким привычным, уверенным жестом… и сразу смогли прочесть надпись, значит, очки вам подошли…

Я хотела снова возразить, но по его довольному лицу поняла, что это бесполезно.

– Откуда они у вас? – спросила я наконец.

– А вы как думаете?

Только бы не из той машины… да нет, я не могла их там потерять, ведь я точно надела эти очки перед тем, как постучать в таинственный дом! Это я хорошо помню! Хотя если честно, то я вообще ничего не помню, потому что дома-то я не нашла, когда приходила туда во второй раз. Тропинка от шоссе была, дерево сломанное было, а дома не было. Ни дома, ни собак каменных у крыльца.

Вспомнив о собаках, я рассердилась:

– Вы что – в загадки со мной играете?

– Боже упаси! Я просто хочу получить полную картину того, что произошло той ночью. Так это ваши очки?

– Ну, допустим, мои… и все же, где вы их нашли?

– А где вы их потеряли?

– Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос? Если бы я знала, где их потеряла, я бы их тут же нашла!

– Да, пожалуй, вы правы… – Осетров поскучнел. – В общем, я нашел этот очечник вместе с очками в траве, в том поселке, где мы с вами встретились.

– Ну, вы же знаете, что я была там!

– Знаю… но я нашел это очень близко к тому месту, где находилась машина с убитым человеком. Вы больше ничего не хотите мне рассказать? Вы точно не видели ту машину?

«Не была, не имела, не состояла, не привлекалась… – звучало у меня в голове, – ничего не видела, ничего не слышала и уж точно ничего не помню».

– Я вам уже говорила, что не видела! И не один раз! Вы мне что – не верите?

– Ну, зачем же так… у меня нет причины не верить вам, – примирительно заговорил Осетров.

– Тогда чего вы от меня хотите? – гораздо спокойнее спросила я.

В самом деле, если уж и правда он меня подозревает, то не стал бы в кафе приглашать, вызвал бы повесткой на допрос. Значит, ничего у него на меня нет, нечего бояться. Тем более что мужика того я и правда не убивала. Хотя хотелось, было такое желание…

– В данный момент я хочу, чтобы вы выпили кофе.

Действительно, к нашему столу подошла официантка, принесла наш заказ.

Я отпила глоток.

Кофе был теплый и невкусный. Ни за что не пойду больше в эту кофейню.

Официантка отошла, и Осетров тут же снова перегнулся через стол и быстро проговорил:

– Вам ничего не говорят имя и фамилия Андрей Воробейчик?

– Нет, – ответила я удивленно. – А кто это?

– А Аркадий Чернышев?

– Первый раз слышу.

– А Алексей Савицкий?

– Да нет! А кто все эти люди?

– А Антон Синельников?

– Да нет же!

– А может, такая кличка – Скорпион?

– Никогда не слышала.

– А Артур Семибратов?

И тут… когда я услышала это имя, кафе перед моими глазами качнулось и куда-то поплыло. Голова закружилась, в глазах потемнело, в затылке тяжело забухали негритянские барабаны.

– Вам плохо? – расслышала я пробивающийся сквозь грохот этих барабанов голос Осетрова, и передо мной появилось его встревоженное, озабоченное лицо.

– Все… все нормально… – с трудом проговорила я. – Просто здесь… здесь душно… мне бы на воздух…

– На воздух? – переспросил он озабоченно. – Давайте выйдем на воздух… Хотя… там жарко…

Он положил на стол деньги, помог мне встать, поддержал за локоть и вывел на улицу.

Я стояла перед дверью кафе и глубоко дышала, пытаясь понять, что же со мной произошло. Что так на меня подействовало? Неужели имя, которое назвал Осетров?

В самом деле, когда он произнес последнее имя, мне вдруг показалось, что я маленькая девочка, что я лежу в кровати и дверь моей комнаты медленно открывается…

А за этой дверью…

Что это было за имя?

Артур Семибратов…

И снова у меня закружилась голова – не так сильно, как первый раз, но все же… Улица пропала, вообще ничего не было видно, перед глазами была темнота, как будто меня накрыли одеялом.

Ну да, так и есть, на голову мне накинули одеяло – мое собственное одеяло, поэтому я ничего не вижу, иду на ощупь, шаркая тапочками. Тапочки мне подарили недавно – смешные такие, с собачьими мордами, они мне чуть велики, но все равно я ношу их с удовольствием.

Внезапно тапочка падает с моей ноги, я начинаю искать ее.

– Осторожно! – говорит кто-то вполголоса, потом тихонько чертыхается, сильные руки поднимают меня и несут.

Тут все пропадает, и я ощущаю себя на оживленной улице, возле входа в кофейню.

Осетров крепко взял меня за локоть, заглянул в глаза:

– Вам снова стало плохо?

– Да нет, все нормально… а что это за люди, имена которых вы перечисляли?

– Это не разные люди. Это разные имена одного и того же человека. Того самого, чей труп мы нашли в машине.

– Вот как? Вы установили его личность?

– Ну да… мы сняли его отпечатки пальцев и проверили их по базе данных. И выяснили, что человек с такими отпечатками носил в разное время несколько имен – те, которые я вам перечислил.

Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Так вы узнали какое-то из этих имен?

– Я… я не уверена. Мне нужно время, чтобы попытаться вспомнить… кто же он такой был, если жил под разными именами?

– Определенно, это был не обычный законопослушный человек. Эти имена всплывали несколько раз по самым разным поводам. Этот человек был свидетелем одного убийства, двух ДТП со смертельным исходом и еще нескольких криминальных эпизодов. Его ни разу не привлекали к уголовной ответственности, но он подозрительно часто был в двух шагах от места преступления.

– И что это значит?

– Я бы сказал, что он мог быть наемником.

– Наемником? – переспросила я, понимая, как глупо выгляжу.

– Наемником… или киллером… человеком, которого нанимают для разных темных, проще говоря, криминальных дел. Так вы мне ничего не хотите рассказать?

– Ну, сами посудите – где я могла встречаться с киллером? Я в таких кругах не вращаюсь…

– Ну, он же не сообщает всем о своей настоящей профессии. Он мог быть среди ваших знакомых…

– Я говорю вам – мне нужно время, чтобы попробовать вспомнить. А что, его правда загрызли?

Я задала этот вопрос для того, чтобы как-то сменить опасную тему разговора.

Осетров быстро взглянул на меня и проговорил:

– Вообще-то, я не имею права разглашать посторонним такие подробности дела.

– Но я не совсем посторонняя!

– Ну, да… и все же… да, характер нанесенных ему ран очень похож на укусы животного.

– Животного? Какого именно животного?

– Ну, я не большой специалист по диким животным. Нужно еще проконсультироваться с зоологами, но на первый взгляд это похоже на зубы волка.

– Или собаки?

– Да, или крупной собаки. А если учесть, что волки уже давно не замечены в тех местах, то да, вы правы, скорее всего, это укус собаки.

Тут как раз из-за поворота дороги вышел огромный черный ротвейлер, за которым на поводке тащилась миниатюрная старушка.

Я невольно отступила в сторонку, подальше от ротвейлера, и проводила его опасливым взглядом.

– Ну, я думаю, если это была собака, то, скорее всего, бродячая. Их в окрестностях города довольно много. И они не боятся людей. Были случаи нападения.

– Собаки… – проговорила я задумчиво, – возможно.

– Но… – проговорил Осетров, и по тону его я поняла, что сейчас-то он и скажет самое главное, – но только собаки никак не могут напасть на человека, едущего в машине, верно ведь? Ну, не голосуют же они на дороге, а если и голосуют, то никакому водителю не придет в голову останавливаться, чтобы подсадить их в машину.

Угу, вот и к делу подошли. Стало быть, он все-таки мне не верит. Но вряд ли он считает, что это я загрызла того типа в машине. С другой стороны, что-то такое он болтал про экспертизу, которая затягивается. И если определят, что тот тип в машине был без сознания, да еще найдут в машине мои отпечатки…

Я задумалась, не для того ли этот хитрый капитан заманил меня в кафе, чтобы потом украсть оттуда чашку из-под кофе и таким образом достать мои отпечатки. Получалось, что он не успел это сделать, мне стало плохо, и мы вышли. И вообще, так только в сериалах делают. Но баллончик все-таки я выброшу.

Осетров смотрел на меня в ожидании ответа, но вот уж фиг ему, не дождется.

– Вообще-то, я уже пришла, – сказала я радостно. – Спасибо за кофе и всего доброго!

Осетров неумело скрыл разочарование и ушел.

Когда я вошла в квартиру, Нинка заманила меня в свою комнату.

– Ты слышала? – прошипела она.

– Что? – переспросила я недоуменно.

– Женщина пропала! Танцовщица из кордебалета! В нашем районе, между прочим! По телевизору несколько раз объявляли, и листовки всюду расклеены! Поздно вечером с работы вышла, а до дома не дошла, по дороге пропала!

– Ну и что?

– Ты еще спрашиваешь? Сегодня же вторник…

– Ну, само собой, вторник. И что в этом удивительного?

– Алиска, ты что – совсем не врубаешься?

Вообще-то, я еще не отошла после разговора с Осетровым и не очень внимательно слушала Нинкину болтовню. Тем более что пока не замечала в ней никакого смысла.

– Убийца по вторникам! – произнесла она страшным, трагическим шепотом. – Ты помнишь, что мы видели ночью?

Тут я действительно вспомнила минувшую ночь, крадущегося по коридору соседа Викентия в плаще и шляпе, из-под которой свисали черные космы, кровавые разводы в раковине…

Мне заметно поплохело. И так неприятности, так еще и дома покоя нет.

– Это его работа! – уверенно проговорила Нинка.

– Ну, не знаю…

– Знаешь или не знаешь – а я в этом просто уверена! И я не я буду, если его не разоблачу! Я сегодня из дома ни на минуту не выходила, следила за его дверью…

– Ну и как?

– Да никак, – Нинка тяжело вздохнула, – отдыхает… отсыпается после тяжелой ночи. И вообще, ждет, пока стемнеет. Ты же знаешь, что они боятся света…

– Они? Кто они?

Нинка не удостоила меня ответом. Она только взглянула свысока, а потом добавила:

– Кстати, раз уж ты пришла, последи за ним, я хоть в магазин сбегаю, а то у меня холодильник пустой, все, что было, за день подъела. Знаешь, как во время слежки есть хочется!

Я отпустила Нинку в магазин, клятвенно пообещав, что не упущу злодея Викентия.

Но почти сразу после ее ухода он выбрался из комнаты, наведался в ванную и после этого ушел.

О чем я и сообщила Нинке, когда она вернулась.

– Что ж ты, ты же обещала за ним проследить! На минуту оставить нельзя! Я целый день с него глаз не спускала, и все зря!

– Ты просто целый день сидела дома и опустошала холодильник. А я, между прочим, работала. И сейчас хочу отдохнуть.

Нинка ушла к себе недовольная.

А я поужинала, послушала музыку и легла спать.

На этот раз мне снилось, что я иду по какому-то средневековому зданию со сводчатыми потолками, спускаюсь по лестнице в подвал и вижу там несколько огромных каменных гробов… как-то они называются… кажется, саркофаги.

И вдруг крышка одного из этих саркофагов начинает медленно подниматься…

Я в ужасе попятилась.

Крышка слетела с саркофага, и из него поднялась во весь рост Лариса, секретарь Пумпянского.

– Кто здесь от Ларионова? – проговорила Лариса гулким замогильным голосом.

– Я… – отозвалась я испуганно.

И тут я увидела, что губы Ларисы измазаны кровью. Значит, она не только взглядом убивать умеет, но еще и загрызть может…

– Что же вы к нему не идете? – процедила Лариса. – Менелай Орестович ждет!

С этими словами она показала мне на соседний саркофаг.

И тут я услышала, что из этого саркофага доносится негромкий стук.

Я ахнула…

И проснулась.

Я лежала в собственной кровати, но в мою дверь действительно тихонько стучали.

Я вскочила с кровати, подбежала босиком к двери и испуганно прошептала:

– Кто здесь?

– Это я, Нина! – донеслось из-за двери. – Впусти меня!

Я немного поколебалась, но все же открыла дверь.

Нинка протиснулась в мою комнату.

– Что случилось? – спросила я, сонно протирая глаза.

На самом деле сна у меня не было ни в одном глазу, но я хотела поставить Нинку на место.

– Он вернулся! – прошипела Нинка.

– Кто?

– Да проснись ты уже! Он, Викентий! Сосед наш новый! По совместительству, убийца по вторникам!

– Вернулся – и спать лег? Я тоже спать хочу!

– Да нет, он еще по лестнице поднимается. Я его из окна увидела.

– Ты что – не спала?

– Что ты все – спала, не спала… тебя только сон интересует! Я же решила за ним следить – ты не забыла? Правда, сперва ненадолго заснула, но потом проснулась, потому что машина к дому подъехала. И увидела, как он из этой машины вышел…

Она сделала трагическую паузу, округлила глаза и добавила:

– И что-то вынес!

– Что? – переспросила я очень тихо, чувствуя, как мне передается Нинкино возбуждение и по спине расползаются мурашки.

– А ты как думаешь?

В это самое время во входной двери квартиры негромко заскрипел ключ.

Нинка прижала палец к губам и метнулась к двери комнаты, чуть приоткрыла ее и выглянула в коридор.

И я тоже не выдержала, тихонько подкралась к двери и присоединилась к Нинке.

Входная дверь бесшумно открылась, и в прихожую протиснулся Викентий.

На плече он нес что-то длинное, тяжелое, завернутое в темную шелковистую ткань.

– Видела? – прошипела Нинка мне в ухо. – Как ты думаешь, что он несет?

– Ну… не знаю…

– Зато я знаю! Труп!

– Труп? – переспросила я недоверчиво. – Какой труп?

– Труп своей очередной жертвы! Я сколько раз видела в кино, что трупы переносят, завернув в ковер или в какое-нибудь покрывало! Вот и он так…

– Постой, он же убийца по вторникам, а сегодня уже среда… – Я покосилась на часы.

– Ну да, но вчера-то был вторник, и он уже убил ту женщину из кордебалета. Но ты же помнишь, что труп не нашли, потому что он не успел от него избавиться. Он его где-то прятал…

Пока мы шептались перед дверью, Викентий крадучись прошел по коридору и вместе со своей ношей скрылся за дверью своей комнаты. Я проследила за ним и снова повернулась к Нинке:

– И что – не нашел ничего лучше, чем притащить его домой? Как-то это глупо…

– Ну, так сложилось… может, он его сюда временно принес, пока не найдет ничего лучше.

– Но, извини, труп очень быстро завоняет!

– А он его положит в холодильник…

– Какой холодильник? – рассмеялась я. – Ты что – не знаешь, какой у этого жмота Валерки холодильник?

Это верно, Валерка притащил для жильцов откуда-то подержанный маленький холодильник, морозилка там крошечная, две пачки масла с трудом входят, а на полку бутылка пива и то стоя не влезает, класть приходится.

– Вечно ты меня критикуешь! – обиделась Нинка.

– Да потому что глупость говоришь. Ты видела то, что он нес? Это гораздо тоньше, чем любой труп.

Кажется, на этот раз я заставила Нинку задуматься. Но все же она нашла ответ:

– А ты помнишь, что эта женщина танцевала в кордебалете? Знаешь, какие они стройные! – при этих словах Нинка завистливо вздохнула и ущипнула себя за талию.

Потом она покосилась на меня и прошептала:

– А тебе лишь бы спорить! Никогда со мной не соглашаешься!

– Ну ладно, допустим, ты права. И что же нам теперь делать? Звонить в полицию?

– Ну, уж сразу и в полицию… а если они приедут, а трупа у него не найдут? Мы же будем выглядеть дурами!

– Почему «мы»? – Я посмотрела на нее вопросительно.

– Но-но!

– И все же что ты планируешь сделать?

– Нужно как-то пробраться к нему в комнату и убедиться, что он прячет там труп! И вот тогда уже можно будет позвонить…

– И как ты это себе представляешь? – Я насмешливо взглянула на нее. – Постучишься к нему, скажешь, что тебя неожиданно обуяла страсть…

– К нему? – Нинка фыркнула. – Да ну тебя…

– А какие еще у тебя есть варианты? Постучаться и сказать, что испекла пирог и непременно хочешь его угостить?

– Вот еще, пирогами его угощать!

– А если у тебя нет какого-то определенного плана, я, с твоего позволения, еще посплю… мне, между прочим, сегодня на работу! В отличие от тебя…

Говорила уже, что Нинка работает сменами, сутки через трое, и завтра у нее тоже выходной.

Она обиженно фыркнула и ушла к себе.

А я легла и, как ни странно, сразу же заснула, и проснулась только по сигналу будильника.

И больше никакие сны мне не снились.

Утром я встала и отправилась в ванную.

Но в коридоре увидела Нинку – она прижалась к двери комнаты Викентия и странно поводила носом.

– Ты что тут делаешь? – спросила я удивленно.

Она прижала палец к губам, а потом поманила меня.

Я тихонько подошла.

– Принюхайся – чем пахнет?

Я принюхалась.

Из-за двери и правда сочился какой-то пряный экзотический запах, от которого у меня сразу зачесалось в носу. Я зажала нос пальцами, чтобы не чихнуть.

– Ну что – чувствуешь?

– Что-то чувствую, но что именно…

– Я думаю, это пахнет он. То есть она.

– Кто?

– Труп. Труп той несчастной женщины.

– Ну, не знаю… как-то непохоже.

– А ты что – знаешь, как пахнет труп?

– Не сказала бы…

– Так и не говори! А я где-то читала… или в каком-то фильме слышала, что запах трупа сладковатый.

– Да, но все говорят, что он очень неприятный. А тут пахнет довольно приятно.

– Ну да… наверное, он его нарочно облил какими-нибудь духами, чтобы не чувствовался собственный запах трупа.

– Ох, что ты говоришь… а ты не боишься, что Викентий выйдет и застанет нас перед своей дверью?

– Да нет, не застанет! – Нинка отмахнулась. – Он никогда так рано не встает!

– Все равно как-то неприятно перед его дверью шептаться…

С этими словами я вернулась в свою комнату, надеясь, что Нинка за мной не увяжется. И верно, она остановилась на пороге.

– Если хочешь, можешь дальше за ним следить, – сказала я.

– Всегда ты так!

– Как – так?

– Уходишь, оставляешь меня один на один с маньяком-убийцей… а может быть, даже с вампиром!

– Но ты же сама говорила, что хищники не охотятся возле своего логова, а маньяки не убивают соседей…

Как ни странно, на этот раз у Нинки не нашлось подходящего ответа, и я отправилась на работу.

За неимением машины последнее время я ездила на работу на метро.

На станции, как всегда по утрам, была давка.

Я кое-как втиснулась в вагон, уцепилась за поручень, чтобы удержаться на ногах.

Прямо перед моими глазами оказалась рекламная листовка:

«Наследственные дела. Срочное оформление завещаний. Брачные договоры. Нотариальное заверение документов. Возможен выезд на дом. Нотариус Семибратов».

И тут меня как под дых ударили.

Я вспомнила вчерашний разговор с Осетровым.

Он назвал мне одну из фамилий убитого человека – Артур Семибратов…

Вчера, придя домой, я столкнулась с Нинкой и забыла и этот разговор, и эту фамилию. А сейчас отчетливо вспомнила, и у меня в голове словно вспыхнул свет.

Я увидела мать, которая разговаривает по телефону. Она не замечает меня и повторяет, словно заклиная кого-то:

– Да, Семибратов! Артур Семибратов! Мне очень нужно с ним поговорить! Очень, очень нужно! Это… это буквально вопрос жизни и смерти… смерти. Как – нет такого? Не может быть! Вы что-то путаете! Семибратов, я сказала…

Тут она заметила приоткрытую дверь и захлопнула ее, так что больше я ничего не слышала.

Вдруг парень, который сидел прямо передо мной, вскочил и смущенно пробормотал:

– Девушка, садитесь, пожалуйста!

Я удивленно взглянула на него, но не стала спорить и села. Раз уж попался такой воспитанный человек, надо пользоваться. Когда еще так повезет…

И тут же сидевшая рядом женщина наклонилась ко мне и сочувственно спросила:

– Какой месяц?

– Что? – переспросила я удивленно.

– Ну, на каком ты месяце? Третий, наверное?

– Ну да, третий… – подтвердила я, поняв, что меня приняли за беременную.

– Ну да, меня на третьем тоже жутко тошнило… наверное, мальчик будет.

Ясно.

От этих воспоминаний я так побледнела, что меня приняли за беременную. Поэтому и парень уступил место. Ну и ладно. Хоть доеду с комфортом, в кои-то веки…

Я прикрыла глаза…

И снова передо мной замелькали картины давно прошедшего.

Казалось бы, благополучно забытые, они снова проступили, как фотографии в проявителе.

Точнее, как темная комната, в которой включили свет, перед тем открыв дверь.

Массивную резную деревянную дверь, которую очень давно закрыли на замок.

Тогда, двадцать лет назад, я проснулась среди ночи от какого-то шума.

Видимо, родители опять ссорились. Последнее время это случалось все чаще и чаще.

Они кричали друг на друга, стараясь приглушить голоса, чтобы не разбудить меня. Можно сказать – кричали шепотом… Я натянула на голову одеяло, чтобы не слышать их голосов.

Потом что-то упало, послышался звук удара, хлопнула входная дверь, снова что-то упало…

Я начала уже засыпать, как вдруг к двери моей комнаты кто-то подошел. Шаги были мужские, и я подумала, что это отец идет проведать меня, проверить, что я сплю, что они не разбудили меня своей полуночной ссорой.

Я закрыла глаза – пусть думает, что все в порядке, что я не проснулась…

Дверь скрипнула и открылась.

Я услышала приближающиеся шаги… и поняла, что это не шаги отца, что в мою комнату вошел совсем другой человек. И еще запах, очень сильный запах. Совсем не папин. От папы пахло табаком, но чуть-чуть, даже приятно, еще мылом и еще чем-то острым.

От этого же человека пахло звериным потом и еще чем-то противно-сладким. Но не едой.

Откуда в нашей квартире посреди ночи чужой человек?

Я испуганно открыла глаза…

В комнате было не то чтобы темно, потому что я с детства боялась засыпать в темноте, и как раз на прошлый Новый год родители подарили мне ночник в виде лягушки. Лягушка была забавная, с ней я всегда засыпала спокойно.

И теперь в зеленоватом свете ночника я увидела вошедшего.

Это, конечно, был не отец.

Это был незнакомый мужчина, с капризно изогнутыми губами, красивым, холеным лицом, которое немного портил приплюснутый, как у боксера, нос.

Незнакомец перехватил мой взгляд, недовольно поморщился, поднес палец к губам и тихо вышел из комнаты…

И только тогда я вспомнила, что однажды уже видела его – он разговаривал на улице с мамой, кажется, он был чем-то недоволен, но, когда я подошла ближе, его уже не было, мама стояла одна, с каким-то странным выражением лица…

Я снова задремала – а потом проснулась оттого, что в квартире раздавались незнакомые громкие голоса, двигали стулья, что-то роняли и переставляли.

Я приподнялась на кровати, и в это время в мою комнату снова вошел незнакомый человек – на этот раз действительно незнакомый, в новенькой сине-серой форме, с молодым веснушчатым растерянным лицом. Он подошел к моей кровати, сгреб меня в охапку, завернув в одеяло, потащил к двери.

– Что такое? Что случилось? – испуганно пробормотала я, пытаясь высвободиться из его сильных рук.

– Спи, девчоночка, спи! – отозвался человек в форме. – Спи, закрой глазки! Не надо тебе это видеть! – И он закрыл мое лицо краем одеяла и вывел в коридор.

Я слышала какие-то тревожные, озабоченные незнакомые голоса, но ничего не видела и ничего не понимала. Машинально шаркая ногами в сползающих тапочках, я шла куда-то, не зная направления. В коридоре пахло чем-то неприятным, приторно-сладким, от этого запаха меня повело в сторону.

– Осторожно! – Сильные руки подхватили меня и подняли в воздух.

Только перед самой дверью край одеяла чуть приоткрылся, и я увидела на полу прихожей свою собственную тапочку, испачканную чем-то красным, похожим на вишневое варенье.

Тот самый парень в милицейской форме осторожно, заботливо поправил одеяло, вынес меня на лестницу, прошел в соседнюю квартиру и только здесь наконец открыл мое лицо.

Я оказалась у соседки, тети Али. Она торопливо вытирала слезы, потянулась ко мне.

– Горе-то, горе какое! – проговорила она. – Бедная девочка… бедный, бедный ребенок!

– Потише вы! – оборвал соседку парень. – Не говорите ей ничего, завтра с утра в школу отправьте, вот тут портфель и вещи ее… Главное – молчите!

– Да что ж я, не понимаю, что ли… – возмутилась тетя Аля, но дверь хлопнула, и мы остались одни.

– Девять, восемь, семь… – раздался в моей голове чей-то властный, строгий голос. – Шесть, пять, четыре… когда я досчитаю до нуля, ты очнешься и забудешь все, что тогда случилось. Мы закроем эту дверь, закроем ее навсегда…

Все события той страшной ночи останутся в запертой комнате за этой дверью…

И передо мной действительно появилась массивная резная деревянная дверь, она захлопнулась, лязгнул замок, и снова зазвучал прежний властный, уверенный голос:

– Два, один, ноль!

И тут же вспыхнул свет, я проснулась и увидела лицо с густыми кустистыми бровями, с карими пронзительными глазами, пристально глядящими на меня, словно ввинчиваясь в мою голову, в мое сознание, в мою душу.

– Вот и все! – проговорил этот человек. – Больше тебя не будут беспокоить те воспоминания! Эта дверь закрыта, заперта на замок, и ключ от нее есть только у меня!

– Вы уверены, доктор, что так ей будет лучше? – озабоченно спросила мама.

– Так будет лучше и для нее, и для вас! – ответил тот властным, не допускающим сомнений голосом, и мама взяла меня за руку и вывела из кабинета.

– Дочка, тебе что, совсем плохо? – сочувственно проговорила женщина рядом со мной – и я очнулась.

Я по-прежнему ехала в метро и, как ни странно, еще не проехала свою остановку.

Все эти воспоминания заняли от силы две или три минуты…

– Ничего, все в порядке! – ответила я и вымученно улыбнулась. – Вы же знаете – на третьем месяце так бывает!

– Ты точно в порядке?

– Да все нормально!

– Ты куда едешь-то?

– К врачу.

– Может, тебя проводить?

– Да нет, честное слово, все хорошо!

Хотя, конечно, все не хорошо.

Чего уж там хорошего.

В моих давних, казалось, забытых воспоминаниях, которые много лет хранились в темной комнате за запертой дверью, было кое-что очень важное.

Я попыталась вспомнить все еще раз…

И отчетливо вспомнила красивое холеное мужское лицо с капризно изогнутыми губами. Лицо, которое почти не портил приплюснутый, как у боксера, нос.

И поняла, что видела это лицо той ночью, когда убежала с чертовой дачи, куда привез меня Лешка.

Тот мужик, который подсадил меня в машину, а потом начал приставать…

У него был такой же капризно изогнутый рот, такой же приплюснутый нос, как у человека из моих забытых воспоминаний.

Да нет – это был тот же самый человек, только постаревший на двадцать лет. Обрюзгший, поседевший, траченный временем, как молью, сменивший множество имен, как другие люди меняют одежду, – но тот же самый.

И одно из его имен – Артур Семибратов…

Снова я вспомнила мать, взволнованно говорящую в телефонную трубку:

– Артур Семибратов! Мне непременно нужно с ним поговорить! Это вопрос жизни и смерти!

Жизни и смерти…

История сделала круг, закольцевалась, как змея, кусающая себя за хвост.

Она началась со смерти, с той ночи, которая разделила всю мою жизнь на «до» и «после».

На ту ночь, когда молодой веснушчатый полицейский вынес меня из моей спальни, из нашей квартиры к соседке, тете Але.

Алевтине Ивановне.

А закончилась другой смертью – смертью человека, загрызенного на ночной дороге.

Нет, поняла я, эта история закольцевалась – но вовсе еще не закончилась, она продолжается и принесет мне еще много, много неприятностей…

Тут как раз поезд подъехал к моей остановке, и я протиснулась из вагона на выход.

Нина Сундукова шла домой в превосходном настроении.

Она сегодня была снова выходная, потому что в прошлом месяце отработала пару смен за свою напарницу, и теперь у нее получался прямо настоящий отпуск.

Планировала, конечно, она эти выходные провести не одна, а с бойфрендом. То есть это она так мысленно называла уже одного такого… с которым познакомилась, когда выронила в автобусе сумку с ягодами, что везла от матери из деревни.

Ягоды не рассыпались, потому что этот мужчина подхватил сумку буквально на лету. И поддержал саму Нину крупной сильной рукой, и даже донес ей сумку до подъезда.

Нина рассыпалась в благодарностях и тут же пригласила его на чай с вареньем из этой самой клубники, сказала, что у нее замечательный рецепт, доставшийся от бабушки.

Мужчина кивнул и сказал, что обязательно придет. Нина посчитала это хорошим знаком (а вдруг это судьба) и буквально всунула ему свой номер телефона.

Условились на завтра, но завтра он позвонил и сказал, что у него проблемы на работе, а потом вроде бы согласился на встречу через два дня. И вот когда она приготовила ужин и купила даже бутылку вина (какое там варенье, у нее вообще от клубники аллергия, это она для сына Ваньки варит варенье), этот коварный тип не пришел. И на звонки ответил механический женский голос, что этот номер не обслуживается.

А она-то уже размечталась, что в жизни встретился ей наконец приличный человек!

Впрочем, Нина недолго расстраивалась, она уже давно привыкла к разочарованиям.

Следовало использовать неожиданный отпуск как можно лучше, так что Нина по этому поводу только что побывала в парикмахерской с романтическим названием «Рапунцель», где мастер Татьяна выкрасила ее в очень красивый золотистый цвет (краска называлась «осенний поцелуй») и отлично уложила волосы.

Нина так понравилась себе с новой прической, что долго не могла отойти от зеркала и сейчас смотрелась во все витрины и окна, мимо которых проходила.

Нина не сомневалась, что с новой прической непременно начнет новую жизнь. И обязательно найдет мужчину своей мечты. Потому что какой же мужчина устоит перед «осенним поцелуем»?

Кстати, о мужчинах. Подойдя к своему подъезду, Нина увидела перед входной дверью незнакомого мужика и машинально придала своему лицу загадочное и мечтательное выражение, которое ей очень шло. Особенно с новой прической.

Правда, подойдя ближе, она разглядела незнакомца, и интерес к нему заметно убавился.

Незнакомец был толстый, неопрятный, с выпученными, как у вареного рака, глазами.

Подойдя же еще ближе, Нина почувствовала исходящий от него невыносимый запах застарелого пота, и тут же ее первоначальный интерес упал до точки замерзания.

Нина отвернулась от незнакомца, который как раз достал телефон и кому-то торопливо звонил.

Она поднялась на лифте на свой четвертый этаж, открыла дверь квартиры…

При этом ей показалось, что замок плохо открывается.

Не успев закрыть дверь, Нина оглядела прихожую и увидела, что дверь ее соседки Алисы полуоткрыта.

– Алиска, ты дома, что ли? – удивленно крикнула Нина в эту дверь.

Из-за двери не ответили.

Нина толкнулась в комнату соседки, заглянула внутрь.

Честно говоря, ей просто хотелось показаться Алисе, похвастаться новой прической…

Однако Алисы в комнате не было.

Там находилась какая-то женщина средних лет, крепко сбитая, с коротко стриженными волосами.

Эта незнакомка по-хозяйски рылась в выдвинутых ящиках Алисиного комода.

– А где Алиса? – проговорила Нина удивленно. – А ты вообще кто такая?

Тетка оглянулась, на лице ее проступило выражение удивления и злости. Она кое-как справилась с этим выражением, выдала кривую фальшивую улыбку и проскрипела:

– Сестр-ра я ее… двоюр-родная… из Новоржева…

– Сестра? – с недоверием переспросила Нина. – Что-то Алиса никогда ни про какую сестру не рассказывала!

– Мы с ней давно не виделись!

– О как! А как же ты в квартиру-то попала?

– Алиса ключи дала.

– О как!

– Вот так! А тебе-то что за дело? Мы с Алисой как-нибудь сами разберемся.

– Так не пойдет! Я, между прочим, тоже в этой квартире живу и хочу знать, кто в моей квартире шастает.

Нина села на диван, достала телефон:

– Вот я сейчас Алиске позвоню и спрошу ее, какая такая сестра у нее в комнате хозяйничает…

– Вот еще выдумала! – Женщина подскочила к Нине и вырвала из ее рук мобильник.

– Эй, ты что, отдай сейчас же! – Нина вскочила с дивана и тут же почувствовала, что в комнате появился новый персонаж.

Именно почувствовала, ощутив запах застарелого пота.

Точно такой же, какой исходил от незнакомого толстяка перед подъездом.

И тут же этот самый толстяк оказался рядом с Ниной и обхватил ее, прижав руки к туловищу.

– А ну, отпусти! – вскрикнула Нина и попыталась пнуть потного толстяка… но он неожиданно ловко увернулся, и пинок достался ни в чем не повинному дивану.

А толстяк прошипел, обращаясь к стриженой особе:

– Нашла?

– Нет, не нашла пока…

– Ищи быстрее, я ее долго не удержу!

– А ты что же меня не предупредил, что она поднимается? Для чего ты там стоял?

– Я тебе звонил, а ты не ответила!

– Ах, ну да, я же звонок отключила, чтобы тихо было…

Нина снова попыталась пнуть толстяка и на этот раз хотя бы частично достигла успеха, поскольку тот глухо вскрикнул.

И в это самое время в дверях комнаты неожиданно появился еще один персонаж.

Это был сосед Викентий.

Он был бледный, заспанный и в руках держал какую-то здоровенную трубу.

Направив эту трубу на толстяка, он закричал высоким визгливым голосом:

– Руки вверх! Ни с места! Стрелять буду! Полиция уже вызвана и сейчас приедет!

Толстяк отпустил Нину и бросился сначала к окну, а потом, осознав, что там нет выхода – к двери.

Тут он едва не сбил с ног Викентия, но сумел вовремя увернуться и стрелой вылетел в прихожую. Стриженая тетка выругалась и бросилась за ним.

Нина вскочила и тоже метнулась в прихожую.

Криминальная парочка уже успела улизнуть, а в дверях стояла вездесущая соседка Алевтина.

На лице у нее было выражение горячего любопытства.

Увидев Нину, она выпалила:

– А я иду, вижу – у вас дверь открыта… и тут какие-то выбегают… это что, у вас гости были? Что-то рановато! Другие люди еще на работе, а у вас уже гулянка!

– Какая гулянка! – возмутилась Нина. – Это ворюги какие-то в квартиру залезли! А вы куда смотрели? То за каждым шагом следите, а когда нужно, то вас нету!

– Ну, знаешь! – обиделась Алевтина Ивановна. – Я за квартирой твоей присматривать не нанималась! Сама небось и впустила кого-то, вечно в дом непроверенных мужиков зовешь! И нечего на меня орать, ничего не случилось, сама справилась!

– Да если бы не Викентий… – Тут Нина повернулась, но в коридоре никого не было. – Да где же он? Куда он пропал? Только что здесь был… какой-то трубой этого толстого пугнул. Викентий! – Она подбежала к комнате жильца и кулаком постучала в дверь. – Откройте, я хочу вам спасибо сказать!

Молчание было ей ответом, тогда Нина подергала ручку. Дверь была заперта, и никто изнутри не делал попыток ее открыть.

– Ну-ну, – усмехнулась Алевтина. – И на этого уже глаз положила? Тебе кто угодно, лишь бы в штанах!

– Кто – я? – от негодования Нина захлопала глазами. – Да что вы такое говорите?

– Оставь хоть этого в покое! – припечатала Алевтина напоследок и ушла к себе.

– Да нужен был мне этот сморчок! – Нинка в сердцах пнула дверь соседа и бросила взгляд в мутное зеркало в прихожей, которое принадлежало еще Алискиной бабке.

В зеркале отражалась жуткая рожа с выпученными глазами и размазанной тушью. Волосы стояли дыбом, как иголки у психованного ежа. От «осеннего поцелуя» не осталось и следа.

Виконт вышел из дома герцогини в странном смятении.

Он махнул платком швейцару, и тут же к крыльцу подкатила его карета.

Собственно, это была не карета, а наемный экипаж, но весьма приличный.

Лакей распахнул дверцу, виконт вскочил на ступеньку, сел на мягкое сиденье и задумался.

Герцогиня и впрямь как будто видит людей насквозь… в карты с ней лучше не играть!

Но неужели она права и дядюшка не даст ему денег?

У него, кажется, действительно завелась молодая любовница, а в его возрасте это дорогая забава…

Карета мягко катилась по брусчатке, и виконт начал уже задремывать, как вдруг совсем рядом с ним прозвучал незнакомый холодный голос:

– Здравствуйте, сударь!

Виконт вздрогнул и поднял глаза.

Напротив него в карете сидел незнакомый господин в черном плаще поверх черного же камзола, с пудреным париком и в черной бархатной полумаске.

Между коленями незнакомца была зажата черная трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы.

– Кто вы? – испуганно воскликнул виконт и дернул за шелковую ленту, подавая кучеру знак остановиться.

Карета, однако, ехала дальше.

– Кто вы и как оказались в моей карете?

– Это вас не должно интересовать. Интересовать вас должно совершенно другое.

– Что же?

– Вы проиграли немалые деньги герцогине де Рошфор.

– Отчего это вас занимает? Это мой долг, и я намерен полностью по нему расплатиться…

– Намерены, не сомневаюсь. Но боюсь, ваши возможности не совпадают с вашими желаниями.

– А вам-то что?

– Поверьте, я ваш друг.

– Я даже не знаю вашего имени…

– Что вам до него? Зато я знаю, что герцогиня дала вам некий флакон… так вот, не пускайте его в дело!

– Откуда вы все это знаете? И еще раз повторяю – я не имею обыкновения разговаривать с людьми, чьего имени не знаю. Это, в конце концов, неприлично! Так что соблаговолите представиться – или покиньте мою карету!

– Покинуть? Можно и покинуть!

