Галина Романова

Преступные игры гения

© Романова Г.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

Место должно быть особенным. Просто лес, чаща или обычный овраг не подойдут. Эти места лишены смысла и красоты.

Место должно быть особенным.

Он медленно крутил педали велосипеда, колеся по загородному парку. Он искал и предавался меланхоличным воспоминаниям.

Когда-то этот парк был лесом. Густым, почти непроходимым. Зеленым весной и летом, бурым осенью и голым зимой. Потом с четырех сторон его взяли в кольцо застройщики многоквартирных высотных домов. Принялись кромсать под фундаменты гектар за гектаром, обкладываясь разрешениями, как подушками безопасности. И земли бесперспективные, и лес вымирает, и пожарная опасность из-за сухостоя высокая. Нашлось множество причин, чтобы урезать лес до размеров парка. Пусть большого, но парка. В лесу же не бывает тротуарных дорожек и скамеек. Всяких ларьков с мороженым и водой нет в лесу. Раньше на прогулку в лес брали с собой воду в бутылке и бутерброды в промасленной салфетке. Сейчас в этом нужды нет. Закусочные через каждые сто метров.

И не то чтобы ему это так уж не нравилось или казалось противным. Нет! Он сам не раз присаживался за дощатый столик и открывал картонную коробку с огненными куриными крылышками или ножками. Ел, нравилось. Запивал горячим чаем или кофе из бумажного стаканчика. Тоже казалось сносным, хотя чудился привкус мокрого картона. Просто…

Он лишился в этом месте уединения. Невозможно было укрыться от посторонних глаз. Везде люди, всюду любопытные взгляды. Даже теперь, когда он просто медленно катит на своем велосипеде, он вызывает любопытство. Не у всех, нет. Но пары три-четыре внимательных глаз отыщется, если подсчитать.

Заметив чуть левее велосипедной дорожки подъем в гору, он прибавил скорости. Сюда на велосипеде мало кто совался. Слишком крутой затяжной подъем. Для пешей прогулки и вовсе эта дорога не подходила. Была узкой. Рядом идти не могли даже дети. Приходилось шагать гуськом. А кому это понравится на романтической прогулке в выходной?

Он с силой налегал на педали, медленно закатываясь на гору. Когда подъем сделался невыносимо крутым, он спешился. Оставил велосипед в зарослях справа от тропы. И пошел вверх пешком. Через пять минут оказался на ровном каменном плато размером пять на пять метров. Голое, гладкое, идеальное лобное место. Восстанавливая дыхание, он остановился в конце тропы, огляделся.

Слева и справа те же заросли колючих кустов. Что это за поросль, он никогда не задавался вопросом. Неинтересно. Гладкий камень плато отсвечивал серым. Даже при ярком солнце. Просто серый. Без всякой поэтической дребедени. Пять метров серого камня и крутой обрыв. А там – внизу – какая-то мелкая грязная речушка. Тоже никакой красоты. Но…

Если прийти сюда на закате солнца, дождаться нужного света, то можно на холсте и реку сделать полноводной, и серый камень превратить в гранит.

Свет…

Ему нужен правильный свет. Тот самый: мягкий, удушающе бархатный. Он не может найти его в городе. И в любом другом месте тоже. А вот на этом крохотном плато, на закате, он поймает краткие минуты того, что ищет. Только бы никто не помешал. Только бы никто не поднялся следом за ним и не попытался завести праздный разговор. Тогда все, место будет осквернено.

Осторожно дозируя дыхание, чтобы не спугнуть предвкушение, он продвинулся на три с половиной метра. Остановился, покрутил головой в поисках западной стороны. Да, там. Как он и предполагал. Если он расположится с мольбертом в этой самой точке, то свет заходящего солнца будет обтекать его со всех сторон. И он получит то, чего так давно добивался. Он будет купаться в этом оранжево-багровом закате, выплескивая ощущения на холст.

Неожиданно к нижней губе его что-то прилипло. Что-то легкое, невесомое, как цветочная пыльца. Потом еще и еще. Он провел пальцами по губам, посмотрел на них. Одуванчик? Очень похоже. Белые тончайшие нити, потревоженные ветром.

Он нахмурился. Вот о чем он не подумал, отыскивая то самое особенное место. Ветер! Он способен всему помешать. Он может преломлять лучи, морщить облака, мусорить, как вот теперь.

Раздраженно потерев палец о палец, он неожиданно понял, что это не одуванчик. Что-то иное, более жесткое. Да одуванчики и отлетели давно. Что это могло быть? Ведь если эта дрянь сядет на мокрый холст, то…

Новый порыв ветра поднял целое облако из колючих кустов, что обрамляли плато слева. И вдохнув полной грудью, он неожиданно уловил запах тлена. Этого еще не хватало!

Его картина должна быть исполнена теплой грусти, мягкой неги, ощущения безвременья. И там уж точно нет места ничему отвратительному и уж тем более мертвому.

А тут смердело! И еще как! Новый порыв ветра накрыл плато такой вонью, что его едва не вырвало. Повернуться бы и уйти. И поискать другое место. Но нет же, нет! Он не ушел. Мало того, двинулся к кустам, ощетинившимся колючками. Поискал глазами палку. Нашел что-то подходящее. Сунул ее в центр колючих зарослей, пошевелил, раздвигая вялые ветки. По ходу думал: если это какая-то глупая птица, погибшая, как в силках, в этих колючках, он ее просто вытащит оттуда и сбросит вниз. И если кошка, поступит так же. Но вот если это пес! Крупный и зловонный… Тогда он уедет отсюда и никогда больше не вернется. Место испохаблено.

Вялые ветки, сломанные у самого корня, послушно расступились под ударами палки. И там… Там…

– Нет же, боже! Нет!

Он стоял как пригвожденный и не трогался с места. Взгляд его – взгляд художника – в мельчайших деталях выхватывал все, что видел. А мозг запоминал.

Белое голое женское тело. Такое белое, что казалось мраморным. Тело молодое, красивое. Череп лысый. А на лице…

Вот что летело в его сторону! Вот что прилипло к его губам! Ее волосы – белоснежные, как пух. Их состригли с ее головы и покромсали почти в пыль. И вывалили на мертвое лицо. И они теперь разлетались, как пыль одуванчиков, и…

Вспомнив, как это прилипло к его губам, он шагнул назад. Согнулся пополам, и его начало рвать прямо на собственные белоснежные кроссовки. Когда в желудке не осталось ничего, он рухнул на колени прямо в свою блевотину, застонал от физической боли в животе. Нашарил телефон в заднем кармане шорт, достал его и набрал номер 112.

У него ушло целых пять минут на то, чтобы объяснить бестолковому оператору, что произошло и как он это обнаружил. Пообещав ей дождаться полиции, он с трудом поднялся, вышел с плато и зашагал вниз по тропе. Чуть не забыл о велосипеде, уже прошел метра два мимо, вниз. Но потом вернулся.

Не помнил, как спускался. Внизу уселся прямо на тропу, обхватил руками колени, пристроил на них подбородок и закрыл глаза. И как только он их закрыл, тут же увидел его – выбеленное смертью до каменного блеска мертвое женское тело.

Глава 2

Гена стоял возле двери своей бывшей квартиры с пальцем, занесенным над дверным звонком, и медлил. Позвонить следовало давно. Он стоял уже минут пять. Но палец сделался непослушным, почти деревянным. Застыл в пяти сантиметрах от кнопки уродливо согнутым, и ни с места.

– Твою мать… – прошептал он, скрипнув зубами.

И позвонил.

Она не открывала бесконечно долго. Много дольше, чем он решался в дверь позвонить. Он не уходил. Знал, что она дома.

– О, какие люди, – проговорила его бывшая жена совершенно без выражения. – Че надо?

– Поговорить, – он занес ногу над порогом.

– Все разговоры закончились на пороге загса, Сидоров. – Ее босая ступня ударила его по щиколотке. – Тебе в моем доме делать нечего. Нас с тобой больше нет. И разговоров о нас с тобой больше нет. Тебе что, плохо в новых отношениях, Гена?

Он закатил глаза, судорожно сглотнул и крепко стиснул зубы. Чтобы не наорать на нее, не наговорить лишнего.

Их больше не было, да! И он об этом совсем не печалился, скорее наоборот. Он был рад, что они расстались. Потому что их брак превратился в пытку. Они устали даже ненавидеть друг друга. И в новых отношениях ему было хорошо, комфортно, счастливо. Он обожал свою девушку. Скучал по ней, если не видел больше восьми часов. И восхищался тем, как она готовит.

Но разве скажешь об этом Анне? Она тогда его не то что для разговора не пустит, она его из окна выбросит. Из подъездного окна тринадцатого этажа. Его не будет, а она сядет. А ей в тюрьму нельзя. И ему пожить хочется. У него счастливая жизнь еще только начинается.

– Чего молчишь? – бывшая жена уставилась на него исподлобья. – Не устраивает, как я выгляжу?

И вот тут он решился на нее посмотреть. На нее – на всю. И не то чтобы ужаснулся, но поводов для сожалеющих вздохов было предостаточно.

На Анне были какие-то нелепые многослойные одежды. Сверху толстый банный халат, под ним – пижама. Широкие штанины волочились по полу. Под пижамной курткой – футболка с высоким горлом.

– Надела все, что было? – усмехнулся Гена криво. – Волосы немыты. Лицо серое. Пьешь, что ли, Смирнова?

Она принципиально не взяла его фамилию при регистрации их брака. Ее после расторжения и менять не пришлось.

– Я никогда не пила, Сидоров, ты это знаешь. Не пила ни в радости, ни в горе. А сейчас мне вообще никак. С какой стати мне пить?

– Выглядишь не очень, – он почесал затылок. – На звонки не отвечаешь. На работу не являешься вторую неделю.

– Только не вздумай свистеть, что ты разволновался, – нацелила она ему в грудь палец. – И начальство мое тебя прислать не могло. Оно в курсе причин моего отсутствия. Что-то случилось, Гена? У тебя какая-то непруха? И срочно нужен мой совет?

Она угадала. Как всегда, угадала. И по его теперешнему молчанию угадала, что снова все о нем угадала.

– Я не подаю убогим. До свидания.

Анна попыталась закрыть дверь. Но он вовремя вставил ногу в ботинке между дверью и притолокой.

– Полицию вызвать не могу. Мы оные и есть. Что же мне с тобой сделать?

Аня переводила взгляд с его ботинка на подбородок, с подбородка снова на ботинок. Он понял, что она может ударить. Приемами рукопашного боя бывшая владела в совершенстве. В зале в спарринге он сто раз оказывался на лопатках.

– Аня, он снова убил, – поторопился Гена, чтобы не упасть уже в следующую минуту на бетонный пол лестничной площадки. – На этот раз в парке…

Она мгновение изучала его несчастную физиономию. Потом, вытянув руку, схватила за воротник трикотажной рубашки и втащила в квартиру. Уже с порога он почувствовал запах лекарства. Или спирта? Может, она все же пьет? Раньше за ней такого никто не замечал, но мало ли. Все меняется.

Он не пошел за ней в кухню, заглянул в гостиную и спальню. Кровать обнаружил заправленной. А вот на диване в гостиной валялись скомканное одеяло и подушка. Рядом стоит журнальный столик, на нем стакан с водой, гора таблеток, горчичники и комок из ваты и марли. Компресс. Она всегда его ставила, когда у нее болело горло. А оно у нее болело часто.

Почему-то, поняв, что она не соврала насчет алкоголя, он не испытал облегчения. Скорее легкую досаду. Не переживает? Не убивается по нему, оставившему ее так вероломно? Хотя…

Если разобраться, он не уходил от нее. Анька сама его выставила. Узнала про его роман на стороне и выставила. И даже без синяков и скандалов обошлось. Молча собрала его вещи, молча пнула его сумку, молча указала подбородком на дверь. И с тех пор, если разобраться, они сказали друг другу не более двух десятков слов. Это в личной жизни. По работе им приходилось общаться. Никто из них не хотел увольняться по причине развода.

– Сюда иди, Сидоров! – громко позвала его бывшая жена. – Я болею, идиот, не пью. Пахнет компрессом…

Сучка! Она даже сквозь стены видела его и угадывала!

Аня стояла у окна и курила в форточку электронную сигарету. Так она бросала курить! Смешно. По его мнению, что так дым, что так. Но кого и когда интересовало его мнение… в их браке!

Он вошел в кухню. Цепляясь взглядом за каждый предмет, осмотрел все. Пытался найти что-то новое, появившееся без него. Не было ничего нового. Хотя нет. Новым был полный порядок на кухне. Раньше здесь постоянно царил хаос. Грязи не было, нет. Посуда была вымыта всегда. Но ее почти никогда не убирали в сушку. Стопки чистых тарелок росли слева от раковины. Чистые чашки и стаканы стояли в ряд справа. Там же чистые контейнеры, в которых они брали на службу бутерброды. Ее с красными крышками. Его – с синими. Ничего этого сейчас не было: ни контейнеров, ни посуды. Обеденный стол пуст. А прежде на нем всегда стояла ее чашка с последними глотками чая или кофе. И он не смел ее убрать и вымыть. Ее последние глотки были неприкасаемыми.

Одним словом, много было самых разных правил, которые он втайне считал идиотскими. Но тут недавно поймал себя на том, что в новой своей жизни оставляет на столе чашку с недопитым кофе и просит ее не трогать…

– Говори. Быстро и по существу, – скомандовала Аня в привычной манере.

Вытащила из волос длинную заколку-шпажку, тряхнула густыми волосами. Снова собрала их на макушке в тугой ком и проткнула его заколкой. Две пряди привычно выскользнули из прически и обрамили ее узкое лицо с высокими скулами. Черные глаза бывшей жены смотрели на него неприязненно, когда она скрещивала руки на груди и усаживалась на широченный низкий подоконник.

– В парке в выходной было обнаружено тело девушки, – начал он говорить, снова чувствуя себя как на экзамене и боясь сбиться и показаться бестолочью.

– В какой выходной? – спросила она холодно и строго.

– В смысле? – моргнул Сидоров непонимающе. – В минувший!

– В коромысле! В субботу или воскресенье?

– В воскресенье, – внес он уточнение. – В пять часов вечера. На плато над речкой. Такая там, знаешь, Грязновка.

– Знаю, – нетерпеливо повела она плечами. – Кто обнаружил? При каких обстоятельствах?

– Художник… – Он сразу заметил, что она напряглась. – Искал место для работы. Ему нужен был вечерний свет. Он колесил на велосипеде по дорожкам парка, искал. Потом поехал к горе. По пути наверх оставил велик в кустах, поднялся. Обрадовался, что место именно такое, какое ему нужно. Тут подул ветер, и на его губы налипло что-то. Он подумал, что это пыльца одуванчика…

– Одуванчики давно облетели, – тут же вздернулись ее брови.

– Он потом тоже сообразил. Но не сразу. Снова подул ветер и принес с собой запах тлена.

– Блин, Сидоров, ты сейчас в рифму заговоришь, точно, – фыркнула его бывшая жена. – Короче, он сунулся в кусты, а там тело. Мертвое, женское, молодое. Наголо бритое. Волосы измельчены в труху, лежат на лице. Все так?

– Все так.

– И что наш художник? – Анна прищурилась.

– Заблевал там все. Позвонил 112, спустился с горы, дождался нас. Правильно ответил на вопросы.

– Правильно, значит? – удивилась она.

– Было время подготовиться. Ехали сорок минут. Воскресенье, пробки.

– В воскресенье пробок меньше. И гуляющих в парке тоже. Кто-то видел его? Как он катался? Как ехал к горе?

– Мы сами увидели. На камерах. Весь маршрут его отследили. Ни разу никого не потревожил своим перемещением на велике. Заехал в парк, сразу на велодорожку свернул. Покатался.

– Долго?

– Час. Почти час.

– Ого! Долго. И весь час катался?

– Нет. Отдыхал. Воду покупал. Пил. Потом покупал еду. Присаживался за столик. – Гена пожал плечами. – Ничего в нем подозрительного, если ты это имеешь в виду.

– Не твое дело, что я имею в виду, – огрызнулась она беззлобно. – Как он выглядел? Как ел?