Незнакомец открыл дверь кареты, в которую тут же ворвался сырой холодный ветер, повернулся к виконту и проговорил своим странным голосом:

– Мы еще встретимся!

– Куда вы? Вы убьетесь! – воскликнул виконт, но незнакомец уже шагнул в пустоту, и ветер подхватил его, как осенний листок.

Виконт выглянул из кареты, думая, что увидит на обочине окровавленный труп – но ничего подобного не увидел.

Улица, по которой проезжала карета, была совершенно пуста.

Катька из соседнего офиса справляла день рождения и пригласила знакомых, меня в том числе. Я хотела было отказаться, а потом решила немного развеяться. Мы с девчонками сложились и купили Катьке подарочную карту в дорогой магазин одежды. Катька – ужасная шмотница, так что подарку была рада.

Мы чудно посидели в кафе, напились шампанского, наплясались, так что домой вернулась я поздно. Телефон я отключила, а едучи обратно в такси, обнаружила кучу звонков от Нинки. Ну что там еще случилось, пожар у них или потоп?

Однако дверь была на месте, в квартире было тихо и темно, очевидно, Нинка уже спала, а Викентий снова где-то шастает по ночам. Я пожала плечами и пошла спать.

В комнате было душно.

Я открыла окно, но и с улицы потянуло не свежестью, а жаром, как из печи. Что за лето такое, жара стоит как в Африке!

Я легла, накрывшись одной простыней, но из-за духоты заснуть никак не получалось.

Подушка моментально нагрелась, я перевернула ее прохладной стороной, но свежести хватило ненадолго.

Я стала по старому рецепту считать слонов, потом – овец, потом – собак…

Я представляла себе – сначала огромных черных псов, потом – бело-рыжих охотничьих…

И не заметила, как из своей душной комнаты перенеслась на зеленое бархатное поле, усеянное яркими пятнами алых, как кровь, маков. По этому полю мчалась огромная свора охотничьих собак, тех самых, которых я только что считала, а за ними скакали всадники в нарядных охотничьих костюмах.

Это были местные дворяне – господа в бархатных камзолах и высоких сапогах с отворотами, дамы в нарядных платьях…

И я скакала среди них на красивой гнедой кобыле, сидя боком на специальном дамском седле.

Одета я была в отделанное бархатом бирюзовое платье, юбка которого была с одной стороны значительно длиннее, чтобы из соображения приличий закрывать ноги.

Я даже вспомнила, как такое платье называется – амазонка.

На голове у меня была красивая круглая темно-зеленая шляпка с узкими загнутыми полями и фазаньим пером – эту шляпку я надевала только на охоту.

Настроение у меня было прекрасное – породистая лошадь, послушная самому легкому движению поводьев, легкой рысью несла меня в чудесный летний день, вокруг скакали мои друзья, впереди с заливистым лаем бежала свора собак…

Старший егерь затрубил в рожок.

Собаки залаяли громче, свернули в сторону, понеслись с удвоенной прытью.

Ко мне подъехал запыхавшийся слуга с сияющим, радостным лицом и сообщил:

– Госпожа, собаки взяли след оленя!

Я благосклонно кивнула, улыбнулась и направила лошадь вслед за собаками.

Егеря трубили в свои рожки. Собачий лай становился все громче. Вот впереди своры мелькнуло рыжеватое пятно – это он, олень…

Собаки растянулись широкой косой, охватили оленя.

Он мчался из последних сил, то исчезал из виду в высокой траве, то снова появлялся.

Ко мне снова подъехал слуга, сообщил, задыхаясь от скорости и восторга:

– Прекрасное животное, госпожа! Скоро мы его возьмем!

Лай стал еще громче, собаки сбились в беспорядочную кучу.

Егеря подъехали к ним, отогнали от добычи.

Я пришпорила свою кобылу, направила ее к тому месту, где, судя по всему, лежал затравленный олень.

Со мной снова поравнялся молодой слуга, он по-прежнему улыбался, но в этой улыбке чувствовалось смущение.

– Увы, госпожа, это оказалась олениха… самка… – уточнил он. – Но хорошая, крупная…

Чуть в стороне столпились егеря, они разглядывали что-то, лежащее на земле. Собаки с яростным лаем рвались туда же, но их с трудом удерживали псари.

Слуга помог мне спешиться.

Я подошла к толпе егерей, которые тут же расступились, чтобы я могла увидеть добычу.

И я увидела ее…

На траве, окруженная егерями, лежала женщина в рыжевато-коричневом поношенном платье, с накинутой на плечи потрепанной шерстяной шалью.

Ее плечи и шея были забрызганы красным.

Сперва у меня мелькнула странная мысль, что кто-то для красоты осыпал ее маковыми лепестками, но потом я поняла, что это кровь. Свежая, только что пролившаяся кровь.

Один из егерей подошел к мертвой женщине и толкнул ногой, перевернув на спину.

И тут я увидела ее лицо.

И тут же мир во сне перевернулся, как будто я проскочила во вращающуюся дверь.

И я очутилась совсем в другой реальности.

Там не было толпы дворян и красивого леса, и не было подо мной гнедой кобылы.

Был запущенный участок, заросший сорняками в человеческий рост, был старый гамак, в нем валялась девица со скучающим выражением лица и с абсолютно пустыми глазами.

Это была подружка Толика, к которому Лешка привез меня той страшной ночью – как же ее звали? Дина… Дуня… нет, кажется, все же Даша.

Тут снова мир перевернулся, теперь уже в обратную сторону, и я почувствовала себя на поляне в лесу, и егеря расступились, пропуская меня к лежащей женщине.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, пустыми, мертвыми глазами.

– Прекрасный экземпляр, хотя и самка! – удовлетворенно проговорил егерь.

Тут я почувствовала чей-то взгляд.

Я повернулась.

Там, куда я теперь смотрела, была свора захлебывающихся лаем охотничьих собак, а среди них…

Среди них немного особняком стояли два огромных черных пса с оскаленными окровавленными пастями.

Они смотрели на меня.

Я вскрикнула – и проснулась.

Было уже утро.

В комнате стало гораздо свежее.

Я постаралась изгнать из памяти свой сон – особенно последние его минуты, особенно широко открытые глаза мертвой женщины…

Но это никак не удавалось.

Так или иначе, было уже пора вставать.

Я накинула халат, вышла из комнаты, доплелась до ванной и долго стояла под прохладным душем.

И это помогло – я смогла смыть свой сон.

Когда наконец вышла, столкнулась нос к носу с Нинкой.

Она торчала перед дверью ванной с таким видом, как будто только что увидела привидение. Или живого инопланетянина.

– Снова! – сообщила она громким трагическим шепотом и покосилась на дверь Викентия.

– Что – снова? – переспросила я.

– Ты что – не врубаешься?

– Вообще-то да. То есть нет. То есть не врубаюсь.

– Он это снова сделал! – И она опять взглянула на дверь нашего загадочного соседа, причем во взгляде ее я заметила самую настоящую ненависть.

– Что сделал?

– Трудно с тобой! Ну, посмотри сама! – И она сунула мне в руки сложенную в несколько раз газету, открытую на заметке «Чудовищное преступление или несчастный случай?».

Буквы плясали перед моими глазами, но я сосредоточилась и прочитала.

«Сегодня ранним утром сотрудница почтового отделения в пригородном поселке Ручейки, разнося почту по адресам, сделала страшную находку.

Рядом с автомобильной стоянкой она нашла обескровленное тело мертвой женщины.

Наш корреспондент сумел по горячим следам взять интервью у сотрудницы почты, и, по ее словам, жертва была зверски искусана и полностью обескровлена…»

Там были еще какие-то подробности, но я их пропустила и задержалась на следующей фразе:

«Информированный сотрудник правоохранительных органов сообщил нам на условиях анонимности, что уже удалось установить личность погибшей. Это оказалась жительница Ручейков Дарья С., такого-то года рождения»…

В глазах у меня потемнело.

Дарья…

Ну да, подружку Лешкиного приятеля Толика звали Даша, сейчас я точно вспомнила…

И год рождения подходящий…

И самое главное – живет в Ручейках…

Перед моими глазами всплыл цветущий, усеянный маками луг из моего сна и лежащая на траве мертвая женщина с широко открытыми глазами…

Конечно, пустая была девка, и дрянь порядочная, мало того что с Лешкой в постель улеглась, так еще и куртку мою изрезала, но все же… такую страшную смерть никому не пожелаешь!

Плюс ко всему я вспомнила каменных собак возле того таинственно исчезнувшего дома…

И огромных черных псов из своего сна…

И загрызенного в машине человека…

– Ты чего так побледнела? – осведомилась Нинка. – Что, напугалась? Да ладно, ты ее знать не знала…

– Не… знала… – поспешно подтвердила я. Не рассказывать же Нинке про ту ночь и про свой сон…

– Ну, так и не бери в голову! Нам своих неприятностей хватает! Но вот теперь-то ты не сомневаешься, что это он? – И она мотнула головой в сторону комнаты Викентия.

– Да с чего ты взяла?

– Как – с чего? Ты же прочитала, что труп обескровленный… это он кровь выпил! Говорю тебе – однозначно он вампир!

– Да, но раньше он убивал по вторникам… ты же даже так и обозвала его – «убийца по вторникам».

– Ну, в той передаче говорили, что со временем маньяки убивают все чаще и чаще. Он постепенно входит во вкус, ему уже мало убивать только по вторникам, он убивает и в другие дни недели…

– Так ты определись уж, маньяк он или вампир?

– А кто ему мешает быть и тем, и другим одновременно? И маньяк, и вампир…

– Ну, в общем-то, наверное, никто… – ответила я, только чтобы Нинка отвязалась.

– Надо же, – проговорила она с каким-то странно мечтательным выражением лица. – А сперва он показался мне совсем неинтересным, бесцветным… Щуплый такой, мямля, в общем, хотя… ты знаешь, вот как раз вчера…

Я удивленно взглянула на Нинку.

Уж не проснулся ли в ней женский интерес к нашему невзрачному соседу? С чего бы это, хотелось бы знать… Вот уж кто совершенно не в ее вкусе! Говорила я уже, что Нинке нравятся мужики крупные, мордатые, руки как лопаты, ноги как колонны. И лицо чтобы как топором вырубленное, да тот, кто вырубал, не слишком старался.

У Викентия же если и есть что-то большое, так это нос. По Нинкиному же выражению, на семерых рос, да одному достался. И с чего это она вдруг соседом заинтересовалась?

Но меня это, честно говоря, мало волновало. Вообще не хотелось ни с кем разговаривать. И кофе даже не хотелось. Хотелось воды и половину лимона туда выжать. И лед положить.

И пить маленькими глотками, и чтобы было тихо и прохладно. И чтобы никто не стоял над душой и на работу не ходить.

Да, кажется, вчера я здорово перебрала с шампанским.

Я вздохнула тяжело и начала было собираться, как вдруг до меня дошло, что сегодня суббота. А это значит, что мне не нужно идти на работу. Нет, все-таки жизнь иногда бывает если не прекрасной, то вполне сносной.

По этому поводу я снова улеглась в кровать и проспала, наверно, часа два или больше.

А когда встала и вышла в коридор, удивленно замерла на месте.

Нинка стояла перед дверью Викентия и сосредоточенно ковырялась в замке шпилькой.

– Ты что тут делаешь? – прошипела я.

Нинка вздрогнула и обернулась.

– А, это ты… а я подумала, что тебя нету!

– Так что ты делаешь?

– А на что это похоже? – огрызнулась соседка.

– Похоже, что ты пытаешься открыть дверь Викентия. И мне это совсем не нравится.

– А мне не нравится, что мы живем в одной квартире с серийным убийцей! И я хочу наконец все прояснить!

– Как ты это можешь прояснить?

– В его комнате наверняка есть что-то. Какие-то улики, трофеи, фотографии жертв, их вещи… в кино серийные убийцы всегда хранят такие трофеи! Там обязательно есть подвал, а в нем целая стена увешана фотографиями убитых женщин! И еще там непременно спрятана шкатулка или сундук, а там, допустим, серьги, или кольцо, или заколка, или прядь волос…

– Ага, скальпы он с них снимает и в коробочку складывает! Нинка, очухайся, мы же с тобой не в кино! Какой подвал, у него всего-то одна комната!

– Тем более! В кои-то веки он ушел из дома, и я хочу использовать такую возможность!

– А что, если он вернется?

– Тем более нужно действовать быстрее, а ты вместо этого меня только задерживаешь! – Нинка была полна энергии, и я поняла, что не смогу ее остановить.

Она снова принялась ковыряться в замке. Я же стояла рядом, очень недовольная.

Через пару минут Нинка распрямилась и проговорила:

– Черт, в кино всегда показывают, как открывают замок шпилькой. Я думала, это правда просто, а ничего не выходит…

– Ладно, попробуй вот это! – И я протянула ей ключ.

– Что это? – Нинка с изумлением уставилась на ключ.

– Ключ. Ты не забыла, что когда-то вся эта квартира принадлежала моей семье? Вот ключи от всех комнат и сохранились. Нашла у бабушки в вещах.

Это верно, мебель в той комнате, которую оставила мне бабушка, была старая, и ее было слишком много. Очевидно, когда мы с матерью переехали, бабушка забрала себе все, что мать оставила.

Разумеется, мать оставила только ненужное, то, что не влезло бы в нашу однокомнатную квартирку. Старый секретер, который отдал мне отец, когда я пошла в первый класс, полка, где стояли мои детские книжки, коврик, что висел над кроватью, кажется, бабушка отдала его мне, потому что от наружной стены сильно дуло. На коврике плавали в пруду два красивых лебедя и девочка с пышными золотыми волосами кормила их булочками. Мать называла коврик пошлостью, но мне в детстве очень нравились лебеди.

Вы не поверите, но когда я разбирала вещи, оставшиеся в этой комнате, то нашла коврик. Пыльный и выгоревший, он валялся на нижней полке шкафа.

Еще там была парочка моих детских книжек, альбом со старыми фотографиями, игрушечный плюшевый медведь с одним глазом… если вы думаете, что я пролила хоть одну слезинку над всем этим старьем, то глубоко ошибаетесь. Разве что когда увидела в альбоме фотографии отца в детстве.

Все поздние снимки отсутствовали, а которые были, в тех аккуратно вырезаны были и я, и моя мать.

Да, говорила я уже, что последнее мое воспоминание о бабушке – это распахнутый в крике рот, из которого вылетают злые ругательные слова. Теперь-то я знаю, в чем там было дело, но тогда девятилетнему ребенку вовсе незачем было такое слушать.

Также в ящике стола я нашла ключи от всех трех комнат нашей квартиры. Это мать в свое время велела отцу вставить замки во все межкомнатные двери.

Зачем, спросите?

Дело в том, что незадолго до этого дверь квартиры на нижнем этаже вскрыли без особого труда и не унесли все вещи только потому, что завозились с замками в комнатах. Тут кто-то из соседей услышал шум и вызвал милицию.

– Вот, попробуй! – Я протянула Нинке ключ. – Все руки не доходят выбросить.

– Так это когда было! Я вот замок давно поменяла… наверное, Валера тоже…

– А ты все же попробуй!

Она вставила ключ в скважину, повернула его… и дверь благополучно открылась.

– Ну, Валерка охламон! Надо же, даже замок не сменил! И жильцы его такие же пофигисты!

Она покосилась на меня и добавила:

– А ты тоже хороша! Видела, как я мучаюсь с замком, и не сказала, что у тебя есть ключ!

– Я надеялась, что ты охладеешь к этой идее.

– Не охладею, не надейся! – Она открыла дверь и решительно шагнула в комнату.

И я последовала за ней, хоть все это мне и не нравилось. Но любопытство взяло верх над благоразумием.

Сказать, что обстановка в комнате была спартанская – значит, ничего не сказать.

Здесь была узкая кровать, застеленная клетчатым одеялом, пара простых стульев и самый простой платяной шкаф. Еще в углу стоял маленький старый холодильничек – явно недостаточный, чтобы спрятать в нем труп.

Правда, была здесь единственная вещь, которая выбивалась из этой спартанской простоты, – в углу комнаты стояло резное кресло из черного дерева.

А еще на одной стене висел плакат – портрет какого-то темнокожего мужика с густой курчавой бородой, под которым что-то было написано непонятными буквами.

Ну, что Валерка – жмот, каких мало, это весь дом знает. И что мебели приличной у него в комнате нет, это тоже ясно. Но вот откуда взялось кресло? И плакат этот…

Нинка подошла к холодильнику, потянулась к нему, но остановилась в нерешительности.

Ей явно было страшно открывать его.

– В такой холодильник нормальный труп не влезет! – авторитетно заявила я.

– Может, он ее сложил в несколько раз, – ответила Нинка неуверенно. – Она же была танцовщицей, значит, очень гибкая.

– А как же трупное окоченение?

– Ну, не знаю… может, он ее расчленил… нет, надо проверить!

И она открыла холодильник.

Внутри лежали сиротливая одинокая сосиска и зачерствелый кусок сыра.

– Ну что – посмотрела? Удовлетворила свое любопытство? – насмешливо спросила я.

Нинка осмотрелась явно разочарованно. Она даже заглянула под кровать, но ничего там не нашла.

– Ну что, ты довольна? Уходим, пока он нас не застукал!

– Нет, подожди, мы еще не проверили шкаф!

Она распахнула дверцу шкафа…

И радостно воскликнула:

– Вот оно!

В шкафу, рядом с одеждой на плечиках, стоял какой-то длинный предмет, завернутый в темную шелковистую ткань.

Тот самый загадочный предмет, который Викентий притащил ночью в квартиру.

– Вот оно! – повторила Нинка и сдернула ткань.

Под ней оказался красивый расписной деревянный футляр, закрытый на две металлические защелки.

– Ну, это явно не труп! – проговорила я.

– Может, труп внутри…

– В этом футляре он точно не поместится.

– Не узнаем, пока не проверим!

С этими словами она дернула защелку, затем вторую.

Футляр раскрылся, и комнату тут же наполнил пряный экзотический запах – тот самый, который мы ощутили под дверью Викентия. Запах дальних стран и удивительных событий.

А внутри футляра оказалась длинная труба из темного дерева, покрытая удивительно красивой резьбой.

И тут у нас за спиной раздалось негромкое покашливание, и мужской голос осведомился:

– Девочки, я вам не мешаю?

Мы вздрогнули и обернулись.

Посреди комнаты стоял Викентий во всей красе, в одной руке у него был прозрачный пластиковый пакет с хлебом, в другой – сумка с продуктами.

– Я в магазин вышел, – пояснил Викентий, покосившись на свои сумки, – возвращаюсь – а у меня гости… если бы знал, что вы зайдете, взял бы чего-нибудь к чаю.

– Мы случайно… – залебезила Нинка. – Мы не нарочно… Мы не хотели…

– Случайно открыли запертую дверь?

– Мы видели, как вы что-то принесли ночью, – нехотя пояснила я, – ну, и подумали… точнее, это Нина подумала…

– И что же вы подумали?

– А что мы могли подумать?

– Вы мне скажите!

Мне захотелось сдать ее с потрохами, рассказать Викентию, кем она его считает, но я тут же одумалась. Нинка затаит на меня зло, и в одной квартире с ней жить станет никак нельзя. И куда мне деваться? И я промолчала.

– А что это такое? – Нинка опасливо посмотрела на деревянную трубу.

– Диджериду, – ответил Викентий.

– Ты как выражаешься! – возмутилась Нинка. – При женщинах такие слова употреблять!.. Сам такой!

– Диджериду – это не ругательство, – проговорил Викентий спокойно. – Это музыкальный инструмент австралийских аборигенов. Лучший исполнитель на диджериду – это Аванк Кунанк! – И он показал на бородатого чувака на плакате.

Нинка все еще смотрела на него с недоверием, и тогда Викентий проговорил:

– Лучше один раз… услышать, чем сто раз увидеть! – Он кивнул на футляр с трубой.

– Там вроде наоборот, – возразила Нинка, которая ну никак не могла не оставить за собой последнего слова.

– Так то там… – усмехнулся Викентий, и я невольно заметила, что он вовсе не такой противный, каким показался мне поначалу. И не такой хлипкий, просто рост у него небольшой, так и что с того? Вот мой Лешка, к примеру, здоровый и накачанный, а оказался полной скотиной и идиотом. Велика фигура, да дура…

Викентий положил свои покупки в холодильник, подошел к шкафу и повернулся к нам:

– Девочки, отвернитесь на минутку, мне нужно переодеться.

Мы отвернулись.

Нинка вполголоса пробормотала:

– Подумаешь! Больно интересно мне смотреть, как он переодевается! Чего я там не видела…

Примерно через минуту Викентий проговорил:

– Можете повернуться!

Мы повернулись – и увидели…

Викентий сидел в черном резном кресле…

Точнее, мы его не сразу узнали.

Прежнего Викентия, щуплого и невзрачного, с бесцветными волосиками, окружающими заметную лысину, с уныло повисшим носом, не было.

Вместо него в кресле сидел чародей из старинной сказки – в черном, расшитом золотыми звездами одеянии и такой же чалме. В нем было теперь что-то величественное и значительное.

Кроме всего прочего, лицо этого нового Викентия было разрисовано черной и красной краской, покрыто странными узорами. Примерно такие же узоры покрывали его лицо той ночью, когда мы с Нинкой следили за ним через полузакрытую дверь.

Между коленями этот новый Викентий, этот чародей сжимал ту самую резную трубу, которую мы нашли у него в платяном шкафу. Как он ее называл?

Ну да, диджериду…

Чародей… точнее, Викентий церемонно поклонился нам, прикоснулся к трубе губами, и вдруг…

Он не заиграл – просто комната наполнилась какими-то фантастическими, удивительными звуками.

Казалось, это поют звезды, поет космос, поет само бесконечное пространство…

Звуки лились, длились и переливались.

Мы находились не в жалкой, бедно обставленной комнате коммунальной квартиры, а в бесконечности, в пустоте, наполненной светом далеких, возможно, давно угасших звезд…

Я забыла обо всех своих неприятностях, забыла, как меня зовут, забыла, кто я такая. Забыла вообще, что я есть, – я растворилась в этой неземной музыке.

Викентий уже давно перестал играть, а внутри меня музыка все еще звучала, я все еще плыла в бескрайнем ночном пространстве, среди звездного света…

Наконец я опомнилась.

Нинка стояла рядом со мной, рот ее был полуоткрыт, широко распахнутыми глазами она смотрела на Викентия.

– Что это было? – спросила я, когда ко мне наконец вернулся дар речи. Хотя бы частично.

– Диджериду, – ответил Викентий, любовно погладив трубу. – Но только это – слабое подобие того, что умеет извлекать из инструмента настоящий мастер… – Он кивнул на плакат.

– А еще нужно представить, как эта музыка звучит в пустыне черной австралийской ночью, возле угасающего костра, под огромным, усыпанным звездами небом…

Он сделал небольшую паузу и добавил:

– Кто не слышал музыку диджериду, тот ничего не знает о нашем мире!

– А куда вы ходите по ночам? – осведомилась я, решив расставить все точки над i.

– На работу.

Я смотрела вопросительно, и он пояснил:

– Я играю в ресторане «Зеленый кенгуру». Это австралийский ресторан на Петроградской стороне.

– Ну надо же… а мы думали… – Тут Нинка дернула меня за руку, и я поняла, что, если скажу еще хоть одно слово, она не простит меня никогда в жизни.

По поводу полного оправдания Викентия мы выпили на кухне чаю с его колбасой и булочками, потом Нинка завелась с уборкой квартиры, а я удалилась к себе, чтобы подумать. Хотя что тут думать-то, надо идти к матери и спрашивать ее, что в конце концов случилось двадцать лет назад. То есть что случилось, я знаю: мой отец покончил жизнь самоубийством. Почему? Да потому, что перед этим он из ревности порезал мою мать ножом и подумал, что насмерть, поэтому испугался и перерезал себе горло.

Знать-то я знаю, но только по рассказам. Как будто в книжке эту историю прочитала, даже не скажу, что в кино видела. Потому что если бы в кино, то хоть какие-то образы в голове сохранились, а так – ничего.

До последнего времени ничего. А потом стали возникать воспоминания. Отрывочные и нечеткие. И еще это имя: Артур Семибратов. Ведь я же вспомнила, как мать его искала. Звонила куда-то и очень расстроилась, когда узнала, что его нет. Стало быть, она знала этого человека? Того самого, наемного убийцу, которого загрызли собаки (ох, с этим тоже еще ничего не ясно).

Как ни крути, а к матери нужно идти. Но как же не хочется…

Отношения у нас с ней ужасные. Ну, конечно, после того, как мать поменяла две комнаты из этой квартиры на однокомнатную, то нам друг от друга стало некуда деться, и мы обе раздражались, натыкаясь друг на дружку то в ванной, то в кухне. Когда я выросла, то пробовала снимать квартиру, но вечно не хватало денег, так что, когда бабушка умерла и оставила мне эту комнату, мать настояла на том, чтобы я выписалась из той квартиры, да я и не спорила. С тех пор мы очень редко виделись, а за последнее время я ей и не звонила.

И сейчас я представила, как приду к матери и стану задавать неприятные вопросы… Да она просто выгонит меня вон. Или вообще в дверь не впустит.

Нет, нужно действовать по-другому… Есть у меня некий источник информации – Алевтина Ивановна.

Я позвонила в дверь соседки.

Алевтина открыла, посмотрела на меня снизу вверх, проговорила настороженно:

– Ты чего такая нервная? Случилось что?

– Случилось, Алевтина Ивановна. Только случилось не сейчас, а много лет назад. Можно мне к вам в квартиру войти или так и будем на пороге разговаривать?

– Да заходи, Алиса, конечно, заходи! Я как раз чай пью, выпьешь со мной?

У меня не было настроения распивать чаи, но я решила, что за чаем Алевтина лучше разговорится, и согласилась. Вообще-то нужно было хоть коробку конфет захватить, хоть шоколадку, для разговора, так сказать. Но мне всегда нужные мысли приходят поздновато.

Мы прошли в комнату.

Здесь бормотал вечно включенный телевизор, на столе стоял чайник, вазочка с конфетами, одна сиротливая чашка.

Алевтина захлопотала, принесла еще одну чашку, печенье, придвинула мне стул.

Я отхлебнула чаю, поставила чашку на стол и проговорила:

– Алевтина Ивановна, расскажите, что случилось той ночью, когда… когда погиб мой отец.

Она всплеснула руками:

– Аленька, да разве же я тебе не рассказывала? Сто раз, наверное, уже рассказывала!

– А вы расскажите сто первый. С начала и до конца.

Она опустила глаза и протянула:

– Ох, ну зачем тебе все это слушать… только одно расстройство. А от расстройства, знаешь, все болезни…

– Значит, надо. Очень прошу – расскажите!

– Ну, если ты так просишь…

Алевтина отставила чашку, сложила руки, откашлялась и начала хорошо поставленным голосом, без запинок, поскольку история эта была у нее отлично отработана, всему микрорайону она ее рассказывала, да не один раз:

– Они ведь сюда въехали, когда Валентина… мать твоя… была уже на последнем месяце. Отсюда ее в роддом и свезли.

Марья Михайловна – бабушка твоя – ее приняла, конечно, не очень… ну, понятное дело – свекровь, тут иначе не бывает. Но когда ты родилась, немного поуспокоилась. Первая внучка, понятное дело, какая бабушка устоит…

– Ну, вы уж очень издалека начали! – прервала я соседку. – Переходите уже к той ночи!

– Ну, что ты так торопишься… ты же сама сказала – с начала и до конца. Вот я и начала с самого начала. Но не хочешь – не надо. Только одно тебе скажу: первые годы родители твои вроде хорошо жили, но видно было, что Валентина отца твоего не сильно любит.

Вот как… То есть теперь-то я это тоже знаю, многого наслушалась от матери уже после того, как мы стали жить с ней вдвоем. Обвиняла она отца во всех грехах: и неумеха он был, и зарабатывал мало, никакой карьеры не сделал и ревновал ее, как ненормальный. А потом вместо того, чтобы развестись, как все нормальные люди делают, он за нож схватился. И резал бы себя насмерть, туда ему и дорога, но он ее ножом пырнул.

Далее мать начинала рыдать над своей загубленной жизнью, потому что отцовский нож не причинил ей особого вреда, в больнице рану зашили, но получился большой некрасивый шрам на шее, и голову она держала с тех пор как-то набок. И считала, что этот недостаток очень ее портит и что именно поэтому на нее не смотрит ни один мужчина. В этом она тоже обвиняла отца. Ну, еще я, конечно, тут торчу в однокомнатной квартире, то есть как в песне поется: «Придешь домой – там ты сидишь».

Я бы могла сказать ей то же самое, потому что в однокомнатную квартирку не то что мальчика – подружку закадычную, и то не позвать. Мать работала мало, у нее вообще не было ни диплома, ни приличной специальности. Поэтому на работу она не стремилась, сидела дома то со мной маленькой, то когда я в первый класс пошла. В общем, потом, когда все случилось, она никак не могла удержаться ни на одной простой работе, все ей было не так. Жили мы бедно, я, конечно, получала какие-то небольшие деньги от государства как сирота, но, разумеется, этого не хватало. В этом она тоже обвиняла отца – дескать, зарабатывал бы больше – и пенсия была бы больше.

Ужасно противно было все это слышать, но хуже всего были ее рыдания – она накручивала себя до такого состояния, что орала в голос и билась головой о стену. Но аккуратно, поскольку шрам на шее все же давал о себе знать.

В общем, я перестала ее успокаивать лет с двенадцати. Надоело мне.

– Алиса, ты меня слушаешь? – спросила Алевтина.

– Слушаю, просто задумалась…

– Ну да, в общем, жили они дружно поначалу. А потом уж началось…

– Что началось?

– Завелся у нее кто-то! – проговорила Алевтина, невольно понизив голос, как будто нас кто-то мог подслушивать.

– Кто? – спросила я. – Не знаете?

– Да откуда же мне знать… я за ней не следила.

– Почему же тогда знаете, что кто-то завелся?

– Ох… такие вещи женщина всегда почувствует. Изменилась очень Валентина, похорошела, глаза засияли…

Перед моим внутренним взором предстала сцена, которую я увидела на улице, – мать разговаривает с незнакомым мужчиной, и у нее такое странное, измученное и в то же время взволнованное лицо…

Алевтина продолжала:

– Марья Михайловна тоже, должно быть, это заметила и стала к ней больше прежнего вязаться. Что невестка ни сделает, все не по ней. Но Валентине на это было уже наплевать.

– А отец?

– Ох, отец… мужчины таких вещей до последнего не замечают. Уже все вокруг знают, чуть не в глаза над ним насмехаются, а муж не замечает ничего, как… как херувим святой. Вот и Дмитрий тоже до последнего ничего не замечал…

Хотя, может, и замечал что-то, но до поры до времени молчал. Потому как у него характер такой был – тихий да молчаливый… Опять же, работал он много, дома нечасто бывал.

Алевтина отпила чаю, поморщилась – он совсем остыл, подлила немного из чайника и продолжила:

– А в тот самый день, должно быть, он их где-то застал и понял все, как есть. Понял, каким дураком был. Пришел домой поздно, ты уж спала, а Марьи Михайловны, как назло, не было, к сестре она уехала то ли в Озерки, то ли в Горелово. Там у сестры ее дом был – хороший, большой, она там весь год жила. А как овдовела, то все Марью Михайловну к себе звала.

Вот, стало быть, матери не было, ты уж спала, он и завел с Валентиной разговор. Не то что разговор – все ей, должно быть, высказал…

Он, конечно, мужчина был тихий, воспитанный, но тут кто угодно не выдержит.

Не скажу, что громко они кричали – боялись тебя разбудить, но одно могу сказать – с сердцем говорил…

Интересно, подумала я, если родители не поднимали шума, если они ссорились чуть не шепотом, как Алевтина все это узнала? Конечно, слышимость в нашем доме хорошая, но не до такой же степени…

Я покосилась на стенку – прямо за ней бывшая квартира моих родителей…

И тут же передо мной предстала картина – Алевтина стоит возле этой стены, прижавшись к ней ухом, и сладострастно подслушивает соседский скандал…

А то еще, говорят, можно приложить к стене стакан, тогда еще лучше слышно!

Ну да, своей семьи у Алевтины никогда не было, и она питалась крошками чужих страстей… До сих пор так делает.

– Ну вот, – продолжила Алевтина, – мать твоя, конечно, в долгу не осталась, высказала ему в ответ много всего. И что никчемный он мужик, и что никакого от него проку ни в семейной жизни, ни в постели, и что терпит его только ради дочки… то есть ради тебя.

Ну да, точно – через стакан слушала, иначе не разобрала бы такие детали!

– Тут он, видно, уже не выдержал, выкрикнул что-то уж совсем несообразное… а после этого шум послышался, что-то вроде упало, вскрикнул кто-то, и наступила тишина…

Алевтина замолчала, и в ее комнате тоже наступила тишина. Но я снова обратилась к ней:

– А потом? Что потом было?

– Потом… потом я сидела вот здесь же и думала – что у них там стряслось? Такой скандал был – и вдруг тишина… не случилось ли чего худого?

Подождала еще немножко и выглянула на лестницу.

И тут как раз дверь вашей квартиры приоткрылась и выбралась оттуда Валентина. Выползла, встать не могла…

Алевтина смотрела прямо перед собой расширенными глазами – должно быть, снова увидела ту картину.

– Вся в крови, едва дышит, глаза вытаращены… кое-как выговорила – вызови милицию и «Скорую»! Ну, я-то уж и сама, конечно, догадалась, что вызывать нужно.

Позвонила, уж не помню, куда сначала…

«Скорая» раньше приехала.

Мать твою кое-как перевязали и на носилках унесли – у нее шея была сильно порезана, чуть не истекла кровью.

– А отец?

– А отец твой к тому времени уже умер, – вздохнула Алевтина Ивановна, – у него тоже горло было располосовано, и нож в руке, весь в крови.

И квартира, считай, вся в крови, все вокруг в крови, прямо как на бойне…

Алевтина ненадолго замолчала, глядя прямо перед собой – должно быть, явственно увидела ту страшную картину.

Потом очнулась и продолжила:

– Тут и милиция подоспела. Трое или четверо их было, прибежали, следы осмотрели, спрашивают меня – как да что да кто еще в квартире находится.

Тут я им и сказала, что в квартире девочка – ты то есть.

Один из них в твою комнату зашел, завернул тебя в одеяло, чтобы ты ничего не увидела, и ко мне принес…

Спросил меня, кто еще у девочки – у тебя – есть. Я ему ответила, что есть родная бабушка, только она сейчас у сестры, точного адреса не знаю, а телефона там нет.

Так что до утра осталась ты у меня, а утром уже приехала Марья Михайловна…

Я представила, что увидела тем утром моя бабушка… представила, что она узнала…

Залитая кровью квартира.

Хорошо, что мертвого сына уже увезли… то есть что уж тут хорошего!..

– Вот что я тебе скажу, – продолжила Алевтина после паузы, – вся беда в том, что отец твой был тихий, воспитанный. Другой бы на его месте сразу жену поколотил, все бы ей высказал, пар бы выпустил – глядишь, ничего бы и не случилось, жили бы дальше. А он все внутри себя копил, пока не взорвался… Это как суп – если крышку вовремя не снять, он ее сорвет и на плиту убежит. А если без крышки, так будет кипеть потихоньку, и ничего страшного…

Она еще немного помолчала.

– Ну вот, остальное ты уже знаешь. Валентина – мать твоя – в больнице почти месяц пролежала, еле ее с того света вытащили, и на всю жизнь шрам остался, и шея кривая. И вернулась она в эту же квартиру – а куда еще ей было деваться?

И так они со свекровью в одной квартире остались… а уж как они после этого жили, ты меня не спрашивай. Сама можешь представить. Только Марья Михайловна ей вовсе житья не давала, что ни день – страшные ссоры.

Жить им вместе было никак невозможно, так что Валентина сразу стала обмен искать, и вскоре ей однокомнатная подвернулась. Очень, кстати, удачная. Ну, вы туда и переехали…

– А что милиция? Расследовали они это дело?

– Да что там расследовать? Все и так сразу было ясно. Поссорились твои родители, отец приревновал Валентину и ударил ее ножом, а потом осознал, что сотворил, и самого себя порешил.

То ли тюрьмы испугался, то ли подумал, что не сможет жить с такой ужасной тяжестью на совести. Ведь он думал, что убил свою жену, мать своего ребенка… так что дело это закрыли за смертью единственного подозреваемого…

Алевтина замолчала, на этот раз окончательно.

А я переваривала ее рассказ.

Кое-что в нем не складывалось.

Во-первых, в него никак не вписывалось мое смутное воспоминание о той страшной ночи – не вписывался человек, который вошел в мою комнату…

Человек, чье имя я узнала только сейчас.

Артур Семибратов.

Может быть, этот человек мне просто приснился, привиделся? Да и вспомнила я его совсем недавно, и то смутно. Так, может, это кажущееся, ложное воспоминание? Может, я выдумала этого человека, вытащила из подсознания?

Но был еще один момент, который я точно не придумала, который прозвучал в рассказе Алевтины.

«Валентина, вся в крови, выползла из дверей квартиры… встать она не могла».

Но если мать не могла встать, как она смогла открыть дверь квартиры?

Ведь отец, придя домой, наверняка запер входную дверь, прежде чем устроить скандал с женой, который так трагически закончился… Да кто же двери-то не запирает, чай, не в лесу живем! Да у нас и в комнатах замки были…

Значит, дверь в квартиру была открыта.

Кто ее открыл? Отец? Кого-то впустил или сам хотел выйти? Зачем открывать дверь, если хочешь покончить жизнь самоубийством? Такое делают истерички, которые пугают своих любовников или бывших мужей, звонят, дескать, я приняла яд и скоро умру. И оставляют дверь открытой, чтобы человек примчался ее спасать. А то вдруг он ключи от ее квартиры забудет или вообще уже их выбросил.

Пока спохватится, пока замок ломать станут, этак можно и вправду помереть… А может, он сам не поедет, а вызовет «Скорую», так чтобы врачи могли войти и помощь оказать.

В общем, это, конечно, не наш случай. Отец и правда думал, что убил мать, испугался и убил себя. И никто из них не подумал обо мне, вот так.

– Уж извини, – Алевтина покаянно наклонила голову, – извини, что душу тебе разбередила. А Марья Михайловна, бабушка твоя, потом жалела очень, что так они с Валентиной расстались. Звонила ей даже, просила, чтобы она тебя к ней отпускала.

Ну, Валентина, конечно, некультурно отвечала и трубку вешала, отношения-то у них вконец испорчены были. Марья Михайловна ее во всем винила, что она сына ее довела до смерти.

Надо же, а мать мне даже не говорила о звонках бабушки.

С Алевтиной мы простились сердечно, и я поскорее ушла, пока она не начала расспрашивать про нового соседа. Что, мол, за человек, да неужели Нинка и на такого глаз положила? Она, конечно, все подробности вызнает, но не от меня.

Дома я позвонила матери на домашний телефон, потому что по мобильному она может и не ответить, увидев, что звонок от меня. Вот такие у нас с ней отношения.

– Привет, мам! – сказала я, услышав ее голос.

– Чего тебе? – сухо спросила она.

– Да ничего особенного, просто хотела узнать, как ты. Давно не виделись…

Я ожидала, что она просто бросит трубку, перед этим послав меня подальше, но мать помедлила с ответом. Наверно, сообразила, что мы и правда не говорили месяца четыре.

– Говори, чего надо! – отрубила она.

– Ну-у… мне бы кое-какие вещи забрать, – соврала я.

– Нет у тебя здесь никаких вещей! – твердо сказала она. – Сама же говорила, чтобы я их выбросила!

Ну да, кажется, в пылу очередной ссоры я сказала, что ноги моей не будет больше в ее квартире и чтобы все оставшееся барахло мое она выбросила.

Знаю, что такое меня не красит, но вы не слышали, что говорила мне мать. Уж не буду повторять, вспоминать, и то неприятно, тем более что все неправда.

– Ну да, но мне… мне нужна моя медицинская карта, у тебя же она где-то лежит?

– Зачем тебе? – спросила она после некоторого молчания. – Беременная, что ли? Рожать собралась?

– Да нет… Так у тебя она есть? Или ты ее тоже выбросила?

В эту минуту я подумала, что сейчас мать ответит, что выбросила, и бросит трубку. Или я сама ее брошу, потому что больше нам говорить не о чем.

– Кажется, где-то была… – протянула она после продолжительного молчания.

– Так я приеду? – обрадовалась я.

– Куда это? Я поищу, если найду, то позвоню.

– Так, может, мы вместе поищем?

– Еще чего! – рявкнула мать. – Мне на работу надо!

Далее в разговоре выяснилось, что теперь она дежурит где-то в охране и как раз сейчас нужно на работу идти. Оттого она и злая такая, поняла я.

– Сказала – сама позвоню! – И мать бросила трубку.

– Спасибо, мама, и тебе тоже всего хорошего, – вздохнула я.

В воскресенье не было ничего необычного, поскольку Нинка ушла на сутки. Викентий тоже где-то пропадал, так что я занималась своими делами, пока не позвонил Лешка.

А поскольку я не брала трубку, то он прислал сообщение, что Толькину подружку Дарью нашли мертвой и что теперь полиция расследует это дело, вызывали, конечно, Толика, а он сказал, что в прошлую пятницу у него гостил приятель, то есть он, Алексей, со своей девушкой Алисой.

И чтобы я взяла трубку или сама ему позвонила, поскольку его, Алексея, вызывают повесткой к следователю и нам надо решить, что мы там будем говорить.

Очень мне не понравилось слово «мы», оно означало, что Лешка сдаст меня в полиции со всеми потрохами. Пожалуй, и правда следует мне с ним поговорить, но как же не хочется…

На следующее утро Нинка явилась с работы веселая и жизнерадостная, предвкушая три свободных дня. Я же сновала по квартире не в лучшем духе. Сами понимаете, утро понедельника не способствует хорошему настроению.

Нинка таскалась за мной по квартире и тараторила о том, что хорошо бы нам всем собраться вечерком, чтобы у Викентия было как бы новоселье. А то мы его плохо встретили, а мы же как-никак соседи. И на мое неозвученное ехидное предложение, чтобы она сама его пригласила, а я-то им зачем нужна, Нинка посмотрела на меня странно, не так, как обычно смотрит.

Впрочем, мне было не до ее взглядов, я уже опаздывала. Нинка же все зудела и зудела насчет междусобойчика и даже потащилась за мной в комнату.

Я хотела уже прямым текстом отправить ее вон, но тут она увидела на тумбочке старинный футляр, который я подобрала в загадочном доме с собаками.

Вот странно, вроде бы я убрала футляр с лорнетом в ящик стола, поскольку не представляла, для чего он может понадобиться. Если честно, то я не представляла, как он вообще у меня появился, учитывая то, что тот странный дом пропал.

Нет его на том месте, и очки мои капитан Осетров нашел на полянке. Но вот он, футляр с лорнетом, лежит на столе.

Нинка вообще-то сорока, сама не своя от всяких занятных безделушек. При виде футляра глаза у нее загорелись.

– Что это? – Она потянулась к футляру, а мне почему-то стало неприятно, не захотелось, чтобы она брала мою находку в руки.

Я перехватила футляр и проговорила:

– Так, ерунда, старинный очечник…

– А в нем? Покажи, что в нем!

Я неохотно открыла футляр, достала из него лорнет, показала Нинке из своих рук.

– Какая прелесть! Что это? Очки?

– Лорнет! – произнесла я с важным видом и поднесла его к глазам, как герцогиня из какого-нибудь исторического фильма.

Взглянула через лорнет на Нинку…

И вдруг в голове у меня что-то щелкнуло, и отчетливо зазвучал Нинкин голос:

«Везет же Алиске – ни кожи, ни рожи, ни жилплощади, а мужика все-таки подцепила… хоть, конечно, мужик, прямо скажем, незавидный, но все лучше, чем никакой… а она нисколько не ценит своего счастья… ушла от него…»

Я хотела уже ответить Нинке, что моя личная жизнь ее совершенно не касается, а насчет кожи и рожи – лучше бы она в зеркало на себя посмотрела…

Но тут с удивлением заметила, что Нинка молчит, даже рта не открывает, а ее голос… ее голос звучит у меня в голове.

Я изумленно уставилась на нее, опустила руку с лорнетом…

И голос тут же замолчал.

Снова поднесла лорнет к глазам…

И голос снова зазвучал:

«Вот жадина! Трясется над этой допотопной ерундой, прямо из рук выхватила! Жалко ей, что ли? Я же не возьму, посмотрю только и тут же верну…»

– А если это ерунда, так что же ты так на нее уставилась? – проговорила я возмущенно.

На этот раз уже Нинка удивленно уставилась на меня:

– Это ты о чем?

– Да это я так, о своем… – заюлила я. – Извини, это к тебе не относится…

И снова я услышала ее голос:

«Ну Алиска дает! Сама с собой разговаривает! Совсем у нее крыша поехала!»

Я хотела возмущенно ответить…

Но тут заметила, что Нинка не раскрывает рта…

И тут у меня шевельнулась дикая мысль.

Что, если я читаю ее мысли?

Да ну, бред какой-то!

Впрочем, мысли у Нинки примитивные, их прочитать ничего не стоит…

Но это только так говорится! Прочитать чужие мысли на самом деле невозможно…

Я опять поднесла лорнет к глазам…

И опять услышала Нинкин голос:

«Странная какая-то Алиска стала в последнее время. Вздрагивает, оглядывается постоянно, всего боится. Ночью кричит во сне, я слышала. Запирается на все замки, даже когда мы остаемся вдвоем в квартире. Что-то с ней не так. Ой, а я же не сказала, что к ней в комнату какие-то двое залезли…»

Я опустила руку – и голос снова замолчал.

Что же это выходит? Я и правда читаю ее внутренний голос… но только когда смотрю на Нинку сквозь лорнет!

Так, может, все дело в этом лорнете?

Так, постойте, а что это Нинка вспомнила, что ко мне залезли какие-то двое? Когда это было?

– Что? – удивилась Нинка, потому что последний вопрос я, оказывается, задала вслух.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? В квартиру залезли, а ты молчишь?

– Ой, а ты откуда узнала? А, ясно, Алевтина Ивановна разболтала. Алиска, я хотела сказать, но вечером в пятницу ты явилась пьяная в хлам, потом мы Викентия выслеживали, потом я на работу ушла… так и не получилось…

Далее Нинка подробно описала ворюг, и я узнала в них тех двоих, которые пытались отобрать у меня сумку.

Точнее, отобрали, но ничего в ней не взяли, потому что их спугнул старик с тростью. Здесь же отбился Викентий со своей трубой, о чем Нинка поведала мне с восторгом.

Вот чего им от меня надо? Неужели… лорнет?

Тут я охнула, взглянув на часы, и под влиянием какого-то импульса сунула лорнет в сумку.

По дороге я думала только о том, что опоздаю, и начальнику это может надоесть, и он и правда меня уволит. И только перед самым выходом из метро до меня дошло, что я просто маюсь дурью. Ну, уволит меня начальник, так что я, не найду такой же работы на ту же зарплату? Другое дело, что мне жутко надоела и эта работа, и офис, да и начальник. Так что пусть будет, что будет – все к лучшему!

Я подошла к офису.

В дверях стоял охранник Геннадий – здоровый мужик лет сорока, с пузом, свисающим поверх ремня.

– О, кого я вижу! – дурашливо проблеял он. – Лиса Алиса! Опаздываешь, лисичка, опаздываешь!

Я достала из сумочки лорнет, поднесла его к глазам…

И снова в моей голове раздался щелчок, и я отчетливо услышала голос Геннадия:

«Небось с хахалем в койке провалялась, вот и опоздала… а что, она очень даже ничего, я бы с ней и сам не прочь покувыркаться. Худая, правда, чересчур, но так ничего…»

– Перетопчешься! – огрызнулась я.

– Чего? – удивленно переспросил Гена и потянулся к моему лорнету. – Это что у тебя такое?

– Лорнет, – ответила я честно. – Последний писк моды! Все продвинутые девушки сейчас носят лорнеты вместо очков и линз! Это так стильно!

– Ух ты! А ты у нас, выходит, самая продвинутая? Больше я такого ни у кого не видел!

– Ничего, скоро увидишь, все с такими ходить будут! – И я прошла в офис.

По дороге к своей комнате я столкнулась в коридоре с Верой Аркадьевной из бухгалтерии.

Говорила уже, что она очень милая, доброжелательная тетенька. Невредная, ко мне неплохо относится.

Я достала из сумочки лорнет, поднесла его к глазам и сказала, артистично растягивая слова:

– Вера Аркадьевна, смотрите, какая у меня вещь!

– Прелестно! – пропела она. – Стильно! Вообще, Алисочка, тебе все так идет! Ты так прекрасно выглядишь!

И тут же у меня в голове зазвучал ее голос:

«Все на тебе сидит, как на корове седло. Вкуса ни на грош! О стиле понятия не имеешь! Уродина, каких мало! Единственное достоинство – молодая! Да будь я на двадцать лет моложе… да хоть на десять… я бы тебе сто очков вперед дала!»

Кстати, все она врет. Видела я ее старые фотографии – в молодости она была страшна, как смертный грех, сейчас и то лучше, хоть стрижку приличную сделала.

Но надо же, какая она на самом деле! А на словах сама доброта! Как же обманчива внешность!

– Вера Аркадьевна, – проговорила я озабоченно, – у вас на юбке пятно. Наверное, кофе пролили. Хотя оно жирное… может быть, бутерброд уронили.

– Где? – Она развернулась и бросилась к туалету.

– А еще у вас парик на сторону сбился! – крикнула я ей вслед заведомую ложь, но так ей и надо.

И с победным видом вошла в свою комнату.

И тут же Лизавета, с которой я делю эту комнату, не без злорадства сообщила:

– Тебя шеф уже несколько раз требовал.

– Вот черт! – протянула я. – То неделями про меня не вспоминает, а стоит на пять минут опоздать…

Впрочем, что уж тут поделаешь!

Я бросила на стул сумку и отправилась в кабинет шефа. Но в последний момент под влиянием какого-то импульса достала из сумки лорнет и зажала его в руке.

Секретарша шефа Рената бросила на меня сочувственно-презрительный взгляд, жестом показала на дверь кабинета и односложно кинула:

– Ждет.

Рената вернулась недавно из отпуска, и пока что ничто не могло испортить ей настроение. Я вздохнула и вошла в кабинет.

Шеф сидел за своим столом, погрузившись в какие-то бумаги. Или делая такой вид.

При моем появлении он оторвался от них, взглянул на меня волком и процедил:

– Явились наконец! Значит, вы у нас пока еще работаете? А я уже думал, что вы перешли на работу в министерство…

Плохо. Заговорил со мной на «вы» – это значит, очень зол. И казалось бы, за что? Ну, опоздала на пять минут, дело-то житейское. Нет, наверно, у него дома неприятности. Но я-то при чем? И вообще, это дурной тон – срывать свое плохое настроение на подчиненных.

Но как только он заговорил, я поднесла к глазам заветный лорнет и уже ничуть не удивилась, когда у меня в голове зазвучал его внутренний голос:

«Ну что сегодня за день! Жена с утра устроила скандал… уж не пронюхала ли она про Кристинку? Да нет, откуда! Я всегда очень, очень осторожен… значит, просто что-то подозревает.

А Кристинка тоже опять не в духе… постоянно заговаривает о разводе с женой, якобы я ей обещал… Мало ли что я обещал, когда мы… придется ей снова что-нибудь подарить, причем непременно дорогое, на этот раз какой-нибудь ерундой не отделаешься… она говорит, что присмотрела платье в Малом Пассаже… наверняка немыслимо дорогое… расстался бы с ней, но у нее такая роскошная грудь… пятый номер…»

Ну, так я и думала, личные неприятности у него. Надо же, козел какой, пенсия на горизонте, а он еще жене изменяет…

– А это еще что такое? – Он заметил у меня в руке лорнет. – Вы что, клоуна изображаете? Боюсь, что нам придется расстаться! Ваше отношение к работе…

– Вам от Кристинки пламенный привет, – проговорила я, не моргнув глазом.

– Что?! – Шеф вытаращился на меня. – О чем это вы? О какой Кристинке?

– О той, у которой роскошная грудь. Конечно, не пятый номер – это она заливает, но четвертый точно.

Шеф вскочил, замахал руками, подбежал к двери, открыл ее, выглянул, снова закрыл, вернулся к столу и прошипел:

– Откуда вы знаете про Кристину?

– Мало ли откуда! – Я делано засмеялась. – Девушки часто общаются друг с другом и делятся с подругами своими маленькими девичьими секретами. Кристинка мне много рассказывала о вас, о ваших привычках, о том, как вы с ней…

Я захихикала, а шеф побагровел, как рак, и тяжело задышал. Мне его, честно, даже жалко стало. Еще, не дай бог, помрет… буду винить себя до конца дней… Хотя, если бы я вот тут сейчас померла, он бы и двух дней совестью не мучился.

– Да вы не волнуйтесь так! – проговорила я сочувственно. – Подумаешь, дело житейское… не думайте, я никому ничего не собираюсь рассказывать, я вообще могила! Пусть это будет нашей с вами маленькой тайной!

Он все еще тяжело дышал. И даже потирал левую сторону груди. Да, ему бы в санаторий с женой съездить, здоровье поправить, чем с Кристинкой кувыркаться.

– Может, вам водички налить? Или лекарство какое-нибудь? У вас есть лекарства?

– Во… воды! – выдохнул он.

Я налила в стакан минералки (бутылка стояла на столе) и подала шефу.

Он трясущейся рукой взял стакан, сделал несколько глотков, разлив едва не половину, цвет лица немного нормализовался.

– Андрей Яковлевич, – спохватилась я, – а зачем вы меня вызывали? Вы что-то от меня хотели?

– Да иди ты! – Он раздраженно махнул на меня рукой. – Иди и на глаза мне не показывайся!

– Как скажете! – И я упорхнула из его кабинета.

В приемной Рената проводила меня удивленным взглядом.

– Не уволил, – сообщила я и сделала ей ручкой.

После работы я решила ехать к матери, рассчитав, что она, отдежурив сутки, никуда из дома не денется, даже если выспится.

Уж я-то знаю свою мать, она и шагу лишнего не сделает из дому, если не очень нужно. Продукты на дом закажет и будет часами сидеть у телевизора.

Так что я купила торт с ягодами и сбитыми сливками, как она любит, и поехала, не позвонив.

Мать долго не открывала, так что я уже подумала, что зря притащилась, но наконец заспанный хриплый голос спросил из-за двери, кто там.

– Это я, мам, Алиса!

Я ожидала, что мать сейчас из-за двери прикажет мне убираться (бывало у нас и такое, и не раз), но загремели цепочки, и дверь распахнулась.

Мать выглядела ужасно – в старом засаленном халате, растрепанная, в давно не крашенных волосах откровенно просвечивают седые пряди. Глаза опухли от сна, кожа серая, землистая.

Я едва успела совладать со своим собственным лицом, чтобы не показать, в каком я шоке от увиденного.

– Проходи уж, – буркнула мать, оглянувшись на дверь соседей.

Ага, как-то раз она пыталась не впустить меня в квартиру, мы поскандалили на лестнице, так что вышел сосед, незнакомый мужик, въехавший уже после того, как я переехала в бабушкину комнату, и недвусмысленно сказал, что если мы не заткнемся немедленно, то он вызовет полицию.

Мужик был здоровый, он сказал, что у него ребенок грудной спит и если полиция не приедет, то он сам нас успокоит. Я тогда плюнула и ушла, а мать, видно, до сих пор того соседа побаивается.

В квартире тоже была полная жуть. Душно, все окна закрыты – это при летней-то жаре. Диван разобран, белье на нем несвежее, на тумбочке стоял недопитый стакан с чем-то бурым и крошки от печенья. Окна мутные, не мыты с зимы, по углам комнаты катышки пыли.

Меня охватило привычное раздражение. Ну не инвалид же она, в самом деле. Да, у нее же шея плохо ворочается, а ноги-руки в полном порядке! Как можно жить в такой грязи?

Уж на что я ленива, но окна во всей квартире мы с Нинкой вымыли еще к Первому мая! Правда, это Нинка меня заставила, у нее, как у медсестры, привычка к чистоте.

Однако так мы далеко не уедем. Я пришла по делу, так что нужно сдерживать свои эмоции.

– Чай будем пить? – спросила я фальшиво-веселым голосом и показала коробку с тортом. – Я знаю, ты такой любишь…

– Ладно. – Мать скрылась в ванной, а я потопала на кухню.

Там тоже был полный кошмар. Пока мать была в ванной, я кое-как разобрала завалы посуды, громоздившиеся в раковине, протерла стол, достала из буфета чашки.

Чашки были новые, хоть и простые совсем. Я полила цветок непонятного названия и происхождения, который тихо дожидался смерти на подоконнике, и заварила чай.

Мать причесалась и сменила старый халат на другой, поновее и поярче. Что за манера днем таскаться по квартире в халате?

Снова я отвернулась, чтобы мать не видела моего лица, а затем села за стол, налив нам с ней чаю.

– Зачем пожаловала? – спросила мать довольно спокойно. – Карту твою я не нашла, но, может, посмотрю еще.

Да, в таком безобразии, что творится у нее в квартире, вряд ли она что-то сможет найти.

– Смотри! – Я достала из сумочки лорнет и поднесла к глазам. – Нашла у бабушки, когда стол разбирала.

И тут же у меня в голове что-то негромко щелкнуло, и послышался голос матери:

«Бабушка… Ишь как она ее называет ласково. А ведь до чего мерзкая старуха была, сколько крови мне перепортила, вечно ворчала, между нами с Дмитрием встревала, все ей не то было, все не так…

А потом, когда ее сыночек такое устроил, какими только словами меня не обзывала, как орала, с какой ненавистью смотрела, да я боялась на кухню выйти, думала, подсыплет яду в чай… Оттого и согласилась на первый попавшийся обмен, а можно было поискать еще, может быть, двухкомнатную удалось бы выменять…»

– Это вряд ли, – не удержалась я, – то есть я говорю, что ходить с таким лорнетом неудобно.

«Как Алиска на нее похожа иногда бывает, – думала между тем мать, – вот сейчас голову повернула, посмотрела – вылитая свекровь! И на Дмитрия, конечно, она похожа, моего там ничего нету.

Алиску маленькую свекровь любила, конечно, а меня всегда ненавидела. Потом, правда, когда совсем старая стала, звонила, сказала, что все мне простила. Помириться пыталась, старая сволочь, внучку хотела увидеть. Да ни за что на свете!»

Меня так и подмывало высказать матери все, что накипело, но я сдержалась.

– Понимаешь… – начала я, – я ничего не помню. То есть не только то, что случилось в ту ночь, но вообще почти ничего про свое раннее детство. И отца совсем не помню…

– Нечего тебе его помнить! – вскипела мать. – Я вот всю жизнь пытаюсь его забыть, но вот это не дает! – Она резко повернула голову и поморщилась.

И тут же в голове у меня зазвучал ее голос:

«За что, за что мне все это? Думала, начну новую жизнь с Артуром, не будет ни свекрови, ни мужа-зануды, Алиску только бы с собой взяла… Хотя… мы с Артуром про это не говорили, но, наверно, он не очень детей любил…

Ай, да что об этом теперь думать! Как все мужики, не хотел он проблем. Узнал, что случилось, да и дал деру, вот и вся любовь».

Ага, мысленно встрепенулась я, вот и Артур появился.

– Я помню, ты искала какого-то Артура Семибратова, звонила ему по телефону… – осторожно начала я.

– Что-о? – Мать удивилась. – Кто тебе о нем сказал?

– Никто, вдруг вспомнилось это имя.

– Не знаю такого. – Мать пожала плечами, а в голове у меня отчетливо прозвучало:

«А может, Артур все врал, что увезет меня далеко к морю, что у него там дом… Звонила ему из больницы, телефон не отвечал, потом, когда вышла, поехала к нему на квартиру. А там другие съемщики живут и про Артура ничего не знают.

Потом нашла у себя номер, который подсмотрела у него, когда он в душе был. Искала тогда хоть какие-то про него сведения, думала, что он женат, оттого так и шифруется. Позвонила, там ответили, что такого вообще не знают. Но я-то помню, что Артур туда звонил, еще какое-то слово называл непонятное…

Ох, все они одинаковые. Уж на что мой муженек полным тюфяком был, а и то вон на что решился. Надо же, если бы чуть левее нож прошел, как доктор в больнице сказал, то и насмерть. Да что толку, на фига такая жизнь-то… Живу вот, никому не нужна…

Может, и зря все это тогда, с Артуром… так бы жили с Дмитрием… скучно, зато квартира трехкомнатная. И что на него нашло, что он за нож схватился? Тихий был всегда, спокойный, голоса никогда не повысит, не то что руку поднять. Когда мы со свекровью ругались, он прямо лицом темнел, до того плохо все это переносил. Хотя… один только раз на меня рявкнул…»

Тут я уже не слышала голос матери, а увидела все как бы ее глазами.

Утро обычного выходного дня, она сидит на диване и читает какой-то глянцевый дамский журнал. Я играю внизу на ковре, отец подправляет карниз на окне.

Вдруг он с грохотом бросает карниз и подбегает к матери. И просит у нее журнал. Она не дает, тогда он просто вырывает журнал у нее из рук и вперивается глазами в страницу, на которой фотография молодой, довольно красивой женщины. И написано, что это Ульяна Волкогонова, дочка владельца ресторана Андрея Волкогонова, она попала в аварию со смертельным исходом.

Ее машину нашли в овраге на сорок седьмом километре Выборгского шоссе.

– Как же так? – бормочет отец. – Этого не может быть! А как же дача Кронгауза? Ведь это было там, там… я сам видел…

Тут мать, разозленная тем, что у нее отобрали журнал, вырывает его из рук отца и кричит, чтобы он лучше бы занялся карнизом, а не совал бы нос в бабские журналы. Отец не обращает внимания на ее крики, он глубоко задумывается и бормочет: дача Кронгауза, дача Кронгауза…

– Мам, а у тебя есть координаты того психиатра, к которому ты меня в детстве водила? – спрашиваю я после продолжительного молчания, в процессе которого мы пьем чай и едим торт.

– Так двадцать лет прошло, зачем тебе? – Она очнулась от воспоминаний, а я спрятала лорнет в сумку.

Я задержалась с ответом, но мать, очевидно, сообразила, что лучше всего будет направить меня к кому-то другому, чтобы я там задавала вопросы, а не таскалась к ней.

Она вышла в комнату и через пять минут принесла мне помятый, порванный листок бумаги, где было написано: Коврайский Вениамин Казимирович.

И номер телефона. Обычного, не мобильного.

Вы не поверите, но простились мы почти дружески. А пока я ехала обратно, в голове звучали те же слова: дача Кронгауза. И у меня созрел план. Мне нужно съездить туда, на эту самую дачу Кронгауза. Зачем? Я не могла объяснить даже себе самой. Просто я надеялась, что там, на месте, мне откроется хоть что-то. Почему мой тихий, спокойный отец так разволновался, когда узнал, что некая Ульяна Волкогонова погибла в автомобильной аварии на Выборгском шоссе? И при чем тут дача Кронгауза?

Вот я и выясню там, на месте.

Дома я без труда нашла бывшую дачу банкира Кронгауза в интернете.

Она была расположена недалеко от города, на Выборгском шоссе.

Дачу эту построил в девятисотые годы известный петербургский богач и меценат, банкир Кронгауз. Она была выстроена в модном тогда стиле модерн, с китайскими мотивами.

Банкир проводил там светские приемы, на которых бывали знаменитые актеры и писатели, жил на широкую ногу, но незадолго до революции почувствовал ветер перемен, запер дачу и уехал в Швейцарию, надеясь, что очень скоро все вернется на прежнюю колею и можно будет приехать обратно.

Обратно он не приехал, вскоре умер в Швейцарии, но дача уцелела, оказавшись на территории Финляндии.

После войны там была организована поселковая библиотека, позже, в девяностые годы, был открыт ресторан, популярный у «новых русских», но уже в новом столетии этот ресторан стал не так популярен, а потом и вовсе сгорел, и восстанавливать его не стали.

Какое-то шестое чувство говорило мне, что нужно туда наведаться, но без машины это было нереально, а моя собственная машинка все еще была в ремонте.

Утром я снова позвонила автомастеру Виктору.

– Здравствуй, Витя, – ласково начала я, – как там моя машинка? Ты ее наконец починил?

– Нет, тут еще много работы… – в его голосе была интонация, с какой отделываются от надоедливого зануды. – Позвони на следующей неделе, тогда она, наверное, уже будет готова…

– Но ты и прошлый раз говорил то же самое! Мне уже надоело на метро кататься!

– Говорю тебе – раньше следующей недели не управиться! Все, разговаривать больше не могу, меня клиент ждет! – И он повесил трубку с явным облегчением. Как будто прихлопнул назойливого комара или осеннюю муху.

Я посмотрела на трубку с возмущением.

Сколько можно водить меня за нос!

И тут я вспомнила про свой лорнет…

Ну, Витенька, ты еще не знаешь, что тебя ждет! Не знаешь, с кем ты связался!

Я быстро собралась, сунула лорнет в сумку и поехала в автомастерскую. Но до этого позвонила Ренате и сказала, что у меня ночью разболелся зуб, по этому поводу я сижу сейчас у стоматолога и буду только с обеда. А возможно, и с обеда на работу не приду. Так чтобы она передала начальнику, если он спросит.

– Не знаю… – с сомнением протянула Рената, – не знаю, как он это воспримет. Ты, Алиска, доиграешься…

– Ты только передай, не забудь!

Думаю, что с начальником теперь все будет в порядке, учитывая Кристинку. Но Ренате я об этом говорить не стала – незачем авторитет Андрея Яковлевича перед подчиненными ронять.

Виктор был на посту. Он стоял возле сверкающей черным лаком машины и разговаривал с ее хозяином, толстым одышливым дядькой в дорогом костюме:

– Сами понимаете, Роман Васильевич, ремонт очень сложный. Нарушилась герметичность пневматической магистрали, и дефект поршневого кольца…

– Надо же, а я всегда считал, что «Инфинити» – очень надежная машина…

– Надежная-то она надежная, но при этом очень капризная, родные детали от нее сейчас достать очень трудно, хорошо, что у меня есть связи, так что не беспокойтесь, я все достану, но стоить это будет прилично. – Он написал какую-то цифру на листке и показал клиенту. Тот поднял брови и протянул:

– Однако! Нельзя ли как-нибудь поскромнее? Возьмите себя в руки, Виктор!

– Что вы, Роман Васильевич, я и так нашел самый бюджетный вариант! Я на этом ничего не заработаю, сделаю все исключительно из уважения к вам.

Я тихонько достала из сумки лорнет, поднесла к глазам и для начала взглянула на толстяка-клиента.

И услышала унылый голос:

«Опять холестерин поднимется… не надо было заходить в тот ресторан, там все такое жирное… но такое вкусное… одно утиное конфи чего стоит… ну, как можно от него отказаться? С другой стороны, холестерин…»

Я перевела лорнет на Виктора и несколько минут послушала его внутренний голос.

Он тем временем закончил разговор с хозяином «Инфинити», тот ушел, и Виктор повернулся ко мне.

– А ты чего приехала? Я же тебе сказал, раньше чем на следующей неделе твоя машина не будет готова! С ней столько возни… я на нее уже массу своего времени потратил!

– Да что ты говоришь? – протянула я невинным тоном и снова поднесла к глазам заветный лорнет. – А вот я думаю, что ты к ней еще даже не подходил! То есть не думаю, а на все сто процентов уверена! Даже на двести!

– Да ты что? – Витя изобразил праведное возмущение. – Что ты там можешь думать? Ты в машинах разбираешься, примерно как я в китайской грамоте!

– Да что ты говоришь? Может, я в них и не разбираюсь, но я знаю, что в «Инфинити» Романа Васильевича поломка самая ерундовая, никаких деталей менять не нужно, ты управишься за час, а денег с него слупишь столько, что на них можно новую машину купить!

– Да что ты такое несешь? – Витька побагровел, набычился и сделал шаг ко мне.

– Я могу его догнать, хочешь? – Я не отступила, хотя с трудом от этого удержалась, Витька – парень здоровый.

– Да он тебя и слушать не станет! – Витька решил сменить тактику.

– А может, и станет… особенно если узнает, что ты запасной ключ от его машины собираешься сделать и продать угонщику Зеленому… как ты уже много раз делал!

На этот раз Витька сам позеленел, как тот угонщик, огляделся по сторонам и зашипел:

– Ты что, ты что? Что ты такое несешь?

– Правду, и ничего, кроме правды! Как это Зеленый так ловко угнал «Порше» бизнесмена Ракитского? Как раз за неделю до угона ты его машину ремонтировал!

– Ничего не знаю! – Витька снова сменил тактику и перешел в глухую оборону. – Полиция ко мне никаких претензий не имеет, и слушать тебя там не станут!

Я снова поднесла лорнет к глазам и протянула задумчиво:

– Может, полиция и не станет, потому что ты им машины бесплатно чинишь. А вот страховая компания обязательно выслушает, потому что ей очень не нравится, что застрахованные у них машины регулярно угоняют! Этак они разорятся на страховых выплатах! До того «Порше» был внедорожник Закускина, а до него – «Мерседес» полковника Смирнова… перечислить еще?

Я выразительно взглянула на него поверх лорнета и добавила:

– И что интересно, после каждого угона ты вскоре менял место работы, чтобы не мозолить глаза клиентам… как ты думаешь, если об этом узнают все хозяева мастерских в городе? Что с тобой будет, Витенька? Или взять того же полковника Смирнова, он в полицию не пойдет, сам с тобой разберется…

– Ты откуда все знаешь? – заныл Виктор. – Ты вообще кто такая? Ты на кого работаешь?

– На саму себя.

– И чего ты хочешь? В долю?

– Вот уж чего я точно не хочу! Вообще с тобой никаких дел иметь не хочу!

– Тогда чего?

– Во-первых, ты прекратишь свои фокусы с запасными ключами. И во-вторых, ты сегодня же отремонтируешь мою машину. И денег с меня нисколько не возьмешь. Потому что всей работы там – на полдня максимум. Договорились?

– Договорились… – Виктор тяжело вздохнул.

– И смотри там, не вздумай тормоза испортить или еще подобное сделать, что к аварии привести может. Не надо, Витя, никакой аварии, и в мыслях такого не держи!

– Да больно нужно… – хмуро буркнул Виктор, хотя я знала, что мелькнула у него такая мысль, только он ее сразу отбросил, потому что жуткий трус.

– И имей в виду – если ты снова станешь делать ключи для Зеленого, я об этом тут же узнаю!

Судя по испуганному взгляду, Виктор мне поверил.

И к вечеру починил мою машину и даже подогнал ее прямо к моему дому, чтобы я не появлялась у него на работе.

Так что на следующее утро я выехала на Выборгское шоссе и поехала в сторону бывшей дачи Кронгауза. Перед этим я снова позвонила в офис Ренате и нарвалась на начальника.

– Андрей Яковлевич! – простонала я, изменив голос. – Я не могу выйти на работу…

– Вам зуб вырвали? – осведомился он с необъяснимым злорадством в голосе.

– Еще нет, нужно сначала, чтобы флюс рассосался! – соврала я.

– Щеку раздуло? – поинтересовался он.

– Ага, жутко прямо!

– Хорошо, оформим вам за свой счет… – было слышно, как он улыбается.

Ну что за человек! Так радоваться несчастью ближнего, это просто патология какая-то! Что я ему сделала? Подумаешь, про Кристинку напомнила…

– Чтоб у тебя самого все зубы выпали… – тихонько пожелала я, когда в трубке послышались короткие гудки.

И тут же устыдилась, потому что вспомнила про Дашу-Дину, или как ее там. Я ей пожелала всего плохого – и вот, пожалуйста, нашли ее мертвой. Нехорошо конечно, но ведь не я ее загрызла…

Так или иначе, нужно быть осторожнее в своих желаниях. Тем более что никакого флюса у меня нет.

Я ехала по шоссе под управлением навигатора.

Проехала уже полдороги, когда взглянула на индикатор топлива и увидела, что бензина в баке осталось совсем мало.

Не дай бог, горючее кончится в лесу…

Тут, на мое счастье, я заметила справа небольшую автозаправку и свернула к ней.

Машин на заправке, кроме моей, не было.

Я вышла, подсоединила пистолет колонки к бензобаку, пошла оплатить.

Когда вернулась, около моей машины стоял бомж в жутких лохмотьях. Увидев меня, он ощерил беззубый рот и прохрипел:

– Куда это ты собралась?

– Твое какое дело?

– Такое, что не надо тебе туда ехать!

В его словах, а особенно в голосе, было что-то, отчего у меня по спине побежали ледяные мурашки.

Он подошел к машине спереди и подсунул под дворник какую-то листовку.

– Чего тебе надо? – огрызнулась я. – Денег?

Я пошарила в кармане, нашла несколько монет и сунула ему, стараясь не прикасаться.

Он, однако, скривился, бросил монеты на землю и проговорил неприязненно:

– Не надо мне твоих денег!

– А не надо – так отвали! – Я села в машину, завела мотор и хотела уже отъехать.

Но бомж вдруг достал из своих лохмотьев золотистую зажигалку и протянул руку к бензобаку. Рот его скривился, и он прохрипел:

– Не слушаешь меня? Так я сейчас тебя подпалю! Ленечка любит, когда горит! Так красиво!

– Убери зажигалку! – прошипела я. – Ты с ума сошел! Ты же сам сгоришь!

– Не говори так про Ленечку! – обиженно прохрипел бомж. – Ленечка не дурак! Ленечка ни за что не сгорит! Ленечка в огне не горит и в воде не тонет!

Я в ужасе огляделась, чтобы найти кого-то из служащих заправки и позвать на помощь, но, как назло, никого не было.

Мне показалось, что я перенеслась в страшный сон, в тяжелый ночной кошмар, когда ты совершенно бессилен в руках злобного безумного существа.

Время замедлилось.

Бомж криво ухмылялся и тянул руку с зажигалкой к бензобаку…

Вдруг у него за спиной раздалось глухое грозное рычание.

Я перевела взгляд с зажигалки…

И увидела позади бомжа двух огромных черных псов.

Они приближались к нему, скаля страшные пасти…

Бомж тут же убрал зажигалку, спрятал руки и забормотал:

– Не трогайте Ленечку! Ленечка хороший! Ленечка никого не обижает, а вот Ленечку все норовят обидеть! У Ленечки и зажигалка-то ненастоящая… не трогайте…

Я не стала дожидаться окончания этой безумной сцены, торопливо выжала сцепление и выехала на шоссе. Собаки остались позади. Они очень были похожи на тех, из моих снов. Но эти были живые, настоящие. Откуда они взялись на заправке? А, ладно, не буду отвлекаться на посторонние мысли, когда за рулем.

Постепенно успокаиваясь, я ехала километр за километром.

Наконец приятный мужской голос сообщил мне, что через сто метров нужно повернуть направо.

Я проехала сто метров и действительно увидела уходящую вправо от шоссе полузаросшую грунтовку.

Свернула на нее и ехала еще двадцать минут, подпрыгивая на ямах и рытвинах.

Моя бедная машинка всеми силами пыталась преодолеть дорогу, но все шло к тому, что ее скоро снова придется отдавать в ремонт. А вообще Виктор хоть и порядочный мерзавец, но прав в одном: ее нужно продать на запчасти.

Надо же, а ведь еще двадцать лет назад здесь был популярный ресторан, и к нему наверняка вела приличная дорога!

Быстро же она пришла в негодность!

Где-то я читала, что дороги, проложенные древними римлянами, исправно служили еще через тысячу лет после падения Рима. Умели же тогда строить…

Я прокляла все на свете, и тут дорога кончилась. Дальше вела тропа, по которой машина точно не смогла бы проехать.

Но я не сдалась.

Я заглушила мотор, вышла из машины и пошла дальше по тропе, раздвигая ветви.

Тропа углублялась в лес, становясь все хуже, почти теряясь среди густого подлеска.

Я уже хотела повернуть, но наконец тропа оборвалась. Впереди, за кустарником, был виден просвет.