Пришлось рассказывать ей обо всем, даже цвет носков не пропустил. Особенно долго рассказывал, как он усаживался на деревянный стул в парковой кафешке. Как тщательно вытирал стол влажной салфеткой, которую, конечно же, принес с собой.

– И что, прямо свою тарелку достал? И вытряхнул на нее ножки из картонной коробки?

Ее черные глаза горели азартом, тем самым, которого он так боялся. Этот огонь и сожрал их брак. Потому что, когда вот так вот у Аньки горели глаза, она не спала, не ела, не заходила домой. Она работала как проклятая! Она не видела ничего и никого вокруг. Гоняла подчиненных – а он им тоже был – в хвост и гриву.

– Эстет, значит, – удовлетворенно улыбнулась она, когда он закончил рассказывать. – Ну-ну, Валерий Павлович… Очень хочется с вами познакомиться. Очень хочется на вас взглянуть.

Гена мысленно пожалел несчастного художника, в силу обстоятельств оказавшегося не в том месте не в то время. Анька ведь вцепится мертвой хваткой, вопьется в его мозг, вывернет всю душу наизнанку. А бедный Валерий Павлович всего-то и хотел найти удачное место с хорошим светом для своей новой работы.

– Ты уверен? – обернулась она на него от плиты, где варила себе овсянку. – Или просто хочешь мне возражать по привычке?

– Нет. Не хочу возражать. Просто беседовал с этим художником, наводил о нем справки. Ничего такого подозрительного.

– То есть в его квартире…

– В доме. Он живет в коттедже, – с удовольствием поправил ее Гена.

– То есть вокруг его дома не разложены мертвые женские тела с обритыми черепами. И дома не обнаружено вещей убитых. И… Что? – Она умолкла и минуту его рассматривала. – Вы не сделали обыск в его доме?

– У нас нет оснований.

– Возможно. Но просто зайти к нему ты мог? Осмотреться. Глазами пошарить, как в моей квартире только что.

Сучка! Все замечает!

Аня выключила плиту, перелила жидкую овсянку в глубокую тарелку, поставила на стол перед ним.

– Что это? – вытаращился Гена возмущенно. – Я не буду эту дребедень!

– Будешь. Ты за время нашей беседы несколько раз дотрагивался до правого бока. Воспалился желчный? Да вижу. И белки глаз с желтизной. Любимая не в курсе твоей хронической болячки? И кормит тебя изысканно и сытно?

– Не твое дело.

Он болезненно поморщился. Он раскрыт. Можно было дальше не притворяться. Третий день ноет правый бок. И таблетки не помогают.

– Чего нахватался на этот раз? – Анька уселась напротив. Подтолкнула тарелку. – Жри кашу, Сидоров, немедленно. Или я по скорой тебя отправлю.

Он нехотя взял ложку. Зачерпнул каши. Съел ложку, потом – вторую и так опустошил всю тарелку.

– Ребрышки, – пробормотал он, стоя у раковины к Анне спиной, когда мыл тарелку. – Это были запеченные свиные ребрышки.

– Ты идиот, Сидоров? Тебе же нельзя эту гадость.

– Вкусно, – возразил он неуверенно.

– Вкусно, но гадость же. И тебе нельзя. Так загнешься, – монотонно отчитывала его бывшая жена. – Сейчас-то с каши все прошло?

Он выключил воду. Замер. Да, в правом боку затишье. Надолго ли? Любимая прислала сообщение, что готовит на ужин что-то особенное. Он был уверен, что это будет невероятно вкусно, но боялся представить, что с ним станет наутро.

– Я сейчас в душ. И мы с тобой поедем, – буркнула Анна от дверей кухни.

– Куда? – он отряхнул от воды руки, высушил полотенцем.

– К художнику, куда же еще.

– Анна! Ну зачем?! К нему-то зачем? – взорвался он раздражением, следуя за ней до дверей ванной.

– А ты разве забыл?

У двери ванной она неожиданно сбросила с себя халат, выскочила из пижамы и, оставшись в футболке с высоким горлом и трусах, закончила с гадкой улыбкой:

– Про профиль убийцы, который нам представили пять лет назад, забыл? Там четко говорилось, что убийца – эстет. И вполне может быть художником. Все. Жди в машине. Буду через пятнадцать минут.

Глава 3

Эта женщина его завораживала. Он понимал, что она явилась по его душу и мысли, что от ее присутствия рядом с ним у него могут возникнуть проблемы, но…

Он ничего не мог с собой поделать!

Она заполнила собою все его личное пространство, даже не утруждаясь особо. Просто вошла в его дом. Просто посмотрела. И пробормотала краткое:

– Здрассте…

Мужчина, приехавший с ней, был ему знаком. Кажется, Сидоров. Кажется, майор. И кажется, этих двоих что-то связывало. Может, какие-то порочные тайны. Или какая-то личная боль. Он почему-то сразу почувствовал наэлектризованность пространства между ними.

Майор Сидоров разложил на его столе какие-то бумаги. Принялся задавать вопросы. Смешные и пустые. В минувшее воскресенье он был более собран. Сейчас производил впечатление стажера. А она…

Она ходила по его огромной гостиной с пятиметровым потолком и все внимательно осматривала. Стало понятно, что визит именно этим был вызван. Ей надо было взглянуть на все изнутри. На его дом. На его картины. На мебель. Взглянуть и понять: а не он ли и есть убийца?

Он все понимал и прощал ее заранее. Потому что она пленила его с первой минуты. Как художника, как творца, как мужчину.

Сидоров что-то писал и писал в своих бумагах, хотя и вопросов больше не задавал.

– Что вы обо всем этом думаете? – неожиданно спросила она, останавливаясь перед огромной стеклянной стеной, выходящей во двор.

Он подошел к ней, встал рядом – справа. Проследил за ее взглядом. Там не было ничего для него нового. Две березы – молоденькие и хиленькие. Навес красного холста в виде гигантского зонта. Под ним круглый пластиковый стол и два пластиковых стула.

Он понял, что она не об этом. И сказал, что на самом деле думал:

– Мне кажется, это было послание.

– Какое послание? Кому? Если человечеству, зачем так глубоко прятать? Не факт, что тело нашли бы до полного разложения. Это вам повезло, – она резко повернула голову и вцепилась взглядом в его лицо. – Вы считаете, что вам повезло, как художнику, увидеть это?

Господи! Ну что за женщина! Как она смогла так быстро понять, что он чувствует!

– Да… То есть нет. Мне не повезло, – он страшно смутился, что она неверно все расценит. – Как человек, я пришел в ужас от увиденного. А как художник, не могу забыть белизны кожи. Почему она была такой белой? Смердело ужасно, а следов разложения не было. Как такое возможно?

Она стремительно переглянулась со своим спутником и промолчала.

– Вы бы написали такую картину? – снова вернула она свой взгляд, высверливающий ему мозг.

– Я? – Он подумал и отрицательно мотнул головой: – Я пейзажист. Я бы не стал. Не осмелился. Не люблю разложения.

– Его же не было, – прищурила она удивительные черные глаза. – Тело было молодым, белым, будто мраморным.

– Оно было мертвым. – Его взгляд ушел внутрь, сразу вспомнился весь ужас. – И оно воняло! Это… Это для меня, как для художника, отвратительно. Я не люблю тлена.

– Но вы искали на плато свет. Закат… Вас интересовал закат. Это ли не угасание?

Он с минуту не находил ответа. Просто стоял и смотрел на нее, как на очередное чудо света. Тут же перевел взгляд на Сидорова. Что могло произойти между ними? Почему он видит между ними столько темного света?

– Угасание не значит – тлен, – ответил он, медленно отходя от стеклянной стены в поисках нужного ракурса. – И закат не означает полного угасания. Это угасание перед очередным возрождением. Будет же восход. Но если без лирики, то мне, как творцу, ближе краски, рождаемые засыпающим солнцем.

Лишь на мгновение подобие улыбки тронуло ее тонкие губы. Это было почти незаметно. Но он понял, что его ответ засчитан.

– Может, кофе? – спохватился Валерий, поняв, что они сейчас уйдут.

– Нет, спасибо. – ответил майор Сидоров.

Он сноровисто складывал бумаги, разложенные на столе. Совал их в папку. Она молчала. Выгуливала себя вдоль стеклянной стены и о чем-то напряженно размышляла.

Высокая, стройная. Густые волосы цвета карамели сколоты на макушке какой-то острой, тонкой штукой. Две пряди висят вдоль щек. Скулы высокие. Ни грамма косметики. Даже на губах никакого блеска. Но она казалась ему такой яркой, такой невероятно ухоженной и нетронутой. Даже в потрепанных джинсах и льняной рубашке выглядела светской дивой. И ему очень-очень не хотелось, чтобы она уходила сейчас. А предлога задержать ее не находилось.

– У меня замечательный кофе, – сделал он еще одну попытку, глядя на нее. – Вдруг я бы еще что-то вспомнил?

– А давайте ваш кофе, – и снова по ее тонким губам скользнуло нечто похожее на улыбку. – Только не надо ничего выдумывать. Это я насчет «вспомнить».

– Товарищ подполковник, – Сидоров хмуро смотрел на нее исподлобья. – Мне-то лично некогда. От слова совсем.

– А я, майор, от слова совсем тебя не держу.

Она даже не повернула головы в его сторону, все время смотрела на красный огромный зонт в его дворе.

– Ты же без машины, Аня.

Сидоров повысил голос? Сидоров повысил голос. И ее это удивило.

– Вызову такси, майор, не печалься.

– Я могу отвезти. У меня есть машина.

– И машина у него есть, и велосипед, – скрипнул неприятными интонациями ответ Сидорова.

Валера промолчал. Проводил майора до ворот, дал слово, что отвезет подполковника Смирнову туда, куда она прикажет. И неожиданно поинтересовался:

– Вас с ней что-то нехорошее связывает, товарищ майор? Какая-то скверная история?

– Это так очевидно? – неожиданно развеселился Сидоров.

– Воздух вокруг вас наэлектризован. И да, это бросается в глаза.

– Наша скверная история называется неудавшимся браком, гражданин Осетров. Несколько лет длилась наша скверная история, прежде чем логически завершилась.

– Как именно?

Ну ему и правда было интересно!

– Разводом…

Потом он долго готовил кофе. Дольше обычного. Даже достал старую жаровню с песком и турку – подарок друга. И колдовал над ней, без конца ей о чем-то рассказывая. После ее ухода даже не смог вспомнить, о чем говорил, над чем они смеялись. Но смеялись!

Кофе пить вышли на улицу, под красный зонт. Она села лицом к солнцу и долго щурилась на свет, сочившийся сквозь красную ткань.

– Кажется, я поняла, что именно вы искали, – проговорила Анна, медленно глотая острый, крепкий кофе, приготовленный им по особому рецепту. – И да, это очень красиво. Неуловимо красиво.

Он слушал и не верил: неужели в его жизни появилась она – та самая женщина, которая видит и слышит, как он? С которой можно быть немногословным: она все поймет. С которой нет нужды притворяться.

– Анна… – начал он подрагивающим от волнения голосом. – Могу я вас называть по имени, без отчества и звания?

– Легко, – рассмеялась она беспечно.

– Анна… Простите мне мою смелость, но мне очень бы хотелось продолжить знакомство с вами.

– Что вы имеете в виду? – она закрылась от него бесстрастным выражением лица. – Отношения?

– Д-да… Если вы не готовы, я пойму. Мы могли бы просто время от времени ходить куда-нибудь вместе.

– Куда? – прозвучал вопрос безо всякого интереса.

– В театр, на выставки, в ресторан. Я… Я понимаю, что вы очень занятой человек, поэтому готов ждать момента.

– Уф-фф… – выдохнула она с силой, вытягивая ноги и роняя руки с подлокотников пластикового стула. – Вы не представляете себе, Валерий, сколько вам придется ждать того самого момента! Меня могут сорвать посреди ужина в ресторане, посреди премьеры в театре. Могут выдернуть прямо в то время, когда вы станете мне рассказывать о каком-нибудь произведении искусства на выставке. Сидоров вам уже сказал, что мы были женаты?

– Да. Пять лет длился ваш брак.

– Да. Пять лет. Мы коллеги, и все равно наш брак не выдержал такого накала. А вы – человек искусства. В вашей жизни все размеренно, продумано до мелочей, дозировано, включая солнечный свет. Ваша стеклянная стена… Она повернута так, что солнце в комнату заглядывает весь день. Так?

– Так.

– Сколько времени вы работали над проектом дома? Вы же сами его разрабатывали?

– Да, сам. И работал я над ним три года.

– Вот! Три года! Три года на то, чтобы просто поймать свет. А я… У меня и в окно-то выглянуть не всегда есть время. Прагматик до мозга костей. Циничная ищейка. А вы… Вы придумали что-то себе.

– Я не придумал. Я влюбился. С первого взгляда.

У него тут же застучало в висках, а лицо пошло красными пятнами. Он знал, что дело обстоит именно так, он чувствовал прилив крови к голове. И понимал, что ее изумленный взгляд мог быть вызван именно его физическим недугом. У него случались внезапные скачки давления. Особенно когда он сильно волновался.

– Простите.

Валерий провел ладонью по мокрому лбу. Вытер ее о домашние вельветовые брюки. В висках стучало, во рту сделалось сухо.

– Очень смелое заявление, – проговорила она задумчиво и прищурилась. – Задам банальный вопрос: вы всем женщинам говорите подобные слова при первом знакомстве?

– Нет. До вас была Лидочка.

– Кто она?

– Моя девушка. Мы долго были вместе, а потом она… уехала.

От нее не укрылось его замешательство. Подозрительность, сочившаяся из ее глаз, затопила все вокруг.

– Куда уехала? Сколько вы были вместе? Как ее фамилия? Почему расстались?

Очарование разбилось вдребезги. Свет померк. Перед ним сидела не женщина его мечты, а подполковник полиции. И она его допрашивала!

– Лидочка Паршина. Она была моей студенткой.

– Вы преподаете?

– Нет. После того как мы расстались, я ушел из колледжа искусств. Вместе мы были десять лет.

– Она жила здесь? – Анна поводила взглядом по стенам дома, по его саду с чахлыми березами.

– Нет. Она жила в квартире, которую я ей снимал. Там же мы и встречались. Адрес? Вам понадобится адрес?

Анна коротко кивнула, он продиктовал. Она записала адрес в телефон.

– Почему расстались? Когда?

– Год назад. Все как-то внезапно поменялось. Она стала скрытной, раздраженной, перестала отвечать на звонки. Я даже сделал ей предложение. Думал, что она устала ждать. Купил кольцо. Позвонил ей. Сказал, что приеду с важным сюрпризом. Приехал, а ее нет. И чемодана нет. И вещей в шкафу. Она просто укатила на отдых с друзьями.

– Вы искали ее?

– Разумеется! – Валерий глянул на нее с упреком. – Разве я мог ее не искать? Мы десять лет были вместе. Но потом я узнал, что с ней все в порядке. И она прекрасно отдыхает. Просто не хотела меня видеть и просила не говорить, где именно она проводит время. А после возвращения с отдыха весь этот год живет в той же самой квартире. А меня избегает. А я перестал навязываться. Да и возможности меня лишили. Лидочка превратилась в какую-то невидимку. Я не мог ее выловить.

– Мы с Сидоровым были вместе пять лет. Но он вряд ли бы кинулся меня искать, если бы я исчезла с чемоданом, – ее тонкие губы отыграли скепсис. – Ее друзья, подруги, родственники?

– У нее не было родственников. Она из детского дома. А подруги и друзья пожимали плечами. И хихикали мне вслед. Слухи просочились в колледж. Начался самый настоящий стеб. И я ушел.

Он потер виски, лоб. Дотронулся пальцами до щек. Понял, что краснота с лица схлынула. Он выглядит теперь обычно. И может не смущаться так сильно.

– Как она выглядит? У вас есть ее фотография?

Валерий взял с пластикового стола телефон, вошел в галерею. Листать пришлось долго. Год прошел. На смену Лидочке пришли пейзажи, натюрморты, фото красивых домашних животных. Наконец ее лицо всплыло в телефонном окошке. Он увеличил его, протянул телефон Анне.