Передо мной была просторная поляна, посреди которой громоздилась куча камней, в которой с трудом можно было узнать фундамент некогда фешенебельной дачи или известного ресторана…

Я вышла на поляну и обошла этот фундамент, думая, что зря потратила столько времени, зря испытывала на прочность свою многострадальную машину…

Больше здесь делать было нечего.

Я повернула обратно, но не сразу нашла знакомую тропинку.

Наконец я обнаружила ее и пошла к своей машине.

Я шла и шла, а тропинка все не кончалась.

Пришлось признать, что я ошиблась, пошла не по той тропе.

Стараясь не паниковать, я остановилась, чтобы оглядеться и сориентироваться, и тут впереди, сквозь заросли, увидела какую-то постройку.

Я снова раздвинула густые кусты – и опять оказалась на просторной поляне.

Только на этот раз посреди этой поляны возвышался дом…

Красивый двухэтажный дом с мезонином и высоким резным крыльцом.

Я замерла в волнении.

Этот дом был мне знаком – я попала в него той страшной ночью, когда убежала с дачи, куда привез меня Лешка…

Я провела в том доме несколько часов, видела сон – но потом он бесследно исчез, и больше я его не видела…

И вот он снова передо мной…

И снова, как и той ночью, по сторонам от крыльца сидели две каменные собаки с грозно ощеренными пастями…

Фантастика! Точнее, мистика! Дом ведь не игрушка, которую можно переносить с места на место. Стало быть, мне все это кажется? Значит, я схожу с ума? Ничего себе, приятная перспектива…

И тут я услышала, что из дома доносятся струящиеся, переливающиеся, волшебные звуки музыки.

Там, в этом доме, кто-то играл на рояле… нет, не на рояле, звуки были другие, как будто тронутые беспощадным временем. Ах, ну да, это, наверное, клавесин…

Зачарованная этими звуками, я поднялась на крыльцо, толкнула незапертую дверь, вошла в дом.

Звуки клавесина словно вели меня за руку из комнаты в комнату.

Вот странно – этот дом, спрятанный в лесу, дом, к которому не вела проезжая дорога, совсем не казался заброшенным. Напротив, он был удивительно уютным и красивым, обставлен старинной мебелью из красного дерева, на стенах висели картины и гравюры.

Я переходила из комнаты в комнату.

Музыка становилась все громче, все слышнее.

Наконец, я открыла последнюю дверь – и вошла в просторную, светлую, богато обставленную комнату, в дальнем конце которой стоял клавесин.

Перед этим клавесином на золоченом стуле сидел красивый юноша в серебристом камзоле и пудреном парике. Он вдохновенно играл на инструменте, не обращая внимания на окружающий мир.

Рядом с клавесином стояла весьма интересная дама в пышном старинном платье из серебристой тафты. В руке у нее был золоченый лорнет – точно такой, как тот, который я нашла, и она смотрела через этот лорнет на юношу… а потом перевела его на меня.

– Ну, здравствуй, дитя мое! – проговорила она с улыбкой. – Я тебя ждала.

– Ждали? – переспросила я удивленно. – Но как вы могли знать, что я приеду? Я сама не знала об этом час назад!

– А ты как думаешь? – Она выразительно покачала лорнетом. – Кстати, тут кое-кто хочет с тобой поговорить.

– Кто? – спросила я настороженно – хотя в глубине души уже догадывалась.

– Ты знаешь! – с этими словами дама отвернулась от меня и перевернула страницу нот, по которым играл музыкант.

Я хотела еще что-то у нее спросить, но тут ко мне подкатился маленький человечек, совсем карлик, одетый по моде восемнадцатого века – в белый, расшитый золотом камзол и пудреный парик.

Карлик поднес палец к губам и прошептал:

– Тс-с! Не шумите, не мешайте господину Амадею! Вас ждут, пойдемте, я вас провожу!

Он деликатно взял меня под руку (из-за его роста это выглядело забавно) и повлек к двери в соседнюю комнату.

Эта комната была значительно меньше предыдущей. В ней были несколько кресел, обитых голубым шелком, изящный туалетный столик и стеклянная горка с блестящими безделушками.

Я огляделась.

Никто меня здесь не ждал.

– Посидите здесь несколько минут! – проговорил карлик – и тут же куда-то исчез.

Я села в кресло перед туалетным столиком, взглянула в зеркало и невольно расстроилась – после того, как ехала по проселочной дороге и продиралась сквозь заросли, я выглядела не лучшим образом и совсем не подходила к этому изящному интерьеру.

Ну да, поношенные джинсы, пыльные кроссовки, старая клетчатая рубашка, исцарапанные руки… ужас что такое!

Тут изображение в зеркале заколебалось, как вода в озере под ветром, на мгновение расплылось…

И я снова увидела свое отражение – но как же оно удивительно изменилось!

Теперь я выглядела красивой ухоженной дамой. Лицо мое было тщательно напудрено, над верхней губой виднелась мушка, волосы прикрывал изящный пудреный паричок.

Одежда была под стать внешности – розовое платье, вышитое серебром.

Кажется, я ничуть не удивилась такой метаморфозе, как будто такое случалось со мной каждый день…

А в следующее мгновение мне стало не до нее.

Сзади скрипнула дверь, и я увидела в зеркале приближающегося человека…

Я ахнула и вскочила.

Повернувшись к вошедшему, я воскликнула жалобно и возмущенно:

– Папа! Папа! Почему ты не приходил раньше? Ты же знал, как мне не хватало тебя! Ты знал, как я по тебе скучала! Почему, почему?

Голос был не мой, так говорила бы маленькая девочка. Наверно, так говорила когда-то я сама. Но я не помню, я вообще плохо помню отца. Как будто воспоминания мои подернуты дымкой, все такое неясное, расплывчатое, туманное. А если не помнишь человека, то как можно по нему скучать? Тем не менее я скучала, но поняла это только сейчас, когда увидела отца.

– Я и сам скучал по тебе, Лисенок! – проговорил отец печальным мягким голосом. – Нас очень редко отсюда отпускают… если бы я мог, я пришел бы гораздо раньше…

– Ну прости, прости! – проговорила я и протянула к нему руки… – Я понимаю, ты не мог…

Но он попятился, и тут же откуда-то сверху донесся строгий начальственный голос:

– Не прикасаться! Иначе свидание будет прервано!

– Видишь, Лисенок, как здесь строго… – грустно проговорил отец. – Что ж… я увидел тебя – и это для меня очень много значит. Но я пришел не только для этого. Я должен рассказать тебе кое-что важное… очень важное…

– Важное? – переспросила я, как эхо. – Я увидела тебя. Что может быть важнее?

– Может. Я должен рассказать, что со мной… с нами случилось двадцать лет назад.

Он сел в одно из кресел, показал мне на другое.

Я тоже села.

– Твоя мать… – начал он медленно, раздумчиво. – Может быть, я не смог сделать ее счастливой.

Он мгновение помолчал, потом махнул рукой:

– Впрочем, я не об этом. Все началось примерно на этом месте. Я тогда работал водителем. Дело в том, что в девяностые годы я потерял прежнюю работу, и мне пришлось… впрочем, не буду отвлекаться.

Отец перевел дыхание и продолжил:

– Я работал водителем у одного влиятельного и богатого человека. Олег Иванович… фамилия его тебе ни к чему. Он меня практически не замечал – я был для него инструментом, приставкой к машине, поэтому он ничего от меня не скрывал. Ну, почти ничего.

Например, я знал его любовницу – пустую избалованную девицу, ее звали Ульяна. Я часто возил его к ней или ее к нему и кое-что, конечно, замечал.

Он к ней заметно охладел, а она… скажем так, ее это не устраивало. У нее были на него планы. И она решилась на рискованный шаг. Короче, она его шантажировала, как я понял позже. Чем? Уж не знаю, очевидно, это был достаточно серьезный повод.

И вот в один прекрасный… да нет, далеко не прекрасный день я привез Олега Ивановича в ресторан «Дача». Он был расположен на этом самом месте и был тогда очень модным среди богатой публики. Олег Иванович тоже здесь частенько бывал.

Но в этот раз Олег Иванович велел мне не подъезжать к главному входу ресторана, поставить машину в стороне, где ее никто бы не видел, и ждать его.

А мне-то что?

Поставил машину и дремал.

Но потом мне невыносимо захотелось курить. А курить в машине мне не разрешалось – Олег Иванович не выносил запаха моих дешевых сигарет.

Я вышел из машины и отошел подальше.

Тут за кустами я услышал голоса.

Разговаривали Олег Иванович и Ульяна. Точнее, ссорились.

Слов я не мог разобрать, но по интонации было понятно – она на чем-то настаивает, чего-то от него требует, даже угрожает, он в ответ тоже ей чем-то грозит…

Не знаю, что на меня нашло, но я тихонько раздвинул кусты, выглянул…

И увидел их.

Они стояли среди кустов позади ресторана и точно ссорились. И в тот самый момент Олег Иванович чем-то ударил Ульяну.

Она беззвучно повалилась на землю, а Олег Иванович наклонился над ней, потом быстро огляделся по сторонам…

Я страшно испугался, как мог бесшумно попятился и добежал до машины. Сообразил ступать как можно тише, чтобы ни одна ветка не хрустнула.

Сел за руль и сделал вид, что сплю.

Через несколько минут Олег Иванович вернулся.

Посмотрел на меня, увидел, что я сплю, и достал мобильный телефон. Позвонил кому-то и проговорил вполголоса:

– Кастет, это я… ну да, да. У меня тут небольшая проблемка. Подъедешь к ресторану «Дача», там нужно убрать мусор. Сзади, в кустах. Ну да, ты меня понял.

Закончив звонок, Олег Иванович толкнул меня в плечо:

– Эй, ты что, спишь на работе? За что я тебе деньги плачу?!

Я сделал вид, что проснулся, потянулся, протер глаза.

– Извините, Олег Иванович, задремал!

– Вижу. Ну все, проснулся? Домой едем.

Мы поехали домой, а я все думал о той сцене, свидетелем которой невольно стал. Олег Иванович тоже молчал, я видел в зеркале его лицо. Страшное было лицо, что и говорить.

А через пару дней я увидел у твоей матери журнал, где сообщалось, что на дороге за городом нашли разбитую и сгоревшую машину, в которой находился труп светской львицы Ульяны В.

Тут мне совсем поплохело.

Я связал ту сцену, свидетелем которой стал, и звонок какому-то Кастету… Значит, мой шеф велел Кастету убрать мусор, подразумевая под мусором труп собственной любовницы! И я все это видел и слышал!

А тут и Олег Иванович стал посматривать на меня с недоверием и подозрением – видно, сопоставил кое-что и задумался, не заметил ли я чего в тот день…

А потом мне стало не до чужих проблем. Валентина… твоя мать… очень изменилась. Я почувствовал, что у нее кто-то есть.

Ты знаешь, говорят, что муж узнает такие вещи последним.

Узнает – может быть, но чувствует… чувствует всегда.

Вот и я почувствовал… Да, видно, поздно было…

Где-то наверху раздался строгий голос:

– Свидание заканчивается!

– Еще минуту! – проговорил отец. – Мне непременно нужна еще хотя бы минута…

И он снова заговорил:

– А потом я увидел их вместе – и всякие сомнения у меня отпали. Достаточно было увидеть лицо Валентины, когда она смотрела на него… достаточно было увидеть ее глаза…

Я не выдержал и поздно вечером, когда ты уже спала, начал этот трудный разговор…

Моя жена не стала ничего отрицать, но наговорила мне такого… такого, что я не выдержал и впервые в жизни ударил ее. Я… теперь-то я понимаю, что женщины могут словами ранить очень больно и не следует всему верить, но тогда я просто не выдержал. Я хотел, чтобы она замолчала.

И после этого я выбежал из квартиры, чтобы не сделать чего-нибудь еще худшего… непоправимого.

Я выбежал из квартиры… и тут буквально налетел на него. На того мужчину. На любовника твоей матери.

Я растерялся на мгновение, а он втолкнул меня обратно в квартиру и ударил ножом… По горлу.

Я умер не сразу.

А он наклонился надо мной и смотрел, как я умираю, как жизнь уходит из меня.

И еще кое-что мне сказал перед смертью.

Он сказал, что моя жена ему нисколько не нужна, нисколько не интересна, что он крутил с ней, только чтобы подобраться ко мне и узнать, не видел ли я кое-что.

– Так видел ты или нет?

Я не мог говорить – мое горло было перерезано, я захлебывался кровью.

А он усмехнулся и сказал:

– Ну, мне, в общем, все равно. Как говорил один умный человек, нет человека – нет проблемы.

И он пошел в комнату к Вале, а я даже не смог пошевелиться, не то что ему помешать. Я знаю, что он не убил твою мать, а только ранил, иначе мы встретились бы с ней…

Отец замолчал.

Я хотела еще о чем-то его спросить, о чем-то важном – но не могла вспомнить, о чем.

А потом он начал таять… таять… таять…

Я сидела в старом кресле с продранной обивкой, перед ломаным трюмо с расколотым зеркалом. В этом зеркале отражалось мое лицо – растерянное, испуганное, несчастное.

Конечно, не было на мне ни пудреного парика, ни розового, шитого серебром платья.

Я была растрепанная, усталая, какой и должна быть после того, как продиралась через заросли и спала в заброшенном доме…

Ну да, конечно, я заснула в этом доме, и все мне приснилось – и юноша за клавесином, и дама с лорнетом, и отец…

Отец! Я вскочила с места.

Однако какой яркий, какой достоверный был сон! Я видела отца, я разговаривала с ним, он рассказал мне, как все было на самом деле той ужасной ночью. Но можно ли верить снам?

Я сидела перед трюмо, глядя в треснутое зеркало, и перебирала детали своего сна, всеми силами стараясь удержать их в памяти.

И тут я увидела на столике перед зеркалом медальон, точнее, кулон, сделанный из старинной монеты. На одной стороне монеты был изображен бородатый человек с властным и строгим лицом, на другой – старинный парусный корабль необычных очертаний.

Этот медальон показался мне удивительно знакомым. Более того, почему-то я была уверена, что он очень важен для меня и как-то связан с моим прошлым, но как?

Я пыталась вспомнить, но от бесплодных усилий у меня только разболелась голова, а перед внутренним взглядом возникла наглухо закрытая деревянная дверь.

Я взяла медальон в руку…

Вдруг где-то в глубине дома начали бить часы.

Два… три… четыре гулких удара…

Окно комнаты, где я сидела, с грохотом распахнулось, в него ворвался порыв ветра…

И я проснулась.

Я сидела в своей машине, припаркованной посреди леса.

Так что же – это был сон во сне? На самом деле я не видела не только покойного отца, но и заброшенного дома посреди леса?

Но до чего же четкий, внятный, детальный это был сон!

Я почувствовала, что сжимаю что-то в кулаке, что-то твердое…

Я разжала кулак – и увидела на ладони медальон, сделанный из старинной монеты.

На одной стороне монеты было лицо бородатого мужчины, на другой – старинный корабль…

Это была та самая старинная монета, которую я нашла на трюмо в своем сне!

Так, значит, это был не сон? Значит, я и правда была в том доме?

Я выскочила из машины, огляделась.

От того места, где была припаркована моя машина, в глубину леса вела единственная тропинка.

Я побежала по ней, чтобы найти старый дом и разобраться со своим загадочным сном.

Колючие ветки кустов хлестали меня по лицу, цеплялись за одежду, словно хотели помешать мне…

Но я бежала, пока хватало сил, потом шла.

Наконец впереди показался просвет, я раздвинула последние кусты и вышла на поляну…

Никакого дома на поляне не было. Посредине ее лежала огромная груда камней, видимо, когда-то здесь и правда была какая-то постройка, но она давно разрушена, теперь невозможно даже определить ее прежние очертания.

Я вспомнила, что уже была на этой поляне, видела эти руины и от них пришла к тому удивительному дому.

А что, если это получится еще раз?

Я обошла поляну.

От нее отходила одна-единственная тропа.

Я пошла по ней – и вскоре вернулась к своей машине.

Должно быть, так было и в прошлый раз, а старинный дом мне приснился. Как и все остальное, как и встреча с отцом…

Да, но откуда взялся медальон в моей руке?

Да мало ли откуда, внушала я себе, может быть, я его нашла на тропе…

Но сама понимала, что это объяснение не выдерживает критики.

Время шло.

Больше мне нечего было делать в этом лесу.

Я завела двигатель, с трудом развернулась и поехала в город.

Чем ближе я подъезжала к городу, тем более невероятными казались мне детали сегодняшней поездки.

Единственным подтверждением их реальности был старый медальон, который я положила в бардачок машины.

Подъехав к дому, я взяла этот медальон из бардачка (мне отчего-то не хотелось с ним расставаться), вышла из машины, захлопнула дверцу и только тогда заметила подсунутую под дворник яркую листовку.

Я вспомнила, что эту листовку подложил сумасшедший бомж на автозаправке. А потом почему-то захотел сжечь меня вместе с машиной. И его остановили два огромных черных пса…

После этого столько всего случилось, что я про бомжа совершенно забыла…

Вытащила листовку, чтобы выбросить, но мимолетно взглянула на нее…

И замерла.

«Вы или ваши близкие пережили тяжелое событие? У вас развился посттравматический синдром? С ним трудно справиться самостоятельно, вам нужна профессиональная психологическая помощь. Доктор В. К. Коврайский, психотерапевт с огромным опытом, берется за самые сложные и запущенные случаи».

Ниже был напечатан номер телефона и адрес сайта доктора.

Во всем этом не было бы ничего необычного, если бы не фамилия доктора.

Доктор Коврайский…

Эта фамилия была мне удивительно знакома.

Господи, да ведь это тот самый психолог, к которому водила меня мать после того… после того, что случилось в нашей семье.

Да она даже дала мне листок с его телефоном… вот и его имя и отчество: Вениамин Казимирович.

Ну да – В. К.

И если тот телефон, который дала мне мать, мог устареть, этот-то наверняка актуален…

И тут я поняла, что должна встретиться с этим доктором.

Если я не могу вспомнить события двадцатилетней давности и все, что им предшествовало, не он ли тому виной?

Раз он жив и еще принимает пациентов, возможно, он что-то расскажет мне о том страшном времени. Возможно, он сможет открыть ту плотно закрытую дверь, за которой скрыто мое прошлое.

Сегодня я слишком устала, но завтра…

На следующее утро молодой виконт де Мариньи пришел к своему дядюшке.

Собственно, это было не совсем утро, давно уже миновал полдень, но для виконта это была несусветная рань.

Дядюшкин камердинер доложил о его приходе, и спустя несколько минут старик вошел в малую гостиную.

Лицо его было мрачно.

– Доброе утро, милый дядюшка! – воскликнул виконт, сделав вид, что не замечает дурного настроения родича.

– Утро? – Дядя взглянул на свою золотую луковицу, поднял брови. – Для меня это уже далеко не утро! Впрочем, если ты играешь далеко за полночь, немудрено, что утро начинается для тебя так поздно. С чем ты пожаловал?

– Ну, неужели мне нужна какая-то причина, чтобы повидаться с вами? Мы ведь близкие люди…

– Как я заметил, в последнее время ты вспоминаешь обо мне только в одном случае: когда тебе нужны деньги. Не иначе ты снова крупно проигрался?

Молодой виконт сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Каков дядюшка! С порога выбил у него почву из-под ног! Теперь о деньгах и не заговоришь!

Виконт делано усмехнулся и проговорил:

– Но, дядя, что такое вы говорите! Я пришел только засвидетельствовать вам свое почтение, проведать вас, справиться о вашем здоровье…

– Что ж, если это правда, я очень рад. Так тебе и правда не нужны деньги?

– Но, дядюшка, кому они не нужны? – Виконт делано рассмеялся. – Деньги нужны всем и всегда, но мне – не больше, чем обычно. Впрочем, если вы могли бы…

Кажется, реплика племянника несказанно обрадовала старика. Он заметно оживился и проговорил:

– Ну, если деньги тебе не очень нужны, так нечего о них и разговаривать. Тогда мы выпьем кофе, и ты расскажешь мне, какие новости в свете.

Дядюшка дернул шелковую ленту, и тут же появился камердинер с серебряным подносом, на котором стояли чашечки севрского фарфора и дымился кофейник.

Камердинер разлил кофе и удалился.

Дядюшка отпил кофе и проговорил:

– Кстати, коли уж ты пришел, покажу тебе прелестную вещицу, которую я приобрел пару дней назад…

Он поднялся и подошел к своему палисандровому бюро.

Виконт взглянул на спину старика.

Самый подходящий момент плеснуть в его чашку пару капель из пузырька, который лежал в его жилетном кармане…

Всего пару капель – и все его проблемы будут решены… он сможет расплатиться с долгами, да что там – он будет богат…

Другого момента может не представиться…

Виконт потянулся к своему карману…

Но тут же какой-то внутренний голос зазвучал у него в голове:

«Если ты сделаешь это… если ты, потомок древнего рода де Мариньи, запятнаешь свою честь убийством… убийством самого близкого своего родственника… совесть твоя никогда не успокоится. Ты никогда не будешь прежним».

Голос, звучавший в голове виконта, показался ему странно знакомым…

Виконт отдернул руку.

Как он мог подумать о том, чтобы убить собственного дядю! Родного брата покойного батюшки! Он еще не до такой степени опустился! Он не осквернит честь своего рода!

Дядя тем временем вернулся к столу.

В руках у него была чудесная эмалевая табакерка, усыпанная драгоценными камнями.

– Взгляни, дорогой, какая прелесть!

Виконт подумал, сколько дядюшка заплатил за эту табакерку. Этих денег хватило бы, чтобы оплатить все его долги… да, пожалуй, еще и осталось бы…

А если еще вспомнить, сколько он тратит на свою молодую любовницу…

Но что теперь об этом думать!

Момент упущен…

Он кое-как просидел у дяди пару часов, огляделся в поисках наемного экипажа, который должен был его дожидаться.

Экипаж куда-то запропастился.

До дома я добралась поздно вечером чуть живая, так что Нинка, увидев меня, только руками всплеснула:

– Алиска, где тебя черти драли?

– Ой, не спрашивай! – отмахнулась я. – Целый день за рулем, да еще машина опять встала, с ног валюсь просто!

Надо отдать Нинке должное, она не стала вязаться с вопросами, а тут же накормила меня куриным супом и оставила в покое. В квартире была идеальная чистота и воздух свежий.

– Твой снова приходил, – сказала Нинка, принимая от меня пустую тарелку, – несчастный такой, я уж его впустила, пока Викентий дома был.

– Зря! – строго сказала я. – Ни к чему это не приведет.

– Вот. – Нинка подала мне записку.

– «Алиса, ты не берешь трубку, – прочитала я вслух, – мы так и не договорились, что будем говорить следователю. Мне пришла повестка на послезавтра. Позвони».

И подпись – «Алексей».

– Что случилось? – начала было Нинка, но, увидев, что я буквально падаю со стула, махнула рукой. – Иди уж, ложись, завтра расскажешь, когда Викентий дома будет, он что-нибудь посоветует…

Я не успела удивиться интонации, с которой Нинка говорила о соседе, еле добрела до своей комнаты и провалилась в сон.

На следующий день я встала полная сил, позвонила Ренате, сообщив, что опухоль на щеке чуть спала и я снова иду на прием к стоматологу.

– Ты новую работу нашла или замуж выходишь? – спросила Рената, услышав мой бодрый голос.

– Вроде того, – хмыкнула я, дав себе слово, что обязательно уволюсь из осточертевшей фирмы, как только разберусь с этой историей, в которую втянула меня судьба. Непонятно только, когда это случилось: на прошлой неделе, когда я подсела в машину к убийце моего отца, или же двадцать лет назад, когда это самое убийство произошло. Теперь-то я точно знала, что отец не ранил мать и не убивал себя. Он сам мне сказал. Во сне там или не во сне, но я знаю: все так и было.

Только нужно собрать какие-то факты, а для этого мне необходимо все вспомнить. А для этого мне понадобится доктор Коврайский. Если он жив, я его из-под земли достану, а если он не захочет мне помочь, я его заставлю. Пока не знаю как, но заставлю.

Итак, я вышла на сайт доктора Коврайского, увидела десятки хвалебных отзывов его пациентов, написанных словно под копирку, и перешла в раздел записи на прием.

Этот раздел, к сожалению, не работал.

Тогда я пошла по самому простому пути – набрала телефонный номер, напечатанный на той же листовке.

Тут мне повезло больше – мне тут же ответил немолодой женский голос:

– Кабинет доктора Коврайского! Слушаю вас!

– Здравствуйте, я хочу записаться на прием.

– Ну, я попробую что-нибудь для вас сделать… дело в том, что время доктора очень плотно расписано… так… сейчас я просмотрю журнал записи…

Моя собеседница некоторое время шуршала листами, наконец проговорила:

– Вот, я нашла свободную запись через две недели.

– Через две недели? – воскликнула я в притворном ужасе. – Это слишком долго! Через две недели я уезжаю в командировку!

– Вот как? Ну, подождите…

Она еще немного пошуршала и наконец радостным тоном сообщила:

– Вам повезло! Я нашла окно на этой неделе, через три дня, в восемнадцать сорок.

– Нет, через три дня я тоже не могу, у меня будет срочная работа. И вообще, нельзя ли договориться на сегодня или на завтра?

– Подождите немного… посмотрю, что я смогу для вас сделать…

Снова шуршание – и снова радостный голос:

– Вам снова повезло! Я нашла окно завтра утром, в десять тридцать!

– Ох, это мне тоже не подходит! Завтра у меня сеанс ароматерапии… (вот не спрашивайте меня, что это такое, сама не знаю, от Нинки, что ли, это слово слышала). А нельзя записаться на сегодня, на пять вечера? Или до обеда, к примеру, на двенадцать тридцать…

Несмотря на то что на мне не было лорнета, я кое-что поняла по разговору с помощницей Коврайского, а именно: в очередь к нему никто не стоит. Тут и мысли читать не нужно, и так все ясно.

Во-первых, если много клиентов, то ставят многоканальный телефон, чтобы человек не бросил трубку, когда ему не отвечают, а подождал, прослушав классическую музыку.

Во-вторых, если администратор занята, то она не сразу ответит на звонок, может просто снять трубку и извиниться. И будет слышна беседа с клиентом. А тут мы уже минут пятнадцать с этой дамой беседуем, в приемной никого нет. И трубку она сразу схватила.

– На сегодня? – напомнила о себе администратор. – Но вы требуете просто невозможного! Хотя… сейчас я посмотрю…

Снова шуршание – и снова радость в ее голосе:

– Ах, какое удивительное везение! Как раз тот пациент, который был записан сегодня на двенадцать тридцать, позвонил и отказался. Так я вас записываю?

– Записывайте! – Я тоже изобразила бурную радость.

Мой маленький психологический эксперимент доказал простую истину.

Доктор Коврайский не избалован вниманием пациентов, проще говоря, к нему почти никто не ходит. Его секретарша – или кто там она – для солидности изображает занятость и востребованность доктора, якобы у него нет свободного от приема времени, но, как только дело доходит до реальной записи, все его время свободно… В общем, довольно примитивно дама действует, но уж как умеет.

Ну что ж, пора заново познакомиться с Вениамином Казимировичем Коврайским!

Я принарядилась, тщательно наложила макияж и поехала на Петроградскую сторону, где находился кабинет доктора Коврайского.

Дом был старый и довольно запущенный, потому что у кариатид, поддерживающих балкон на втором этаже, были отбиты носы. Однако кабинет Коврайского находился не там, вход туда был со двора. Обычный подъезд, и квакающий голос из домофона сообщил мне, что нужно идти на третий этаж, в седьмую квартиру.

Очевидно, что кабинет был переделан из обычной квартиры, и, войдя в нее, я оказалась в приемной.

Обстановка этой приемной подтвердила мою догадку – мебель здесь была старомодная и весьма потертая, современная оргтехника практически отсутствовала.

Но больше всего говорила о докторе внешность его секретарши. Или помощницы.

Это была стареющая тетя, похожая на помесь мальтийской болонки с увядшей хризантемой. Одета она была в деловой темно-синий костюм, который был актуален лет двадцать назад.

А может, и все тридцать, я видела похожий у Алевтины Ивановны, когда подвозила ее как-то на похороны бывшего коллеги. Волосы у помощницы были седые и отливали сиреневым, из чего я сделала вывод, что она самостоятельно подкрашивает их фиолетовыми чернилами. Алевтина рассказывала мне, что бабушка так делала.

Значит, именно с этой дамой я разговаривала по телефону.

При виде меня она изобразила крайнюю занятость, затем достала блокнот, долго листала его, как будто искала меня среди многочисленных пациентов, наконец, нашла и с радостным выражением сообщила мне, что доктор меня ждет.

Я вошла в кабинет…

И как будто перенеслась в свое далеко не безоблачное детство.

Этот кабинет был мне смутно знаком. Я здесь уже бывала – целую жизнь назад.

За прошедшие двадцать лет все здесь состарилось, обветшало, высохло, как цветы между страницами гербария.

Так и сам доктор.

Я вспомнила это лицо – самоуверенное, с глубоко посаженными темными глазами под кустистыми бровями…

Это лицо четко отпечаталось в моей памяти – но сейчас доктор, разумеется, постарел, и высох, и стал похож на карикатуру, шарж на самого себя.

Доктор вежливо привстал мне навстречу и жестом показал на низкое кожаное кресло.

– Прошу вас, присаживайтесь! Рассказывайте, что вас привело ко мне?

В глазах его не мелькнуло ни искры узнавания. Ну да, я же была тогда маленькой девочкой, и прошло столько лет.

Я опустилась в кресло… и сразу же оценила незамысловатый психологический прием, какой использовал доктор Коврайский по отношению к своим пациентам.

Сидя в кресле, я оказалась значительно ниже доктора. Он смотрел на меня сверху вниз, тем самым ставя меня в подчиненное, зависимое положение. Ну ладно, мы еще посмотрим, кто кого… у меня ведь есть мое тайное оружие, мой лорнет!

Я достала этот лорнет и изящным жестом поднесла к глазам.

Доктор удивленно поднял брови, но решил до поры до времени не обращать внимания на мои чудачества.

– Так что же вас привело ко мне? – повторил он, сверля меня своими темными глазами.

Когда-то этот взгляд, наверное, магическим образом действовал на пациентов, но с тех пор доктор Коврайский постарел и утратил свою хватку. И его взгляд не подействовал на меня.

А может, все дело в лорнете – ведь Коврайский привык видеть своих пациентов насквозь, читать их, как открытую книгу, а сейчас все было наоборот – сейчас я видела насквозь самого доктора.

«Хорошо хоть одна пациентка пришла, – думал он, – а то уже три дня никого… чем я буду платить за аренду? И Веронике до сих пор не заплатил… она, допустим, еще потерпит, а вот если не внести вовремя арендную плату, меня отсюда выставят…

Неужели придется залезть в свой неприкосновенный запас? Ну да, там кое-что есть, но эти деньги отложены на старость, когда я не смогу работать… А если бросить все прямо сейчас? Если экономить, то денег тех хватит лет на десять… Ага, а если я не проживу эти десять лет? Тогда, может, плюнуть на все и улететь куда-нибудь к теплому морю… вот просто не прийти завтра сюда и телефон отключить. Пускай Вероника сама разбирается…»

– Вы меня не помните, доктор? – проговорила я самым доброжелательным тоном.

– А что – должен? Мы с вами уже когда-то встречались? – в голосе Коврайского прозвучало смутное беспокойство.

– Встречались, – подтвердила я. – Это было давно… двадцать лет назад. Я была тогда совсем маленькой девочкой.

Он всматривался в меня, а я смотрела на него через лорнет и буквально слышала, как мысли ворочаются в его голове, как он пытается вспомнить меня.

– Меня привела к вам мать, – напомнила я. – У нас была страшная семейная трагедия. Отец в припадке ревности ударил ножом мою мать, а потом зарезался сам. По крайней мере, такова была официальная версия событий. Мать выжила и через какое-то время привела меня к вам, чтобы вы помогли мне преодолеть последствия стресса.

Потому что я перестала спать ночью, а днем периодически впадала в ступор. Могла это сделать на улице, могла в школе на уроке. Мать испугалась, что я сойду с ума, привела меня к вам. А вы не нашли ничего лучше, чем просто заблокировать мои воспоминания о роковом событии. Вы заперли их в темной комнате… так вы сказали мне тогда. Заперли на замок, а ключ выбросили.

Я перевела дыхание и продолжила:

– И вместе с воспоминаниями о той трагедии вы заблокировали вообще все мои воспоминания об отце. Я его почти не помню – и почти не помню собственное детство. А жизнь без детства – это ненастоящая жизнь! Она лишена красок, лишена аромата, лишена подлинной радости, подлинной красоты…

Я сама удивилась, до чего складно я говорю. Раньше никогда так не получалось, а теперь вот…

– Чего же вы конкретно хотите от меня? – недовольно проговорил Коврайский.

Я смотрела на него сквозь лорнет и слышала его внутренний голос, слышала его мысли.

«Помню эту девочку… – думал он. – Помню ее мать… сложный характер! Очень сложный! По-хорошему нужно было работать не с девочкой, а с матерью. Но не мне решать такие вещи… помню, что мать просила меня в частном разговоре, чтобы я заблокировал не только и не столько воспоминания о перенесенной трагедии, сколько воспоминания о покойном отце. Мать ненавидела его и хотела, чтобы девочка о нем забыла…

Трудная была задача… для того, чтобы сделать все аккуратно, нужно было провести десяток сеансов, а у ее матери было недостаточно денег… я тогда пошел по самому простому пути…»

Надо же, да он, оказывается, жадюга, каких мало! Из-за того, что у матери не было денег (а откуда им было взяться, когда она сама в больнице месяц провалялась), этот козел просто заблокировал мое сознание, и двадцать лет я так и живу!

– Так чего вы от меня хотите? – повторил доктор.

– Я хочу, чтобы вы вернули мне мои воспоминания, вернули мое детство! Хочу, чтобы вы открыли ту темную комнату!

– Но это… это невозможно! – произнес Коврайский вслух… в то же время его внутренний голос проговорил:

«Вряд ли это у меня получится… тогда я был куда сильнее, сейчас я утратил прежнюю хватку…»

– Вы сделаете это! – повторила я настойчиво.

– Но это, в конце концов, может быть опасно! Вы можете не справиться с неожиданно вернувшимися воспоминаниями! Ваша психика может не выдержать!

– Вы это сделаете. Сделаете, или… или я открою кое-какие ваши тайны! Расскажу о них на вашем сайте, где пока собраны только хвалебные отзывы, которые под копирку строчит ваша секретарша! И не только на этом сайте – я сделаю так, чтобы о ваших художествах узнали сотни, тысячи людей! Раструблю о них в социальных сетях! Эта информация распространится, как вирус!

Я снова взглянула на Коврайского через лорнет – и услышала испуганное бормотание:

«О чем это она? Неужели пронюхала об Ольге Савиной? Или о Надежде Веретенниковой? Да нет, не может быть!»

Вслух же он проговорил, сохраняя внешнее спокойствие:

– Понятия не имею, о чем вы! И вообще, попрошу вас немедленно покинуть мой кабинет!

– Конечно, я уйду, – ответила я уверенно и сделала вид, что поднимаюсь из кресла, – но сегодня же сотни людей узнают и о Савиной, и о Веретенниковой!

Оля Савина… Такая милая девочка, но вот что-то с ней было не так. Родители не сразу поняли, все списывали на подростковые гормональные процессы, потом попался умный невролог, который прямо сказал, что их дочери нужно обследование у психиатра, что он со своей стороны не может ничего сделать.

Родители всполошились – как так, все узнают, что дочка у них с отклонениями, какой ужас! И не ставить же ее на учет в районном психдиспансере!

И они привели Олю к вам, а вы своим профессиональным взглядом сразу определили, что у девочки МДП, то есть маниакально-депрессивный психоз. Не самая редкая болезнь, врачи с ней научились бороться, нужно только вовремя принимать лекарства и в депрессивный период укладываться в больницу. Вы же, вместо того чтобы честно сказать все это родителям девочки, убедили их, что ваши сеансы помогут. Они и правда помогли поначалу, но потом…

За сколько сеансов вы слупили с них деньги? За пятнадцать, за двадцать? Ага, вы сказали, что нужно двадцать пять. Но после двадцать первого сеанса Оля выбросилась из окна, потому что наступил у нее период депрессии. Убитым горем родителям просто не пришло в голову, что, если бы не вы с вашими сеансами, девочка могла бы жить… Вы здорово запудрили им мозги.

– Ну да, у врачей бывают профессиональные ошибки. Я думал, что справлюсь…

– Да не врите вы хоть сами себе! И потом, если допустить, что жизнь Олю ожидала, прямо скажем, не слишком счастливая, то уж случай с Надеждой Веретенниковой – это полностью ваша вина!

Она пришла к вам сама, потому что ее бросил любовник. Она никак не могла смириться с этой мыслью, впала в депрессию и просила у вас помощи. Вы согласились работать с ней, поскольку Надежда была женщиной обеспеченной и согласна была платить любые деньги, только бы забыть этого человека.

Но вы очень скоро разглядели в ней темную сторону души. Она была поглощена этим человеком, она просто помешалась на нем! Она была им одержима, она не могла ни есть, ни спать, она думала только о нем! Она сама вам рассказывала вот на этой самой кушетке, что ей уже не нужно, чтобы он к ней вернулся и чтобы все у них было по-прежнему. Чувство ее трансформировалось не то чтобы в ненависть, но она просто не могла больше выносить того, что с ней происходит. И решила, что нужно его убить, тогда она освободится. Вы же не обратили внимания на тревожные симптомы, вы слушали и слушали ее рассказы, а от этих разговоров ей было только хуже.

Вы не только не смогли ей помочь, вы даже не поняли, когда она стала опасной!

И чем дело кончилось? Она набросилась на своего бывшего любовника воскресным утром, когда он шел с семьей на прогулку, и нанесла ему пять ударов ножом! Пять ударов, два из которых оказались смертельными! Ну да, он был женат, изменял жене с любовницей, но ведь за это не убивают! Тем более на глазах у собственных детей…

Я сама удивилась, до чего складно изложила Коврайскому эти две трагические истории. Вообще-то было совсем не трудно, я просто читала его мысли.