– Это она…

Анна смотрела на фото мгновение. Потом тут же позвонила кому-то. Ага, Сидорову, оказывается!

– Ты далеко уехал? – она выслушала ответ и приказала. – Возвращайся.

Его раздраженный монолог был слышен даже Валерию.

– Заткнись и слушай, – прервала его Анна на каком-то моменте. – Девушка, найденная в парке на плато, – это Паршина Лидия. Откуда знаю? А она десять лет была подругой нашего художника. Почему не узнал?

Она отодвинула руку с телефоном в сторону, глянула на Валерия холодно и равнодушно и спросила:

– Почему в убитой вы не опознали вашу бывшую девушку, Осетров?

– Что?! Это… Это была Лидочка?! – его колени подпрыгнули и затряслись. – Но этого не может быть! Это тело… Оно не ее! Оно чужое! Полное. Лидочка была худой до изнеможения!

– Пусть так, – прервала его Анна и спросила Сидорова, внимательно слушающего их разговор. – Слышал?

И снова уставилась на Валерия.

– Пусть так… Она могла поправиться за год. Но лицо-то ее вы не могли не помнить. Лицо, гражданин Осетров?

– Я не видел ее лица.

Он наблюдал безумные скачки собственных коленей, пытаясь вспомнить лицо мертвой девушки. Мотнул головой, вспомнив. И повторил:

– Я не видел ее лица. Оно было засыпано чем-то похожим на пыльцу одуванчиков.

– Волосы… Это были измельченные в труху ее волосы, Осетров. Собирайтесь. Вам необходимо проехать с нами.

Глава 4

Она была уверена, что не доживет до своего двадцать пятого дня рождения. Вот прямо с пятнадцати лет ожидала скорого конца. С тех самых пор, как обидела на отдыхе старую цыганку и выслушала от нее страшное проклятие, так и ожидала. И обидела-то она ее несерьезно. Просто посмеялась над ее методами предсказывать судьбу. Ну какое это, в самом деле, предсказание – гадание на кофейной гуще? Да мало ли как та сползет по стенкам чашки! Бред это! Так она и сказала, наклонившись к плечу подруги, что сидела за столиком открытого кафе напротив старой цыганки.

– Настя, не будь дурой, – произнесла она, тихо рассмеявшись. – Где ты видишь павлина в перьях, а? Это просто грязные кляксы. От кофе!

Но Настя слушала, открыв рот, предсказание о загадочном человеке, который встретится ей, когда она повзрослеет. И он окажется не тем, за кого себя выдает.

– Лучше или хуже? – судорожно сглатывала Настя слюну.

– Не вижу, – озабоченно морщила лоб старая женщина и без конца ворошила густые черные кудри, побитые сединой.

Аллочка тогда еще подумала, что у цыганки могут быть вши. Женщина выглядела неопрятной. Три слоя ярких юбок, пыльных по подолу. Тесная кофточка с пятнами на груди и в подмышках. Нечесаные волосы, сальное лицо. Как, скажите, можно было верить ей? А Настя верила!

– Человек этот будет мудрым и хитрым, – бубнила цыганка, всматриваясь в размытые кофейные потеки. – Но счастья тебе от него не будет. Плохо будет. Берегись. Избегай, девочка.

– Кого? Кого избегать? Как он будет выглядеть? Это мужчина или парень?

– А кто сказал, что это не женщина? – черные глаза цыганки исчезли в морщинах после того, как она прищурилась. – Берегись. Жизнь нелегкая тебя ждет.

– Бред! – фыркнула тогда Алла и потащила Настю за плечо. – Идем отсюда.

– Нелегкая жизнь тебя ждет, – пробормотала снова цыганка Насте, неожиданно перевела взгляд на Аллу и глянула широко распахнутыми глазами. – А тебя – короткая. До четверти века не доживешь!

Тяжело поднявшись, цыганка грузно зашагала от столика. Но вдруг остановилась и снова впилась в Аллу черными глазищами. И, погрозив пальцем с грязным ногтем, повторила:

– Мало проживешь…

С тех самых пор она все время ждала, что внезапно умрет. И остерегалась как могла. Не ездила на байках с парнями, как другие девочки-сокурсницы. Не ходила в горы, забросив курсы по скалолазанию. Даже студенческие вечеринки пропускала. А на Настины вопросы отвечала неопределенно:

– Мало ли, что может там случиться!

Настя про цыганку тоже помнила, но в отличие от Аллы легонько над этим предсказанием посмеивалась и жила в полную силу. Не боялась, заводила отношения. Расставалась. Снова влюблялась. Имела много подруг и друзей разного возраста. Не боялась их мудрости и хитрости, не видела в них опасности.

– Аллочка, ты свихнулась окончательно, – поставила диагноз Настя, отчаявшись вытащить подругу на шашлыки на дачу по поводу какого-то праздника. – Ты же не верила в ее гадания. Называла бредом. И вдруг! Она мне, помнишь, чего наговорила? Я и то не боюсь.

– Тебе она наговорила жизнь, Настя, – недовольно возразила Аллочка. – Трудную, опасную, но жизнь. А мне предсказала, что я не доживу до своего двадцатипятилетия.

Она смаргивала слезы, понимая прекрасно, что ее сумасшествие затянулось. Но ничего не могла с этим поделать.

– Тебе точно надо к психиатру, – крутила пальчиком у виска ее подруга. – Или найди себе телохранителя. Пусть он тебя охраняет день и ночь.

– Какого телохранителя? – хмурилась Алла.

– Парня, ухажера, любовника. Как еще объяснить?

Она тут же подумала, что этот парень и может быть той самой опасностью, которая приведет ее к гибели. Но промолчала. И продолжила тихо и осторожно доживать свой короткий век.

Двадцатипятилетие она не отмечала. Закрылась дома одна. Вырубила телефон, не включила телевизор, не накрыла стол. Сидела с книгой в любимом кресле. И читала. А потом улеглась спать, едва время перевалило за полночь. И проснулась счастливой.

Все! Время Х миновало. Она может вздохнуть полной грудью. Она должна двигаться дальше. Опасность ей больше не грозит.

Но неожиданно жить так, как ей хотелось бы, оказалось сложно. Подруг она растеряла. Парни выбирали тех, кто помоложе. И отказав себе во многих мирских радостях, она вдруг поняла, что невозможно подурнела. И лишний вес набрала, и он никак не желал поддаваться изнурительным тренировкам.

В этой борьбе за возвращение к счастливой жизни прошло еще четыре года. И вот тогда-то она и встретила его: мужчину своей мечты. Защитника! Надежного, как скала. Уютного, как теплый плед. И пускай он был женат. Это неважно. У них с женой все было очень плохо. Все катилось в пропасть. Она никого не уводила, если что. Семью не разбивала. Ее уже не было.

Алла столкнулась с ним случайно. Сразу ему поверила. Они начали встречаться. Тайно, осторожно. Она никогда не провоцировала ситуацию: не звонила, когда он бывал дома, не писала сообщений, что скучает. Покорно ждала, когда он сможет к ней приехать. Готовила вкусную еду. Убирала квартиру до такой чистоты, что пол сверкал, как зеркало. И Гена это ценил. Очень! Хвалил ее еду. С удовольствием ходил босиком по полу. И еще шутил, что даже странно, что к пяткам ничего не прилипает.

Их осторожности оказалось недостаточно для того, чтобы его жена не узнала.

– Понимаешь, она нас вычислила. Она хороший сыщик. Это ее профессия.

Так Гена оправдывался после серьезного допроса, который ей устроила его жена. Оправдывался и пытался утешить. А она плакала и считала себя последней дрянью, хотя его жена Анна ничего такого в ее адрес и не говорила. Просто смотрела. И смотрела так, что…

– Мне хотелось провалиться сквозь землю, Гена! – всхлипывала Аллочка на его плече.

– Не плачь. Все будет хорошо, – неуверенно проговаривал Гена время от времени.

У кого все будет хорошо, он не уточнял. Но спустя время он с женой развелся и переехал жить к Аллочке. Мама тут же прилетела из далекого Новосибирска проверить, не альфонс ли? Не претендует ли на жилплощадь, купленную дочери в складчину с ее давно сбежавшим и неожиданно объявившимся отцом.

Претендент на руку и сердце дочери маме понравился. Она улетела обратно через пару дней со спокойной душой. А они с Геной зажили мирно и счастливо. Он часто уезжал по делам уже после работы. Она не роптала и терпеливо ждала. А когда он возвращался – уставший, злой, молчаливый, раздраженный, пьяный, – Аллочка ему была рада. Любому Гене была рада, потому что любила его.

Настя, познакомившись с ним на дне рождения Аллы, неуверенно повела плечами и проговорила:

– Ну не знаю. Я бы не смогла.

– Что именно?

Они как раз были на кухне. Настя курила в форточку. Алла стерегла пирог в духовке. Гена о чем-то разговаривал с парнем Насти. С очередным парнем Насти.

– Я бы постоянно ощущала ее присутствие.

Аллочка не была дурочкой. Она поняла, кого имеет в виду подруга. И беспечно рассмеялась.

– Мне двадцать девять лет, Настя.

– И что? – потрясла головой Настя, стряхнув пепел за форточку.

– А ей сорок! Целых сорок лет!

– А ты ее видела? – нехорошо прищурилась подруга.

– Видела, и что?

– И я видела, – удовлетворенно улыбнулась она. – И то, что я видела… В общем. Прости меня, конечно, но ни ты, ни я ей не конкурентки. Она… Она дива!

– Обычная она, – наморщила лоб Аллочка и полезла в духовку за пирогом. – Я с ней встречалась. От таких мужчины очень быстро устают. Она обычная, измотанная буднями тетка.

– Нет, подруга, ты не права. – Настя зябко передернулась и захлопнула форточку. – Она не обычная. Она необыкновенная!

После этой памятной вечеринки Алла стала Настю избегать. И в бассейн ходить начала одна, поменяв расписание. И на йогу. А бегать стала дома, выпросив у Гены модную беговую дорожку.

Она сильно похудела. Косметические процедуры пошли ее лицу на пользу. Кожа засветилась. Светло-русые волосы она высветлила до льняной белизны и каждое утро выпрямляла утюжком. И вполне была довольна, осматривая себя в зеркале. Но…

Но слова подруги нет-нет да всплывали в памяти.

Дива! Дива? Что дивного в женщине с уставшим потухшим взглядом, с размашистой походкой и резким командным голосом? Какого мужчину может пленить особа, роющаяся в мыслях и угадывающая их с ходу?

Аллочка поначалу недоумевала над Настиной оценкой. Но через два-три месяца совместного проживания с Геной неожиданно обнаружила, что он не удалил из телефона фотографии Анны.

– Почему? Зачем? – изумленно моргала она, листая ее фото.

На них бывшая жена Гены в самом деле выглядела превосходно.

– Почему ты их не удалил, Гена?

– В чем смысл? – лениво глянул он на нее тогда.

– Ну, как говорится: с глаз долой – из сердца вон! – Этот довод показался ей таким правильным, что она даже на мгновение собою загордилась.

– С каких глаз, Аллочка, если мы с ней вместе работаем? – хихикнул ее любимый.

И вот тут до нее наконец дошло. И она осознала всю степень рисков. И побежала к Насте плакаться.

– А я тебе говорила…

– Тень бывшей жены, особенно такой красавицы…

– Они с утра до ночи рядом…

– Зря ты все это затеяла с Геной своим…

– Таких женщин, как его бывшая, не забывают…

Это приблизительный перечень того, что Алла выслушала в качестве утешения. И последним гвоздем Настя вбила ей в темечко мысль, что Гена не перестает любить свою Анну.

– С чего ты взяла?

– Ну… Ты сама говорила, что она его выгнала, не он сам ушел. Так?

– Будто бы.

– Вот… Сам бы, может, и не ушел. Покувыркался с тобой, покувыркался, да и остался с ней жить. Напряжение сбросил и…

Она сто раз пожалела, что побежала к Насте. Та не утешила, только разожгла то самое чувство, которое Аллочка от себя тщательно гнала.

Ревность! Ревность к бывшей жене! Она куда паскуднее, чем ревность жены к любовнице, Аллочка была в этом уверена. У бывшей жены Гены было их общее на двоих прошлое. А будет ли у Гены и Аллочки их общее будущее, еще неизвестно. И именно по этой причине она считала, что Анна находится в великом преимуществе.

Опасаясь выдать себя каким-то чрезвычайным интересом, она не стала Гену ни о чем расспрашивать. К примеру: что любила Анна, что ему особенно нравилось? Глупо? Глупо! Она выяснит сама. А как? Она за ней понаблюдает. Бывают же выходные дни у таких загруженных подполковников полиции, как Анна. И что-то в эти выходные она делает. Видимо, как раз то, что особенно любит. Аллочке необходимо это выяснить. Составить список. А затем этот список отфильтровать с учетом предпочтений Гены.

– Это извращение, подруга. – выкатила на нее глаза Настя, которую Алла попросила на первых порах помочь. – И как ты узнаешь, когда у нее выходной?

О, вот с этим вообще проблем не возникло. Она так виртуозно выведывала это у Гены, что он ни разу не заподозрил подвоха. Случались, конечно, некоторые неудобства, потому что график выходных у Анны был скользящим. Один выходной в воскресенье – это железно. И один, когда вздумается. И Аллочке пришлось даже выпросить себе удаленку на работе, ссылаясь на здоровье. Руководство пошло ей навстречу, она стала работать из дома. И строго раз в неделю каталась за Анной по городу. Иногда на своей машине, иногда вместе с Настей, иногда на такси. Она понимала, что Анна опытный сыщик, она вычислит ее на щелчок пальцев, если Алла не станет менять транспортные средства. И она, как могла, старалась заметать следы…

Глава 5

Все шло замечательно. Список предпочтений бывшей жены Гены раз от раза пополнялся. Любимое кафе, скамейка на набережной, парковая аллея, пирожные и определенный вид кофе. А еще маленькие магазинчики, где Анна покупала себе не очень дорогую, но красивую одежду. Как выяснилось, ей ее привозили на заказ. Алла рискнула и себе заказала кое-что. Но вещи не подошли. Ожидание оказалось выше реальности. А вот Анна покупала все, что ей привозили.

– У нее чувство меры, вкуса. И фигура – высший пилотаж, – гадила Аллочке в душу любимая подруга Настя. – И выбирать умеет…

Аллочка отмахнулась и подарила вещи Насте. Той все подошло. Во второй раз она сделала более удачный заказ, опираясь на вкусовые предпочтения Анны. И даже Гене понравилось. А когда она его потащила гулять по той самой аллее, по которой гуляла днем раньше Анна, он показался Аллочке обескураженно-счастливым. И засыпая, пробормотал:

– Сегодня был великолепный день, милая. Спасибо. И твой кардиган просто бомба!

Она все делает правильно. Она большая молодец. Завтра она утрет Насте нос.

Но подруга, выслушав ее, лишь ухмыльнулась: недобро, с сомнением.

– Все это плохо кончится, дорогая, – предрекла она и посоветовала. – Завязывай.

– С чего вдруг? Я только вошла во вкус и…

– Помнишь прошлый наш совместный выезд? – Настя потащила ее с порога прихожей в кухню. – Идем, кофе налью.

Прошлый совместный выезд прошел сумбурно и как-то неправильно. Насте вдруг показалось, что за ними тоже кто-то следит. Они следят за Анной, а за ними – кто-то еще. Она разнервничалась и на ближайшем светофоре упустила машину Анны из виду. И потом они ее уже не нашли, хотя и катались по ее любимым местам. И Алла всерьез заподозрила ее в саботаже.

– Помню прошлый наш совместный выезд. И что? – улыбалась Аллочка, потягивая дрянной Настин кофе.

Что характерно, кофе Настя покупала всегда сортовой и дорогой, но ухитрялась испортить его, готовя исключительно в специальной посуде. Где она отрыла такую уродливую кастрюльку, Алла не предполагала. Но три сопла со свистками превращали напиток в совершенную бурду. Но как скажешь!

– А то, что я полистала тут фотки с регистратора. Обнаружила машину, которая мне не понравилась. Поняла, что она действительно ехала одним с нами маршрутом. Но не за нами.

– А за кем?

– За ней – за Анной.

– Да ладно! Зачем? Это… Это был преступник? – затылку сделалось прохладно. – Из тех, кого она посадила и кто успел выйти?

– Скорее поклонник. Машина принадлежит какому-то художнику. Осетрову, кажется.

– Не слышала. А как ты узнала, кому принадлежит машина? – Алла ревниво прищурилась. – К Генке за помощью обращалась?

– У меня таких Генок пруд пруди. Есть кого попросить, – отмахнулась Настя без обиды. – Машина точно художника. Но вот почему за рулем была девушка?

– Ну мало ли. Дал покататься. Подарил и все такое.

– Меня не это заботит, Алла! – прикрикнула подруга и отобрала кофейную чашку, проворчав. – Вижу, давишься. Что за гадость я каждый раз варю!

– Так что тебя заботит? – Алла с облегчением выдохнула, потянулась к стакану с водой, отпила половину.

– Если бы за ней катался художник, тут понятно: понравилась, решил использовать красивую даму в качестве модели. А с какой стати за ней каталась девка? Зачем?

– Ой, тебе голову забить нечем, да?

– Есть. Есть чем забить, дорогая. Но этот вопрос у меня сейчас на повестке дня. С самого утра. С выпуска новостей, если быть точной.

– И что в новостях? – беззаботно смотрела на подругу Аллочка поверх стакана.

– В новостях эту девку нашли убитой. В лесопарке. И нашел тот самый художник, чья машина. Сечешь, куда я клоню?

– Не совсем, – поежилась она, поставила стакан на стол. – Она каталась на машине художника за Анной. Потом ее мертвой нашел художник – хозяин машины.

– Не мертвой, убитой! – внесла существенное уточнение Настя и распахнула форточку на кухне, намереваясь закурить. – Она следила, ее убили. Кто? Почему? При чем тут машина художника? И как он смог ее найти? Искал место для работы, а нашел свою девушку. Странно…

– Про место для работы тоже из новостей? – прошептала Аллочка, внезапно осознав, что стремительно куда-то скатывается, в какую-то черную пропасть.

– Да. Был один репортаж. Только там было сказано как-то непонятно… – Настя щелкнула зажигалкой, затянулась. – Будто художник девушку убитую не знает. А как такое возможно, если она ездила на его машине? И за кем? За подполковником полиции! И что теперь нам делать, Аллусик?

– Что? – Ее шея все глубже уходила в плечи.

– Я тут подумала и решила, что ничего! Мы с тобой ничего не сможем сделать. В том смысле, что не сможем быть свидетелями.

– Почему?

– Тебе так хочется, чтобы твой любимый Геночка узнал о нашей слежке? – задохнулась дымом Настя и, понаблюдав, как подруга интенсивно машет головой, закончила. – Вот видишь, и тебе не хочется. А мне – тем более. Ты ночью пощаду вымолишь. А я что? Я попаду в его черный список. И я приняла решение, дорогая. За нас обеих решение приняла…

Дым стелился по кухне туманом. Настя дымила как паровоз. Это всегда случалось в минуты ее сильнейшего душевного волнения.

– Мы молчим, – выдала она, отправляя затушенный о раму окурок на улицу. – Ничего не видели, нигде не были. Поняла?

– Да.

Всплеск облегчения от принятого за нее другим человеком единственно разумного решения затопил весь совестливый душевный шепот.

– А мы не обязаны, так ведь? – не моргая смотрела она на подругу. – Мало ли кто за ней ездил? Может, это разработка такая, и это намеренно было сделано. Ею же! Она ведь такая… Такая коварная!

– Она профессионал, – поправила ее Настя с кривой ухмылкой. – И ревность – это пережиток, милая. И тебе давно пора успокоиться. Гену она выпроводила. Назад никогда не примет.

– Много ты знаешь! – вырвалось у нее тайное, мрачное.

– Такие женщины, как Анна Смирнова, не прощают предательства. А Гена твой ее предал.

– Нет. Он от нее просто устал, – тут же попыталась защитить любимого Алла.

– А потом от тебя устанет. И потом еще от кого-то. Это такая категория мужиков, малыш. Их мотает по жизни, как дерьмо по проруби…

– Прекрати! – прикрикнула на нее Алла, дико обидевшись и за Гену, и за себя заодно.

С какой стати ему от нее уставать? У них все идет отлично. Они полгода живут вместе и еще ни разу не повздорили. И она постепенно привыкает к его чудачествам и не ропщет. Хотя одно из них ей кажется особенно странным. Это когда Гена не позволяет убирать со стола чашку с его недопитым чаем или кофе.

– Пусть стоит. Допью, – строго смотрит он всякий раз, вставая из-за стола.

Она кивает, оставляет чашку, но не понимает зачем. Гена еще ни разу не допил остатки. Заглядывал в чашку, недовольно морщился и выплескивал все в раковину. Чудит? Да на здоровье! Ее это не раздражает.

Настя утащила ее из кухни в комнату. Вывалила на диван кучу барахла и принялась хвастаться, что через пару недель улетает с парнем на отдых.

– Что за парень? – равнодушным голосом поинтересовалась Аллочка. – Достойный?

Настя покивала, разбрасывая платья по спинке дивана. Она выглядела такой веселой, такой беспечной, что Аллу это даже задело.

– Хорошо как, – проговорила она со странным чувством легкой зависти и тайной неприязни. – Ты сматываешься. А я остаюсь с проблемами.

– Какими? – наморщила Настя лоб, не поняв.

– Слежка за Анной и все такое.

– Замечу, не я это предложила! – Настя вскипела мгновенно. – Ты помешалась на ревности. Принялась следить. Меня втянула. А когда запахло жареным, хочешь за чьей-то спиной укрыться? Ни фига не выйдет, дорогая. Расхлебывай сама. Я умываю руки.

– И сматываешься, – закончила Алла.

– Да, и сматываюсь. И вообще… – Настя выразительно глянула на настенные часы. – Мне сейчас надо будет отъехать по делам. Так что…

Она ее выставила. Даже не извинилась! Хотя, подумав, Алла все же признала, что подруге извиняться не за что. Она вольная птица. Захотела – с Мишей поехала за город. Захотела – с Петей на Канары полетела. А вот она должна сидеть и ждать Гену с работы. Ее слежка за Анной, вылившаяся в настоящее приключение, кажется, закончилась.

Неделю она грустила, слоняясь вечерами без дела по квартире. Гена все чаще задерживался. Объяснял это убийством девушки, чье тело было обнаружено в парке художником. Алла слушала его вечерами за ужином и ловила себя на желании помочь любимому. Рассказать ему все о слежке. О том, что они эту девушку видели. В машине того самого художника, что ее нашел мертвой. И девушка эта с какой-то блажи ездила за Анной Смирновой. Следила за ней!

Но Алла каждый раз вовремя прикусывала язык. И не потому, что боялась гнева Гены. А потому, что не хотела выставить себя на посмешище. Гена станет задавать вопросы: зачем ей это было надо, что за ерунда пришла ей в голову, чего она хотела этим добиться… А ответов-то у нее нет. Она промолчит, а он задумается. Примется их сравнивать и тогда…

Она не рассказала ему ничего. И когда через пять дней ей из аэропорта позвонила Настя, неожиданно расплакалась.

– Эх, Аллочка! Ну что у тебя опять за беда? – с легким раздражением поинтересовалась подруга, старательно перекрикивая шум аэропорта.

– Я и помочь ему хочу. И не могу. А вдруг от того, что я промолчу, кому-то будет плохо? – всхлипывала она в трубку.

– Тут я не уверена, – перебила ее подруга нетерпеливо. – Но вот то, что тебе хорошо не будет после твоих признаний, – это сто процентов. Бесплатный совет желаешь?

– Валяй.

– Хочешь и дальше продолжать жить в мире и согласии со своим Геной, молчи…

Настя улетела, Алла промолчала. А через пару дней на Анну было совершено покушение.

Глава 6

Она сидела на кушетке доктора с перебинтованной головой. Длинные волосы спадали из-под повязки на плечи спутанными окровавленными прядями. И от этого ему было особенно скверно. Он впервые видел ее такой беспомощной. Впервые осознал, что может потерять ее раз и навсегда по-настоящему.

Конечно, против этого можно было бы возразить: он уже потерял ее. Да, спорить глупо – они не вместе. Но он потерял ее как жену, как любовницу. И, кажется, они оба испытали от этого только облегчение. Но вот потерять ее вовсе, то есть из виду, как друга, как коллегу, он был не готов.

Ему важно было каждый день ее видеть. Ну или почти каждый день. Слышать ее язвительные замечания на свой счет. Стараться избегать нравоучений, но прислушиваться к советам.

Да он просто хотел ее видеть всегда! В кабинете на ее привычном месте: слева от входа – у окна. На парковке у машины. На месте преступления, когда она все осматривает странным взглядом, словно устремленным куда-то внутрь себя.

– Вам несказанно повезло, Анна Сергеевна. – серьезно глянул на нее доктор поверх белоснежной марлевой маски. – Если бы вы не споткнулись, головы бы вам не сносить.

– Мне повезло, потому что я заметила нападавшего, – очень слабым, шелестящим голосом ответила Аня. – Сгруппировалась и смогла дать отпор.

– Как он выглядел? – спросил Гена.

Он держал в руке ее окровавленную белую джинсовку. Анька ее очень любила. Пристраивала на себе с любыми штанами и юбками, платьями и сарафанами. Все изумительно сочеталось. Теперь, наверное, ее придется выбросить. На белой плотной ткани пятна крови проступали уродливым узором. Вряд ли их теперь удастся отстирать.

– Я не рассмотрела, как он выглядел, – глянула она на него зло, словно угадала, о чем он сейчас думает.

– Ты же сама только что сказала… – попытался он негромко возмутиться.

– Я сказала: заметила, а не рассмотрела. Улавливаешь разницу, Сидоров? Помоги мне… – приказала она после того, как отчитала его при докторе и медсестре, только что закончившей перевязку.

Он разницу уловил. Подошел, взял ее под руку, поднял и, поставив рядом с собой, слегка притянул ее к себе за талию.

– Не увлекайся, Сидоров, – прошипела Аня.

Но сил бороться с ним у нее точно не было. И она так и пошла с ним бок о бок до самого выхода из больницы, а затем и до машины.

– Голова кружится, – прошептала она, усаживаясь в его машину. – Хорошо приложил меня, сволочь!

– Так… Значит, это все же был мужик? Ты это поняла или рассмотрела?

– Мужик. Рассмотрела. – Аня прикрыла глаза, облизнула пересохшие губы. – Нет воды?

Вода в его машине была всегда. Раньше нет, теперь да. Заслуга Аллы. А еще у него в машине теперь имелась постоянно обновляющаяся аптечка. И аппарат для измерения давления. И огнетушитель с неистекшим сроком использования. Тоже Алла за этим следила. И он, как ни странно, был ей за это благодарен. Нет, он умом понимал, что все это иметь необходимо, но никогда не успевал поменять, дополнить, проследить. Руки не доходили.

Анна выпила воды – половину маленькой бутылки, подышала тяжело и часто. Поморщилась. Потом, не открывая глаз, произнесла:

– Это совершенно точно был мужик, Гена. Не очень высокий.

– Как ты это определила со спины?

– Я видела его колени. Они были ниже моих, – пояснила она, поморщившись.

– А если у него короткие ноги, а? А туловище…

– Не мели вздор. Его дыхание пришлось мне не на шею, а ниже. И угол нанесения удара. Он точно ниже меня…

– Получается: нападавшим был мужчина, рост примерно метр семьдесят пять. Размер обуви? Примерный.

– Стопа небольшая. Аккуратные летние туфли, вычищенные до блеска. Черные. Обычные. Самые обычные. Брючины до шнурков. Не укорочены. И запах…

– Что? От него воняло?

Он наблюдал, как она пьет, роняя капли на подбородок. И не вытирает их потом. Этим всегда раньше занимался он. Аккуратно, едва касаясь указательным пальцем, смахивал капли воды с ее подбородка.

– Нет. Как раз нет. От него хорошо пахло. Очень дорогой запах.

От художника, с которым у Анны, кажется, завязался роман, тоже восхитительно пахло. Гена даже поинтересовался, что за парфюм у него. Но Валерий Павлович предпочел отмолчаться.

Конечно, это не он напал на Анну. Он выше Анны. И размер обуви у него не кукольный. Но…

Но ему сейчас так хотелось бы замарать художника подозрениями. Жаль, что не выходило.

– Эстет… Напавший на меня человек аккуратный… Поехали, – скомандовала она, плотно закрывая глаза.

И только он хотел поинтересоваться, куда ее везти, как она сказала:

– Домой…

Подняться она ему не позволила. Пробубнила что-то про взрослую девочку и добавила про охранника, который у нее уже есть.

Стало ясно, что имеется в виду художник.

– Ты ему так доверяешь? – поинтересовался он перед тем, как уйти от подъезда, в который еще полгода назад они входили всегда вместе.

– Я никому не доверяю в принципе. Но ему доверяю чуть больше, чем тебе.

Анна холодно улыбнулась и скрылась за тяжелой железной дверью подъезда. А он поехал домой, где его ждала Алла.

Ждала, уже трижды разогревала ужин и несколько раз успела позвонить, спросить, что случилось. Он отмахнулся от нее дежурным: «Все потом». И теперь по пути домой размышлял: какую часть правды ему рассказать Аллочке? Врать не хотелось. Она была славным человечком и не заслужила такого к себе отношения. Но и признаться в том, что бросил все и помчался на происшествие, случившееся с бывшей женой, Гена тоже не мог. Алла не подавала вида и обходилась без претензий, но он-то видел, что ее коробит от одного упоминания имени его бывшей жены.

Смешная, подумал он с нежностью. Никак не может понять, что с Аней все в прошлом.

Он поворочал ключом в замке, понял, что дверь не заперта, распахнул ее. И Аллочка тут же кинулась ему на шею, шепча какие-то нежности и целуя много и часто.

– Малыш, мне надо разуться, – осторожно отодвинулся он от нее. – Я весь в пыли, прости.

– Ох… – жалко улыбнулась она, рассматривая его штаны. – Новые брюки…

В пыль он упал коленями, когда пытался поднять с земли Аню. И вот уж о чем он в тот момент вообще не думал, так это о том, что на нем новые брюки. И что Алла может расстроиться. Он видел съежившееся тело на асфальте, голову в крови и, кажется, дышать в тот момент перестал, боясь, что не нащупает на ее шее пульса.

– Ты был на происшествии? – спросила Алла, стоя за его спиной в ванной, где он в третий раз намыливал руки.

– Да.

– Что-то серьезное?

Он повернулся, она подала полотенце. Милая. Услужливая. Уступчивая. И в глазах застыла тревога. За него, между прочим.

– Что у нас на ужин? – спросил Гена, возвращая ей полотенце и целуя в щеку. – Вкусно пахнет.

– Как ты и просил, ничего жирного и острого, – оживилась Аллочка сразу, увлекая его в кухню. – Овощная запеканка с мясом индейки. Думаю, тебе понравится.

Ему понравилось. И желудок не зажгло после ужина. И настроение было приподнятым. До тех самых пор, пока Аллочка снова не спросила:

– Так что сегодня стряслось, милый? Ради чего ты пожертвовал новыми брюками? Или ради кого?

Вот говорили ему старшие товарищи, что любящие женщины как сканер. От них ничего невозможно скрыть. Они роются в самых тайных глубинах сознания, извлекают на божий свет все темные мысли. Не верил! Пока с Анькой жил, не верил. Потому что она мало внимания ему уделяла. Ей просто было некогда. И ей, и ему. И на то, чтобы сканировать мозги друг друга, у них не оставалось времени. Иногда так уставали, что только до ванной и сразу в койку. И по будильнику подъем.

А Алла…

Другая она. Чуткая, любящая, внимательная.

– Сегодня было совершено нападение на Анну, – нехотя проговорил Гена.

Они только улеглись, если что. И у него на нее были планы. И тут эти вопросы. Зачем все было портить?

– На Анну? На твою Анну?

Она даже отпрыгнула от него на другой край кровати, так ее это поразило.