Да, все-таки замечательная вещь этот лорнет! Нет ничего лучше при сложных переговорах! Противник сам предоставляет тебе сильные аргументы!

Доктор Коврайский позеленел, привстал, покосился на дверь и проговорил, понизив голос:

– Сядьте, прошу вас! Не знаю, что вам об этом известно, но все эти слухи сильно преувеличены… если вы все это откроете, моя репутация, моя жизнь будет безвозвратно погублена!

– Вы это заслужили! Именно это я и собираюсь сделать, если вы не станете сотрудничать!

– Чего вы от меня хотите?

– Я уже сказала вам чего. Верните мне мои воспоминания, верните мне мое прошлое, мое детство. Откройте дверь в ту темную комнату, где вы все это спрятали!

– Ну, не знаю… я поставил там такой жесткий блок… снять его будет непросто… – мямлил доктор.

– А вы уж постарайтесь! – рявкнула я, он был мне противен.

Коврайский на мгновение прикрыл глаза, затем снова открыл их – и они вспыхнули, как прежде.

– Хорошо…

Он достал из жилетного кармана серебряные часы на цепочке, начал их раскачивать.

– Десять… девять… восемь… Ваши руки и ноги становятся теплыми и тяжелыми… семь… шесть… ваши веки тяжелеют…

Неужели он думает, что так легко подчинить человека своей воле? Такие простые фокусы вряд ли подействуют на меня!

– Пять, четыре, три… когда я скажу «ноль», вы заснете, сегодняшний мир для вас исчезнет, вы будете слышать только мой голос!

Я не чувствовала ничего особенного. Мои глаза машинально следили за качающимися часами, я слышала голос Коврайского.

– Два, один, ноль…

Я находилась не в кабинете психолога, а в полутемной прихожей незнакомой квартиры. Передо мной была запертая дверь – массивная дверь из резного дуба.

Я попыталась открыть ее – но дверь была заперта.

Почему-то я знала, что мне непременно нужно открыть эту дверь, непременно нужно узнать, что за ней находится…

Я постучала в дверь костяшками пальцев, потом кулаком, все сильнее и сильнее…

И тут дверь начала медленно открываться.

Из-за нее брызнул яркий солнечный свет…

Я лежала на солнце и следила за маленьким крабом, который пытался убежать в море.

Мне было семь лет, мы с папой были на море… нет, не так – мы были на Море!

Я первый раз увидела море, первый раз увидела это огромное синее пространство и буквально задохнулась от восторга…

Мы жили в маленькой деревушке неподалеку от Сочи.

Как ни странно, там было совсем немного людей, а папа нашел такой маленький пляжик за каменной грядой, где не было вообще никого, кроме нас. Кроме нас и маленьких шустрых крабиков. Я ловила этих крабов и играла с ними, а папа плавал и нырял с маской, доставал со дна красивые раковины.

Вот и сейчас он плавал в море.

Он нырнул, а потом выпрыгнул из воды, что-то держа в руке.

– Посмотри, Лисенок, что я нашел!

Он подбежал ко мне и показал свою находку.

Это была старинная монета.

На одной стороне этой монеты был изображен бородатый человек, на другой – необычный парусный корабль…

Папа тут же сочинил для меня целую сказку.

Он рассказал мне, что это последняя монета древнего царства под названием Атлантида, и, когда эту Атлантиду поглотило море, жители на последнем корабле уплывали в поисках нового дома, и среди них была девочка, такая как я. Жадный хозяин корабля требовал у всех пассажиров плату, а у девочки не было денег, и тут из моря вынырнул дельфин и протянул ей эту самую монету…

Когда мы вернулись домой, в Петербург, папа пошел к знакомому ювелиру, и тот сделал из монеты красивый медальон…

Медальон!

Ведь это тот самый медальон, который я нашла в таинственном исчезающем доме… Тот самый медальон, который подарил мне отец, почти единственный его подарок, больше у меня ничего нет!

Вдруг все вокруг меня изменилось.

Я лежала в своей комнате в нашей квартире, была глубокая ночь, из-за стены доносились злые приглушенные голоса.

Это ссорились родители…

Последнее время они часто ссорились, но сегодня их голоса звучали особенно зло и отчаянно. Я натянула одеяло на голову, чтобы не слышать их полушепота, который показывал, что они сдерживаются из последних сил. Уж лучше бы кричали…

А потом раздался глухой удар… что-то упало… хлопнула входная дверь…

И вдруг к двери моей комнаты кто-то подошел.

Дверь скрипнула и открылась.

В комнату вошел человек… мужчина. Незнакомый, посторонний, опасный.

Откуда в нашей квартире посреди ночи незнакомый человек?

Я вылезла из-под одеяла и на мгновение приоткрыла глаза… и увидела мужское лицо с капризно изогнутым ртом и приплюснутым, как у боксера, носом.

Незнакомец перехватил мой взгляд…

И приложил палец к губам:

– Тс-с!

И снова все изменилось.

Я была на пороге комнаты.

Мама стояла у стола спиной ко мне с телефонной трубкой в руке, вглядывалась в какой-то листок.

Потом она набрала телефонный номер и долго слушала гудки, слушала их с таким напряженным вниманием, как будто от этого звонка зависела ее жизнь.

В это время сквозняк шевельнул занавеску на окне, подхватил листок бумаги, и он, как осенний лист с дерева, упал к моим ногам.

Я подняла листок с пола и посмотрела на него.

На листке были написаны цифры – телефонный номер.

Это был не просто номер.

Это была моя любимая считалочка. Считалочка, которую придумал для меня папа.

Я ужасно гордилась, что никто, кроме меня, не знает эту считалку:

Три-четыре, восемь-шесть,

Мой лисенок хочет есть…

Пять, и девять, и один —

Мы ему конфет дадим!

Иногда я часами кидала мячик в стенку, в упоении повторяя эту незамысловатую считалочку.

Я спрятала листок с номером в карман своего платья и снова стала следить за матерью. Она все еще молча стояла с трубкой в руке, видимо, ждала ответа. Наконец ее лицо оживилось, и она быстро, уверенно проговорила:

– Иллюминация!

Произнеся это слово, она снова ненадолго замолчала и потом торопливо заговорила:

– Мне нужно связаться с Артуром Семибратовым! Что значит – не знаете? Что значит – никогда не слышали? Это он дал мне этот номер! Говорю вам – это очень важно! Прошу вас, не вешайте трубку! Я вас очень прошу…

Видимо, трубку все же повесили.

Мать уронила руки, ее лицо опустело и как-то выцвело, из него ушли все краски жизни…

И тут же в моей голове зазвучал властный, уверенный, гипнотический голос:

– Слушайте меня – и только меня! Сейчас я начну обратный отсчет. Как только я скажу «ноль», вы проснетесь и будете помнить все свое детство… все ваши воспоминания будут разблокированы… девять… восемь… семь… вы постепенно пробуждаетесь… шесть… пять… четыре… три… два… один… ноль!

Я пришла в себя.

Как и прежде, я сидела в глубоком кресле напротив доктора Коврайского.

Но теперь я была совсем другим человеком. Я вернула себе свое прошлое, вернула себе свою собственную жизнь…

Как здорово помнить все, что случилось в детстве, с самого раннего возраста, какую красивую крепость построили мы с папой снежной зимой, как упоенно копала я песок новым оранжевым совком, как я чувствовала поддерживающие руки отца, когда первый раз села на двухколесный велосипед.

И какой огромный букет притащил папа, когда я пошла в первый класс. Цветы были какие-то непонятные, незнакомые и наверняка очень дорогие, потому что мать была недовольна. Как здорово знать, что тебя любили и берегли.

Как здорово ощущать себя полноценным человеком…

– Ну, вы удовлетворены? – проговорил Коврайский.

– Вполне.

Я встала, победно взглянула на психотерапевта и добавила:

– Но если вы думаете, что я заплачу вам за сеан, – вы ошибаетесь. Я вам ничего не должна. Сегодня вы только вернули мне то, что отняли много лет назад…

– Что ж, может быть, вы правы… – Он тяжело вздохнул и опустил глаза.

Я вышла в приемную, достала лорнет и взглянула на секретаршу.

И тут же услышала ее мысли:

«Опять он задерживает зарплату… обещает заплатить в конце месяца… у Вениамина Казимировича временные трудности, но он меня очень ценит… хорошо, что у меня есть сбережения, как-нибудь дотяну… но ведь нужно еще купить подарок Сонечке, племяннице, у нее день рождения на следующей неделе…»

– Уходите вы от этого шарлатана! – проговорила я громко, нарушив настороженную тишину приемной.

– Что?! – удивленно переспросила секретарша, которую, как я узнала, звали Вероника.

– Я говорю – уходите вы от Коврайского! – повторила я. – Он вас совершенно не ценит!

– Что вы можете о нем знать? – Секретарша вспыхнула.

– Да уж знаю! Он просто пользуется вашей преданностью! И обманывает вас почем зря. Сколько месяцев он не платит вам ни копейки? Три, четыре?

– Пять… – было видно, что ответила она против воли.

– Вот, а, между прочим, деньги у него есть. Он накопил на старость приличную сумму и подумывает бросить все и улететь в теплые края с какой-нибудь разбитной молодой девицей.

Про девицу я придумала от себя в надежде, что так будет доходчивее. И правда, услышав про нее, Вероника вспыхнула, и даже седые волосы ее встопорщились, как иголки у рассерженного ежа. И отливали теперь не сиреневым, а стальным.

– Про деньги вы точно знаете? – спросила она железно-скрипучим голосом, видно, все же девицы ей были по фигу.

– Из первых рук! – энергично подтвердила я. – Так что уходите от него, пока не поздно! Хоть будете больше времени с племянницей проводить… с Сонечкой…

– Откуда… откуда вы знаете, как ее зовут?

Но я уже вышла из приемной.

По дороге домой я испытывала странное чувство.

После сеанса гипноза я вернула себе не только утраченные воспоминания, но и часть себя. Казалось бы, всего девять возвращенных детских лет. А между тем я стала другим человеком. Настолько другим, что даже посмотрелась в зеркало и ничуть не удивилась бы, увидев там незнакомое лицо…

Но лицо в зеркале было привычное, мое, только, пожалуй, в нем появилась непривычная энергия и воля. Теперь я точно знаю, что папа никогда не покончил бы с собой, он не бросил бы меня. Меня осиротили другие люди.

И теперь у меня появилась цель.

Я поняла, что должна отомстить за смерть своего отца и за свое отнятое детство.

В том, что произошло, были виноваты два человека: непосредственный исполнитель, Артур Семибратов (назовем его так для простоты, чтобы не перечислять все многочисленные имена этого оборотня) и его заказчик – человек, на которого работал отец, Олег Иванович.

Артуру Семибратову я не смогу отомстить, он и так уже получил свое.

Значит, остается Олег Иванович…

Он, безусловно, виноват в смерти моего отца. Кроме того, на его совести смерть Ульяны Волкогоновой…

Я, конечно, ее не знала, и, судя по рассказам отца, она была не слишком приятной личностью, но все же остались у нее, верно, близкие, для которых ее смерть была горем.

Ладно, это пока не главное.

А главное – это Олег Иванович. Но кто это такой? Имя и отчество самые обычные, распространенные, фамилию же его я не знаю.

Не знаю… но могу попытаться узнать.

Первое, что пришло мне в голову, – пересмотреть все отцовские фотографии. Вдруг на какой-то из них запечатлен его начальник, и я как-нибудь смогу установить его личность… Потому что вопросы матери ничего не дадут.

Во-первых, она не особо интересовалась работой отца и вообще его жизнью, так что могла и не знать, кто его шеф. И уж точно его никогда не видела. А во-вторых, она вспоминала об отце только плохое, и, пока я не буду знать точно, кто убил отца и за что, я не стану ничего рассказывать матери. А может, и вообще ничего не стану говорить.

Когда я переехала в бабушкину квартиру, я выбросила большую часть ее вещей – зачем мне этот старушечий хлам.

Но среди прочего я нашла альбом с фотографиями.

Его-то я сейчас и достала.

Я пролистала этот альбом от корки до корки и убедилась в том, что и без того знала: бабушка на дух не переносила мою мать и выбросила все фотографии, на которых она присутствовала. В том числе все наши семейные фотографии.

В итоге, как водится, она с водой выплеснула ребенка: в альбоме почти не осталось и отцовских фотографий. Был только снимок отца в детстве – смешной мальчик в шапке с помпоном и туго завязанном шарфе, да несколько фотографий в молодости, и то мы с мамой были аккуратно отрезаны, как будто нас никогда не было.

Вот интересно, невольно подумала я, что ей сделала единственная внучка девяти лет? Отчего ее ненависть распространилась и на меня?

Нет, за комнату, конечно, ей спасибо, но все же хорошо, что мы не общались.

Итак, на фотографиях не было ничего нужного.

Я уже подумала, что вытянула пустой номер, но тут, на самой последней странице, увидела засунутый за переплет старый выцветший снимок.

На этом снимке был отец, каким я его помнила (только теперь, после сеанса гипноза). Он с гордым и довольным видом стоял на улице, облокотившись о сверкающий капот роскошного представительского автомобиля. На самом виду красовался фирменный знак марки – трехконечная «мерседесовская» звезда.

Вид у отца был такой, как будто это был его «Мерседес».

Но я-то прекрасно знала, что родители жили небогато и у отца не было собственной машины, не говоря уж о роскошном представительском «Мерседесе».

А это значит…

Это значит, что отец гордо позирует на фоне автомобиля своего хозяина.

Бинго!

На фотографии можно было разглядеть номер автомобиля… а я знала, что по номеру можно определить владельца!

Можно-то можно, но как? Для этого наверняка нужно иметь доступ к каким-то специальным базам данных.

У меня такого доступа не было…

Но тут я сообразила, кто мне может помочь: капитан Осетров. Если, конечно, он действительно капитан и действительно Осетров, в чем я совсем не была уверена.

Так что я подумала немного и засомневалась. Как-то мне не понравилась вся та история с капитаном Осетровым. Какой-то он непонятный, неопределенный. Вроде бы вежливый и простой в обращении, но видно, что там, внутри, что-то в нем есть не то чтобы плохое, но… неясное.

Я походила по комнате и рассердилась на себя. В конце концов, у меня важное, серьезное дело, а Осетров может помочь. Выбирать мне больше не из кого.

Осетров как-то дал мне свой телефон.

Я долго искала его визитку, она оказалась почему-то под кроватью, ну да, капитан Осетров… Я набрала номер…

И услышала женский голос:

– Парикмахерская «Далила»! Слушаю вас!

– Парикмахерская? – переспросила я удивленно.

– Да, если хотите, то салон. Салон «Далила»! А вам что нужно?

Я нажала на кнопку отбоя.

Выходит, Осетров меня обманул, дал мне липовый номер… номер, который на самом деле принадлежит какой-то парикмахерской… а ведь я чувствовала, что он темнит! Что он не тот, за кого себя выдает! Нет, людям можно верить только в самом крайнем случае! А лучше вообще никому не верить, только на себя полагаться.

Надо же, вроде бы серьезный человек, а ведет себя как… как… Как будто я ненормальная влюбленная дура, которая вешается ему на шею, и он нарочно вместо номера телефона назвал первый попавшийся. Небось стрижется в этом салоне, вот и вспомнил номер.

Хотя… на его месте я бы салон с таким названием обходила далеко стороной, потому что как там дело-то было? Когда настоящая Далила обстригла ночью Самсону волосы, он потерял всю свою силу. Интересно, Осетров про это знает?

В общем, ясно, что на него рассчитывать не приходится. Нужно как-то обходиться собственными силами.

А пока… пока неплохо бы выпить кофе, чтобы стимулировать мозговую деятельность.

И тут я обнаружила, что как раз кофе в доме нет. Кончился, а я и забыла. Я сунулась в Нинкин шкафчик, но нашла только пустую банку.

Сама Нинка вроде бы сегодня снова выходная, но вот куда-то подевалась. Из комнаты Викентия слышался богатырский храп, и я постеснялась его будить. Человек до полуночи на своей трубе играет, надо же и отдохнуть.

Ну что ж, выйду в магазин, благо он совсем рядом…

На улице снова стояла эфиопская жара, так что я натянула старые шорты и маечку. И шлепанцы. А когда вышла из дому, то не прошла и сотни метров, как рядом со мной остановилась машина, и знакомый голос проговорил:

– Алиса Дмитриевна, вас подвезти?

Я обернулась.

Из машины выглядывал улыбающийся Осетров.

– Садитесь, садитесь! – повторил он, открывая дверцу.

Я вспомнила, что хотела с ним поговорить, подумала, что это удачное совпадение, и села в машину. И только тогда осознала, что на мне вылинявшие шорты и шлепанцы для бассейна. Вид, в общем, ужасный, так только бомжихи ходят!

И главное, я готова была поклясться, что Осетров, этот противный тип, оглядел уже меня с головы до ног и заметил даже пятно на майке!

– Вы мне звонили, – проговорил он, повернувшись ко мне. – Что-нибудь вспомнили?

– Так это все же ваш телефон? – проговорила я удивленно. – А я подумала…

– Подумали, что я вас обманул?

– А что еще я могла подумать, если мне говорят, что там парикмахерская! Салон «Далила»!

– Ну, так все же, что вы хотели мне сказать? – Он нахально уклонился от ответа. И напустил на себя загадочный вид. Я решила, что не в моем положении капризничать.

– Не столько сказать, сколько попросить вас о помощи.

– Если смогу, рад буду помочь. Так в чем дело?

– Не могли бы вы узнать, кому лет двадцать назад принадлежал «Мерседес» за номером таким-то? – И я назвала ему номер, который прочла на старой фотографии.

– А что это за номер?

Мне не хотелось посвящать его в детали своего расследования, но что-то я должна была сказать.

И я сказала почти правду – что на этой машине мой покойный отец возил своего шефа.

– Вот как? – Тут он бросил на меня такой взгляд, что я сразу поняла все. Ему определенно известна вся история, случившаяся двадцать лет назад. А что такого, дело это у них в архивах хранится, фамилия у меня та же, что и у папы, так что Осетров не поленился и выяснил про меня все. Что ж, это мне на руку.

– Мне просто хочется как можно больше узнать про отца. Хочется понять, каким он был человеком. А для этого нужно знать все о нем. Ну, или почти все.

Осетров посмотрел на меня несколько недоверчиво – мол, знаю, что ты чего-то недоговариваешь, но спорить не стал, записал номер и пообещал сообщить сразу, как только что-нибудь узнает.

– Кстати, есть еще дополнительная информация, – добавила я под конец. – Этого человека звали… или зовут Олег Иванович.

– Вот как? – с интересом переспросил Осетров.

По его интонации я поняла, что это имя и отчество что-то ему говорят… Но ведь не скажет ничего, конспиратор чертов!

В общем, я отклонила приглашение Осетрова зайти в кафе (еще не хватало в таком виде!), заскочила в магазинчик на углу, купила там кофе и батон и пошла домой. И, как оказалось, правильно сделала, что отослала Осетрова, потому что у подъезда маялся Лешка.

Я увидела его издалека и расстроилась. Совершенно не хотелось с ним общаться, но он ведь будет торчать тут до вечера, а я не могу в таком виде оставаться на улице, и вообще, я кофе хочу. Если я кофе не выпью, я вообще не человек, такая у моего организма особенность.

Так что я сделала каменное выражение лица и подошла к подъезду, чеканя шаг. Скажу сразу, в шлепанцах это было трудновато, но я справилась. Лешка увидел меня и бросился навстречу.

– Алиска, где ты ходишь? Я и в дверь звонил, и по телефону.

– Мы разве договаривались? – холодно спросила я.

Вот честно, мне совершенно не хотелось с Лешкой ругаться, мне вообще не хотелось его видеть. Теперь, когда я стала другим человеком, все случившееся той ночью отошло на задний план. То есть не все, а отвратительное поведение Лешки и его приятеля Толика. Про того гада мне и думать не хотелось.

А пришлось.

Лешка не заметил моего холодного тона, он вообще меня не слушал. Он был всклокоченный, глаза вылуплены, рубашка застегнута не на те пуговицы.

– Слушай, Алиска, я такое, такое узнал!

Я взглянула на него пристально и поняла, что он не придумывает, что он и правда в шоке.

– Что случилось?

– Я был в полиции! – бухнул он. – И там узнал такое!.. Такое… ты просто не поверишь!

Краем глаза я заметила Алевтину Ивановну, которая свешивалась из окна буквально по пояс. Как всегда, если что у соседей происходит, наша Алевтина должна быть в курсе.

– Пойдем в квартиру! – вздохнула я. – Незачем орать на весь двор, развлекать соседей.

Очень не хотелось мне его приглашать, но я боялась, что Алевтина вывалится из окна. Жалко все-таки соседку, она ко мне вроде по-хорошему…

Нинки все еще не было, что несомненно хорошо, Викентий мелькнул в коридоре и снова скрылся у себя, так что я провела Лешку на кухню. Он сел и попросил воды. И пока он жадно ее пил, я успела заварить кофе и нарезать батон. Взяла еще у Нинки пачку масла и банку варенья, она как раз привезла недавно от матери клубники и сварила для Ваньки.

– Ты понимаешь, – начал Лешка, отмахиваясь от кофе, – был я сейчас в полиции. Меня следователь вызвал как свидетеля, потому что Дашку убили. А нас с тобой соседи видели, машину мою засекли, и Толик тоже подтвердил, что мы у него в пятницу ночевали.

– Слушай, при чем тут мы, ее же вроде во вторник убили или в среду?

– А в пятницу соседи шум слышали и драку…

– Угу… – сказала я деревянным голосом, – шум и драку. И еще крики и стоны…

И снова Лешка не обратил никакого внимания на мой тон.

– Ты слушай, значит, прихожу я сегодня к одиннадцати, как велено, сунулся в кабинет, а мне оттуда – подождите, заняты мы. Я говорю – сколько ждать, я, между прочим, с работы отпросился, а они мне – сидите, вас вызовут!

Ну, сижу, ерзаю на стуле неудобном, а жарко, душно, у них дверь открыта, и все слышно, как они разговаривают. И один из них все по телефону звонит, а там трубку не берут, так он ругается последними словами. Наконец дозвонился, Афанасьич, кричит, что трубку не берешь, готова у тебя экспертиза? Да некогда ждать, когда официальный отчет будет, говори как есть.

Лешка все-таки схватил кофе, залпом вылакал полчашки, отдышался и продолжал, округлив глаза:

– Значит, тот мужик послушал, потом трубку положил и второму говорит, что эксперт однозначно сказал: убийство Свистуновой произошло ночью, от двенадцати до трех, но самое главное: не в том месте, где ее нашли.

То есть ее где-то убили, а потом туда, в овраг этот, притащили. А они, мол, еще думали, чего эта самая Свистунова ночью возле того оврага делала…

Это же прямо рехнуться можно, чтобы туда женщине молодой ночью одной пойти! Да хоть не одной – там лес вырублен, помойка рядом, в общем, не место для прогулок…

Он покосился на меня:

– Что так смотришь, я же тебе писал, что Дашку убили…

– Так это она Свистунова?

– А как же!

– А в новостях говорили, что возле стоянки ее нашли!

– Все переврали, в овраге ее тело было. Значит, сидят они, слушают, и я в коридоре уши грею. Наконец кто-то мысль умную высказал, надо, говорит, сожителя ее брать в оборот, а другой отвечает, что у того алиби на всю ночь, на работе он был, в охране дежурит сутки через трое, в торговом центре, и напарник его подтверждает. Опять-таки, жертву ведь собаки до смерти закусали, с этим как быть?

Снова звонят эксперту, Афанасьич, говорят, будь человеком, скажи все, что знаешь, любые предположения. Ну, тот, видно, смилостивился и сказал. А потом этот, что звонил, остальным передал.

Смерть, сказал, наступила вовсе не от собачьих укусов, а от удара по голове. Не то ее кто-то качественно по головушке приложил, не то она сама упала и ударилась обо что-то. Только вряд ли молодая девица сама падать стала, она же не старушка столетняя, то есть кто-то ее толкнул. А укусы уже потом появились, когда она мертвая была, это-то эксперт всегда точно установить может.

– Ты точно слышал? – спросила я упавшим голосом.

Ну, все правильно, если несчастную Дашку загрызли каменные собаки, то, наверно, так и будет тело выглядеть.

– Ага, а там один и спрашивает так ехидно: это что же, выходит, ее гиены покусали? Потому как только гиены мертвое мясо жрут, собаки так делать не будут. А ему и отвечают со слов эксперта, что никакие это не гиены, а мертвый зверь.

– Что-о? – Я схватила свою чашку и поперхнулась кофе. Лешка невозмутимо двинул меня между лопатками и продолжал:

– Ага, ни слюны там собачьей, ни шерсти, то есть шерсть есть, но не та! Получается, что была там лиса, причем тоже мертвая!

– Слушай, это у них какой-то китайский роман получается про лис-оборотней, – фыркнула я. – Значит, пришла мертвая лиса и покусала мертвую девушку.

– Ага, – Лешка вдруг помрачнел, – а только я как услышал это – сразу обалдел. Потому что видел я эту мертвую лису!

– Что ты несешь? – По инерции я замахала руками, едва чашку на пол не сбросила, а потом подумала, что если я видела каменных собак, то отчего бы Лешке не увидеть мертвую лису…

– То есть чучело! Оно в витрине стоит в меховом магазине, где Толик дежурит!

– И что ты сделал? – медленно спросила я.

– Я звонить ему стал… – Лешка отвел глаза, – потому что… ну, ты понимаешь… он же друг, мы с ним…

– Слышала уже! – рявкнула я. – И видела, какой он друг!

– Угу, я, значит, звоню, а он не отвечает, а тут идет по коридору напарник его, Федька, я его видел пару раз, когда у Толика на работе был. Меня увидел, не кивнул даже, и в кабинет сразу. «Вызывали?» – спрашивает. А как же, ему отвечают, в кабинет втащили и дверь закрыли. И как начали на него орать, я при закрытой двери и то все услышал.

Ты, говорят, такой-сякой, убийцу покрываешь, алиби ему обеспечиваешь.

Ну, Федька быстро поплыл. Раз такое дело, говорит, то все честно скажу. Мне под суд идти неохота. Они, оказывается, так давно делают: вроде как полагается по двое дежурить, а они друг друга отпускают. Так и в ту ночь Федька отпустил Толика. Договаривались на два часа, а тот только к утру явился.

Ну, тут все завертелось, выходит один там, меня увидел, ты кто, говорит. Я: так и так, сами вызвали. Все, говорит, не нужен ты больше, нашли мы убийцу.

Я так прямо на стул и сел. Не может быть, говорю, не верю. А он такой: не веришь – твое дело, а только все складывается. Алиби у него нет? Нет. Значит, он эту Свистунову, может, случайно толкнул или же в сердцах по морде кулаком приложил. Бывало, что и поколачивал он ее, соседи говорят. Как увидел он, что она мертвая, испугался, конечно, а потом решил тень на плетень навести.

Вспомнил, как одного мужика в машине собаки загрызли, там весь район уже про это знает, ну, решил и это убийство на собак свалить. Где он лису дохлую взял, это мы выясним.

Да, думаю, очень скоро выяснят…

А они тут бешеную деятельность развили, группу высылают, чтобы Толика брать. На работу, домой, еще куда-то. Я еще раз ему позвонил – снова никто не отвечает.

А потом один там послушал телефон – взяли, кричит, у сестры взяли! Сюда везут! Ну, я и пошел оттуда, им уже не до меня теперь…

– Ну и дружок у тебя! – не выдержала я.

Лешка опустил голову, а я приободрилась.

Стало быть, вовсе не я виновата в смерти этой Даши. Хоть и пожелала ей всего плохого, а потом всерьез думала, что это ее каменные собаки загрызли. Оказалось, ее смерти есть самое обычное объяснение. Никакой мистики.

Что ж, хоть один вопрос отпал, теперь бы мне со своими проблемами разобраться.

Лешка съел почти целый батон и полбанки Нинкиного варенья, выпил еще две чашки кофе и наконец ушел, охая и вздыхая, как больной сенбернар.

Я перевела дух, убрала на кухне и ушла к себе, чтобы не мешать Викентию собираться на работу.

Вечер наступил незаметно, потому что теперь все время светло, и спать совершенно не хотелось. Я долго ворочалась, перебирая события сегодняшнего дня.

Вряд ли капитан Осетров мне поможет, так что нужно действовать своими силами.

Я широко открыла окно, но в комнате все равно было душно.

Я принялась считать слонов, овец, кроликов и наконец сама не заметила, как заснула.

Мне снилось, что я маленькая девочка, что я играю во дворе, стучу мячиком в стенку, выкрикивая при этом слова считалочки:

Три-четыре, восемь-шесть,

Мой лисенок хочет есть…

Пять, и восемь, и один —

Мы ему конфет дадим!

– Девять, – раздался у меня за спиной холодный голос.

– Что? – переспросила я и обернулась.

У меня за спиной стоял высокий немолодой человек в черном костюме. Глаза его закрывали черные очки, в руке была черная трость с серебряным набалдашником в форме змеиной головы.

– Пять и девять! – проговорил он сухим, каркающим голосом. – Пять, и девять, и один! Не перепутай! И еще не забудь про Скорпиона!

– Про какого скорпиона? – спросила я удивленно. – Кто вы, дяденька? Папа не велел мне разговаривать с незнакомыми людьми!

– Вот и не разговаривай! – прокаркал черный человек… и я проснулась.

Сон прокручивался перед моими глазами, в ушах все еще звучали слова считалочки: «Три-четыре, восемь-шесть, мой лисенок хочет есть… пять, и девять, и один…»

Ну да, конечно, пять и девять…

Я вспомнила, как мать набирала этот номер, когда хотела найти Артура Семибратова…

Что это за номер, интересно?

А может быть, попробовать тоже набрать его?

Но ведь с тех пор прошло двадцать лет! Этот номер наверняка не обслуживается, а сейчас и сам Семибратов мертв…

Тем более. Значит, это мне ничем не грозит.

Или все же грозит?

Я знала, что вычислить телефон по звонку ничего не стоит… значит, звонить со своего телефона опасно. С чужого – тоже, нехорошо так подставлять ни в чем не повинного человека!

Так ни к чему и не придя, я поехала на работу, решив, что дальше искушать судьбу все же не стоит.

В дверях офиса, как всегда, стоял охранник Геннадий. Пузо свисало поверх ремня, в довершение всей красоты у него расстегнулась пуговица рубашки, и торчал волосатый живот.

– Привет, Алиска! – заблеял он. – Опять опаздываешь! Доиграешься, наш шеф не любит опозданий.

Он встал посреди прохода, перегородив его, и продолжил с сальной улыбкой:

– Пропустить тебя?

– Ну, разумеется!

– А тогда плати пошлину!

– Какую еще?

– Поцелуйчик! – И он ткнул пальцем в свою небритую щеку.

– Ну, Геночка, мы же все-таки на работе. Мало ли кто увидит.

– А вот тут ты права! – Он посерьезнел. – А вот что: давай мы после работы куда-нибудь закатимся? Я знаю одно отличное местечко, там подают такие вкусные стейки… и сорок сортов пива…

Я достала из сумки лорнет и поднесла к глазам.

– Чего это ты? – проговорил он опасливо.

– Рассматриваю твое предложение.

На самом деле я читала его мысли.

Мысли были немногочисленные, примитивные до предела и пошлые до жути.

«Если согласится, отвезу ее к Армену, напою как следует и повезу в гараж. И уж там… да она потом сама благодарна будет, ведь по ней видно, что у нее никого нет».

Дальше мне читать его мысли не захотелось, стало дико противно. Но зато я подумала, что уж его-то совсем не жалко.

И я перешла к активным действиям.

Погладила Гену по ручке (хоть это и было очень противно) и проворковала самым обольстительным тоном:

– А что, Геночка, мне твое предложение очень нравится! Пожалуй, я соглашусь.

Глаза у него загорелись, как тормозные огни машины. И мысли все были написаны на лбу крупными буквами, никакого лорнета не нужно, чтобы прочитать.

– Только сейчас, – продолжила я, – мне от тебя нужна одна маленькая услуга…

«Так я и знал, – мысленно заныл Геннадий, – небось подарков дорогих запросит…»

– Не бойся, совсем маленькая услуга. У меня телефон разрядился, а нужно сделать один очень важный звонок. Так вот, одолжи мне свой телефончик на несколько минут.

– А, телефон! – Он вздохнул с явным облегчением. – Да ради бога, держи!

– Я тебе принесу его, когда закончу! – И я прямым курсом отправилась в дамскую комнату, где, к счастью, никого не было.

Убедившись, что никто меня не подслушивает, я достала Генин телефон.

Детская считалочка все еще звучала в моих ушах, и рука сама потянулась к клавиатуре.

Я набрала номер – триста сорок восемь, шестьдесят пять…

Палец почему-то потянулся к восьмерке, но я вспомнила свой сон и набрала последние цифры – девяносто один.

Из трубки понеслись длинные гудки.

Я решила, что подожду две минуты и повешу трубку. Наверняка этот телефон больше не работает…

И в этот самый миг в трубке раздался щелчок, и механический голос проговорил:

– Назовите код обслуживания!

Я вспомнила, что сказала мать, и проговорила:

– Иллюминация!

В трубке снова щелкнуло, и другой голос – но наверняка тоже механический – произнес:

– Вы позвонили в клинический отдел РСЗМИВК. Ваш звонок очень важен для нас. Если вы хотите записаться на прием к специалисту, нажмите один. Если вы хотите предложить нам свои услуги, нажмите два. В остальных случаях дождитесь ответа оператора…

Меня подтолкнул какой-то инстинкт, и я нажала двойку.

В трубке опять щелкнуло, и новый голос – на этот раз женский – проговорил:

– Назовите, пожалуйста, ваш именной идентификатор.

Я на мгновение впала в панику.

Что такое идентификатор, да еще именной?

И тут в моей памяти всплыл недавний сон.

Что сказал мне черный человек? Не забудь про Скорпиона!

Но разве можно полагаться на сон как на источник важной информации?

Капитан Осетров среди имен покойного Семибратова назвал его кличку – Скорпион. Так, может, это и есть тот самый именной идентификатор?

А, была не была, ничего другого мне в голову не приходит, да и что я, в конце концов, теряю?

И я уверенно произнесла:

– Скорпион.

В трубке снова щелкнуло.

Несколько секунд было тихо, а потом прозвучал другой голос – на этот раз живой и очень рассерженный:

– Скорпион, куда ты пропал? Ты не вышел на связь в условленное время!

Я молчала, боясь выдать себя голосом.

– Что ты молчишь? Нечего сказать? Впрочем, неважно. Приходи на встречу завтра, в четыре, на обычное место… впрочем, нет, встречаться на одном и том же месте опасно. Приходи к мужику с верблюдом… ты меня понял? Знаю, что понял, ты понятливый! И больше сюда не звони, пока не закроем тот кейс!

Разговор прервался, и понеслись сигналы отбоя.

Я молча смотрела на трубку.

Произошла удивительная вещь.

Телефон, по которому моя мать звонила, все еще работает. Через столько-то лет!

Больше того, я назвала кличку Семибратова – и она сработала.

Меня тут же связали с кем-то из его знакомых, и мне назначили встречу…

То есть, конечно, не мне, а Скорпиону Семибратову, но в данный момент я играю его роль…

Кстати, где и когда мне назначили эту встречу?

Со временем все ясно: завтра, в четыре часа.

А вот насчет места…

«Приходи к мужику с верблюдом…»

Что еще за мужик с верблюдом?

Вроде бы я живу в северном городе, верблюды здесь по улицам запросто не ходят. Если их и можно где-то увидеть, то разве что в городском зоопарке.

Но трудно себе представить, чтобы тот человек назначил встречу Семибратову в зоопарке.

Кроме того, он упомянул какого-то «мужика с верблюдом»…

То есть это должно быть что-то постоянное, привязанное к определенному месту, как… как памятник.

И тут я почти что вспомнила и вышла в коридор, но этот отвратительный тип Генка выхватил телефон у меня из рук. Потому что через проходную как раз шел мой шеф.

– Здравствуйте, Андрей Яковлевич! – радостно приветствовала я его.

Если вы думаете, что шеф обрадовался встрече со мной, то вы глубоко ошибаетесь. Напротив, при виде меня лицо у него скривилось, как будто он съел целый лимон. Причем не по собственной воле, а лимон этот впихнули в него насильно.

Шеф отвернулся, даже не ответив на мое приветствие, и прошел через вертушку. Что ж, я не обиделась и проскочила за ним, чтобы не ждать потом лифта, отмахнувшись от Генки, который бухтел что-то по поводу вечера – потом, потом, не при начальстве.

Лифт, однако, уже ушел, шеф не стал меня ждать. Отвратительные все-таки у него манеры!

Зато, пока я поднималась по лестнице, я вспомнила кое-что про верблюда.

Папа как-то водил меня гулять в Александровский сад, тот, что возле Адмиралтейства. Мне в этом саду, вообще говоря, не понравилось, там не было ни качелей, ни каруселей, но я так рада была, что гуляла с папой, что не показала свое разочарование.

Папа показывал мне памятники и статуи, говорил, кто на них изображен, но я впускала его слова в одно ухо и выпускала в другое. Эти взрослые дядьки меня не интересовали.

Пока мы не подошли к очередному памятнику.

– А это, – проговорил папа, – памятник знаменитому путешественнику Пржевальскому. В честь его названа дикая лошадь – лошадь Пржевальского…

Это был вообще ненастоящий памятник.

На настоящем должен быть целый человек, может быть, даже на лошади, а тут на большом камне, похожем на скалу, была установлена только его голова.

Человек, правда, был красивый, с пышными усами, но все же…

И тут я увидела, что внизу около скалы лежал задумчивый каменный верблюд.

Вот этот верблюд был просто замечательный, у него была грустная выразительная морда, на горбатой спине громоздились тяжелые тюки с поклажей…

Я поняла, почему он грустит: скучает по своей далекой родине, по пустыням…

Я подошла к верблюду, погладила его по морде и тихонько прошептала на ухо:

– Не грусти, я вырасту и отведу тебя домой! Только ты про это никому не рассказывай, ладно?

Потом повернулась к папе и сказала:

– Папа, ты, наверное, перепутал!