– На мою бывшую Анну, – криво улыбнулся он, пытаясь дотянуться до руки Аллочки.

– Как?! Как это случилось?!

Ему кажется или она страшно перепугана? С чего вдруг?

– Мы уже поехали со службы по домам. Она шла к подъезду, когда кто-то подкрался сзади и нанес ей сильный удар по голове.

Оказывается, озвучивать это оказалось сложнее, чем видеть. Проговаривая, он неожиданно осознал всю серьезность ситуации. А что, если бы Анька не почувствовала движения за спиной? Что, если бы удар пришелся туда, куда был направлен? Ее, что же, уже не было бы сейчас в живых?!

– Она… Она жива, Гена? – голубые глаза Аллы потемнели. – С ней все в порядке?

– Да. Она жива. – Гена резко сел на кровати, поманил свою девушку рукой. – Анька в последний момент почувствовала, что что-то не то, сгруппировалась, удар пришелся вскользь. Но все равно ей вызвали скорую. Медики вызвали нас. Это не шутка: нападение на полицейского.

– И ты ездил с ней в больницу? – уточнила Алла, понемногу успокаиваясь.

– Да.

Он немного напрягся, ожидая упреков и даже слез. Но его милая девушка выдохнула с облегчением:

– Гена, какой же ты молодец! Обожаю тебя.

Она поползла на коленях к нему по кровати, обняла за шею, прошептала, что он самый лучший из мужчин, что ей с ним так повезло, так повезло…

– С ней все в порядке? – неожиданно переполошилась она снова.

– Да. Кажется, да. Легкое сотрясение. Но это лечится. – Его руки полезли к ней под пижамную майку. – Может, хватит уже о работе, малыш? Я от нее устал.

– Нет, не хватит, – шутливо шлепнула она его по рукам, падая рядом с ним на подушку. – Кто на нее напал? Она видела?

Гене пришлось слово в слово передать рассказ Анны. И пришлось следом удивляться, когда у Аллы вырвалось:

– Мужчина? Странно.

– В смысле – странно?

– Нет, нет, это я так. Просто мужчина мог и убить…

Через полчаса он уже спал мертвым сном. Без нервных подергиваний, тяжелых сновидений, ощущения, что вот-вот проснется. Уснул, как умер, – внезапно. И внезапно же проснулся. Потянулся к Аллочке, не нашел. Взял с тумбочки мобильник, посветил. Не было ее рядом. А время половина третьего ночи. Он хотел позвать ее, но счел, что орать на всю квартиру в половине третьего как-то не очень. Алла очень щепетильно относилась к общению с соседями. И ему рекомендовала.

Нашарив трусы на полу, он натянул их, встал и пошел из спальни.

Аллу он нашел в кухне. Вернее, он сначала услышал ее громкий шепот. И ему он показался расстроенным, просто трагически расстроенным.

– Настя, как ты не понимаешь! Услышь меня, прошу! – восклицала Алла сдавленно. – На нее уже напали! Пробили голову. У нее сотрясение. Это… это никуда не годится!

Алла помолчала, слушая Настю. Та в ответ негодовала довольно громко. Разобрать слов Гена не смог, но возмущенный говор слышал.

– Я все, все, все ему расскажу. И плевать… Да, плевать!.. И не общайся! Я так не могу. Он должен знать, что мы сделали.

Тут он не выдержал. Щелкнул выключателем, зажигая точечный свет на потолке, подошел к Алле вплотную. Телефон забрал, проговорил в него:

– Она тебе перезвонит.

И выключил.

– И что вы сделали такого, о чем мне необходимо знать, дорогая?

Неожиданно взгляд, которым он прошелся по ее лицу и телу, не отметил ее привычной привлекательности. Перед ним стояла тридцатилетняя девушка с сильно осунувшимся, посеревшим от переживаний лицом. Тело, которое без конца то худело, то поправлялось. Поперечные морщинки на шее.

Он что же, смотрит на нее, как на чужую? Поэтому и видит все, без ретуши?

– Алла, рассказывай. – Он тряхнул головой, пытаясь прогнать неприятное наваждение.

– Это я… Это мы виноваты в том, что случилось с Анной, – проговорила она, сильно бледнея. – Я тебе все сейчас объясню, милый.

– Попытайся.

Он подошел к раковине, пустил холодную воду из фильтра. Дождался, когда она сольется, и выпил целый стакан. Алла за его спиной говорила, не умолкая. Говорила по большей части чепуху. Но очень неприятную, грязную какую-то.

– С этого места поподробнее, – потребовал он.

Она подошла к тому месту в рассказе, где Настя заметила слежку за Анной.

Алла послушно все пересказала дважды.

– Мне нужен будет регистратор с машины Насти, – проговорил он.

Он стоял с пустым стаканом все так же спиной к ней и размышлял: куда поедет с вещами, если соберет их вот прямо сейчас – в три часа ночи? К Аньке не заявишься. Не пустит. В отель? Дорого. Бессмысленно. Снять квартиру ночью? Такое возможно вообще?

– Нет необходимости в регистраторе, Гена. У меня все на флешке. Можешь посмотреть прямо сейчас. Принести?

– Неси, – кивнул он, присаживаясь к столу.

Вот же курица! Глупая баба! Скрывала от него свою мелочную ревность, зависть, и ничего лучше не выдумала, как следить за Анной! Идиотка! Но…

Но, надо признать, осторожная идиотка. Ухитрилась ни разу не попасться на глаза Анне. Или все же она ее срисовала? И не рассказала ему просто из мстительных каких-то мотивов?

– Вот… – Алла поставила ноутбук перед ним с вставленной флешкой. Сама села напротив. – Давай вместе посмотрим.

– Ты не насмотрелась еще, нет? – фыркнул он, и вышло презрительно. – Алла, зачем?!

– Я хотела быть похожей на нее. Прости, – она заплакала. – Анна, она такая… Стильная, красивая, самоуверенная. Я хотела…

Анна одинокая и ранимая. Но она под дулом пистолета никогда и никому не признается в этом. И никогда не заплачет, чтобы ее пожалели. Станет смотреть пристально. И в ее холодно посверкивающих глазах не будет ничего, кроме презрения и брезгливости.

Какой же он дурак! Разве можно было променять Аньку на котлеты с запеканкой, поданные на красивой тарелке? На вовремя выглаженные рубашки и штаны? На покорность и угодливость, которыми она не славилась, можно было променять ее – гордую, иногда и властную?

– Ты… Гена, ты… Ты куда?! – Алла стояла у входной двери, уперев руки в притолоку. – Я не пущу тебя! Это же просто глупость! Я… Я ничего такого не хотела. И могла бы тебе вовсе не рассказывать. Но я не стала тебе врать. Я поняла, что…

– И я понял, Алла.

Он стоял, не делая попытки убрать ее с дороги. Когда-нибудь ей это надоест, она отойдет в сторону, и он выйдет из квартиры. И никогда уже больше сюда не вернется. В этом он был уверен.

– Что ты понял, милый? – она все же отошла от двери, прижалась спиной к стенке под вешалкой. – Что ты понял, Гена?

– Я понял, что не люблю тебя, – быстро проговорил он.

И, чтобы не передумать, почти бегом бросился из квартиры.

Глава 7

Девушка не очень ему подходила. Она не была юной и свежей. Но в ней ощущался какой-то внутренний надлом. То ли тайная печаль. То ли печальная тайна. И жила она с этим уже очень давно. Иначе откуда сеточка морщин возле глаз и складка между бровями? И взгляд…

Это был взгляд, полный необъяснимой тоски. Этот взгляд просился на холст.

Да, да, он не писал портретов. Он пейзажист, а не портретист. Но после знакомства с Анной неожиданно почувствовал в себе потребность видеть ее в своем доме постоянно.

Он не был самонадеянным глупцом и прекрасно понимал, что такая женщина, как Анна, ему не по зубам. Да и сложно с ней рядом, это он понял уже при третьей их встрече. Насколько прекрасно, настолько и сложно. Ему приходилось постоянно следить за тем, что и как он говорит, поскольку она цеплялась к каждому слову. И не потому, что считала подозреваемым в убийстве его любимой Лидочки. Просто была такой задирой.

Нет, постоянно находиться с ней рядом очень сложно. А вот иметь ее портрет и любоваться линией ее скул, едва уловимой улыбкой, волнами ее волос удивительного цвета карамели – этого ему захотелось сразу. И он принялся за работу.

Конечно, она ему не позировала.

– Смеетесь, Валерий Павлович! – фыркнула она возмущенно. – При моей занятости тратить впустую по два часа в день – это роскошь!

Он тогда не стал ей говорить, что двух часов совершенно точно будет недостаточно. Минимум три, а желательно – четыре. Остерегся. Но попросил фотографию. Она растерялась и ответила, что не припомнит, чтобы у нее имелось удачное фото, способное послужить основой для портрета. И позволила ему сделать несколько снимков. Один получился особенно удачным. Он его распечатал в фотостудии у юноши, когда-то бывшего его студентом. И с этим фото принялся работать над портретом.

Чудны дела твои, Господи! Он сделал портрет за две с небольшим недели! Правда, работал почти без сна, но…

– Восторг! – ахнула Анна, когда он ей его показал. – Как вам удалось? Вы же пишете пейзажи. Или вы что-то от меня скрыли? Или я чего-то о вас не знаю, Валерий Павлович? Чего-то темного и тайного, а?

Вот опять! Она во всем видела подвох и преступление. И он не стал ей ничего объяснять. Это выглядело бы так, как будто он оправдывается. А ему не в чем было перед ней оправдываться. Он просто хотел видеть ее лицо в своем доме постоянно.

Но и об этом он ей сказать не мог…

– Вы позволите?

Он все же осмелился и подошел к ней – печальной молодой женщине, чье лицо его заинтересовало как начинающего портретиста.

– Не позволю, – глянула она строго и поджала губы. – Мест нет?

Она выразительно посмотрела на полупустое кафе.

– И не стоит меня клеить, – ее губы сжались узкой линией. – У меня уже есть мужчина.

Уверенности в ее последнем заявлении не было. И Валерий предположил, что ее невысказанная печаль, возможно, именно с ее избранником и связана.

– Вы меня неправильно поняли.

И он, вопреки обыкновению, потащил стул от ее столика. И уселся без приглашения.

– Я художник. И мне очень понравилось ваше лицо.

Она подумала, подумала и, как-то странно глянув на него, спросила:

– Вы пишете портреты?

– Вообще-то нет. Я пейзажист. Но с некоторых пор мне вдруг стало казаться, что я смогу… Это, знаете, как доктор неожиданно почувствовал в себе потребность повысить квалификацию, и я…

– Как вас зовут?

– Валерий, – представился он церемонно и полез за визиткой в свою поясную сумку. – Валерий Павлович Осетров, к вашим услугам.

Девушка поставила локоток на стол и пристроила на ладошке подбородок. Взгляд ее, подозрительно изучающий Валерия минутой раньше, вдруг наполнился каким-то смыслом. Прозрением даже. И он вдруг понял, что вот оно! Это именно то, что он в ней хотел бы запечатлеть. И, действуя скорее по наитию, чем из каких-то корыстных соображений, он дважды снял ее на свой телефон.

– Что вы делаете?! – вспыхнула сразу девушка, резко выпрямляя спину. – Кто вам позволил?

– Простите! Такой момент был. Я не смог удержаться. Именно этот ваш взгляд я и хотел бы написать. Но поскольку рассчитывать на то, что вы мне станете позировать, я не могу, я вас сфотографировал. Простите!

Он тут же отослал фото и убрал телефон в сумку, чтобы она не стала вырывать его у него из рук. И требовать, чтобы он удалил ее снимок. А он бы не удалил. Потому что одного мимолетного взгляда на экран телефона было достаточно, чтобы понять: он попал в момент.

– Я ведь могу написать на вас заявление в полицию, – немного успокоившись, произнесла девушка. – Вас наверняка знают в этом кафе. Да и визитку вы мне свою дали. Она не подделка?

– Нет. Я на самом деле Осетров Валерий Павлович. Сорока трех лет от роду, не женат, не привлекался, – он широко улыбнулся. И продолжил беспечно болтать: – И я даже могу вам помочь в вашем желании пожаловаться на меня полиции. У меня есть там хорошие знакомые. К слову, тоже любят посещать это кафе.

– Да что вы? – ее брови выгнулись дугами над широко распахнувшимися глазами. – И кто же из ваших знакомых полицейских любит посещать это кафе? Я тоже кое-кого знаю. Может быть… Может, у нас с вами общие знакомые?

– Возможно.

Он радовался как ребенок, что девушка не ушла тотчас, что забыла о его своевольном поступке, что не старается пожаловаться на него официанту.

– Кто это? – требовательно произнесла она.

– Ну… Совершенно точно знаю, что это одно из любимых мест Анны Смирновой. Она давно работает в полиции. Мы познакомились с ней при весьма странных обстоятельствах. Подружились. Вместе обедали. И пили кофе во-он за тем столиком, – он указал подбородком на соседний ряд, на третий от входа столик. – И она, к слову, была первой женщиной, чей портрет я написал. И работа вышла очень удачной. Висит сейчас в моем доме. Радует глаз.

– Невероятно… – она покачивала головой, глядя на него, как на пришельца из далекой галактики. – Анна Смирнова позировала вам? Не могу поверить!

– Вы знакомы с Анной? – удивился Валерий.

– Знакомы. Встречались в этом вот самом кафе. Говорили.

Подробностей не последовало. Но по ее вздоху и убежавшему от него взгляду он понял, что разговор вряд ли был приятным.

– Так вы не ответили, Валерий Павлович. Она позировала вам?

– Нет, конечно. При ее-то занятости! Мы сделали несколько фото, и я писал с большой фотографии.

– А откуда мне знать, Валерий, что вы не подкарауливаете зазевавшихся бедных женщин, не фотографируете их тайком. А потом…

– Что потом?

Он пока не понимал, куда она клонит. На душе у него было спокойно. И он, кажется, начинал понимать, откуда у девушки такая тайная тоска в глазах. Может быть, как раз знакомство с Анной обусловило ее печаль? Может, девушка нарушила закон и…

– А потом вы убиваете их и сами же находите! Это ведь вы нашли убитой свою девушку в парке несколько дней назад? Так писали все СМИ!

Он открыл рот, чтобы возразить. Понял, что возражать глупо, поскольку то, что она говорила, – правда. Частично правда. Потому что он никого не убивал. И не собирался этого делать впредь.

– Так писали. И это истинная правда, – не стал он юлить. – Только обо мне не писали как об убийце. Я просто нашел девушку.

– С которой встречались?

– На тот момент я уже с ней расстался и не видел ее целый год.

– Интересное кино! – фыркнула девушка, которая активно его допрашивала и до сих так и не представилась. – Вы с ней расстались год назад. А она на вашей машине месяц назад раскатывала по городу. Этому имеется объяснение?

– Простите, а вы кто? Вы тоже служите в полиции?

Он изумленно рассматривал ее, уже не находя ее взгляд загадочным. Скорее подозрительным, въедливым, опасным даже.

– Нет. Не служу я в полиции. Но с Анной знакома. Мы с ней пили кофе в этом самом кафе и неприятно разговаривали.

Она замолчала, не сводя взгляда с «того самого» столика.

– Вы… Вы правонарушитель? – предположил Валера, не дождавшись продолжения ее рассказа.

– Ну, если отбить мужа считается правонарушением, то – да, я он и есть, – она грустно рассмеялась. – Ее Гена ушел ко мне.

Валерий тут же вспомнил типа, явившегося в его дом вместе с Анной. Он с первых минут понял, что между ними пробежала черная кошка. Вон, оказывается, все как!

– Насколько мир тесен, – пробормотал он. – Я познакомился с Анной при весьма неприятных обстоятельствах. Она вместе с этим самым Геной приехала ко мне в дом, чтобы задать несколько вопросов о Лидочке. Это же ее я нашел… – зачем-то пояснил он. – Я пишу портрет Анны, потому что типаж совершенно невероятен. Потом встречаю вас здесь. Знакомлюсь с вами, чтобы писать ваш портрет. А оказывается, что ваша жизнь тесно переплетена с их жизнью. Как такое может быть? Это же… Это же удивительно!