– Что перепутал, Лисенок?

– Ты сказал, что это лошадь, но это же верблюд! Это верблюд Пр… Про… Приживальского!

Папа почему-то засмеялся тогда и смеялся долго, так что слезы потекли. Эх папа, папа!.. Как же много мы с тобой не успели! Ты никогда не брал меня на ночную рыбалку, говорил, что я слишком мала. Мы не гуляли с тобой белыми ночами по городу, мама была против, говорила, что ребенок устанет и что тогда делать…

И на море мы ездили всего один раз, и в шахматы только начали играть (мне, правда, не слишком нравились шахматы, но зато мы делали это только вдвоем). И велосипед, ты не купил мне настоящий взрослый велосипед и не приходил на соревнования по фигурному катанию на коньках (прозанималась всего полтора года, потом мать забрала меня, потому что мы переехали).

– Алиска, ты чего тут стоишь? – Лизавета выглянула из двери нашего офиса.

Я отвернулась, стараясь руками вытереть слезы.

– Ой, у тебя и правда зуб болел, а мы думали, что ты все врешь! – удивилась Лизавета.

– Никто не верит… – всхлипнула я, – и больничный не дали.

Мы вошли в офис, Лизавета отогнала от меня любопытных сотрудников, так что я смогла спокойно подумать, пока она бегала за водой.

Насчет верблюда.

Во всяком случае, памятник Пржевальскому – это единственный в нашем городе памятник, на котором присутствует верблюд. Чем не мужик с верблюдом? Наверняка именно возле этого памятника мой неизвестный собеседник назначил встречу с мертвецом…

Экипажа все еще не было.

Тут рядом с виконтом появилась какая-то бедная сгорбленная женщина в поношенном платье.

Виконт посторонился, чтобы не запачкаться об нее.

Вдруг нищенка поднесла к глазам лорнет и взглянула на виконта – пристально, внимательно.

Он удивленно округлил глаза: откуда у нищенки лорнет, да еще такой дорогой, изящный, похожий на тот, который виконт видел накануне у герцогини де Рошфор…

Но нищенка уже отвела взгляд и заковыляла прочь.

Должно быть, ему привиделся этот лорнет… в самом деле, откуда он у нищей старухи…

Виконт медленно пошел вперед, оглядываясь по сторонам в поисках экипажа.

Вдруг из переулка, мимо которого он проходил, выскочили два оборванных головореза самого устрашающего вида.

Один из них – одноглазый, небритый – подскочил к виконту и схватил его за воротник.

Второй – коренастый кривоногий тип, изо рта которого торчал единственный черный зуб – обошел дворянина сзади и приставил к спине нож.

– Отпус-с-тите меня… – пролепетал виконт, безуспешно пытаясь вырваться.

– Ты что же делаешь, лягушонок? – прошипел одноглазый в ухо виконта. – Тебе ясно сказали, чем нужно угостить дядюшку! А ты, лягушонок, не послушался!

– Что? – Виконт подумал, что ослышался. – Кто вы такие и что вам от меня нужно?

– Нам нужно, чтобы ты…

– А нам нужно, чтобы вы убрались к черту! – раздался совсем рядом странный, холодный как лед голос.

Виконт скосил глаза.

В нескольких шагах от него стоял высокий господин в черном плаще поверх черного камзола, с пудреным париком и в черной бархатной полумаске, с черной тростью в руке.

– Ты еще кто такой? – прошипел одноглазый, повернувшись к незнакомцу. – Пошел прочь, если тебе дорога твоя жалкая жизнь! Не путайся у меня под ногами!

– Кажется, я вам ясно сказал – убирайтесь туда, откуда появились, то есть к черту в ад! – повторил незнакомец.

– Гастон, разберись с этим сумасшедшим! – приказал одноглазый своему напарнику.

Тот отошел от виконта и шагнул навстречу новому персонажу, размахивая кулаками.

И тут случилось нечто непонятное и необъяснимое.

Человек в черном погладил серебряный набалдашник своей трости, сделанный в форме змеиной головы.

Тут же трость высвободилась из его руки, изогнулась, упала на брусчатку и превратилась в живую огромную змею.

Змея зашипела, приподняла голову и поползла к головорезу.

Тот вскрикнул в ужасе, попятился и бросился наутек.

Одноглазый отпустил виконта, отступил от него, перекрестился и забормотал:

– Дьявол… дьявол… сам дьявол…

И бросился прочь вслед за своим приятелем.

Виконт повернулся к незнакомцу, чтобы поблагодарить его за спасение.

Тот стоял, картинно опершись на трость, и внимательно смотрел на молодого человека.

– Благодарю вас… – начал виконт, но незнакомец перебил его:

– Не благодарите прежде времени. Вы сегодня выдержали важный экзамен…

– О чем вы говорите?

– Вы не поддались герцогине, не исполнили ее жестокий приказ. Ваш дядюшка остался жив…

– Откуда вы все это знаете?

– Это неважно. Важно, что герцогиня сеет вокруг себя зло, манипулирует людьми, пробуждает в каждом его худшие чувства и мысли. Она опутывает всех своими сетями, распространяя свою власть. Вы не поддались ей – значит, для вас еще не все потеряно. Я помогу вам.

– Поможете? Как?

– Я не могу полностью лишить ее силы, это не в моей власти. Но я сделаю так, чтобы на один вечер она не смогла читать ваши сокровенные мысли. Идите сегодня в ее салон, садитесь играть – она даст вам возможность отыграться, чтобы еще глубже затянуть вас в темный омут своей власти. Но сегодня она сможет прочесть в вашей душе только то, что вы ей позволите. Представляйте не те карты, которые у вас есть, но те, которые она хотела бы видеть, – и вы ее обыграете.

Играйте по-крупному, заставьте герцогиню ставить все больше и больше – так, чтобы она проигралась в пух и прах.

– Но вдруг я не смогу?

– Вы должны это сделать! И после этого вы никогда больше не прикоснетесь к картам! Вы возьмете из выигранных денег ровно столько, чтобы выплатить все долги, а остальные деньги пожертвуете бедным.

– Я согласен, – сказал виконт.

Он хотел еще что-то спросить у незнакомца, но – но того и след простыл.

Улица снова была пуста.

Тут из-за угла появился экипаж.

Виконт махнул ему и через минуту ехал домой.

Полдня Лизавета усиленно создавала в коллективе общественное мнение, так что, когда я отпросилась с обеда к зубному врачу, шеф ничего не посмел возразить.

Всю дорогу я ломала голову, каким образом посмотреть на этого самого Кастета и остаться незамеченной его охраной. Небось этот тип без охраны и в туалет не ходит. Так ничего и не придумав, я застала дома ужасно злую Нинку, а в прихожей перед ее дверью почему-то стояла детская синяя коляска.

– Это что такое? – удивилась я. – Вы с Викентием поженились и ждете прибавления?

Нинка посмотрела на меня с самой настоящей обидой, так что мне даже стало стыдно.

– Нин, да я пошутила! А откуда коляска-то?

– Ой, не спрашивай!

Оказалось, что одна врачиха у них срочно отбывает в отпуск, а коляска нужна ее дочке, которая скоро родит. Врачиха потому и путевку горящую купила, чтобы успеть вернуться до родов дочери.

Короче, коляску она достала где-то по случаю, привезла на работу и слезно просила Нинку доставить ее по адресу. Отказаться никак нельзя, потому как к врачихе этой Нинка еще не раз обратится, та лечила сына Ваньку, причем бесплатно.

Коляска была хорошая, почти новая, а изначально дорогая, так что врачихиной дочке повезло. Мне, кстати, тоже, потому что она поможет мне понаблюдать за Кастетом. Уж на мамочку с коляской никто внимания не обратит!

С Нинкой мы договорились быстро, она ужасно обрадовалась, что не придется никуда тащиться по жаре.

Внутри коляски мы нашли еще пакет с вещами для новорожденного, очевидно, он прилагался в качестве бонуса. Я утащила у Ваньки мячик – не слишком большой, как раз с головку маленького ребенка, надела на мячик очень симпатичный кружевной чепчик и из чистого хулиганства нарисовала на нем глазки и губки, потом заняла у Нинки кофточку в цветочек и шляпу из соломки.

И вышла из дома, катя перед собой коляску.

У меня хватило ума не ехать на собственной машине – так меня запросто смогут вычислить.

На метро с коляской, пусть даже пустой, перемещаться просто тяжело и неудобно. К счастью, недалеко от моего дома останавливается автобус, который идет до Дворцовой площади, а уж оттуда до Александровского сада рукой подать…

Я подкатила коляску к остановке.

Автобус подошел удивительно быстро, я стала затаскивать в него коляску, и мне помог какой-то неприметный мужичок интеллигентного вида.

Правда, он тут же начал приставать ко мне с вопросами насчет ребеночка – сколько ему месяцев да как его зовут, но я очень быстро отшила его, сказав, что мой малыш спит и я не хочу разбудить его пустыми разговорами. Не хватало еще, чтобы он заглянул в коляску и увидел там мячик в чепчике.

Доехала я до Дворцовой без проблем, выгрузила коляску и покатила ее в сторону Адмиралтейства.

В Александровском саду было малолюдно.

Несколько старушек кормили голубей, ворковали на скамейках влюбленные, да прогуливались молодые мамы с колясками, среди которых я успешно затерялась, так как меня от них трудно было отличить. Главное было, чтобы ни одна мамаша не прицепилась ко мне с разговорами, но они посмотрели на Нинкину кофту в рюшечках очень выразительными взглядами, и я поняла, что они мне не опасны.

Я быстро нашла памятник Пржевальскому, полюбовалась на верблюда (он действительно был очень симпатичный, детские воспоминания меня не обманули).

До четырех часов оставалось еще пятнадцать минут, и я сделала несколько кругов по саду, чтобы осмотреться и приучить к своему присутствию всех гуляющих.

Как я и надеялась, на молодую женщину с коляской никто не обращал внимания. Я надвинула соломенную шляпу поглубже, сделала еще один круг и приблизилась к памятнику.

Если верить моим часам, до четырех оставалось две минуты.

Я остановилась в десятке метров от Пржевальского, делая вид, что поправляю одеяльце, и засюсюкала над пустой коляской.

– Ты мой зайчик, ты мое солнышко, посмотри на маму!

Я еще не решила, мячик – мальчик или девочка, поэтому говорила обтекаемо, а сама в это время повернула мячик так, чтобы был виден только чепчик.

Тут к скверу подъехала большая черная машина, из нее выскочили двое плечистых парней, потом неторопливо выбрался мужчина лет шестидесяти в шикарном костюме. Вот интересно, на улице сегодня жарища эфиопская, а парни в черных костюмах, да и хозяин тоже.

Несмотря на костюм и прочее, мужик выглядел самым настоящим уголовником.

Квадратная челюсть, глубоко посаженные, маленькие злобные глаза, низкий лоб неандертальца… Вот что хочешь с ним делай, хоть монахом переодень, все равно его сущность наружу вылезет!

Молодые парни оглядели сквер и разошлись, заняли позиции неподалеку от шефа. На меня они не обратили внимания, притом что один из них прошел совсем неподалеку от меня.

Тут я незаметно достала лорнет, обернув его гигиенической салфеткой, и навела на боевика. Вот спасибо Нинке за шляпу с широкими полями!

В моей голове зазвучали мысли охранника:

«Говорят, Кастет стареет… уже не тот, что прежде… может, пора искать другого хозяина…»

Ага, значит, вот кто это! Тот самый Кастет, с которым разговаривал по телефону Олег Иванович… один из виновников смерти моего отца… ему я тоже должна отомстить… Значит, мать подслушала, как в свое время Семибратов звонил Кастету, а я запомнила тот телефон. Господи, странно, что ее не тронули, когда она стала этого Семибратова разыскивать. Наверно, побоялись лишнее внимание к себе привлекать.

Я продолжила сюсюкать с несуществующим ребеночком, следя за происходящим и не убирая лорнет.

Кастет подошел к памятнику, остановился, огляделся по сторонам, взглянул на часы.

Конечно, я не слишком разбираюсь в часах, но даже я поняла, что они дорогущие.

И быстро подключилась к мыслям Кастета.

Мысли у него в голове были медленные, тяжелые и мрачные, как будто он перекатывал огромные камни или даже замшелые кладбищенские надгробья.

«Опаздывает Скорпион. Забурел Скорпион. Обнаглел. Ко мне на встречу опаздывает! Надо будет его проучить за наглость. А может, вообще пора с ним кончать. Вот выполнит этот заказ – и спишу его в расход. Закажу той же Мамбе».

Кастет огляделся по сторонам, снова посмотрел на часы.

«Да он совсем оборзел! Ко мне опаздывать нельзя. Вообще, что-то с ним не то – то пропал на несколько дней, то позвонил не по графику. Нет, точно, надо с ним кончать.

Но что делать сейчас? Заказ очень важный. Он уже принят, получен аванс. Большой, между прочим, аванс. Если что не так, придется выплатить неустойку. Да и не в деньгах дело! Я не могу провалить такую важную операцию! Разговоры пойдут, что я стал ненадежен, что я уже не тот, что прежде.

Тем более что такие разговоры и так пошли… до меня уже доходят их отголоски…

Поручить кому-то другому?

Нельзя. Скорпион, как ни крути, большой профессионал. Таких, как он, всего несколько человек. И операция разработана под него. В доме Разумовского все подготовлено. До начала операции осталось только два дня, когда цель будет в Петербурге на встрече…

Но где же он?

Жду еще пять минут и уезжаю…

Он должен понимать, что со мной так себя не ведут!

Но кому же доверить операцию?

Филин в Таиланде, Мамба в пластической клинике морду поправляет, да и не успеет никто подготовиться…

Вот что… все сходится к тому, что мне нужно вспомнить молодость и сделать дело самому. Так я убью двух зайцев: и заказ выполню, и покажу всем, что меня рано списывать…»

Кастет еще раз взглянул на часы, окинул последним взглядом сквер и махнул рукой своим охранникам – мол, возвращаемся.

Они быстро направились к машине, открыли перед Кастетом дверцу, и скоро машина уехала.

Я немного выждала и тоже покатила свою коляску прочь из сквера, обдумывая то, что мне сегодня удалось узнать.

Скорпион нужен Кастету, чтобы выполнить какой-то важный заказ.

Проще говоря, чтобы убить какого-то человека. Ну правильно, этот Семибратов, или кто там он есть, только на такое и годится. Профессионал чертов!

И я знаю даже время и место предполагаемого убийства.

Операция должна быть выполнена через два дня, когда объект приедет в Петербург на какую-то встречу. И встреча эта состоится в доме Разумовского.

Что это за дом, я не знаю, но выяснить это не составит труда…

Но как мне действовать?

Хорошо бы помешать убийству и заодно отомстить Кастету…

Но как?

За этими мыслями я дошла до Дворцовой площади и тут вспомнила, что мне еще нужно отвезти коляску Нинкиной врачихе. Точнее, ее дочке.

К счастью, она жила недалеко, на Екатерининском канале.

К остановке как раз подъехал нужный троллейбус, я закатила в него коляску и через четверть часа уже шла по набережной канала.

Дом, где жила эта самая дочка, был большой, старый и мрачный. Подъезд, где находилась ее квартира, был во дворе. Во двор вела полутемная арка, закрытая воротами, замка на них не было.

Я подкатила коляску к подъезду и нажала кнопку на домофоне.

На мой звонок отозвался раздраженный женский голос:

– Это доставка суши?

– Нет, я вам коляску привезла.

– Что так поздно?

Вот интересно! Ей коляску бесплатно отдают, да еще на дом привозят, а она предъявляет претензии!

Я взяла себя в руки, не стала раздражаться и проговорила ангельским голосом:

– Как смогла, так и привезла. Так вам нужна коляска?

– Ладно, поднимайтесь! Шестой этаж!

– А может, вы сами спуститесь?

– Что?! Нет, я никак не могу, у меня Анабелла!

Я не поняла, что такое Анабелла – болезнь, что ли, при которой нельзя ходить по лестнице? Или от туалета не отойти? Так, может, это заразно?

Никаких пояснений не последовало, но замок на двери подъезда щелкнул, и дверь открылась.

Я вкатила коляску в подъезд и тут, к своему ужасу, поняла, что лифта в доме нет.

Ну, могла бы и сразу догадаться – в старых домах такое сплошь да рядом.

При этом лестница была очень крутая и темная…

Я представила, что мне придется тащить коляску по этой лестнице на шестой этаж… и мне поплохело.

Тут дверь подъезда снова открылась, и в него вошел молодой парень с обесцвеченными волосами, в черной куртке-косухе, весь обвешанный цепочками и утыканный пирсингом.

– Не поможешь? – взмолилась я, показав страдальческим взором на коляску. – На шестой этаж поднять нужно, а лифта здесь нет…

– Большой ребенок? – деловито осведомился парень.

– Вообще никакого! – успокоила я его. – Попросили знакомым коляску отвезти и не сказали, что дом без лифта!

– А, пустую коляску – это плевое дело!

Он ловко подхватил коляску и начал восхождение.

Первые два пролета он отмахал на одном дыхании, так что я едва за ним поспевала. После второго этажа шаги его замедлились, теперь я шла за ним след в след.

После третьего он начал дышать шумно и тяжело и то и дело останавливался, чтобы перевести дыхание.

Добравшись до четвертого, остановился, поставил коляску и проговорил, отдышавшись:

– Там у тебя точно никого нет?

– Конечно, нет! Посмотри! – И я приподняла одеяльце, продемонстрировав ему мячик в чепчике. Парень пришел в восторг от такой инсталляции, но тут же снова помрачнел:

– Надо же, и правда пустая, а кажется, что там лежит боксер-тяжеловес…

– Ну, давай вместе понесем! Всего два этажа осталось!

Он смущенно кивнул, и дальше мы понесли коляску вдвоем. Она и правда оказалась тяжелой.

Кое-как мы преодолели последние два этажа.

Поставив коляску перед нужной квартирой, я повернулась к своему спутнику, чтобы поблагодарить…

Но он уже несся вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Видимо, боялся, что я его еще о чем-нибудь попрошу.

Я пожала плечами и нажала на кнопку звонка.

Дверь приоткрылась буквально на три сантиметра, судя по всему, она была закрыта на цепочку. Надо же, я такое только в старых советских фильмах видела!

В щелку выглянул круглый карий глаз.

– Это кто? – спросили меня из-за двери.

– Я же вам звонила снизу! Я коляску вам привезла и на шестой этаж, между прочим, втащила!

Я уж не стала уточнять, что втащила ее не сама, а с посторонней помощью.

– Ах да… коляска… – протянула особа за дверью. – Вот эта коляска, да? – Карий глаз уставился на злополучную коляску.

– А что, вы еще какую видите? Или думаете, что я несколько колясок по лестнице втащила?

Честно говоря, эта личность за дверью начала меня раздражать. Хоть бы уж дверь открыла!

– Эта коляска? – повторила кареглазая особа, и в ее голосе прозвучала какая-то странная интонация.

– Да, эта! – повторила я, начиная закипать. – Вы, может быть, уже дверь откроете?

– Дверь? – переспросила незнакомка. – Но Анабелла… она… и вообще, я просила бежевую… и другого фасона… такую, на высокой подставке…

Тут я уже окончательно озверела.

– Послушай, ты! – процедила я гневно. – Ты не в магазине! Я тебе эту чертову коляску через весь город перла и здесь на шестой этаж поднимала, а ты мне вместо благодарности какие-то претензии предъявляешь! То тебе не то, и это не это! Открывай дверь, забирай коляску и делай с ней что хочешь! Я тебя больше видеть не желаю!

На карий глаз навернулась слеза, моя собеседница обиженно всхлипнула, но дверь все же открылась.

И тут я поняла, что она беременна на последнем месяце.

Ну да, можно было догадаться… иначе зачем ей нужна коляска… но тогда понятны и ее капризы, и странное поведение. У беременных это бывает, и очень часто…

Я хотела уже извиниться за нечуткость и начала вкатывать коляску в дверь…

И тут мимо меня из квартиры пронесся какой-то белый пушистый комок.

– Анабелла! – воскликнула хозяйка квартиры, всплеснув руками. – Этого я и боялась!

Я разглядела белую кошку удивительной красоты.

Выскочив из квартиры, она на мгновение замешкалась.

Я уже хотела подхватить ее и водворить обратно, но кошка опомнилась и помчалась вверх по лестнице.

Квартира, куда я привезла коляску, была самая верхняя в доме, от нее вверх вел единственный лестничный марш, который упирался в давно не крашенную, плохо пригнанную дверь. В нижней части этой двери был небольшой пролом.

Кошка подлетела к двери и каким-то удивительным образом протиснулась в этот пролом…

– Чердак! – страдальческим голосом воскликнула беременная. – Она пролезла на чердак! Теперь ее там придется искать…

Она метнулась было к лестнице, собираясь преследовать кошку, но я остановила ее, придержав за рукав халата:

– Стой, тебе нельзя бегать по лестницам! Я ее сама поймаю, так и быть!

– Правда? Спасибо тебе! Спасибо большое! Мне и правда врач велел избегать нагрузок…

Я повернулась к лестнице, ведущей на чердак, но тут заметила, что на чердачной двери висит большой навесной замок.

– Ой, там заперто!

– У меня есть ключ от чердака…

Она вернулась в прихожую и тут же принесла мне внушительную связку ключей.

– Вот этот от чердачной двери. – Она показала мне один из ключей.

Я кивнула, взяла связку, поднялась.

Ключ легко открыл замок, я открыла дверь и вошла на чердак.

Это было просторное помещение, очень захламленное и покрытое толстым слоем пыли.

В несколько окон проникало солнце, и в его лучах танцевали золотистые пылинки.

И еще, к моему удивлению, на чердаке раздавались странные гулкие звуки, как будто там заводили невидимые мотоциклы.

Оглядевшись и прислушавшись, я поняла, что это воркуют десятки голубей, устроивших на этом чердаке свое общежитие…

Но голуби меня не интересовали.

Мне нужно было найти Анабеллу…

Я еще раз внимательно огляделась – и наконец заметила ее.

Кошка распласталась на полу и медленно ползла по-пластунски к одному из окон, на подоконнике которого крупный темно-сизый голубь с громким воркованием обхаживал миниатюрную белую голубку, которая делала вид, что не замечает его приставаний.

Анабелла ползла к окну, прижимаясь к полу, и чуть заметно поводила кончиком хвоста.

Я, в свою очередь, стала подкрадываться к ней, собираясь схватить в охапку и доставить хозяйке в целости и сохранности.

На полпути к Анабелле я заметила, что в окне, на котором флиртовали голуби, не было стекла. Не дай бог, кошка в охотничьем азарте выскочит в него и сорвется вниз…

Для ее беременной хозяйки это будет страшным ударом!

Кошка еще на полметра подползла к голубям, я на метр приблизилась к ним…

Голубка наконец заметила своего кавалера и повернулась к нему с удивленным видом – вы что-то хотели мне сказать?

И в это время Анабелла бросилась вперед.

Мне тоже ничего не оставалось, как броситься за ней.

Голуби вовремя заметили опасность и вспорхнули перед самым носом Анабеллы, так что кошка осталась, как говорится, с носом.

Мне повезло больше, чем ей, – я в прыжке настигла ее и подхватила в нескольких сантиметрах от окна…

Анабелла попыталась вырваться – но я держала ее крепко. Она пыталась царапаться, но я это дело сразу пресекла, перехватив пушистую бестию поудобнее.

Кошка замерла в моих объятиях, и только ее сердечко бешено колотилось, она все еще переживала возбуждение охоты.

А я выглянула в окно, чтобы оценить, от какой опасности уберегла Анабеллу…

Окно было действительно очень высоко над землей, шестой этаж… Хотя, наверное, даже шестой с половиной.

Как я уже говорила, в этом окне не было стекла. Причем оно было не разбито, а аккуратно вынуто, и осколков не было видно.

И еще я заметила кое-что странное.

Все вокруг было покрыто толстым слоем слежавшейся многолетней пыли, а подоконник, возле которого я стояла с Анабеллой на руках, был чистый, аккуратно протертый.

Вот интересно! Значит, кто-то побывал здесь незадолго до меня…

Точно, кто-то здесь был!

И этот кто-то провел здесь немало времени.

Вы спросите, как я это поняла?

А вот как: на полу под подоконником валялось не меньше десятка окурков. Необычные такие окурки – темно-коричневые, с золотым ободком.

То есть человек долго стоял возле этого окна и курил…

А что же он тут делал?

Наверняка он за чем-то наблюдал…

И я, кажется, знаю, за чем или за кем он наблюдал.

Потому что прямо напротив этого окна находился бело-голубой двухэтажный особняк с красивым каменным крыльцом и рядом колонн по фасаду.

Над входом в этот особняк был растянут транспарант, на котором было написано:

«Четвертая всероссийская конференция ювелирной промышленности».

Ниже были написаны даты – до начала этой конференции оставалось два дня.

Этот транспарант что-то мне напомнил… что-то важное, но додумать эту мысль я не успела, потому что Анабелла стала с новой силой выдираться.

– Тише ты! – Я перехватила ее поудобнее и, несмотря на сопротивление, понесла прочь с чердака.

Взволнованная хозяйка Анабеллы стояла в дверях квартиры.

Увидев свою любимицу, она радостно бросилась к ней, прижала кошку к груди и стала покрывать ее поцелуями.

Мы вошли в квартиру и скорее закрыли дверь, чтобы инцидент не повторился.

Облобызав возвращенную кошку, хозяйка наконец вспомнила обо мне, повернулась:

– Спасибо, спасибо тебе большое! Я не знаю, что бы стала делать, если бы с ней что-нибудь случилось…

Она смущенно вздохнула и добавила:

– И за коляску спасибо. Извини, что я себя так по-хамски повела. Со мной последнее время такое бывает…

– Да не бери в голову! – отмахнулась я. – У беременных еще и не то бывает… я слышала.

Тут я вспомнила, что видела из чердачного окна, и спросила:

– Слушай, а что за дом такой красивый рядом с вашим? Я сверху его видела. С колоннами.

– А, это? Это дом Разумовского. Не спрашивай меня, кто такой Разумовский, я все равно не знаю. А дом красивый, его недавно отреставрировали, и теперь там проводят всякие конференции, симпозиумы и прочее.

«Дом Разумовского!» – мысленно повторила я… и вспомнила, как только что при помощи своего лорнета прочитала мысли уголовного авторитета по кличке Кастет.

Тогда в его мыслях промелькнул этот самый дом Разумовского, где все уже подготовлено для какой-то операции… до которой осталось всего два дня…

А на транспаранте было написано, что ювелирная конференция начнется как раз через два дня!

Значит, Кастет собирается убить кого-то из участников этой конференции…

– Хочешь, я тебя хоть чаем напою? – предложила хозяйка. – Меня, кстати, зовут Маша.

– А меня – Алиса… – ответила я. – А чаю… да нет, пожалуй, не хочу.

– Так, может, кофе? Я сама не пью, но…

– Кофе тоже. Я уж, наверное, домой поеду.

– Ну, смотри, как знаешь.

– Слушай, а как же ты потом коляску таскать будешь на шестой этаж, ребенок-то вырастет?

– А мы коляски в подвале оставляем, внизу, там дверь запирается. Также самокаты и велосипеды, а то замучаешься на такую верхотуру таскать…

– Тогда конечно! – Я сердечно простилась с Машей и вышла из квартиры – как можно быстрее, чтобы Анабелла не успела выскользнуть за мной.

И уже когда спустилась до четвертого этажа, вспомнила, что забыла отдать Маше связку ключей.

Я развернулась и снова начала восхождение.

И тут у меня мелькнула странная мысль.

Я отцепила от Машиной связки ключ от чердачной двери и спрятала у себя в кармане.

Зачем, спросите вы?

Я и сама не смогла бы это толком объяснить, но почему-то мне показалось, что этот ключ может мне пригодиться.

Я снова поднялась, позвонила в дверь.

Дверь снова приоткрылась, оттуда снова выглянул круглый карий глаз:

– Это доставка суши?

– Нет, это снова я, Алиса. Я тебе забыла ключи отдать! – И я протянула ей связку.

– Ох, спасибо! Хорошо, что ты вспомнила!

Тут она задумчиво вздохнула и спросила:

– А ты, случайно, не беременна? А то я, когда на первых месяцах была, все забывала и спала все время.

– Нет, типун тебе на язык!

Я спустилась по лестнице, вышла из дома и пошла по набережной канала в сторону метро.

Шла я медленно, потому что одновременно обдумывала все, что сегодня мне удалось узнать.

А узнала я интересные вещи.

Кастет принял заказ на очередное убийство и взял аванс. Его жертва, или цель, или объект – уж не знаю, как они это называют, – один из участников ювелирной конференции, которая откроется через два дня в доме Разумовского.

И надо же – по удивительной случайности я попала на чердак, окно которого выходит именно на этот самый дом…

И увидела на чердаке явственные следы, указывающие на то, что возле этого окна кто-то долго стоял и наблюдал за местом будущего убийства…

И, ясное дело, это был Скорпион, кто же еще-то? Кастет же ему поручил этот заказ, и Скорпион приглядывался, готовил позицию.

Оттого Кастет и нервничает, что Скорпион пропал и не дает о себе знать. Правильно полиция поступила, что не стала рассекречивать личность того типа, которого собаки в машине загрызли.

Вот Кастет и находится в неведении. А выхода у него нет, так что он сам собирается выполнять заказ.

Может быть, из этого самого окна… А что, обзор хороший.

Додумать эту мысль до конца я не успела, потому что рядом со мной притормозила машина и удивительно знакомый голос насмешливо проговорил:

– Али-иса Дмитриевна, кака-ая встреча!

Я обернулась.

Из машины выглядывал капитан Осетров (или кто он там на самом деле) и улыбался.

– Вы за мной что – следите? – огрызнулась я, правильно определив происхождение усмешки в его глазах.

Ну, еще бы, когда я вся в цветочках и рюшечках, да еще в Нинкиной шляпе соломенной! Форменное чучело!

– Ну, зачем же так… но раз уж мы встретились, садитесь в машину, поговорим!

– Не о чем нам разговаривать! – ответила я неожиданно невесть откуда всплывшей фразой.

– А вот здесь вы ошибаетесь. Разговаривать нам есть о чем. Очень даже о многом. Так что садитесь, садитесь. Поговорим, а я вас потом отвезу куда скажете.

Усмешка исчезла, и в голосе Осетрова появились такие нотки, что я поняла: спорить с ним себе дороже, и чрезвычайно неохотно села в машину.

И сразу же раздраженно проговорила:

– Значит, вы за мной все же следите!

– Вовсе нет. То есть я, может быть, и слежу, но не за вами, а за одним авторитетным бизнесменом по фамилии Костюков. Вам эта фамилия ничего не говорит?

– Абсолютно ничего. Первый раз эту фамилию слышу, – холодно ответила я.

– А кличка Кастет?

– Тоже… тоже ничего, – ответила я, но уже не так уверенно, с небольшой заминкой.

Так… стало быть, капитан Осетров кое-что знает. И вообще он не тот, за кого себя выдает. Что ж, я давно это подозревала.

– Не говорит вам ничего эта кличка? – продолжал Осетров обманчиво мягким голосом. – Странно… а вот мне почему-то кажется, что вы о нем кое-что знаете. Во всяком случае, сегодня я следил за господином Костюковым и вдруг увидел рядом с ним молодую симпатичную женщину с детской коляской…

– Ну уж и симпатичную… – пробормотала я, вот в жизни не поверю, что на него произвела впечатление Нинкина шляпа.

– Симпатичную, симпатичную! И она показалась мне удивительно знакомой.

– Да? А я вроде изменила внешность… – Я наконец сняла осточертевшую шляпу, но кофточку с рюшами девать было некуда.

И тут же поняла, что проболталась. Ведь решила же для себя твердо – ни в чем не признаваться! Я тут же прикусила язык, но слово не воробей, вылетело – не поймаешь.

– Ну, изменили, конечно, но не настолько, чтобы я вас не узнал. Вы, Алиса Дмитриевна, произвели на меня неизгладимое впечатление, так что я вас сразу узнал! Вот, думаю, какая неожиданная встреча! Никак Алиса Дмитриевна гуляет в Александровском саду? Знаете, такие стихи старые есть: «Принимая во внимание, имея вас в виду, назначаю вам свидание в Александровском саду!»

Издевается, поняла я, играет, как кошка с мышью. Тут же мне вспомнилась белая кошка Анабелла, и я по ее примеру решила выпустить когти.

– Ну, допустим, даже если я там гуляла – что в этом такого? Имею право…

– Имеете, конечно. Правда, непонятно, почему вы гуляли с коляской. Детей у вас вроде бы нет… пока.

– Ну, может, я подрядилась гулять с чужим ребенком. Может, я так на жизнь зарабатываю.

– Может, может. А вообще, Алиса… Дмитриевна, не пора ли прекратить эти странные игры? Что вы делали в Александровском саду? Да еще в двух шагах от Кастета?

Ого, вот теперь ясно, что шутки кончились. Исчез мягкий голос, теперь он едва не рявкнул. А вот хорошо бы прочитать его мысли. Но нельзя доставать лорнет, он тут же его заметит, и вряд ли я смогу заморочить ему голову в смысле, что сейчас девушки так ходят. Осетров не дурак Генка, на такое не купится.

Я молчала, и он усилил нажим:

– Алиса, поймите, эти игры слишком опасны для вас! Кастет – страшный человек!

– Я… я знаю.

– Так что вас туда привело? Почему вы за ним следили?

Я тяжело вздохнула, опустила плечи и проговорила:

– Вы ведь наверняка наводили обо мне справки…

– Допустим. – Он не отвел глаз.

– И наверняка знаете, какая ужасная история случилась в моей семье двадцать лет назад.

– Допустим, знаю, – спокойно сказал он, но посмотрел выразительно, и я легко прочитала его взгляд. Если я думаю, что смогу его разжалобить, то это вряд ли. У него своя работа, а что было двадцать лет назад, его не касается.

– Но, наверное, вы знаете не все.

– Так расскажите мне, чего я не знаю!

– По официальной версии следствия, мой отец во время семейной ссоры ударил жену – мою мать – ножом, испугался содеянного и покончил с собой…

– А что – разве дело было не так?

– Так – да не так. Отец не мог ранить жену, он для этого был слишком мягким человеком…

– Ну, это не аргумент! Любого человека можно довести до такого состояния, когда он…

– Все же не любого. Кроме того, той ночью в нашей квартире был еще один человек, кроме матери, отца и меня.

– Кто же?

– Артур Семибратов.

– Что?! – на этот раз мне удалось удивить Осетрова. – Семибратов? Откуда вы знаете?

– Когда вы назвали все имена того убитого в машине, я вспомнила одно из его имен. Артур Семибратов… так звали знакомого моей матери. Я слышала от нее это имя.

И в ночь трагедии он заглянул в мою комнату. Конечно, я была совсем маленькой, и с тех пор прошло двадцать лет, но я очень хорошо запомнила его лицо и узнала, когда увидела в машине…

Ох! И опять мой язык меня подвел! Я выдала себя…

– Ах, так вы, значит, видели Семибратова той ночью, когда убежали из Ручейков?

– Ну, видела, – призналась я мрачно.

– А мне сказали, что не видели… Впрочем, я вам и тогда не поверил, и сейчас убедился, что был совершенно прав. Нехорошо, Алиса, обманывать полицию.

Я хотела сказать, что как раз полицию я не обманывала, поскольку в полиции меня не допрашивали. А что Осетров не из полиции, я давно поняла. Но пока решила помалкивать.

– Ну, сами подумайте: скажи я, что он меня подвозил, вы бы тут же включили меня в число подозреваемых в убийстве!

– Ну… возможно…

– Вот именно! Хотя… ну не думаете же вы, что это я загрызла Семибратова?

При этих словах я оскалилась и зарычала.

Он фыркнул.

А потом посерьезнел и проговорил:

– Все же расскажите мне наконец, что вы видели той ночью, когда был убит Семибратов?

Ой, насмешил! Да если я начну ему рассказывать про пропавший дом и каменных собак, он меня вот прямо сейчас на машине отвезет в психушку! Нет уж, эти воспоминания я оставлю при себе.

– Да ничего я не видела! Он меня немного подвез, потом стал приставать, и я выскочила из машины…

– И куда потом побежали?

– Да никуда, побоялась оставаться рядом с машиной, со страху побежала в противоположную сторону от шоссе, упала, больше ничего не помню. Очнулась на поляне, услышала шум машин, пошла в ту сторону, села на ранний автобус, доехала до метро… А днем туда вернулась, потому что очки искала, – добавила я чистую правду, – я без очков не могу машину водить…

– И никого той ночью не видели и не слышали?

– Не-а…

– Как-то слабо верится…

– Но уж как есть!

– Ладно, пока оставим этот разговор и перейдем к Кастету. Откуда вы про него знаете?

– Давайте лучше я расскажу, что мне удалось узнать в Александровском саду! Уверена, что это очень важно!

– А вам и правда что-то удалось узнать? – недоверчиво переспросил Осетров.

– Представьте себе!

– И как же это?

– Вы же видели – я гуляла с коляской, а на женщин с коляской не обращают внимания. Поэтому я смогла подойти близко и слышала его телефонный разговор.

Разумеется, я не могла сказать Осетрову, что подслушала не телефонный разговор, а мысли Кастета. Он бы принял меня за сумасшедшую, особенно если бы я заикнулась о лорнете. А я хотела, чтобы он серьезно отнесся к моим словам.

Но, похоже, даже в таком усеченном варианте он воспринял их с недоверием.

– Вы слышали его телефонный разговор? – переспросил он удивленно. – Как это вам удалось? Вы ведь все же стояли не совсем близко к Кастету, а он все же не кричал на весь сквер! И к тому же он вроде бы вообще не разговаривал по телефону…

– А у меня очень хороший слух! – ответила я на голубом глазу. – У меня это семейное!

– Надо же! – Он смотрел на меня недоверчиво. – И все же… мы ведь в это время прослушивали его телефон, и он никому не звонил.

– А почему вы думаете, что у такого человека только один телефон? У него их может быть и два, и три… да хоть десять!

– Допустим. И что же вам удалось услышать?

– Как вы понимаете, я слышала только самого Кастета, второго собеседника я слышать никак не могла… – опомнилась я.

– Ну, хоть чего-то вы не можете! – вставил Осетров ехидно.

– Вы меня будете слушать или перебивать?

– Слушаю, слушаю! – он поднял руки, как будто сдаваясь. – Так что вы все же услышали?

– Из этого разговора я поняла две вещи. Во-первых, что Кастет не знает о смерти Семибратова, думает, что тот просто скрылся, не отвечает на звонки, и очень на него за это сердится.

– А во-вторых?

– Второе напрямую связано с первым. Семибратов – Кастет называл его Скорпионом – очень ему сейчас нужен, потому что Кастет взял очередной заказ, подрядился кого-то убить. И для этого ему как раз нужен Семибратов.

Осетров при этих словах очень напрягся, его глаза заблестели. Теперь он внимательно ловил каждое мое слово.

– Он сказал что-нибудь еще про этот заказ? Про это убийство?

– Сказал, – проговорила я интригующим тоном. – И если вы не будете меня перебивать каждую секунду…

– Молчу, молчу!

– Так вот, Кастет сказал, что до операции осталось два дня. И еще – что цель, или объект, будет на какой-то конференции или симпозиуме в доме Разумовского…

Осетров какое-то время смотрел на меня странным, изучающим взглядом.

Потом он проговорил:

– Сначала я подумал, что вы сочиняете про то, что подслушали телефонный разговор Кастета. Потому что это не удалось обученным профессионалам.

– Вот интересно! И зачем, спрашивается, мне понадобилось такое выдумывать?

– Ну, знаете… люди иногда и не такое выдумывают, чтобы привлечь к себе внимание.

– Хорошенького же вы обо мне мнения! – обиделась я.

В самом деле, что это он еще выдумал? Больно мне нужно было привлекать к себе его внимание! Нет, все-таки мужчины удивительно самонадеянны!

– Не обижайтесь, прошу вас. Я же сказал, что только сначала так подумал.

– А потом? Что изменилось потом?

– Потом вы рассказали такие вещи, которых не могли знать, если действительно не слышали разговор Кастета. Про заказ, который он принял. И особенно про то, что объект заказа будет на конференции в доме Разумовского, которая начнется через два дня. Вы об этом не могли знать, если только… если только…

– Если только – что?

– Если связаны каким-то образом с самим Кастетом или с этой операцией или действительно подслушали этот разговор…

– Я связана с Кастетом?! – Я прямо задохнулась от возмущения. – Как вы могли такое по– думать?

– Хватит, Алиса, не считайте меня за полного идиота. Вы ведь так и не сказали, каким образом очутились в Александровском саду, как вы узнали, что Кастет будет там в четыре часа?

– А вы как узнали? Если вы следите за ним так плотно, то что у него за охрана, которая этого до сих пор не заметила? А если у вас в окружении Кастета имеются свои люди, то зачем вы слушаете меня, раз сами все знаете?

– Не уходите от темы, отвечайте на мой вопрос!

– Ладно, – вздохнула я и рассказала, как двадцать лет назад случайно услышала, как мать искала по телефону Семибратова. И как я запомнила номер.

– Так сразу и запомнили? – прищурился Осетров. – И через двадцать лет вспомнили?

– А у меня очень хорошая память! – нахально ответила я, вовсе не собираясь рассказывать ему про психоаналитика Коврайского. Ни к чему ему знать, что Коврайский меня гипнотизировал.

Дальше я коротко описала ему свой звонок по тому телефону и разговор с Кастетом.

– Он ведь точно был уверен, что звонит Скорпион, я даже ни слова не сказала, он сам говорил. И сам назначил время и место встречи. Очень самоуверенный тип, считает, что все по его должно быть.

– Это вы верно его охарактеризовали…

– Так отчего вы мне не верите?

– Я просто перебираю возможные варианты. И раз вы мне рассказали, как проникли к Кастету, то придется поверить. Если бы вы были с ним связаны, то не стали бы мне ничего рассказывать. Значит, остается последний вариант, хотя он и кажется невероятным. Вы действительно сумели подслушать его разговор.

– А я вам что пытаюсь объяснить все это время?

– В таком случае снимаю шляпу, которой у меня нет. Вам удалось то, что не удалось десяткам профессионалов!

– И не надо делать такое лицо, как будто вы смеетесь надо мной!

– Да мне не до смеха… Извините…

– Ладно уж. А если вы будете хорошо себя вести, я вам и еще что-то расскажу…

– Что же?

– Эту информацию нужно еще заслужить!

– Это еще как? – Лицо Осетрова снова приобрело жесткое и непроницаемое выражение. – Алиса, не шутите со мной. Мы ведь с вами не в бирюльки играем!

– Я вас просила узнать, кто такой Олег Иванович. Вот если скажете мне, кто это, тогда я вам расскажу остальное.

– Алиса… Дмитриевна! Я, конечно, узнал, кто это такой, но не хочу, чтобы вы вмешивались в эти дела! Тем более после того, что вы мне рассказали насчет вашего отца… Алиса, все это очень серьезно! Серьезно и опасно!

– Ну, тогда я вам ничего больше не расскажу.

– Но, Алиса! Мне очень нужно это узнать! Расскажите все, что слышали! Я вас очень прошу! Это такая важная информация!

– Ну, так давайте меняться информацией. Вы – мне, я – вам! По-честному!

– Ох и трудно с вами…

– Никто не обещал, что это будет легко!

– Я ведь для вашего же блага, точнее, для безопасности…

– Позвольте уж мне самой заботиться о своей безопасности! Короче, хотите узнать еще кое-что?

– Ну, ладно… что с вами поделаешь… только обещайте мне, что больше не будете заниматься самодеятельностью!

– Ага, а тем не менее вам очень хочется узнать, что принесла моя самодеятельность! Короче, кто такой Олег Иванович?

– Олег Иванович Хруничев, заместитель директора Федеральной таможенной службы.

– Так он работает в Москве?

– Двадцать лет назад он был здесь, в Петербурге, занимал достаточно высокую должность, потом перешел в Москву, но в своей новой должности курирует Северо-Западный регион, поэтому часто бывает в Петербурге. О нем говорят, что он очень влиятельный и опасный человек, с большими связями в криминальных кругах…

– С тем же Кастетом! – догадалась я, вспомнив рассказ отца.

– Да, об этом тоже поговаривают, но реальных доказательств нет, а слухи к делу не подошьешь. Ну что – теперь вы мне наконец расскажете, что еще вам удалось подслушать?

– Ну, раз уж обещала…

Я сделала вид, что задумалась, и потом озабоченно проговорила:

– Ой, я все забыла…

На лице Осетрова проступила самая настоящая злость.

– Алиса Дмитриевна! – рявкнул он.

– Да шучу, шучу. Говорила же, что у меня прекрасная память и я отлично помню все, что слышала.

– Ну, говорите уже!

– Во-первых, Кастет перебрал наемников, которым может поручить эту операцию вместо Скорпиона. Кстати, могу сказать, что он назвал два имени, точнее, две клички: Филин и Мамба. Но эти двое сейчас недоступны: Филин в Египте… нет, извините, кажется, не в Египте, а в Таиланде. А Мамба – судя по имени, это женщина – делает сейчас пластическую операцию. Видимо, убирает морщины…

– Нет, не морщины она убирает… – озабоченно процедил Осетров. – Знаю я, зачем она легла на пластику. Мамба – очень опасная киллерша, на ее счету множество серьезных преступлений. И до сих пор у нас не было ни одного ее изображения, потому что она старалась никогда не попадать на камеры. Но во время последней своей операции на камеру попала не она сама, а ее отражение в витринном стекле. Так что у нас появился ее частичный портрет. Все же лучше, чем ничего…

Так вот, судя по всему, Мамба об этом узнала и теперь делает пластическую операцию, чтобы сменить внешность. Ну, и Филин тоже человек известный… так что ваша информация очень достоверна! Можно считать ее стопроцентно подтвержденной!

– А вы сомневались?

– Ну, я просто не думал, что случайно можно подслушать такой важный разговор…

– Не случайно, а благодаря моим уникальным способностям! – скромно поправила я.

– Ну, вы и правда уникум!

– А вы дальше слушать не хотите?

– Что, это не все?!

– Представьте себе!

– Я перед вами просто преклоняюсь! – Осетров прижал руки к сердцу. – Ну, и что же еще вы услышали?

– Под конец Кастет сказал, что дело слишком важное, его никак нельзя провалить, поэтому он тряхнет стариной и выполнит его сам. Как говорится, хочешь, чтобы было сделано хорошо – сделай сам!

– Вот как? – На лице Осетрова отразилась интенсивная работа мысли. – А ведь это наш шанс… до сих пор Кастет всегда выходил сухим из воды, потому что всю грязную работу за него выполняли наемники. А если он сам возьмется за заказ, и если мы его поймаем с поличным, удастся посадить его надолго! На этот раз он не выкрутится!

Он довольно потер руки и проговорил:

– Спасибо вам, Алиса! Вы просто не представляете, как я вам благодарен!

– Ну, я рада вам помочь. Но вообще-то я еще кое-что хотела рассказать…

– Что, и это еще не все? Вы еще что-то подслушали?

– Нет, на этом разговор закончился. Но потом я отвезла коляску той, кому она предназначалась, и там совершенно случайно еще кое-что увидела…

И я рассказала ему, как доставила коляску в квартиру на Екатерининском канале и как случайно увидела, что чердачное окно этого дома выходит прямо на дом Разумовского.

– И самое интересное, что возле этого окна валяется много окурков и на подоконнике совсем нет пыли. А это значит…

– Да уж я понимаю, что это значит! – перебил меня Осетров. – А вы, случайно, не заметили, какие там были окурки?

– Я вообще-то не курю и никогда не курила, но окурки и правда были необычные – темно-коричневые, с золотым ободком.

– Вот как! Точно такие же окурки мы нашли в той машине, где был убит Скорпион! Это мексиканские сигареты, они довольно редко встречаются… значит, на этом месте однозначно стоял Скорпион, присматривал позицию!

Тут он пристально взглянул на меня и спросил:

– А вот интересно… допустим, вы привезли в тот дом коляску, но каким образом вас занесло на чердак?

– За кошкой побежала, – честно призналась я. – Там у хозяйки квартиры кошка сбежала, и я за ней бросилась – догонять, вот и попала на чердак… а хозяйка беременная, ей бегать по лестницам нельзя!

– Вот ведь как у вас все ловко выходит! – Осетров покачал головой. – Просто удивительно! Ой, Алиса, некогда мне вас разоблачать, нужно распорядиться вашей информацией, но прежде проверить ее как следует. Так что уж извините, домой вас подвезти не могу, дела!

Нет, ну как вам это понравится?

Едва не насильно подсадил девушку в машину, вызнал все, что можно, а сам даже до дому не подвез! Никакой благодарности! И никакого доверия! Странные эти мужчины все-таки. Вот когда я про подслушанный телефонный разговор врала, он поверил, а когда про чердак и сбежавшую кошку честно рассказала, он засомневался.

Вот так всегда: когда чистую правду говоришь, никто не верит. Ложь всегда выглядит достовернее…

Пришлось трястись до дома на автобусе. В квартире я застала только Нинку, разодетую, как на свадьбу. Платье длинное, открытое, босоножки на шпильках, макияж парадный.

– Ты куда это в таком виде? – удивилась я.

– В ресторан, конечно! Меня Викентий пригласил послушать, как он играет.

– Ух ты!

– Он и тебя хотел позвать, – нерешительно начала Нинка, – но тебя вечно дома нету…

Я отметила и платье, и босоножки на неудобных каблуках, и выражение Нинкиного лица и поняла, что мне в том ресторане делать нечего.

– Ладно уж, расскажешь мне потом, как там и что… вместо этой диджериды споешь…

Она ушла, оставив мне в благодарность ужин в виде куриной ножки и тарелки риса. За едой я размышляла.

Значит, примем за факт то, что отец не покончил жизнь самоубийством, а его убили. И мать не он ранил, а другой человек. И неважно, что отец рассказал мне это во сне и никакой суд такое доказательство никогда не примет.

Мы не в суде, я сама хочу отомстить всем, кто причастен к смерти моего отца. Собственно, сам убийца уже на том свете благодаря собачкам. Но он был только исполнителем, а заказчик – этот самый Олег Иванович Хруничев, которого помог мне найти Осетров. Надо же, двадцать лет прошло, а этот тип жив-здоров и очень неплохо устроился. Карьеру большую сделал.

Значит, убил свою любовницу, потом на всякий случай заказал водителя, который мог быть свидетелем. Не стал рисковать. Обратился к Кастету, тот и нашел ему исполнителя.

Значит, осталось еще двое: Кастет и Олег Иванович.

Ну, боюсь, что к Кастету меня Осетров не подпустит, стало быть, сосредоточимся на Хруничеве. Но что я могу? Кто он и кто я? Тут никакой лорнет не поможет.

А что, если обратиться к господину Волкогонову? Ведь это его дочка погибла двадцать лет назад. И он думает, что погибла она в аварии. А на самом деле… И если я доведу до его сведения, как там оно было на самом деле, то… стоит попробовать.

Весь вечер я просидела в интернете и выяснила, что Андрей Волкогонов, который двадцать лет назад владел одним рестораном, разбогател и пошел в гору. И теперь у него большая сеть пиццерий, которая называется «Мегапицца». Надо же, про эту сеть все знают. И я решила познакомиться с ее хозяином.

Утром я позвонила на работу и сказала, что у меня рецидив, флюс опять воспалился и я сижу в очереди к хирургу. И поскорее повесила трубку, пока там не стали грозить увольнением или другими санкциями. Сама же оделась прилично и отправилась в ближайшее заведение сети «Мегапицца».

Конечно, в пиццерию можно было пойти в самом затрапезном виде, это все же не трехзвездочный ресторан, но у меня был план, который требовал особой подготовки.

Я вошла в пиццерию, села за свободный столик и сделала заказ – салат и кофе.

Официант был симпатичный, вежливый, принес заказанное очень быстро, и мне было неловко устраивать ему скандал, но этого требовал мой план.

Как только официант отошел от моего столика, я завизжала на пределе своих голосовых способностей:

– Что это? Чем вы кормите посетителей? Отравители! Убийцы! Это кошмар!

Все посетители удивленно уставились на меня, какой-то ребенок заплакал.

Официант тут же стремглав примчался обратно и попытался меня урезонить:

– Тише, прошу вас! Не надо так кричать! Что случилось? Чем вы недовольны?

– Что случилось? – возмущенно выпалила я. – Чем я недовольна? А вот это что такое? – и на глазах изумленного официанта вытащила из тарелки с салатом большой ржавый шуруп, который сама только что туда положила, достав из сумки. – Вы были бы довольны на моем месте?

– Я не знаю… – пролепетал официант. – Не представляю, как он сюда попал… это наверняка какое-то недоразумение…

– Недоразумение?! – перебила я его.

– Да… недоразумение… я вам сейчас же заменю салат…

– Заменить – недостаточно! А если бы я сломала зуб об эту гадость, это тоже было бы недоразумение? А если бы я его в задумчивости проглотила и у меня началось бы желудочное кровотечение? Немедленно вызови своего начальника!

Официант побледнел и пролепетал:

– Сейчас… одну секунду…

Он умчался в служебную дверь, и через несколько минут оттуда вышел толстый мужик в модном пиджаке, с лоснящейся физиономией и масляным взглядом сытого кота.

Он подошел к моему столику и промурлыкал:

– Девушка, милая, что у вас случилось? В ваш салатик попал какой-то посторонний предметик?

– Предметик?! – возмущенно повторила я и продемонстрировала ему свой шуруп. – Это вы называете предметиком?

В то же время свободной рукой я достала из сумки заветный лорнет, взглянула через него на шуруп, а потом – на администратора и проговорила сквозь зубы:

– На этом шурупе бактерий больше, чем в чашке Петри!

– В какой чашке? – Мужчина удивленно покосился на мою чашку с капучино.

– Не в этой! Вы меня еще не знаете! Я вам могу такие неприятности гарантировать… у меня такие связи…

В это время в моей голове зазвучали его мысли:

«Ну что за день сегодня! Жанна требует новую сумку от Гуччи, Маша хочет на Мальдивы, да еще жена, как назло, машину помяла… придется снова залезть в кассу, а денег и так негусто, посетителей все меньше и меньше… а тут еще эта скандалистка, последних распугает…»

При этих мыслях он наклонился ко мне и примирительно проговорил:

– Девушка, милая, зачем нам с вами скандал? Зачем нам с вами неприятности?

– Не нам с вами, а лично вам! – мстительно прошипела я.

«И Волкогонов начал проверять все заведения сети… – прочла я мысли администратора, – хорошо, что он сегодня на Лиговском проспекте, у Вахтанга. Не дай бог, заехал бы к нам, а тут как раз эта истеричка голосит… а что, если у нее действительно какие-то связи?»

– Может, мы как-то мирно решим эту проблему? – ворковал мужчина и при этом строил мне глазки.

Ой, ну лучше бы он этого не делал, потому что глаза его и так едва виднелись из-за пухлых щек, а когда он сощурился, то и вовсе стали похожи на поросячьи.

– Проблему мы решим, – вздохнула я. – Я просто сейчас встану и уйду. Мне больше не хочется есть. А лично вам я советую бросить к чертям собачьим и Машу, и Жанну и вернуться к жене. И перестаньте наконец залезать в кассу фирмы, как в собственный карман!

В конце концов, Волкогонов об этом непременно узнает! И уж тогда вам никто не поможет. Жанна и Маша вас тут же бросят, насчет жены не уверена, но на ее месте я бы выставила вас вон с одним чемоданом. Или вообще с рюкзаком, в тюрьме с чемоданом неудобно…

Администратор отвесил челюсть и попятился. Глаза его едва не вылезли из орбит, теперь он не был похож на свинью, а больше на больную лягушку.

Я встала и пошла к выходу: на этом этапе мой план был успешно выполнен.

Теперь я знала, где можно найти Андрея Волкогонова: в заведении его сети на Лиговском проспекте.

Машину я решила не брать, чтобы не выпадать из образа: у девушки, одетой прилично, не может быть такой задрипанной машинешки.

Через сорок минут я вошла в заведение «Мега-пицца» на Лиговском проспекте.

Пиццерия сверкала чистотой, официанты были подтянуты и неестественно улыбчивы и носились по залу со сверхзвуковой скоростью – чувствовалось присутствие высокого начальства. У нас в фирме, когда начальство из головного офиса наезжает, тоже все по струнке ходят, начальник с виду даже худеет, секретарша Рената улыбается так, что к вечеру мы с трудом ей челюсть на место ставим, и даже Вера Аркадьевна из бухгалтерии складывает губы бантиком и моргает, как кукла Мальвина.

На этот раз я не села за столик, а направилась прямиком к двери с надписью «Только для персонала».

Сразу за этой дверью меня остановил плечистый детина, телосложение и выражение лица которого выдавали охранника.

– Девушка, – проговорил он с вымученной вежливостью, – извините, но сюда нельзя. Если вам нужен туалет, это дверь справа…

– Мне не нужен туалет, мне нужен Вахтанг, – ответила я и добавила: – И завязывай с тотализатором, ты и так Лысому слишком много должен.

Про тотализатор и долг я, естественно, прочитала у него в голове при помощи лорнета.

Охранник открыл рот, испуганно икнул и бросился куда-то в глубину коридора.

Буквально через минуту оттуда появился высокий брюнет с аккуратной ухоженной бородкой. Окинув меня оценивающим взглядом, он проговорил:

– Это вы меня спрашивали?

– Если вы Вахтанг…

С этими словами я навела на него лорнет, как будто хотела сравнить его внешность с описанием.

Тут же в моей голове зазвучали его мысли:

«Это еще кто такая? Новый инспектор из Эпидемнадзора? Меняются чуть не каждый месяц, и с каждой приходится заново налаживать отношения! А тут еще шеф с проверкой нагрянул… хоть бы он не пронюхал про мой счет в «Мимо-банке»… и про двойную бухгалтерию… а самое главное – про Горку…»

– Так что вы хотели?

– Я хочу поговорить с Андреем Волкогоновым. Поговорить непременно один на один. И не беспокойтесь, я не собираюсь ему рассказывать ни о двойной бухгалтерии, ни о счете в «Мимо-банке». У меня совсем другие цели.

– Что? – Вахтанг на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки. – Не знаю, о чем вы говорите. Андрей Андреевич сейчас никого не принимает, он очень занят…

– Так занят, – протянула я самым невинным тоном, – что его не заинтересует даже информация про Горку?

При этих словах у Вахтанга, видимо, перехватило дыхание. Он побледнел и стал даже как будто ниже ростом.

– Откуда вы…

– От верблюда! – перебила я его. – Милый такой болтливый верблюд попался. Еще раз повторяю – мне нужно поговорить с Волкогоновым. И если вы мне не будете мешать, я не упомяну ни счет, ни двойную бухгалтерию, ни тем более Горку!

Вахтанг часто заморгал и проговорил совсем другим голосом:

– Пойдемте, он в моем кабинете… там вам никто не помешает…

– Вот это другой разговор! – оживилась я. – Ведите скорее!

Вахтанг провел меня по коридору, открыл дверь.

За этой дверью находился небольшой удобный кабинет, где за красивым письменным столом сидел крупный седой человек лет шестидесяти, изучая толстую стопку документов.

Вахтанг проговорил:

– Андрей Андреевич, вот эта девушка хочет с вами поговорить…

И тут же скрылся, пока Волкогонов не успел ничего сказать.

Волкогонов – а это, несомненно, был он – проводил Вахтанга удивленным взглядом, затем перевел этот взгляд на меня и произнес низким хрипловатым голосом:

– Это вы со мной хотели поговорить? О чем же? И для начала – кто вы вообще такая?

А я быстро навела на него свой лорнет и прочитала, точнее, услышала его мысли:

«Что еще за черт? Совсем Вахтанг рехнулся, что ли? Опять свою очередную родственницу пытается пристроить? Нашел время! И так в делах простой и вообще неприятности!»

Мне захотелось тут же заложить ему Вахтанга, но это было бы нечестно. Он ведь меня провел к Волкогонову. К тому же тот, услышав про счет в банке и про все остальное, так рассердится, что и про меня забудет. Ладно, сейчас не время.

– Кто я такая, это не имеет значения. Вам мое имя ничего не скажет. А вот о чем я с вами хотела поговорить… точнее, о ком… о вашей дочери. Об Ульяне.

Лорнет я предусмотрительно убрала, и правильно сделала.

– Что?! – Волкогонов побагровел и приподнялся из-за стола. – Что вы такое говорите? Моей дочери нет уже двадцать лет! Что вы о ней можете знать? Когда она умерла, вас и на свете-то, наверное, не было! Или вы были ребенком!

Ага, судя по его бурной реакции, он дочку помнит и сильно горюет о ней до сих пор.

Нехорошо, конечно, давить на больное, но он все же во взрослом состоянии дочь потерял, а я отца – в девять лет и точно знаю, что, если бы он был жив, моя жизнь сложилась бы совсем по-другому.

– Именно – ребенком. И те же люди, которые убили вашу дочь, разрушили мою семью, лишили меня отца и в какой-то степени – матери… так что у меня к ним тоже счет…

– Убили? – прохрипел Волкогонов. – Она… Ульяна погибла в автомобильной аварии…

Он тут же опомнился, сообразив, видно, что говорит о личном с совершенно незнакомой девицей, черт ее знает, откуда она взялась.

– И вообще, не морочьте мне голову, девушка, идите отсюда, не то я охрану кликну. Вахтанг!

Вахтанг, как я и думала, не явился на зов, так что я даже забеспокоилась, не выбросит ли меня Волкогонов из кабинета собственноручно. И лорнет достать нельзя, ишь как смотрит злобно, еще разобьет ценную вещь.

– Это ложь, – сказала я как можно тверже. – Ее убили, а потом подстроили аварию, чтобы избавиться от улик. Вот скажите, неужели вы ни о чем таком никогда не думали?

– Вообще, я и тогда сомневался в официальной версии… – Волкогонов снова сел, положил тяжелые руки на стол, опустил взгляд. – И тогда она показалась мне сомнительной…

Я не удержалась и взглянула на него в лорнет.

«Что за черт, опять все вернулось через двадцать лет. Ульянка, конечно, та еще была штучка, хамила тогда напропалую, это мать ее против меня настраивала, когда мы развелись. Я работал много, деньги давал и не вмешивался. У нее своя жизнь была…

Но все же дочка родная, родная кровь, тогда как обухом по голове тот звонок из полиции. Авария на шоссе… что она там делала, да еще ночью? И эта – кто такая? Откуда она вообще про Ульянку знает? И чего хочет – денег?»

Волкогонов недолго помолчал, потом поднял на меня налитые кровью глаза и снова прохрипел:

– Так что ты конкретно знаешь? Уж раз начала, рассказывай все по порядку.

– Двадцать с лишним лет назад мой отец работал водителем. Он возил одного важного, влиятельного человека и однажды стал свидетелем того, как тот… как он убил свою любовницу. Это и была Ульяна Волкогонова. Ваша дочь.

Глаза Волкогонова вспыхнули.

«Я и знать ничего не знал, а жена бывшая бормотала что-то, что у нее любовник женатый был. Я и слушать тогда не захотел, чуть ее не прибил, думал, что нарочно она на дочку наговаривает. Никаких новостей от нее слышать не хотел – ни плохих, ни хороших. А может, и правда она что-то знала…»

– Дальше! – потребовал Волкогонов.

– Дальше… дальше тот человек позвонил своему знакомому из криминальных кругов и попросил того, чтобы он быстро избавился от тела. Что тот и сделал – он подстроил аварию, в которой якобы погибла ваша дочь.

Мой отец оказался нежелательным свидетелем, и от него тоже очень скоро избавились. Причем опять же подстроили все дело так, как будто отец напал с ножом на свою жену – мою мать, тяжело ранил ее и потом зарезался сам.

Так все и вышло, правда, мать выжила.

– Кто были эти люди, – прохрипел Волкогонов, – кто был тот, кто убил мою дочь?

И тогда я назвала ему имя.

– Олег Иванович Хруничев.

– Вот как? – Волкогонов нахмурился, потер кулаки. – Вот, значит, кто это сделал…

– Хруничев, – повторила я. – А избавиться от тела ему помог Костюков… Кастет.

– У тебя… у вас есть доказательства?

– А вы как думаете? Если бы у меня доказательства были, я бы не к вам пришла, а в полицию. Хотя… вряд ли бы мне там помогли, через двадцать-то лет. И вообще…

– Вот именно, вообще… Так чего вы от меня хотите? – Теперь он успокоился, говорил нормальным голосом.

– Да ничего! – рассердилась я. – Ничего я от вас не хочу и не жду! Я вам изложила информацию – сами решайте, что с ней делать. Можете не верить, можете проверить, можете вообще отмахнуться. Двадцать лет прошло, у вас другая жизнь. А мне от вас ничего не надо.

– Я должен все взвесить и подумать, – сказал он.

– Да ради бога! А я уж пойду!

– Постойте! – Он сделал попытку встать из-за стола.

– Да пиццу вашу терпеть не могу! – крикнула я и выбежала из кабинета.

Охранник метнулся было ко мне, но я так на него зыркнула, что он отскочил, как будто его током дернуло. И правда, я была так зла, что от меня искры летели.

Зря я сюда пришла, зря с этим Волкогоновым разговаривала, противный мужик, тугодум недоверчивый, хотя насчет пиццы я соврала, вот она как раз у него в заведениях хорошая.

Вечером Нинка снова собралась в ресторан. Теперь на ней было платье попроще и удобные сандалии, и на мой вопросительный взгляд она рассмеялась и махнула рукой.

– Если бы ты видела, кто там бывает! То есть я, конечно, ничего плохого сказать не хочу, но одеты они чуть не в лохмотья, так что я как белая ворона была. Но это совсем неважно.

– А что важно? – не удержалась я.

– Музыка! Если бы ты слышала, как он играет…

Глаза ее так блестели, что я передумала проситься с ней вместе в ресторан. Да мне и не до этого сейчас, лучше спать лягу пораньше, высплюсь по-человечески… Спать охота…

Я медленно ехала по бескрайнему зеленому полю.

Как и прежде, оно было усеяно яркими пятнами маков, но теперь эти маки казались мне сгустками запекшейся крови.

Вокруг меня ехали дворяне, они весело переговаривались, обсуждая прошедшую охоту. А у меня перед глазами стояла ужасная картина – мертвая окровавленная женщина на зеленой траве…

И в душе зрело предчувствие, что эта смерть не будет единственной…

Ко мне подъехал высокий красивый мужчина в темно-зеленом камзоле – мой супруг, господин герцог.

– Мадам, – проговорил он ласково и приветливо, – отчего вы так невеселы в такой превосходный день?

– У меня болит голова, – солгала я.

– Вам следует выпить глоток бургундского – и все пройдет!

– Должно быть, так! – ответила я с вымученной улыбкой.

Мы выехали на дорогу, которая вела к замку.

По этой дороге брела толпа нищих паломников.

Они отошли на обочину, чтобы пропустить нашу кавалькаду. Только один из пилигримов остался на дороге. Он подбежал к лошади моего мужа и господина, протянул руку за подаянием, загнусил низким, неприятным голосом:

– Подайте, подайте хоть сколько-нибудь, господин! Я не ел уже несколько дней!

Я разглядела лицо нищего – тяжелый квадратный подбородок, глубоко посаженные, маленькие злобные глаза… это лицо показалось мне смутно знакомым и опасным. Определенно, я его видела совсем недавно!

Я хотела сказать супругу, чтобы он держался подальше от этого подозрительного пилигрима, но не могла вымолвить ни слова, словно мой язык приклеился к гортани.

– Подайте хоть пару грошей, господин! – повторил наглый нищий и схватил за повод коня.

Герцог поморщился, но достал кошель, извлек из него монету и протянул нищему. Но тот словно не заметил подаяния. Он крепче ухватился за повод, потянулся к герцогу. В его руке невесть откуда появился длинный кинжал, и в следующую секунду этот кинжал пронзил горло моего мужа, моего господина…

Я горестно закричала и послала кобылу вперед, догнала мужа, обхватила, чтобы не дать ему упасть…

Кровь толчками хлестала из страшной раны.

Глаза герцога помутнели. Я прижимала его к себе в последнем объятии и в то же время глазами искала кого-нибудь из герцогской свиты, чтобы помогли снять мужа с лошади и поймали подлого убийцу…

В свите начался переполох, все бросились ловить убийцу, но тот словно сквозь землю провалился. Вот только что был тут, на дороге – и вдруг исчез!

– Ушел! – выкрикнула я в отчаянии.

– Ушел! – повторила я… и проснулась.

Сон все еще стоял перед моими глазами – яркий, отчетливый.

Теперь я вспомнила, почему мне показалось знакомым лицо убийцы. Он был как две капли воды похож на Кастета.

Мне стало тревожно. Разумеется, это был сон, но что, если сон в руку? Что, если люди Осетрова упустят Кастета?

Нет, я не могу такого допустить и не могу переложить месть на других. Это мое и только мое дело.

В тот же вечер виконт де Мариньи снова вошел в гостиную герцогини.

Она взглянула на него с неудовольствием.

Когда он подошел к ней и поклонился, чтобы поцеловать руку, герцогиня тихо проговорила:

– Виконт, вы скверный мальчишка. Вы не понимаете хорошего к себе отношения. Вам же дали совет, который мог покончить со всеми вашими неприятностями!

– Простите, герцогиня, я не смог…

– Мужчина должен быть сильным!

– Герцогиня, я постараюсь исправиться… а сегодня я хотел бы еще раз попытать счастья… еще раз сыграть с вами…

Герцогиня взглянула на него, удивленно округлив глаза:

– Вот как? Вы не боитесь еще больше проиграться?

– Счастье переменчиво. Когда-то мне должно повезти…

– Ну, что ж… коли вы сами попросили… садитесь. Аббат, мой друг, сдайте карты!

Первый роббер виконт снова проиграл.

На второй раз он увеличил ставки.

Герцогиня насмешливо взглянула на него и приняла вызов.

На второй раз она позволила виконту выиграть, чтобы он больше увлекся. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – подумала она.

Выиграв, виконт снова повысил ставки.

Герцогиня сама сдала карты, взглянула на виконта через лорнет.

У того были хорошие карты, но, помня наставления черного человека, он представил себе другой расклад, куда более слабый.

Герцогиня хищно ухмыльнулась, начала игру… и, к своему удивлению, проиграла.

Она снова повысила ставки, сдала карты, поднесла к глазам лорнет…

Прочитала мысли виконта, сделала первые ходы – и снова проиграла… и еще раз…

Вскоре виконт отыграл весь свой долг.

Герцогиня не понимала, что происходит.

А виконт снова удвоил ставки…

Он поставил на кон такую сумму, что у него самого закружилась голова.

Вокруг их стола сгрудились все посетители салона.

Они перешептывались, с изумлением глядя на герцогиню.

У нее тряслись руки, лицо покрылось красными пятнами. То и дело она подносила к глазам лорнет…

– Ставлю весь свой выигрыш против этого дома и всего вашего состояния! – проговорил виконт, мрачно глядя на женщину.

– Я согласна! – ответила та и снова поднесла к глазам лорнет.

Она ясно видела, какие карты на руках у виконта, и положила на стол даму пик…

И виконт ответил королем.

Как же так? У него не было старших пик…

– Ваши карты биты, миледи! – отчеканил виконт. – Угодно ли вам будет рассчитаться?

Герцогиня с трудом сохранила лицо до конца вечера, проводила гостей и только после этого ворвалась в свой будуар, швырнула лорнет на пол и злобно выпалила:

– Чертовы стекляшки! Убирайтесь в ад!

Вечером, когда она ушла в спальню, чтобы рыдать в последний раз в собственной постели, горничная поднял лорнет с пола.

Какая изящная вещица, подумала она. Хорошо, что не разбилась. Можно будет продать за хорошие деньги… а то не продавать, оставить себе…

На следующее утро я мучительно раздумывала, что такое мне сказать на работе. Боюсь, что флюс больше не прокатит. Может, наврать, что у нас пожар? Или потоп?

Нельзя, а то и правда сглазить можно. Сегодня – открытие конференции, сегодня, как выражаются в шпионских сериалах, – день икс, а я должна торчать в осточертевшем офисе и любоваться на мрачную физиономию начальника?

И вот, пока я тяжко вздыхала и выбирала между пожаром, потопом и землетрясением, позвонила Рената и сообщила, что в офисе, а точнее, во всем нашем здании, отрубилось электричество, перегорел какой-то там самый главный трансформатор и света не будет до вечера. А посему начальник распорядился обзвонить всех сотрудников и сказать, чтобы мы работали дома, как говорится, удаленно.

Выслушав Ренату, я подняла глаза к небу, благодаря высшие силы за то, что позволили мне не ходить сегодня на работу. Вместо неба был потолок, который давно пора было побелить, но на такие пустяки я не обращаю внимания.

Итак, судьба сегодня явно на моей стороне, а это значит, что у меня все получится.

Прежде всего требовалось кардинально изменить образ.

Вот именно, не только внешность, а полностью весь образ. Потому что люди Осетрова, разумеется, следят за домом, за подъездом, за крышей и вообще за всеми подходами к тому дому, откуда Кастет собирается стрелять в того человека, которого ему заказали.

Так что кофточка с рюшами и соломенная шляпа людей Осетрова не впечатлят.

Больше того, если я повяжу старушечий платок и попрошу у Алевтины Ивановны какое-нибудь старое ее вылинявшее платьице, в котором она расхаживает исключительно в собственной квартире и даже на балкон не выходит, и стану в том дворе кормить голубей, то вряд ли меня примут за старушку.

К тому же к Алевтине от греха подальше лучше не обращаться, не то замучает потом вопросами.

Стало быть, обойдемся своими силами. Я постучалась к Нинке, подняла ее с постели, что было странно, потому что обычно она ранняя пташка.

Ах да, что-то она в последнее время зачастила в ресторан Викентия.

В ответ на мою просьбу Нинка сонно махнула рукой в сторону шкафа и снова заснула.

Нинкин сын Ванька, несмотря на то, что от роду имеет всего двенадцать лет, парень здоровый. Вымахал он и отрастил мускулы летом в деревне у бабки.

Нинкина мать нравом крута, сама работает в огороде с утра до ночи и Ваньку сумела приспособить к делу.

Ванька вообще-то парень покладистый, от работы не отлынивает, оттого и вырос рано. На свежем воздухе и натуральном питании так раздобрел, что не на двенадцать, а на все шестнадцать тянет.

Я быстро вытащила из шкафа широченные штаны и плотную рубашку с длинными рукавами. Затем в коридоре нашла старую потрепанную кепку с огромным козырьком, которая осталась, надо думать, от какого-то Валеркиного жильца.

У себя примерила все это перед зеркалом и осталась довольна. Штаны упорно сползали с бедер, так что пришлось закрепить их ремнем, зато не видно было, что кроссовки все-таки женские – у Ваньки уже сорок третий размер.

Волосы отлично уложились под кепку, так что я вымазала руки карандашом и им же нарисовала над верхней губой едва проступающие усики.

На улице я довольно быстро приноровилась к широченным штанам, волочащимся по асфальту. Нужно было просто как можно сильнее сутулиться и загребать ногами. Еще шмыгать носом и смотреть исключительно в землю.

В своем подростковом обличье я вошла в нужный двор и огляделась. Там никого не было, то есть наблюдатели располагались так, чтобы не бросаться в глаза.

Тут передо мной возник парнишка лет четырнадцати в клетчатых штанах и надвинутой на глаза черной бейсболке.

– Эй, пацан, ты чего тут делаешь? – процедил он, смерив меня неприязненным взглядом.

– А тебе что? – ответила я невозмутимо.

– А то, что это мой двор и посторонние тут должны платить налог!

– А по ушам не хочешь? – спросила я с растяжкой. – Это был твой двор, а теперь он к Кабану переходит! А Кабан, между прочим, мой старший братан!

– Кабан? – переспросил мальчишка и заметно поскучнел. – Я же не знал…

– Незнание не освобождает от ответственности! – отчеканила я… и абориген тут же испарился.

Я огляделась и на всякий случай обошла двор.