– Что именно? – холодно глянула девушка.

– Что вы именно в этом кафе пили кофе, когда я пришел и обратил на вас внимание. Не где-то еще, а именно здесь! Вот повороты судьбы, а!

– Послушайте, Валерий… – она положила голые локти на полированный стол. – Вы человек творческий, поэтому и придумали удивительную сказку. Возможно, вам так проще работается. Подобные мысли будят ваше воображение. Но…

– Но?

– Но все гораздо проще. Прозаичнее!

Ее взгляд сверлил его переносицу, где-то он слышал о подобном приеме у полицейских. И он совершенно точно не станет торопиться с написанием ее портрета. Своими словами она разрушала то, что пленило его в ней, – загадку! Не было в ней того удивительного шарма, что в Анне. Странно, что Геннадий променял одну на другую.

– Я оказалась в этом кафе не случайно, потому что совершенно точно знаю, где любит пить кофе Анна. Я искала с ней встречи сегодня. А тут вы. И внимание вы на меня обратили тоже, думаю, не из-за каких-то моих художественных достоинств. А просто потому, что женщин в кафе больше нет сейчас. Подростки, мужчины. Все просто! Я одна. И я жду Анну. Когда-то она придет сюда выпить кофе.

– Зачем она вам? Вы же забрали ее мужа. Что еще вам от нее нужно? – он не хотел, но высказался грубо. И смутился: – Простите.

– Дело в том, что наш с ней муж ушел и от меня тоже, – лицо ее дернулось в нервной гримасе. – И я хочу узнать, не к ней ли он вернулся? Ему позвонить я не могу. Ей тоже. А здесь… самое место. И да, кстати, вы так и не ответили мне: с какой стати ваша девушка, которую вы якобы не видели целый год, незадолго до убийства разъезжала на вашем автомобиле?

Глава 8

Анна сидела на своем рабочем месте как ни в чем не бывало. Будто и не отвозил он ее вчера из больницы с пробитой головой и перепачканными кровью волосами. В легких черных брюках по щиколотку, белоснежной футболке и белых кожаных кроссовках. Все как всегда, если не считать тонкой полоски пластыря на лбу – когда Аня упала после удара, стукнулась лбом об асфальт. Вчера все ее раны скрывала повязка. Сегодня…

– Ты что здесь делаешь? – проворчал Гена, проходя за свой стол. – Тебе неделю надо лежать.

– Серьезно? Считаешь, что я смогу? Буду лежать и ждать, когда вы найдете того, кто напал на меня?

Отвечала она в привычной манере: не отрывая взгляда от монитора компьютера, не глядя на собеседника и произнося слова словно нехотя, как по великому принуждению. Как же его всегда это бесило! Но сегодня – нет. Сегодня он ей все прощал.

– Что ищешь?

Гена швырнул на стол свою сумку, где в маленьком кармашке лежала флешка. Он не сумел изучить содержимое как следует. От Аллочки он поехал в ближайший мотель и оплатил на всякий случай трое суток. За это время, решил он, разберется с жилищной проблемой. Либо квартиру снимет. Либо попросит Анну пустить его пожить на даче. Все равно та пустует. Им и раньше-то некогда было там отдыхать. Иногда телефонные звонки по службе возвращали их с середины пути. После того как это случилось трижды, они махнули рукой и решили, что отдых в городе в их выходные тоже ничего.

С жильем на три дня определился, но ноутбука в отеле с собой не было. Раньше он все время лежал на журнальном столике в гостиной. Гена усаживался в кресло, и пока Анна принимала ванну или ела что-нибудь на ходу, пытался поработать. После его ухода от Ани ноутбук из гостиной перекочевал на работу. Теперь он лежал в нижнем ящике тумбочки. И Гена надеялся, что сегодня в обед он сможет дотошно, детально рассмотреть запись с видеорегистратора Настиной машины. Выпишет все марки и номера, запомнит всех людей, которые смотрели вслед Анькиной машине. Составит список и станет с ним работать.

Такие у него были планы на сегодня. Он думал, что Анны на работе не будет. А она сидит как ни в чем не бывало. А при ней нельзя. Станет задавать вопросы. Узнает о гадком поступке Аллочки. И не факт, конечно, но, возможно, будет злорадствовать. Типа: выбрал себе счастье.

Что же, Аня имела на это право. Он заслужил.

– Так кого высматриваешь? – повторил он вопрос, усаживаясь на свое место.

– Просматриваю записи с подъездных камер.

– Как результат?

– Пока пусто. То есть не совсем, конечно. Прохожих много. Но никого похожего. Самое интересное знаешь что?

Она подняла на него глаза, горевшие болезненным лихорадочным огнем.

А ведь ей очень больно, понял он. Наверняка напилась с утра таблеток и поехала через силу на работу. Ну что за настырное создание!

Тут же вспомнилось, что точно такими же глазами она смотрела на него, когда выпроваживала из своей квартиры и из своей жизни.

Ей тоже было больно, как она ни пыталась это скрыть.

– Что самое интересное?

– Что этот чел напал на меня в мертвой зоне! – возмутилась Анна, снова направляя взгляд на монитор. – Ни метром дальше, ни метром ближе. Именно в точке, куда камера не достреливает, меня шарахнули по башке. Вывод?

– Человек знаком с местностью.

– Да. Он готовился. Хорошо готовился. Выбрал место и время. Там же в это время почти никого. Все, кто вернулся с работы, сидят дома за ужином. Время выгула собак не наступило. Блин… Тщательная подготовка. Интересно, если бы я не уловила движение сзади, он бы меня добил?

– Хотел бы добить, добил бы. Нет, Ань, тут что-то другое. Может, он думал тебя похитить? Надо еще раз просмотреть все машины, что выезжали и въезжали. Тачку спрятать в мертвой зоне не удастся. – Он покосился на сумку и со вздохом полез в тот кармашек, где спрятал флешку. – У меня кое-что есть для тебя. Думал, сам без тебя просмотрю и изучу досконально, но раз уж ты здесь…

Он отдал ей флешку и, пока она просматривала записи, развел суету с чайником и кофе. Сбегал для начала за свежей водой, потом пошел мыть чашки. Поставил их на своем столе, засыпал кофе из банки, потом сахар. Руки не слушались, он без конца все просыпал, сметал на пол ребром ладони. На Аню старался не смотреть.

– Вот твой кофе, – поставил он на край ее стола чашку. – Знаю, не любишь растворимый, но другого нет. Автомат в коридоре вторую неделю не работает.

– Не суетись, Сидоров, – хмуро посмотрела она на него из-под низкой челки. – Лучше объяснись.

– А что объяснять? Сама видишь, за тобой следят. – Он прислонился задом к подоконнику, шумно втянул в себя кофе.

– Это я поняла. Запись у тебя откуда?

– От следопытов, мать их… – он жалко улыбнулся. – Алла с подругой развлекалась.

– Серьезно?! – ее лицо сделалось синюшным от бледности. – Она за мной следила? С подругой? Как давно и как долго? Почему я ее не срисовала?

– Она машины меняла: то на такси, то на своей тачке, то на Настиной, – цедил из себя по слову Гена, поймал взгляд бывшей жены и произнес: – Я только сегодня ночью узнал.

Взгляд был тем самым, от которого ему всегда становилось особенно тошно. Это когда он лажал и не находил себе оправданий. Анька в такие моменты смотрела на него с жалостью и презрением. И чего было больше, попробуй разберись.

– Ты ночью узнал? – Она недоверчиво сощурилась.

– Так точно.

Гена отвернулся к окну. Уставился на летнее ненастье, треплющее зеленую гриву листвы в сквере через дорогу.

– Ночью узнал. Почему мне не позвонил?

– В половине третьего ночи? Серьезно? Ты еле на ногах стояла, когда в подъезд входила.

Он покосился на нее через плечо. Она выглядела обескураженной.

– И твоя эта… Алла – внучка аксакала – как-то объяснила свое дикое поведение?

– Я не требовал с нее объяснений, – резко отреагировал он.

Вот так и знал, что начнутся подобные разговоры! Зря он флешку ей отдал. Сам бы лучше разобрался.

– Конечно! Как можно требовать объяснений с такого ангела! Она такая славная, ей все прощается. Это не я – дура, – вечно замотанная и недовольная. Наверняка она оправдала себя как-то. К примеру, что ревновала тебя. А?

Она неожиданно сорвалась с места, встала за его спиной и ткнула согнутым пальцем между лопаток.

– Отвечай, гаденыш! Стоило оно того? Стоило изменять мне с этой… которая за твоей спиной следит за твоей бывшей женой? Может, она и нападение организовала, а? Надо бы ее допросить. Допросишь сегодня в перерывах между вечерним чаем и сексом?

– Нет. Не допрошу. В перерывах. Их не будет.

Он повернулся, и оказалось, что они стоят очень близко. Непозволительно близко. Уже полгода он не ощущал на своем лице ее дыхания. Не слышал запаха ее удивительных духов.

– Почему? – ткнула она теперь согнутым пальцем ему в грудь, она ничего такого не почувствовала, просто злилась. – Потому что жалко тебе ее, да? Или трахаетесь без перерывов?

– Потому что я ушел от нее, Ань. – Он поймал ее руку, подержал в своей и вдруг забыто перевернул ладошкой вверх и поцеловал ей запястье. – Ушел я от Аллы. И уже не вернусь.

– Ого… – бесцветным голосом отреагировала она и вытерла запястье о брюки. – Неожиданно. И к кому теперь ушел? Утром ушел или в половине третьего?

– В три ночи. Полчаса разбирался с ней. Собирал вещи. И ушел. И не вернусь. В отеле поселился.

– Меня это сейчас должно растрогать? – ее губы дернулись, но не сложились в улыбку.

Аня вернулась за свой стол, принялась щелкать мышкой, снова просматривая кадр за кадром. Он медленно цедил кофе и не сводил с нее глаз. Вот она, не глядя, вытянула руку к ящику стола, порылась там и швырнула связку ключей на стол.

– От дачи, – буркнула бывшая жена. – Живи там. Далековато ездить, но… Больше ничего предложить не могу. И не стану! Теперь давай поработаем над этим видео. Тут много интересного, Сидоров. Бери стул, присаживайся рядом. И это… Ничего личного, только работа!..

Машин оказалось много. И на проспекте, и в ее дворе. Ничего подозрительного в них не было – машины как машины. Люди ехали на работу, на рыбалку – удочки торчали из окна, в детский сад – малыши в креслах лапали автомобильные стекла, из садика. И почти все машины, что засветились на камерах Анькиного микрорайона, въезжали и выезжали туда-оттуда и днем, и двумя ранее. Все, кроме одной.

– Вот эта тачка! – ткнул он пальцем в машину, замеченную Настей и Аллой на проспекте. – Знаешь, кому она принадлежит?

– Пока нет. Надо сделать запрос.

Еле касаясь указательным пальцем, она поглаживала висок, голова у нее сто процентов болела. Но утащить ее с работы теперь так уж точно не выйдет. Анна взяла след.

– Не надо делать запрос. Я знаю, кому принадлежит эта машина, – проговорил Гена, на всякий случай отодвигая свой стул подальше.

Даже представить себе не мог еще вчера утром, что ее близкое присутствие так его разволнует. Внутри ворочался какой-то острый ком из жалости, любопытства, воспоминаний. И это все неожиданно делало ему больно.

– Кому принадлежит эта машина? – она обернулась на него, проследила за его манипуляциями со стулом, понимающе хмыкнула. – Ну!

– Художнику твоему.

– Осетрову? – Аня принялась покусывать костяшку указательного пальца, недоверчиво посматривая в его сторону. – Это ты только что придумал?

– Это Настя выяснила и сказала Алле. И отказалась продолжать следить за тобой.

– Хоть один разумный человек в твоей компании обнаружился, – проворчала Аня. – И когда она это выяснила?

– Если ты внимательно посмотришь на изображение, то поймешь, что запись сделана за несколько дней до известных событий в лесопарке. И за рулем увидишь девушку, блондинку. Предположительно, жертву. И у меня вопрос…

– Почему Осетров промолчал, что виделся с ней, давал ей свою машину? – перебила его Аня с понимающим кивком. – Главное – с какой стати она ехала за мной? И кто на этой машине приехал в мой двор, чтобы на меня напасть? Гена, едем!

– Куда? – он вжался в спинку стула, так резко Аня подскочила с места.

– К Осетрову, конечно же. Надо задать ему все эти вопросы. И если понадобится, привезем сюда и допросим под протокол и…

И вот тут ей сделалось совсем худо. Она покачнулась, и если бы он не успел ее подхватить, точно грохнулась бы на пол.

– Хватит лапать меня, Сидоров, – простонала она слабым голосом. – Скотина такая…

– Ань, давай я тебя домой отвезу. Ты же на больничном. Ну чего геройствовать?

– А Осетров? Вдруг он замешан? Вдруг эта девушка ехала за мной, чтобы о чем-то сообщить?

– Никуда не денется твой Осетров. – Гена осторожно усадил ее в рабочее кресло, убрал с лица волосы. – Как ты, Ань? Воды?

– Пожалуй, – слабо улыбнулась она. – И, наверное, мне действительно сегодня лучше отлежаться. А ты дай слово, что съездишь к Осетрову и поговоришь с ним. Только беспристрастно, Гена!

Последнюю фразу она произнесла с нажимом, почти по слогам.

– Есть, товарищ подполковник.

– Потом позвони мне и доложи. Начальству пока ничего не говори. Нечего поднимать бурю в стакане, который может оказаться наполовину пуст.

– Или наполовину полон, – привычно возразил он. – Пей, и поехали.

До ее дома они добрались быстро, а вот до жилища художника ему пришлось добираться по пробкам. Несколько раз звонили из дежурной части, интересовались, когда он будет на месте.

– У меня опрос свидетеля, лейтенант, по плану. Я еду на адрес. А в чем проблема-то?

– Начальство интересовалось: почему отдел закрыт?

– Отдел закрыт по причине того, что Смирнова на больничном, я на выезде, а Олег Ольховцев в отгуле. Так и доложи.

– Есть, – кисло рапортовал лейтенант из дежурной части.

И через полчаса снова звонок.

– Товарищ майор, начальство требует отозвать из отгула Ольховцева. По убийству в лесопарке у вас дело встало. Тут еще нападение на сотрудника. На Смирнову. Начальство в гневе, товарищ майор, – понизив голос, оповестил лейтенант.

– Чего ты от меня хочешь, Вася? – вспомнил Гена, как зовут молодого парня из дежурной части. – Необходимо отозвать Ольховцева? Отзовем. Нужен рапорт, вернусь – напишу. Смирнова на больничном, ее не тревожьте.

– Так точно, товарищ майор. А что сказать, если потребуют уточнить, на каком вы выезде?

Он обещал Анне, что не будет разглашать их общие подозрения в адрес Осетрова, но его почти приперли к стенке.

– Еду на адрес художника Осетрова. Появилась новая информация, ее необходимо срочно проверить. Возможно, придется везти его в отдел.

– Подкрепление не нужно?

– Думаю, справлюсь…

– Так я звоню Ольховцеву? – не унимался лейтенант. – Чтобы сообщить, что его отзывают?

– Звони…

Машина Осетрова стояла за воротами, прижавшись бампером к бровке тротуара. Только это была не та машина, на которой ездила при жизни его бывшая девушка Лидочка. Это была другая машина. Черный внедорожник с затемненными стеклами. Об этой машине Гена знал. Ее художник им показывал в прошлый их визит. И на ней же заезжал за Анной, приглашая ее поужинать. Гена сам лично видел.

Нет, он не следил за ней. Конечно, нет! Просто случайно оказался в том же самом ресторане, куда они приехали. Это, на секундочку, был их с Анькой любимый ресторан. А она взяла и притащила туда художника. Его тогда, если честно, этот факт покоробил.

Гена встал у изгороди и трижды нажал на кнопку звонка. Никаких движений. Он глянул поверх витой кованой калитки, достающей ему до шеи. Во дворе никого не было. Панорамные стекла холодно поблескивали, красный тент зонта трепало ветром.