Сейчас в нем не было ни души. Только откуда-то с верхних этажей доносилась музыка.

Если где-то здесь затаились люди Осетрова, то они спрятались удивительно хорошо.

Я пересекла двор, вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице.

Без коляски это восхождение не представляло большого труда, и скоро я уже стояла перед чердачной дверью.

Я достала ключ, который прихватила со связки, и попыталась вставить его в замок…

Но ключ не подходил.

Как же так? Ведь прошлый раз я легко открыла этот замок…

Я внимательно взглянула на ключ… и поняла, что он не тот. Более массивный, с фигурной бородкой…

Выходит, я перепутала ключи и сняла с Машиной связки вместо ключа от чердака какой-то другой.

На ключ от квартиры он тоже не был похож. Но тогда что же он открывает?

И тут я вспомнила, что Маша говорила – у них внизу есть подвал, где они держат коляски и прочие габаритные вещи.

Наверное, это ключ от того подвала…

Я расстроилась – выходит, зря сюда приехала.

Я попыталась открыть замок гвоздиком, который валялся на лестнице, но из этого, разумеется, ничего не вышло. Это только киногерои и особенно героини запросто открывают замки шпильками для волос и канцелярскими скрепками!

Я подумала, что это знак – нужно уходить отсюда, оставив операцию на профессионалов Осетрова. Уж им-то не составит труда открыть этот несчастный замок…

Напоследок я выглянула в окошко, выходящее во двор.

И как раз в это время в дальнем конце двора показались двое – рослый мужик средних лет в синем рабочем комбинезоне и очень худая девица в сером мешковатом платье, с волосами, забранными в конский хвост.

Что-то в этих двоих, особенно в мужчине, показалось мне подозрительно знакомым и определенно опасным.

Я бросилась вниз по лестнице, но, добежав до второго этажа, еще раз выглянула в лестничное окно.

Двое незнакомцев, определенно, шли к моему подъезду и были сейчас гораздо ближе, так что я смогла разглядеть лицо мужчины…

Это был человек лет шестидесяти. Тяжелый квадратный подбородок, глубоко посаженные, маленькие злобные глаза, низкий бугристый лоб неандертальца.

Передо мной был не кто иной, как Кастет. Только сегодня вместо дорогого итальянского костюма на нем была невзрачная униформа водопроводчика. Ну, идет работяга по вызову, его небось заждались в квартире какой-то, с ночи без воды сидят. Дело житейское, кто на сантехника подумает?

Честно говоря, я очень испугалась. А кто бы на моем месте не испугался?

А Кастет, словно почувствовав мой взгляд, поднял глаза…

Я едва успела отскочить от окна.

А потом задумалась.

Если они идут сюда – а куда же еще, – они наверняка поднимутся на чердак… а мне и спрятаться-то негде! И моя песенка спета… Вряд ли Кастет меня узнает, трудновато сопоставить замурзанного подростка и мамашу с коляской, которая напялила соломенную шляпу своей бабушки, скорее он просто не захочет оставлять свидетелей. В любом случае никак нельзя попадаться ему на глаза.

И тут я увидела какую-то темную нишу в глубине лестничной площадки.

Я юркнула туда в надежде, что Кастет со своей спутницей пройдут мимо, не заметив меня.

Я замерла, вслушиваясь в звуки, доносящиеся снизу.

Вот хлопнула дверь подъезда…

Я ждала шагов на лестнице, но никто не поднимался, зато снизу донеслись голоса.

Говорил Кастет:

– Значит, помнишь – вход за грибом. Там коридор прямой, не потеряешься. Переоденешься официанткой, а дальше ты свою задачу помнишь.

– Все помню, – отозвался женский голос.

– Не подведи. От тебя все зависит! Если ты облажаешься и операция провалится, сама знаешь, что я с тобой сделаю!

– Не сомневайся, Кастет!

– Тише ты! Никаких имен!

Затем раздался громкий скрип открываемой двери, и только после этого послышались мерные шаги и тяжелое дыхание поднимающегося по лестнице человека.

Одного человека.

Я очень осторожно выглянула из своего закутка и увидела, как мимо меня прошел наверх по лестнице Кастет. Без своей спутницы.

Он поднимался вверх по лестнице – наверняка на чердак, куда же еще-то ему идти.

А я застыла в своем закутке и думала.

Помешать самому Кастету я не смогу. Не могу же я вот сейчас бежать за ним и кричать: «Помогите! Убивают!» Возможно, кто-то из соседей откроет дверь, и на виду Кастет меня не тронет. Но толку-то что?

Во-первых, операция по его поимке сорвется, и люди Осетрова, которые хотят поймать его с поличным, спасибо мне не скажут.

Во-вторых, я не смогу отомстить Кастету, и вряд ли представится скоро такой удобный случай. Так что не следует мне приближаться к этому уголовнику.

А вот его напарница… Кастет сказал, что от нее зависит успех операции…

Что же она должна сделать? И не смогу ли я ей помешать?

Я выждала, пока Кастет поднимется на самый верх, тихонько спустилась по лестнице на первый этаж и еще на один марш – к двери подвала.

На этой двери висел массивный замок.

Я вставила в него ключ – и он подошел.

Значит, я действительно перепутала ключи, вместо чердачного взяла ключ от подвала…

Я открыла дверь и заглянула внутрь.

Заранее я решила, что если напарница Кастета все еще там, скажу, что пришла за коляской…

И только открыв дверь, вспомнила, что одета подростком. Ай да ладно, может, у меня сестренка маленькая…

Но, к счастью, в подвале никого не было.

С одной стороны, это хорошо… но с другой – куда же подевалась та девица?

В подвале стояли штук пять детских колясок, несколько санок, пара старых стульев и розовый ломаный велосипед.

На стене висел старый выцветший плакат «Что делать в случае ядерного или химического поражения». Видимо, когда-то здесь было бомбоубежище. Ну да, дом старый.

На плакате было очень достоверно изображено лиловое облако ядерного взрыва…

И тут я вспомнила слова Кастета.

«Вход за грибом».

Да вот же оно – облако в форме гриба! Ведь так его и называли – ядерный гриб!

Я подошла к стене и осторожно приподняла край плаката.

Сперва я ничего не заметила, но, внимательно приглядевшись и посветив на стену телефоном, нашла на стене за плакатом едва заметный шпенечек защелки.

Нажала на этот шпенечек. Защелка отъехала, и в стене открылась небольшая дверка.

Вполне достаточная, чтобы в нее мог протиснуться не слишком крупный человек – вроде меня или той девицы.

Я протиснулась в дверку и закрыла ее за собой.

Потом снова посветила телефоном.

Передо мной был узкий прямой коридор. Ну да, Кастет ведь сказал – коридор прямой, не потеряешься!

И я пошла по этому коридору.

Шла я по нему недолго, минут пять. Под ногами было довольно чисто, не пахло сыростью и, упаси бог, не бегали крысы, из чего я сделала вывод, что подвальным коридором пользуются.

Наконец он кончился.

Передо мной была узкая железная лесенка.

Я поднялась по ней и оказалась перед дверцей.

Немного выждала, прислушалась и осторожно толкнула эту дверь.

И оказалась среди чего-то мягкого, матерчатого.

Стараясь не шуметь, посветила телефоном – и поняла, что нахожусь в большом платяном шкафу, среди висящих на плечиках одинаковых синих платьев с белыми воротничками.

Ну да – это форменные платья официанток… а Кастет велел своей напарнице одеться официанткой! Надо же, как удачно все вышло! А скорее всего, Кастет тщательно подготовил операцию.

Шкаф был закрыт неплотно.

Я осторожно выглянула в щелку и увидела снаружи небольшую комнату. Видимо, это была гардеробная, где официантки могли переодеться перед началом мероприятия, а также сменить случайно испорченную одежду.

В этой комнате был единственный человек – та самая девица, которая сопровождала Кастета. В данный момент она закончила переодеваться в платье официантки, расчесала волосы, взглянула на себя в зеркало и вышла из комнаты.

Тогда я выскочила из шкафа, прихватив одно из платьев подходящего размера. Переоделась в него, свой подростковый наряд свернула в тюк и спрятала в шкаф. Волосы заколола гладко и стерла карандашные усики над верхней губой.

И конечно, сунула в кармашек кокетливого фартучка свой заветный лорнет.

Переодеваясь, я думала.

Допустим, мне удалось выследить напарницу Кастета и прийти сюда следом за ней.

Куда я пришла? В этом у меня не было сомнений: наверняка это тот самый дом Разумовского, где сегодня проходит ювелирная конференция. Ведь он находится совсем близко от Машиного дома, с чердака видно.

Кастет должен убить одного из участников этой конференции, и в этом ему должна помочь та девица…

На этом мои знания заканчиваются.

Я не знаю, кого заказали Кастету, и не знаю, в чем должна заключаться помощь его напарницы.

И что я в такой ситуации могу сделать?

Правильно: положиться на свое удивительное везение и на свой заветный лорнет…

Я перестала колебаться и вышла из гардеробной, предварительно оглядев себя в зеркале.

В нем отражалась весьма легкомысленная и самоуверенная девица, которая влезла в опасную и рискованную игру…

Но про это знаю только я. А окружающие видят только официантку, которая в данный момент не выполняет своих обязанностей. А многие и вообще меня не видят, обслуживающий персонал замечают, только когда он нужен.

В коридоре я тут же наткнулась на сутулую особу в черном платье с бейджем на груди и стервозным выражением лица.

– Почему не работаешь? – прошипела она, смерив меня взглядом. – За что я тебе деньги плачу?

– Платье меняла, – ответила я, – какой-то козел облил вином.

– Не козел, а клиент! – оборвала меня женщина. – И почему это ты в кроссовках?

Вот откуда, интересно, мне лодочки взять? Но вслух я, конечно, ничего не сказала, а вместо ответа взглянула на ноги стервозной бабы. У нее на ногах были туфли, которые я не надела бы ни за какие коврижки. Уж лучше босиком всю жизнь ходить! Она перехватила мой взгляд и стала наливаться злостью, но тут заметила кое-что еще:

– А руки? Что у тебя с руками?

Ну надо же, усы-то я стерла, а про руки забыла.

– Ой… – растерялась я. – Что это?

– Вот беда с персоналом! – прошипела моя начальница. – Быстро в зал, там шампанского не хватает!

Я устремилась в зал.

Там было шумно и людно, по залу перемещались, оживленно переговариваясь, многочисленные мужчины, по большей части средних лет. Среди них были загорелые атлеты и бледные рыхлые толстяки, унылые зануды и оживленные бодрячки.

Попадались и женщины, по большей части ухоженные и холеные, но их было заметно меньше.

Возле входа какой-то тип вложил мне в руки поднос с бокалами. Я ввинтилась в толпу, посматривая по сторонам.

У каждого из присутствующих на груди был бейдж с именем и фамилией. Я торопливо читала эти имена, пытаясь отыскать среди них знакомые.

Некоторые из них действительно казались мне знакомыми – но лишь потому, что они то и дело мелькали в новостных лентах или на рекламных щитах. Нинка вечно в курсе всех событий, следит за жизнью известных людей и мне пересказывает.

Довольно скоро я заметила напарницу Кастета.

С подносом в руке и приклеенной улыбкой на губах она шныряла среди гостей, так же, как я, читая имена на бейджах.

Я перехватила поднос с бокалами одной рукой, а второй вытащила из кармашка лорнет.

Я направила лорнет на подручную Кастета, но в это мгновение ее заслонил крупный рыхлый господин с блестящей лысиной и маленькими хитрыми глазками, и вместо мыслей шустрой девицы в моей голове зазвучали его мысли. Они были такие пошлые и отвратительные, что я скорее отвела лорнет в другую сторону.

В это время ко мне потянулся тощий долговязый тип с волчьей ухмылкой. Он взял с моего подноса бокал и тут заметил старинный лорнет в моей руке.

– Эй, что это у тебя? – и протянул уже руку.

Он попробовал взять лорнет, но я сумела развернуться, ускользнуть и смешаться с толпой гостей. Долговязый тип не стал меня преследовать.

При этом я оказалась близко к напарнице Кастета и поспешно направила на нее лорнет.

И сразу у меня в голове зазвучал озабоченный голос:

«Да где же этот Сандаловский… если я его не найду и не поставлю метку, Кастет будет…»

Тут девицу опять кто-то загородил от меня, и я не услышала окончание ее внутреннего монолога.

Зато я увидела квадратного мужчину в темно-синем костюме, с зачесанными на лысеющую макушку седеющими волосами, с тяжелым пронзительным взглядом. На груди этого человека был прикреплен бейдж «Олег Иванович Хруничев».

Вот как! Я встала на месте как вкопанная, толпа гостей обтекала меня, кто-то толкнул под локоть, кто-то наступил на ногу. Я ничего не замечала, уставившись в спину Хруничеву. Так вот он какой… Немолодой, но крепкий, при богатстве и при власти. За эти двадцать лет он преуспел, в то время как мой отец…

Я смотрела на Хруничева таким взглядом, что казалось, шея его сейчас станет дымиться. Мне хотелось наброситься на него прямо здесь, я с трудом удержалась, но кто бы знал, чего мне это стоило.

Вот он, человек, виновный в смерти моего отца! Виновный в том, что я лишилась семьи, лишилась детства!

Он, видимо, почувствовал мой взгляд и повернулся.

К счастью, я успела отвернуться и спрятать лорнет. Но в последний момент сумела прочитать обрывок его мысли – тяжелой, мрачной, медлительной:

«Ну, все, сегодня дело будет сделано, и чертов Сандаловский не будет путаться у меня под ногами».

Вот оно как!

Выходит, как и двадцать лет назад, Кастет работает на Олега Ивановича. Значит, это по его заказу Кастет должен устранить какого-то Сандаловского… Я невольно вздрогнула, представив, сколько людей Кастет отправил на тот свет за эти двадцать лет. Поднос качнулся, я едва успела подхватить бокалы. Дама впереди с негодованием обернулась, я сделала каменное лицо, и гневный окрик застыл у нее на губах.

Я сделала пару шагов в сторону и увидела шустрого невысокого мужичка лет сорока с небольшим, с острой бородкой, в стильном сером пиджаке, на лацкане которого красовался бейдж с именем «Михаил Борисович Сандаловский». Он оживленно разговаривал с хорошенькой блондинкой в открытом бирюзовом платье.

Ага, вот он, тот человек, на которого охотится Кастет по заданию Олега Ивановича! Вот кто перешел ему дорогу! Болтает себе спокойненько и понятия не имеет, что жить, возможно, ему осталось несколько минут.

Тут рядом с Сандаловским возникла официантка с подносом.

Разумеется, это была шустрая напарница Кастета.

Она поравнялась с объектом, предложила ему бокал шампанского.

Сандаловский машинально взял бокал, кивнул и отвернулся, что-то сказал на ухо своей собеседнице, и она звонко засмеялась.

А официантка скользнула мимо него, на мгновение дотронувшись до плеча, словно стряхивая пылинку…

Я навела на нее лорнет и прежде, чем девица скрылась в толпе, успела услышать:

«Дело сделано!»

Тогда я постаралась пробиться поближе к Сандаловскому и взглянула на его пиджак.

В том месте, которого коснулась шустрая официантка, что-то чуть заметно блеснуло.

Я навела на это место лорнет – и увидела крошечную круглую метку вроде конфетти. На эту метку упал луч света от люстры, и она ярко вспыхнула.

И тут меня осенило.

Кастет состарился, зрение у него не такое острое, как в молодости, издали не может разглядеть и узнать свою цель, и он послал девицу, чтобы она поставила на цель эту отметку, по которой он сможет тщательно прицелиться.

Так что теперь часы… да нет – минуты Сандаловского сочтены!

Правда, оттуда, где сейчас, как я думала, находится Кастет, зал с участниками конференции не виден, но у старого убийцы наверняка есть какой-то план.

А вот интересно, люди Осетрова в курсе, как все должно произойти? Не зря никого не было ни во дворе, ни на лестнице. Понятно, не хотят Кастета спугнуть, возьмут его в самый последний момент, чтобы не отвертелся. Но что, если они не успеют? Кастета они, допустим, возьмут, а он все же успеет убить этого чудака Сандаловского.

Но не могу же я спокойно смотреть на то, как убивают человека!

Я подошла к Сандаловскому и постаралась незаметно снять с его пиджака блестящую метку…

Тем не менее он почувствовал мое прикосновение, оглянулся и недовольно проговорил:

– В чем дело?

– Извините, у вас на пиджаке была пушинка…

– А, ну ладно… – И Сандаловский снова повернулся к своей блондинке.

А я пошла прочь, подальше от него.

Тут у меня на пути снова возник тощий, долговязый тип, заинтересовавшийся лорнетом. Состроив кривую волчью усмешку, он проговорил:

– Эй, это у тебя был лорнет? Ну-ка, покажи!

– Ничего не знаю! Ни про какой лорнет! – огрызнулась я и ввинтилась в толпу.

– Эй, постой-ка! – закричал он и даже схватил меня за руку, но я ловко наклонила бокал, так что ему пришлось отскочить, чтобы липкое шампанское не залило дорогущий пиджак.

Нейтрализовав настырного типа, я хотела как-нибудь пробиться к выходу и поскорее скрыться отсюда.

В это время прямо передо мной выросла знакомая квадратная фигура в темно-синем костюме.

Это был Олег Иванович Хруничев собственной персоной.

Он стоял посреди шумной толпы, разговаривая по мобильному телефону.

И тут у меня возник неожиданный импульс.

Я подошла сзади к Хруничеву и незаметно приложила к его спине блестящую метку, которую сняла с пиджака Сандаловского.

Вот так вот. Получите, дорогой Олег Иванович, от меня подарочек. Как там дальше получится, я не знаю, достанет вас выстрел или нет, но я свое дело сделала. И кто уж мне помог встретиться с вами, не знаю, но, наверно, это не простое совпадение. Впрочем, за последнее время со мной случилось столько всего удивительного, что я уже ничему не удивляюсь.

Увлеченный разговором, Хруничев ничего не заметил.

В это время в дверях зала появился представительный господин с микрофоном в руке.

– Дамы и господа! – произнес он на весь зал. – Сейчас я попрошу всех участников конференции пройти на террасу, где мы сделаем общий снимок. Это будет историческая фотография!

Публика, переговариваясь, двинулась к дверям.

А я поняла, что наступает роковой момент.

Именно там, на террасе, Кастету будет удобно подстрелить свою жертву…

Сработает ли моя подмена? Скоро узнаем.

Очень скоро все люди вышли на террасу, зал опустел. Я стояла в уголке, наблюдая за происходящим.

Распорядитель конференции суетился, расставляя всех по влиянию и значимости. Наконец он остался удовлетворен.

Перед публикой появился фотограф.

В это время ко мне подошла прежняя стервозная особа в черном облегающем платье.

– А ты что здесь делаешь? – прошипела она. – Почему не работаешь вместе с остальными? И вообще, кто тебя прислал?

Я не успела ничего ответить, потому что в это время с террасы донесся испуганный крик, к которому тут же присоединились десятки взволнованных голосов.

Капитан Осетров (вообще-то, никакой не Осетров, да и не капитан, а майор) подошел к чердачной двери и взглянул на часы.

По его прикидкам, самое удобное время для покушения наступит через десять минут.

Разрабатывая сегодняшнюю операцию, он сразу отбросил вариант, который предложил его помощник: спрятаться заранее на чердаке.

Кастет – киллер опытный, он может что-то заметить и отказаться от акции. Или перенести ее в другое место. А его нужно непременно взять с поличным. Чтобы никакие адвокаты не смогли его в очередной раз отмазать…

Поэтому Осетров решил войти на чердак перед самым выстрелом, чтобы Кастет никак не смог отвертеться.

Его люди, скрытно наблюдавшие за подъездом, видели, как Кастет туда вошел, переодевшись в униформу сантехника. Его однозначно опознали при помощи системы распознавания лиц.

И вот сейчас Осетров с двумя бойцами подошел к чердачной двери. До предполагаемого времени операции оставалось не больше десяти минут. Значит, нужно выдвигаться на линию огня…

Осетров обменялся со своими подчиненными скупыми лаконичными жестами и отошел в сторону.

Один из бойцов смазал дверные петли, чтобы они не скрипели, и бесшумно открыл дверь. Второй проскользнул внутрь чердака, огляделся, занял удобную позицию и подал знак – чисто, можно входить.

Осетров с другим бойцом вошли на чердак и, стараясь не шуметь, двинулись к окну, возле которого были обнаружены следы подготовки к акции.

Они бесшумно обошли пыльные балки, увидели впереди чердачное окно…

Кастета там не было.

– Его нет! – с умным видом сообщил Осетрову один из спутников.

– Ага, а я как-то не заметил! – огрызнулся тот.

Что же пошло не так?

Неужели Кастет заметил людей Осетрова и отменил операцию?

Если отменил, это плохо, но это полбеды. А вот если он сейчас затаился в другом месте и целится в кого-то из участников конференции… Вот это уже будет полный провал!

Осетров выглянул в окно.

Отсюда было хорошо видно дом Разумовского…

Стоп!

Было хорошо видно парадный вход, над которым висел приветственный транспарант. Но, по сообщениям своих людей, Осетров знал, что участники вышли на террасу для парадного снимка. Самый удобный момент для киллера… но как раз терраса отсюда не была видна.

Значит, позиция, подготовленная Кастетом, находится не здесь.

А где?

Там, откуда хорошо видна терраса…

Осетров оглядел чердак, представил себе план дома Разумовского.

Терраса была слева от главного входа…

Соответственно, чтобы увидеть ее, нужно пройти в левую часть чердака. Но слева была глухая стенка.

Осетров переглянулся со своими подручными, взглядом показал им на эту стенку. Они поняли все с полувзгляда, подошли к стенке, прощупали ее…

И оказалось, что эта стенка легко снимается с пазов.

За ней оказалась еще одна часть чердака.

И там, возле небольшого окна, стоял, слегка сгорбившись, Кастет со снайперской винтовкой.

Получасом раньше Кастет открыл чемоданчик, похожий на те, с какими ходят обычные сантехники. Внутри его, однако, вместо обычных инструментов водопроводчика были сложены оружейные детали. В частности, то, что можно было принять за кусок водопроводной трубы, было стволом этой винтовки. Из этих деталей Кастет быстро, отработанными движениями собрал снайперскую винтовку.

Он установил ее на подоконнике и приготовился ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго, вскоре он увидел, как на террасу один за другим выходят участники конференции. С того места, где он затаился, они казались ему маленькими фигурками, по которым стреляют в тире. Узнать в лицо свою цель он не мог, зрение у него было не то, что прежде, но это и не было нужно: он послал толковую девчонку, чтобы она проникла на конференцию под видом официантки, нашла Сандаловского и прикрепила на его пиджак метку-отражатель. Прицелиться по этой метке смог бы и ребенок.

И вот Кастет увидел, как на спине одного из мужчин вспыхнуло яркое пятнышко. Он навел на это пятно перекрестье прицела и сделал все, как его учили без малого сорок лет назад: глубоко вдохнул, задержал дыхание и начал медленно нажимать на спусковой крючок…

И в это время сзади на него кто-то бросился, кто-то закричал:

– Стой, Кастет! Руки за голову! Ты арестован!

В последний момент он все же успел нажать на спуск и с удовлетворением заметил, как его цель покачнулась и упала…

Как бы то ни было, а он выполнил свой последний заказ!

Стервозная начальница забыла обо мне и бросилась на террасу.

Я тоже последовала за ней – мне хотелось увидеть, сработала ли моя военная хитрость.

На террасе столпились все участники конференции. Они охали, ахали и смотрели на что-то, что лежало посредине террасы.

Тут в дверях появились двое мужчин в голубой медицинской униформе – видимо, так быстро приехала «Скорая помощь».

Толпа расступилась, пропуская медиков, и я смогла увидеть лежащего на полу человека.

Я сразу узнала массивную фигуру в темно-синем костюме, лысеющую макушку с зачесанными на нее волосами…

На террасе лежал Олег Иванович Хруничев.

По его синему костюму расплывалось темно-красное пятно.

Я почувствовала мстительное удовлетворение: Хруничев получил по заслугам! Его убил нанятый им же киллер!

Но тут Олег Иванович поднял голову, огляделся.

Он был жив!

– Лежите, вы ранены, вам нельзя шевелиться! – сказал один из медиков.

Его положили на носилки и понесли к выходу.

Ну надо же, до чего везучий мужик оказался! Судя по всему, и рана-то не тяжелая, неужели выкарабкается?

Тут я сообразила, что через считаные минуты в особняке появится полиция, всех присутствующих перепишут и допросят. И мне будет очень трудно объяснить, как я здесь оказалась… Документов у меня никаких, эта стерва скажет, что меня никто не нанимал в официантки, так что меня задержат до выяснения, и никакой капитан Осетров не поможет. Тем более что он вовсе даже не капитан, да и не Осетров, наверное…

А значит, нужно срочно удирать отсюда!

Я быстро пошла по коридору, нашла гардеробную.

Здесь я поспешно прихватила тюк с Ванькиной одеждой. Переодеваться мне было некогда, и я как была, в униформе горничной, полезла в шкаф с потайной дверью…

И в это время в гардеробную влетела помощница Кастета.

Увидев, что я открыла потайную дверь, она крикнула:

– А ты кто такая? Ты это куда? Ты что здесь делаешь?

– А тебе что за дело? – огрызнулась я.

Я хотела обойтись без драки и полезла было в тайный коридор…

Не тут-то было!

Из-за сорвавшейся операции девица была зла, как ведьма. Она схватила случайно подвернувшийся под руку бокал, разбила его и со смертоносной «розочкой» в руке бросилась на меня.

Я бросила в нее форменное платье официантки, которое упало с плечиков, и на секунду задержала ее. Но все равно в одиночку мне с ней было не сладить… Она шла на меня, зажав в руке смертоносную «розочку», и шипела что-то неразборчиво.

И тут за спиной у девицы раздался холодный, словно механический, голос:

– Может, лучше со мной поговоришь? А еще лучше – уберешься отсюда к своему хозяину!

Девица обернулась.

В гардеробной появился новый персонаж – высокий, худощавый, седовласый человек в черном костюме, в черных очках.

Тот самый загадочный, мистический человек, который уже несколько раз встречался на моем пути. Как и прежде, в руке у него была черная трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы с прозрачными зелеными глазами.

– Это еще что за чучело? – прошипела девица и взмахнула рукой с зажатой в ней стеклянной «розочкой». – А ну, пошел прочь, старый козел, пока цел!

– Ты меня не поняла? – процедил незнакомец в черном.

– Это ты, дядя, не понял! Проваливай, пока я тебе морду не располосовала!

– Я тебя предупреждал! – Человек в черном взмахнул своей тростью – и она, как было уже однажды, зашипела, изогнулась, превратилась в огромную зеленоглазую змею и поползла к девице, при этом отрезав ей путь к шкафу с потайной дверью.

Девица истерически взвизгнула, выронила «розочку» и пулей вылетела из гардеробной.

Я не стала терять время, юркнула в потайную дверь и припустила прочь по коридору…

Сначала я бежала, потом перешла на шаг, отдышалась.

Я шла уже довольно долго, но коридор все не кончался. Вроде бы давно уже должен быть выход в то самое бывшее бомбоубежище, где коляски, но его все не было. Неужели я его пропустила?

Еще через полчаса я поняла грустную истину: кажется, я заблудилась…

Все же я продолжала идти, изредка освещая путь телефоном. Наконец впереди показалась лесенка, ведущая вверх.

Куда бы она меня ни привела, подумала я, нужно подниматься.

Я вскарабкалась по лесенке, толкнула люк…

Сначала я увидела мягкий рассеянный свет, потом услышала далекую, приглушенную музыку.

Я вышла на свет и оказалась среди влажных зеленых кустов…

Раздвинула их и оказалась на большой поляне посреди леса. Передо мной, посреди этой поляны, возвышался дом.

Тот самый, который я уже несколько раз видела, не знаю только, во сне или наяву. Двухэтажный дом с мезонином и высоким резным крыльцом, по бокам которого стояли две статуи, две огромные собаки из черного камня. Две собаки с грозно ощеренными пастями.

Неужели этот дом мне опять мерещится?

Оттуда, из этого дома, как и прежде, доносилась чудесная, завораживающая музыка.

Кто-то там, в этом доме, играл на рояле… нет, на старинном клавесине…

Я поняла, что должна войти в этот дом, должна наконец открыть его тайну…

Я поднялась на крыльцо, вошла в незапертую дверь и пошла из комнаты в комнату на звук клавесина.

Комнаты были обставлены старинной мебелью, на стенах висели картины и гравюры…

Музыка становилась все громче, все слышнее.

Наконец я открыла последнюю дверь – и вошла в просторную, светлую, богато обставленную комнату.

Я думала, что увижу клавесин и играющего на нем пианиста – но вместо этого передо мной оказался изящный столик, на нем стоял проигрыватель, над которым склонился мужчина в черном старомодном костюме.

Это был уже знакомый мне человек – тот самый мистический человек, который уже столько раз встречался на моем пути.

Трость с рукоятью в виде змеиной головы была на этот раз прислонена к столику.

Вот интересно, подумала я, как он успел меня обогнать? Ведь я оставила его в гардеробной дома Разумовского…

– Вы любите Моцарта? – проговорил черный человек своим странным неживым голосом. – Впрочем, это неважно. Я вас ждал не для разговора о музыке.

– Ждали? – переспросила я удивленно. – Чего же вы хотите от меня?

– Всего лишь, чтобы вы отдали мне лорнет.

– Лорнет? – Я схватилась за карман, в котором был лорнет, и поняла, что совершенно не хочу его отдавать. Он мне нравится. Точнее, мне нравится отгадывать чужие мысли.

– Это не так, – мягко ответил мне мужчина, – представьте, что вы будете читать чужие мысли всю жизнь. Уверяю вас, это не слишком приятное занятие. Люди в большинстве своем имеют не слишком умные и приятные мысли.

Он был прав. Я вспомнила, сколько мерзких и пошлых мыслей пришлось прочитать случайно. Да, этот человек, несомненно, прав, чужие мысли читать неинтересно.

– Но зачем тогда все это? – спросила я.

– Видите ли, лорнет попал в ваши руки случайно, по собственной воле. Он из тех предметов, которые живут своей собственной жизнью. И вот вам выпало найти дом, в котором находился лорнет.

– Но этот дом… он то появляется, то исчезает… как это происходит?

– Не спрашивайте, я не могу на это ответить. Могу только сказать, что мир, в котором вы живете, – не единственный. Рядом с ним еще много, много других миров…

– Это вы о других планетах?

– Вовсе нет. До других планет нужно лететь в черном безвоздушном пространстве тысячи лет, а в другой мир можно попасть, случайно шагнув в сторону от своего обычного пути. Вот это случилось с вами – вы попали в другой мир, где был этот дом и собаки, которые его охраняют…

– Вот, кстати, о собаках. Это ведь они загрызли Скорпиона?

– Будем считать, что они помогли вам, потому что вы, сами того не желая, стали на время хозяйкой лорнета. Но они – из другого мира, как и лорнет. Поэтому его непременно нужно вернуть. Впрочем, он вам, кажется, помог. Да и вы им неплохо распорядились. И можете что-нибудь за это попросить.

Попросить? Я задумалась, что бы такое попросить. Денег, чтобы бросить наконец осточертевшую работу и вылезти из коммуналки? Новую дорогую машину? Или… вдруг похорошеть так, чтобы все встречные шеи сворачивали? Я едва сумела сдержать смешок.

Да, что-то мне подсказывает, что, если я попрошу оживить моего отца, вряд ли мое желание выполнят. Я посмотрела на своего собеседника и сказала твердо:

– Да… я смогла вернуть свою память, свое прошлое. Кроме того, я смогла отплатить… отомстить за своего отца. Впрочем… один из виновников его смерти… главный виновник… остался жив. Если бы вы позволили мне довести дело до конца…

– Не беспокойтесь, это уже исполнено!

– Кто это сделал?

Ответа я не получила, потому что все вокруг завертелось, голова у меня закружилась, я обхватила себя руками, так как мне показалось, что сейчас меня подхватит сильным ветром и унесет.

Николай снова вошел в бабушкину комнату.

Запахи увядших цветов, выдохшихся духов, лекарств… запахи старости.

Старуха сидела на том же месте – за ломберным столиком.

Казалось, она так и не вставала из-за этого стола, так и раскладывала свой бесконечный пасьянс – но одежда сегодня была другая, вместо белой блузки розовая, брошь – не из слоновой кости, а из бледной бирюзы, а ожерелье – янтарное.

Оторвавшись от пасьянса, старуха повернулась к внуку и проговорила с неудовольствием:

– Николя, ты немного не вовремя! Впрочем, заходи. Как я понимаю, тебе не удалось раздобыть лорнет…

– Ба, это все они… те люди, которых я нанял для этой работы… они не справились…

– У неудачников всегда виноват кто-то другой. А тебе не приходило в голову сделать все самому?

– Самому? – На лице Николая проступило удивление.

– Впрочем, теперь об этом уже поздно говорить… карты сказали мне, что лорнет стал недоступен, так что можешь поставить на этом крест…

– Но, ба, я надеялся, что ты поможешь мне… дашь мне шанс…

– Я дала тебе шанс. Но ты не смог им воспользоваться. Так что извини – больше ничем не могу тебе помочь.

– Ба, но ведь я твой любимый, твой единственный внук…

– Ты неудачник, Николя, а я не люблю неудачников. А сейчас извини, я вынуждена с тобой попрощаться, ко мне вот-вот придет друг…

Голова у меня все еще кружилась, но понемногу все стихло, и когда я отважилась открыть глаза, то не увидела ни комнаты, ни того странного сумрачного мужчины с тростью. Я сидела на краю поляны под деревом, на мне была Ванькина одежда, и поблизости не было никакого дома. Что ж, пожалуй, это и к лучшему, мне порядком надоело, что он то появляется, то исчезает. А вот лорнета жаль. Но что делать. Пора выбираться отсюда.

Я огляделась и узнала ту самую поляну, откуда все начиналось. Вон там тропинка, что ведет к поселковому магазину. Я вдруг сообразила, что безумно хочу пить, просто озеро выпила бы сейчас. Я встала, отряхнулась и пошла по тропинке.

Поселковый магазин был открыт, там никого не было, за прилавком стояла давешняя монументальная продавщица, я даже вспомнила ее имя – Зинаида.

– Рано идете, еще привоза не было! – крикнула она, потом повернулась и нахмурилась, увидев меня в широченных штанах и старой кепке.

Подумала небось, что подросток сопрет чего и сбежит, а в магазине никого нет, когда она еще из-за прилавка выскочит. Хоть и мелочь какую, а все из своего кармана платить потом придется.

– Это вы зря так думаете, – я показала ей кошелек, – на воду мне денег хватит.

– Ты что, мысли мои читаешь, что ли? – изумилась она.

– Да у вас на лице все написано! – На всякий случай я проверила карман.

Лорнета не было.

Олег Иванович Хруничев открыл глаза.

Все вокруг было ослепительно-белое, как будто посреди лета наступила зима. Он не сразу понял, где находится, а когда понял, его захлестнула душная злость.

Он вспомнил, как пришел на конференцию, как вышел с остальными на террасу. Именно там старый волк Кастет должен был застрелить этого идиота Сандаловского, который не понимал достаточно ясных намеков и не хотел по-хорошему уйти с его дороги…

Он ждал выстрела, хотел своими глазами увидеть смерть непонятливого конкурента…

И дождался.

Выстрела, собственно, не было слышно – винтовка наверняка была с глушителем. Но его самого вдруг словно ударили по плечу раскаленным железным прутом…

И он потерял сознание.

И вот теперь лежал в больничной палате под капельницей и обдумывал положение.

Идиот Кастет промахнулся. Вместо Сандаловского он попал в него, в своего заказчика…

Или он сделал это нарочно? Может быть, Сандаловский не так прост, может быть, он перекупил киллера, заплатил ему больше? Или Кастет разыгрывает какую-то собственную игру?

Но тогда… тогда Кастет должен был стрелять наверняка, насмерть. А он только ранил заказчика. И ранил, по ощущениям, не слишком тяжело.

Ну, теперь Олег отомстит ему! Отомстит быстро и страшно. Как только выйдет из больницы.

Дверь палаты открылась.

В нее вошел пожилой человек в белом халате. Лицо его показалось Олегу Ивановичу смутно знакомым. Может, этот врач когда-то уже лечил его…

– Как самочувствие? – проговорил врач, наклонившись над пациентом.

– Нормально! – прохрипел Олег Иванович.

– Это ненадолго. – Врач как-то странно посмотрел на него.

– Да, долго валяться мне некогда, – согласился Хруничев. – У меня очень много дел.

– Вы меня не поняли, – возразил врач. – Вы недолго будете себя чувствовать нормально.

Он достал из кармана халата шприц, воткнул иглу в пакет с лекарством, нажал на поршень.

В прозрачном пакете расплылось розовое облачко.

– Что? Что это такое? – удивленно, но еще без испуга спросил Олег Иванович.

– Вам название этого вещества ничего не скажет. Но через минуту начнутся сильные боли, а потом…

И тут Олег Иванович понял.

Его убивают. Кастет промахнулся – и вот пришел еще один человек, чтобы довести дело до конца…

Он попытался приподняться, попытался сорвать катетер капельницы, но сил совершенно не было, а этот липовый врач прижал его руки к кровати.

– Кто… кто тебя нанял? – прохрипел Хруничев.

– Никто, – ответил фальшивый врач. – Ты не вспомнил меня?

– Нет, – честно признался приговоренный.

– А Ульяну ты тоже не помнишь?

И тут Хруничев понял, кто перед ним, точнее, вспомнил. Это же Андрей Волкогонов, отец Ульянки. Тогда он был мелким бизнесменом, но с тех пор его бизнес расширился…

– Вспомнил, я вижу, – проговорил Волкогонов мстительно. – Теперь ты будешь думать о ней до самой смерти. А смерть твоя будет мучительной… очень мучительной. Конечно, я мог кого-нибудь нанять, но подумал и решил сделать все сам, своими руками. Это единственное, что я могу сделать для своей дочери…

Он сел возле кровати и приготовился наблюдать за смертью своего врага.

Content

Наталья Николаевна Александрова
Лорнет герцогини де Рошфор