Он снова нажал на кнопку. И тут же ему показалось, что за входной дверью что-то загромыхало, а затем раздался вскрик. Через пару секунд дверь распахнулась и Осетров вымученно улыбнулся ему с порога:

– Входите, я отпер дверь.

Гена минуту не мог сдвинуться с места. И не потому, что не справился с задвижкой. Калитка, щелкнув механизмом, распахнулась. Все на автоматике. Нет, причина была в другом. В самом художнике.

Осетров, стоя в тапках и шортах на ступеньках своего дома, призывно махал ему руками, которые были по локоть в крови!

Глава 9

– Алиби у вас нет, Валерий Павлович, – проникновенно глядя в глаза Осетрову, повторял Гена уже в четвертый раз. – Зато у вас есть машина, о которой вы забыли упомянуть. И на которой за подполковником Смирновой следила ваша девушка Лидия Паршина. Которую потом нашли убитой в лесопарке. И нашли ее убитой именно вы. Не находите это странным?

– Нет, – все время отводил глаза Осетров. И все время твердил одно и то же: – Ничего странного в этом нет. Я искал место для работы. Мне нужен был свет.

– Почему вы скрыли от следствия, что у вас есть еще одна машина?

– Потому что ее у меня нет. Я ее подарил Лидочке почти два года назад.

– Но по документам она принадлежит вам!

– Я не оформил сделку. Просто сделал Лидочке бессрочную генеральную доверенность, и все. Я любил ее. И не считал необходимым оформлять какие-то дополнительные сделки, – почти возмущался Осетров. – Какая разница, на ком машина? Ездила-то на ней она!

– Когда вы в последний раз виделись с ней?

– Я уже говорил вам, год назад.

Он всплеснул руками, роняя их на колени. Осетров не держал руки на столе в комнате для допросов. Пару раз коснувшись поверхности, он брезгливо поморщился и тут же начал вытирать ладони друг о друга.

– А вот подруга Паршиной утверждает обратное, – вытащил козырь Гена.

– Какая подруга?

– Та, с которой Паршина жила в квартире, которую вы ей оплачивали.

– Алена? – насупленно глянул художник в его сторону. – Это ложь. Что бы она ни сказала, это ложь.

– Вы, даже не зная, что именно она сказала, утверждаете, что она лжет? Странно…

– Ничего странного! – повысил голос Осетров. – Я способствовал ее отчислению из художественного колледжа, она мне мстит.

– А почему вы способствовали? Она мешала вашим отношениям с Лидочкой?

– Нет. Не поэтому, хотя она и мешала. Просто потому, что она бездарь. И мешать нашим отношениям она начала уже после отчисления. Мы, собственно, и поссорились из-за нее. Я потом слышал, что она переехала к Лидочке, что тоже бессовестный поступок. Я оплатил квартиру своей девушке на два года вперед. И в мои планы не входила субаренда.

Художник нервно повел шеей, вокруг которой был искусно обернут шелковый платок серебристого цвета. Он вообще выглядел франтом. Шелковые черные брюки. Цветная яркая шелковая рубашка, серебристый платок. Дорогие туфли.

Ему в голову не приходило, что из комнаты для допросов он может прямиком отправиться в камеру? Прямо в своих шелках – в камеру! Чего ради вырядился?

И только когда Осетров трижды вопросительно глянул на дверь, Гена догадался. Для Ани он вырядился. Аню ждет.

– На Анну было совершено покушение, – проговорил нехотя Гена.

– Покушение?! – это слово далось художнику с трудом, он им словно подавился, принявшись кашлять. – Но как так? За что?!

– Выясним.

– А злоумышленника поймали?

Взгляд, устремленный на Гену, был полон надежды, придраться было сложно. Но Осетров был творческим человеком. И мог быть не только хорошим художником, а он им был, но и замечательным актером. И эти его шелка…

Гена мотнул головой, сгоняя наваждение. Дались ему одежды Осетрова!

– Нет. Злоумышленника не поймали.

– А Анна? Она как? – кадык под ярким шелковым платком нервно дернулся. – С ней все в порядке?

– Она на больничном. Но с ней все в порядке. В относительном порядке, – подумав, добавил Гена. – Но сейчас не об этом… А о том, кто мог ездить на вашей машине после смерти вашей девушки?

И вот тут Осетров так растерялся, что майору его даже на какой-то краткий миг сделалось жалко.

– Как ездить? Я не понимаю, – поднял он на Гену беспомощный взгляд. – Лидочки нет, кто мог взять ее машину?

– Машина ваша, – напомнил снова Гена. – И вы, как истинный владелец, несете ответственность за транспортное средство, на котором, возможно, преступник въехал во двор, где проживает наш сотрудник. И напал на нее. Повторю вопрос: если это не вы, то кто?

– Я не знаю! Я не видел Лидочку год. И про машину ничего не знал. Хотя… Хотя знал, – он как-то странно и боязливо обрадовался. – Мне приходили штрафы за нарушения, которые она допускала за рулем. И даже было несколько фотоотчетов, прилагаемых к штрафам.

– И за рулем все время была она?

– Насколько я мог судить, да. Лидочка была за рулем. И именно по этой причине… – он опустил голову и сдавленным голосом проговорил: – Я особо за нее не волновался. Ездит по городу. Нарушает. Значит, с ней все в порядке. Она, знаете, любила лихачить. Медленно ездила, если только была сильно расстроена.

– Часто расстраивалась?

– По-разному. Но ее расстройства, знаете, были настолько ничтожны. – Осетров сделал пальцы рюмочкой, покрутил ими. – Ноготь сломался, к примеру. Не смогла записаться на маникюр. У нее был какой-то особенный мастер. Она всегда стремилась попасть именно к нему.

– А где она делала маникюр?

– Рядом с домом, где я ей снимал квартиру. Там салон на первом этаже дома напротив. Большой. Лидочка туда и на спа-процедуры ходила. И на массаж. Да, это все я ей оплачивал. Пока… Пока мы были вместе.

– А потом кто оплачивал?

– Я не знаю. Почему вы спрашиваете?

– Вы оплачивали штрафы за нее, могли и…

– Не мог. Я не мог знать ее жизненного расписания. И не интересовался. Старался забыть, – признался Осетров. – Но у нее был кто-то. На паре фотографий, прилагаемых к штрафам, рядом с ней на пассажирском сиденье отчетливо просматривалась мужская голова.

Про мужчину в жизни Лидочки ее подруга – Лена – промолчала. Не знала? Вряд ли. Жили вместе в одной квартире, наверняка говорили о чем-то на кухне за чаем или завтраком.

Гена сделал себе пометку – выяснить. А еще непременно следовало навестить маникюршу Лидочки Паршиной. Парикмахеры и маникюрши что психологи. И сами все о себе расскажут, и чужие тайны вытянут.

– Мне нужны будут все штрафы, которые вы оплатили за нее. Все фотографии и…

– Я могу это сделать прямо сейчас, если вы позволите мне воспользоваться моим телефоном. Все в памяти, на сайте. Позволите?

Гена не стал возражать. И уже через несколько минут изучал статью, которую нарушила Паршина.

– Она все время ездила этим маршрутом? – спросил он, поняв, что эта та самая улица, где Паршина якобы преследовала Аню.

– Да. Это ее обычный маршрут из любимых бутиков до дома.

Значит, не следила она за Анной. Так совпало. А его Алла с подругой Настей с чего-то решили, что это слежка. Если сами, дуры, взялись преследовать его бывшую жену, думали, что и все остальные машины в потоке тоже этим занимаются.

Захотелось плюнуть и заорать в полное горло. Это вот было то самое, что называлось «пустышкой». Ладно, выяснили, как говорится, и проехали. Зато установили, что на машине художника кто-то въезжал во двор Анны в вечер нападения на нее. Хотя и тут мог случиться промах, если выяснится, что человек, который одолжил машину покойной Паршиной, просто там живет.

– Кем может быть этот мужчина, как думаете? – Гена внимательно рассматривал неясный мужской силуэт на снимке со штрафа.

– Понятия не имею, – быстро ответил художник.

Пожалуй, слишком быстро. Даже не подумал. Мог раньше задаваться этим вопросом и не находить ответа? Мог.

А мог и знать, кого катает на его машине его бывшая возлюбленная. И знать мог. И ревновать. И убить из ревности.

Да, он на Анну не нападал. По ее описаниям, нападавший был гораздо ниже Осетрова. Но художник запросто мог убить свою бывшую девушку, устав ждать, когда она одумается и вернется к нему. Против него не имеется улик, но у него нет и алиби, зато есть шикарный мотив. И под психологический портрет убийцы он подходит как нельзя лучше. Но…

Но с этим в суд не пойдешь. Ни один судья не выдаст ордер на его арест.

– Когда я к вам пришел, ваши руки были по локоть…

– В краске! – перебил его Осетров, весело фыркнув. – Я же сказал вам, что пишу картину, где преобладает пурпур.

– А эта вот свежая глубокая царапина у вас на левом запястье?

– Поранился, открывая тубу с краской, – спокойно выдержал Осетров его взгляд. – И из этой раны не могло вылиться столько крови, чтобы залить мне руки по локоть. Поймите же…

Гена понимал. Но не верил этому хлыщу в шелковых одеждах ни разу.

Продержав его еще полчаса, он взял с него обещание не уезжать из города и подписал ему пропуск.

– Прощайте, – скупо улыбнулся художник, выходя из комнаты для допросов.

– До скорых встреч, – вернул ему улыбку Гена. – Думаю, мы скоро увидимся, Валерий Павлович. Многое из того, что вы мне сообщили, вызывает вопросы. И если я сам не найду на них ответы, явлюсь к вам…

Анне Гена позвонил уже ближе к ночи.

Во-первых, рабочий день заканчивался, а у него отчет не был готов.

Во-вторых, он неожиданно потребовался руководству. И там пришлось держать ответ за работу всего отдела. И понервничать. Спокойно общаться с начальником он не мог. Это только у Анны получалось.

В-третьих, после работы он поехал выписываться из отеля. У него теперь были ключи от дачи, зачем ему отель?

Поужинал в какой-то забегаловке на трассе. Купил там же котлет, жареной картошки, дюжину пирожков. На заправке две пятилитровые баклажки воды. За двадцать минут добрался до дачного поселка. Десять минут понадобилось, чтобы открыть ворота, – петли и замок заржавели намертво. Еще пять минут ушло на вежливый разговор с соседкой. Они были хорошо знакомы, она даже присматривала за их дачей, хотя ее об этом никто не просил.

– Геночка, может, пирожков хотите? – широко улыбалась ему соседка из-под широкополой соломенной шляпы.

Сколько он себя помнил, она эту шляпу не снимала. Даже теперь, в десять вечера. От пирожков он отказался. Купил в столовке на трассе. Вполне себе сносные. С яблоками.

– А я напекла гору, а кушать некому, – опечалилась соседка, отходя от низкой изгороди между их участками.

Гена сжалился и пирожков запросил. А потом еще десять минут с благодарной улыбкой слушал, какой нынешним летом сухостой, как много уходит воды и времени на полив.

– У вас-то автоматом все поливается, – не без зависти проговорила соседка. – А мою систему орошения прогрызли кроты…

И еще десять минут. Он в конце концов не выдержал, перебил ее, пообещал пообщаться как-нибудь в другой раз, намекнув, что он тут надолго селится. И ушел в дом.

Удивительно, но там было очень чисто, никакой пыли и затхлого запаха нежилого дома.

– Это потому, что я там на майских праздниках генеральную уборку делала, – пояснила Аня, когда он ей позвонил. – И даже обои переклеивала в гостевой спальне, и шторы там поменяла, и люстру.

– О как! Гостей ждала? – ревниво поинтересовался Гена, успевая раскладывать продукты в холодильник, подключенный им минутой ранее.

– Не твое дело, – тут же оборвала его она. – Что Осетров? Как тебя принял?

– Это я его принял, а не он меня, – проворчал Гена, включая плиту и ставя на нее эмалированный чайник в красно-белый горошек.

– В смысле? Ты его арестовал?

– Нет. Но в отдел возил. И допрашивал. И удалось выяснить массу удивительных вещей.

Гена открывал шкафы, удивляясь полкам, забитым крупами, макаронами, тушенкой, овощными консервами.

– Ты тут от голода спасаться, что ли, готовилась? – не выдержав, воскликнул он. – Куда столько еды?

– Знала, что тебя пожить пущу, – ядовито отреагировала Аня.

– Что, прямо можно все это есть?

– Пользуйся моей добротой, – проворчала она. – Так что Осетров тебе сообщил полезного?

– Его Лидочка за тобой не следила. – Гена уже схватил с полки банку тушенки и внимательно изучал состав. – Она постоянно ездила тем же маршрутом, что и ты. Так бывает. И нарушала неоднократно. За минувший год ему пришло десять штрафов. Три из них с фото. Он мне переслал все из программы. Так вот на фото с ней рядом какой-то мужик маячит. Стало быть, она была не одна. А ее подруга мычит, что никого у нее не было.

– Врет!

– Врет. И у Осетрова мотив идеальный вырисовывается – ревность. Вот не верю, что он случайно ее нашел в парке. Верю, что он мог ее убить и оставить там. А на следующий день будто случайно на нее наткнулся.

Гена снял с плиты закипевший чайник, влил кипятка в чашку с чайным пакетиком. Сел на скрипучий старый диван под окном. Обвел взглядом кухню. Чего-то точно не хватало.

– А мог кто-то со стороны за ним наблюдать, видеть, что он возле того плато крутится. И подсунул ему находку. Сюрприз, та-да-да-там! – пропела Аня. – Маловероятно, конечно, но убийца с серьезными отклонениями, так что…

– Слушай, ты в кухне перестановку делала? – перебил ее Гена.

– Нет.

– Что-то выбросила? Поменяла?

– Нет. А что такое? Не по себе?

– Типа того, – он отхлебнул несладкий чай из чашки.

– Это нас с тобой вдвоем там не хватает, Сидоров, – произнесла она незнакомым глухим голосом. – У меня на майских праздниках тоже подобные ломки были. Привыкай.

– К чему? – насупленно отозвался Гена.

– К тому, что в привычных местах без привычного человека будет скверно…

И она повесила трубку. Чтобы он не возразил, что ли? Так он и не собирался. Ему без нее неуютно было в их привычных местах. И про себя он ругал Аллу, взявшуюся его таскать в те же рестораны и кофейни, где он бывал с Анной.

И не звонит, и не пишет. Настолько чувствует себя виноватой? Или простить не может его слов, что не любит ее? Непохоже на нее как-то. Обычно она была надоедливой.

Гена открыл любимые соцсети Аллы, нашел ее страницу. С самого утра не заходила. Надо же! Тоже непохоже на нее. Обиделась, видимо. Смертельно обиделась. И уже успела нажаловаться маме, Насте. С мамой вместе поплакали и…

– Идиотка. – проворчал Гена и отшвырнул телефон в угол дивана.

Он пошел в душ и порадовался, что вода горячая. Наверное, Аня котел поменяла или капитально его отремонтировала. Прежде теплой воды не хватало даже на десять минут. И ему все время приходилось уступать ей, а самому мыться почти холодной.

Отодвинув мокрую шторку в душевом уголке, он привычно сунулся за полотенцем. Оно всегда лежало слева на полке. Не одно, а штук семь-восемь, свернутых тугими рулонами. Полотенца были на месте, и от этого снова потеплело на душе. Все как прежде. Все как всегда.

Только без Аньки.

После водных процедур они обычно шли с чаем на веранду и сидели часа по два. Он за компьютером, разложив локти на деревянном столе. Она рядом, пристроив ноги на его коленках, читала что-нибудь. И так это было…

Вот ничего больше не надо было! Ничего! Уютно им было в их молчании. Куда все подевали? Где потеряли? На каком повороте? Последние два года сюда вообще не ездили. И все отдалялись и отдалялись. И будто обоих все устраивало. Пока не грянул гром под именем Алла.

Гена вернулся в кухню. Сделал себе еще чаю, взяв кружку побольше и всыпав в нее сахара две ложки. Нашел в углу дивана телефон и вышел на веранду. Сел на Анькино место.

Плетеное кресло было страшно древним и скрипело, как больной старик. И огрубевшее плетение щетинилось щепой и впивалось в спину. Но ему не было от этого больно. Ему было больно от другого, от того, что Аньки нет сейчас рядом.

– Ночь какая тихая, как считаете, Геннадий?

Силуэт соседки в той же соломенной шляпе, что и давеча, замаячил по другую сторону низкой изгороди.

– Да. Хорошо, – ответил он сдержанно.

Ему не хотелось никакого общения, тем более с одинокими пожилыми женщинами.

– Вы извините меня, Геннадий, но мне позвонила Аня. Попросила передать вам, чтобы вы ей перезвонили. Там что-то срочное. А вы трубку не берете.

Он включил телефон. Действительно, от бывшей жены три пропущенных, он как раз в душе был.

– Что-то срочное? – он встал и ушел в дом, чтобы соседка не подслушивала. – Три звонка, это даже для тебя…

– Заткнись, Гена, – оборвала его Аня страшным голосом. – Беда… Беда с твоей Аллой… Срочно приезжай. Я буду ждать тебя на месте. Запоминай адрес. И да, не гони, пожалуйста. Будь осторожен. В мои планы не входит тебя пережить…

Глава 10

Самым страшным было ее опознать. Потом уже начнутся вопросы, недоумение, сопоставление времени и дат. Но сначала ему надо было пройти через ужас опознания.

Аня встретила его на подъездной дорожке парка. Не того, где была найдена убитая Лидочка Паршина. Этот парк располагался совсем в другой части города. Но был таким же огромным. И сильно запущенным. Кусты давно никто не стриг, молодую поросль деревьев не прореживали.

– Чаща… – проговорил он рассеянно, следуя за Анной по пятам. – Непроходимая чаща…

Она лишь коротко глянула на него через плечо, тяжело вздохнула и пошла дальше, приминая массивными кроссовками густую траву и отводя ветки от лица руками, затянутыми в узкие рукава черного спортивного костюма.

Она не успела уснуть, просто валялась без сна, представляя Генку на даче. Так она ему сказала, встретив на подъездной дорожке парка. Представляла, как он принимает душ и радуется, что вода идет горячая, без сбоев. Как готовит себе сладкий чай и сидит с чашкой на ее месте на веранде. Она все говорила и говорила, пытаясь уйти от его главного вопроса: как убили Аллу?

– Так же, как Паршину, – отворачиваясь, произнесла она. И скомандовала: – Идем…

Он пошел, но вопросы множились, и он не мог молчать. Орал и орал ей в спину:

– Кто ее нашел? Как можно найти в такой чаще? Как вообще узнали о том, где она? Черт! Анька, не молчи!

Впереди замаячил яркий свет. Место, где было обнаружено тело Аллы, освещалось переносными прожекторами. Оставалось метров пять до него. Он хотел побежать, но ноги словно приросли к земле. Да и Анна встала на тропинке. Уперлась кулаком ему в грудь, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

– Слушай меня и запоминай, – произнесла она, внимательно рассматривая его лицо в свете прожекторов. – Аллу никто не находил. В том смысле, что никто на нее не наткнулся. Был анонимный звонок в охрану парка. Телефон есть на сайте и на щите перед главным входом. Кто говорил – понять невозможно. Голос искажен. Звонили из таксофона с соседней улицы. Камер нет, сразу говорю. Но мы просмотрим все камеры с прилегающих улиц. Просмотрим покадрово, будь уверен. Мы найдем этого урода, Гена! Посмотри на меня!

Он мало что мог видеть. Свет прожекторов бил ему в лицо. Аня высилась перед ним темной безликой фигурой с растрепанными волосами, которые после удара по голове не закалывала. Ей было больно.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он хрипло, пытаясь заглянуть ей за спину.

– Чтобы ты вел себя как профессионал.

– Постараюсь. – Он убрал ее кулак со своей груди, легонько подтолкнул в плечи. – Идем уже.

– Гена, я не все сказала. – Аня стояла как вкопанная.

– Говори!

– Ее убили несколько иначе. Ей перерезали горло и выпустили кровь, – скороговоркой произнесла она. – Смерть наступила приблизительно в два часа дня.

Перед глазами всплыло лицо Осетрова – фальшивая улыбка, руки, перепачканные – с его слов – красной краской по локоть. Гена приехал к нему в начале четвертого. Потом вез в отдел, допрашивал. Отпустил и поехал на дачу. И пока все это происходило, Аллы уже не было в живых? Ее кровь вытекала из нее, превращая ее мертвое тело…

Его стошнило прямо Аньке на кроссовки.

– Твою мать, Сидоров! – прошипела она, вытирая блевотину о траву. – Возьми себя в руки!

– Когда я забирал Осетрова, он вышел из дома с руками по локоть в крови. Мне потом сказал, что это краска. Пурпур какой-то. Что он сейчас пишет картину и там этого цвета много.

– Могло быть и так, – кивнула Аня. – Не думаешь же ты, что он вышел в крови тебя встречать? А если бы ты вошел в дом? И обнаружил тело Аллы? Нет, майор, как ни складно, как бы тебе ни хотелось, но версия трещит по швам.

– Защищаешь любовника? – прошипел он неприятным даже самому себе голосом.

И снова ее кулак уперся ему в грудь.

– Мы не спали, если что! – произнесла она строго. – И если ты и дальше продолжишь его преследовать лишь потому, что я ему понравилась, то я буду ходатайствовать, чтобы тебя отстранили от дела. Я уже не говорю о гибели Аллы, тут тебе точно ничего не светит.

– Она не была моей женой, – возразил он слабым голосом. – Меня не могут отстранить, потому что она не была моей женой. Я могу сказать, что мы просто с ней дружили.

– Ага! Так это теперь называется, да? – фыркнула она, брызнув слюной ему прямо в лицо. – Ну и сволочь же ты, Сидоров! Все, соберись. Идем.

Алла была почти полной копией Людмилы Паршиной. То есть не сама она, а ее тело, посмертная маска. Наголо бритая голова. Волосы, измельченные в труху, лежали горкой на лице.

– Ну что за хрень, а?! – приседая на корточки возле тела, возмутилась Аня. – Ничего удивительнее этот извращенец придумать не мог?! Зачем так?

Гена стоял в ногах Аллы, рассматривая мертвое тело, которое еще пару дней назад обнимал. Он остолбенел. Он будто тоже умер. Почему ничего не чувствовал? Ни боли, ни страха, ни тоски. Ничего из набора чувств, которые сопровождают потерю. Странная отстраненность, холодные мысли, к примеру, о том, как так можно измельчить волосы? На чем?

– Это какая-то машина, – ответила ему Анна, поднимаясь в полный рост. – Вполне возможно, что приспособление для утилизации садового мусора.

– Я так и думал.

– Что ты думал? Вот что ты думал? – зашипела она ему на ухо. – Что художник в саду держит машинку по утилизации сучьев и картофельной ботвы? Я ее у него не видела.

– Была в его гараже? – удивился Гена.

– Не была, но… Но он не единственный, у кого частный дом.

– Но, согласись, в квартире такую штуку держать хлопотно. Она громоздкая. Да и шума от нее много.

– Согласись, что если убить Аллу у него было время, то обставить все именно так, сидя у тебя в допросной, явно проблематично.

Она повернулась спиной к поляне, где сворачивались эксперты, и, взяв его под руку, повела прочь.

Когда на месте происшествия закончились все мероприятия, села в его машину за руль, с трудом впихнув его на пассажирское место.

– Еще дорожного происшествия нам не хватало, да! – задвинула ногой его ноги и захлопнула дверь.

– А твоя тачка где? – поискал он глазами по стоянке, откуда уже отъехала машина скорой с телом Аллы.

– Я не на машине. Меня забирали от дома. Ты это… – Аня поехала со стоянки. – Определись, где ночевать станешь? Куда тебя везти?

– К тебе. Других вариантов нет. – Гена прикрыл глаза и произнес виновато: – И пойми, я не пользуюсь ситуацией. Просто не могу сейчас быть один. Мне страшно.

Она не стала задавать вопросов и привезла его к себе.

– Есть хочешь? – спросила Аня еще в лифте и тут же предупредила: – Но учти, ничего, кроме яичницы, предложить не могу.

– Есть буду. Я ужинал, кажется, еще в прошлой жизни.

Скинув обувь, он прошел на кухню и странно обрадовался, обнаружив на столе ее чашку с недопитым чаем. В прошлый раз здесь было почти стерильно чисто, и ему стало не по себе.

– Как твое самочувствие после нападения? – Он кивком указал на полоску пластыря, выглядывающую из-под челки.

– Жива, – подергала Аня плечами.

Она стащила с себя кофту от спортивного костюма, оставшись в спортивных штанах и футболке. Достала из холодильника яйца, сливочное масло и упаковку с тонко нарезанной ветчиной. Все быстро и одновременно отправила на сковородку.

Он мог бы сказать ей, что это неправильно, что надо дождаться, когда растает масло, потом обжарить ветчину с двух сторон и уже потом залить все яйцами. Но ее хаотичные, неправильные движения неожиданно действовали на него умиротворяюще. Все было привычным, из прошлой жизни, от которой, как ему поначалу думалось, он устал. А потом скучал дико.

– Как такое могло с ней случиться? – вырвалось у него неожиданно.

Он не хотел нести сюда все то страшное, что видел в парке. Это было не просто делом. Это было личным делом. Но вырвалось.

– Она заходила в соцсети утром. До одиннадцати часов, если быть точным. Потом все – она пропала отовсюду.

– Ты ей звонил? – Аня вывалила яичницу с недожаренной ветчиной в тарелку, поставила перед ним, вилку воткнула в середину блюда. – Ешь, Сидоров.

– Нет, я ей не звонил. Мы нехорошо расстались. Я говорил тебе, что ушел.

– Говорил. Но это же… То, что она устроила слежку за мной со своей подругой, не повод для того, чтобы так резко рвать отношения. Я тут звонила своей хорошей знакомой, она работает в одном магазине женской одежды, я там все себе покупаю. Возят на заказ. Так вот, после моих вопросов она вспомнила, что девушка, похожая на Аллу, регулярно делала у них заказы. И я подумала, что она могла следить за мной, чтобы…

– Чтобы быть на тебя похожей. Чтобы копировать твои привычки, – перебил он ее, рука с вилкой застыла над тарелкой. – Чтобы посещать те же самые рестораны. Чтобы гулять по тем же аллеям. Думаешь, я такой идиот, что не понял? Поначалу принял все это за совпадения. Мало ли, думал, вдруг ей тоже нравятся те же самые места, что и тебе. Когда узнал о слежке, дошло…

– И не смог простить? И не позвонил, не захотел помириться?

– Нет.

– Но почему, Сидоров? – всплеснула Аня руками, замирая посреди кухни. – Почему ты так с ней?

– Потому что не любил ее. И сказал ей об этом, когда уходил. И это те слова, после которых возврат и контакт невозможны. Разве нет?

Наверное, они одновременно подумали о том, что когда он уходил от нее, то таких слов не говорил. Наверное… Но вслух никто этого не произнес.

– Если бы ты не был таким скотом, возможно, девушка была бы жива, – проворчала Аня, усаживаясь напротив Гены и хватаясь за чашку с давно остывшим чаем. – Прости. Забей. Это я так, из-за личных обид… Надо восстановить весь ее день по минутам. Я уже дала задание определить местонахождение ее телефона, пока он еще был включен. К утру обещали результат.

– Но я же говорю, что в соцсетях она была в одиннадцать примерно.

– Это не значит, что прямо тогда ее телефон сразу выключился. Она могла не заходить в соцсети при работающем мобильном, – проговорила Аня скороговоркой, взгляд ее ушел в себя.

Так всегда было, когда она думала. И в этот момент ей можно было подсунуть не только чашку с прошлогодним чаем, но и картонку вместо вафель.

Гена исподлобья наблюдал за бывшей женой и глотал яичницу с ветчиной, почти не пережевывая. Ему было очень, очень стыдно за те чувства, что он сейчас испытывал. Он скот, Анька права. Он совершенно точно не должен был ощущать облегчение и спокойствие. И уж тем более комфорт. Это извращение какое-то! Он самый великий засранец в мире!

Сначала он предает свою жену, изменяет ей, потому что устал от великого семейного противостояния. Потом, окунувшись в новые отношения, ежедневно работает над собой, уговаривая себя, что все у него идет хорошо и именно об этом он всегда и мечтал. А когда новые отношения рухнули, потому что не были даже замком на песке и карточным домиком, он испытал странное облегчение.

И сейчас, сидя в кухне своей бывшей жены и глотая ее скверно приготовленную яичницу, он ощущает себя едва ли не самым счастливым человеком. И совершенно точно знает, что никуда не хочет отсюда уходить. И по женщине, сидящей напротив, он скучал все это время. Потому что…

Да потому что любил ее! Только ее! Всегда!

Хорошо, что Аня сейчас думает о деле. Хорошо, что погружена в разрабатывание версий и планов разыскных мероприятий на завтрашний день. И, возможно даже, уже строчит мысленный отчет руководству. Иначе распознала бы его настроения. И, может, погнала бы прочь.

– Доел? – строго глянула бывшая жена на его пустую тарелку. – Доел. А теперь вали спать. Сам постелешь себе в гостиной. Все постельные принадлежности на прежних местах. Я ничего не меняла.

И ушла в спальню, даже не сделав попытки убрать со стола свою пустую чашку и его грязную тарелку.

Все по-прежнему, все привычно и не забыто.

Он чувствовал себя бессердечным уродом, со странным ощущением умиротворения засыпая на любимых простынях в сине-серую полоску…

Утро началось с грохота посуды в кухне и громкого Аниного голоса. Она с кем-то говорила по телефону. То хвалила, то ругала. На Гену, появившегося в дверях кухни в одних трусах, глянула хмуро и жестом предложила занять ее место у плиты. Там готовилась овсяная каша, судя по запаху, успевшая подгореть.

– Ольховцев, ты мне мозг не делай. Быстро шуруй в кофейню и выпотроши там персонал на откровение! – Последовала пауза, заполненная неясной речью Ольховцева в телефоне, и снова: – Мне плевать, Олег, что кафе открывается еще через час. Ты! Ты туда поезжай. По пробкам пока проканителишься, прибудешь как раз к открытию. Все…

– Ольховцев вышел на работу? – спросил Гена, помешивая кашу. – Я так понял, установлено местоположение телефона Аллы?

– Да. Вчера с половины одиннадцатого до часу дня ее телефон засветился в кофейне. – Аня как-то странно глянула на него. – В «Страусе».

– Ничего себе, – он отреагировал почти без удивления.

Алла его туда заводила неоднократно. Щебетала про неожиданное открытие, про то, что ей кто-то посоветовал это место и бла-бла-бла. Он слушал, не возражал и не рассказывал, что это место было любимым их с Анькой. Немного удивлялся, конечно, что Алла ухитрилась влюбиться именно в то место, которое нравилось Анне. Но счел это простым совпадением. А на деле оказалось…

– Два с половиной часа одна она там быть не могла, – все сильнее хмурилась Аня. Покосилась на кастрюльку с подгоревшей кашей. – Да выключи ты уже плиту. Кашу не спасти. Подгорела. Придется лопать бутерброды. Сделай, Сидоров. Я в душ. Потом вместе на работу. Начальник звонил. Ждет с докладом к десяти…

Бутерброды, как всегда, они употребляли на ходу, налив приготовленный им кофе в маленький термос. Обжигались кофе, споря и возражая самим себе. Наконец Аня сдалась.

– Да, согласна, что Осетрова из виду упускать нельзя. Слишком все как-то тесно закручено вокруг него. Да и умолчал он про штрафы, которые приходили ему за езду Паршиной на его же машине. Надо вызвать его еще раз на допрос.

– У него в доме надо произвести обыск, – подруливая к своему месту на стоянке перед отделом, сказал Гена.

– Основания? – покосилась она хмуро в его сторону.

– Найдутся основания. Вон, смотри, наш гений летит навстречу. Не иначе что-то удалось узнать.

Гением они называли молодого выпускника Полицейской академии – Гришу Ростова. Он сам себе выбрал профессию, вопреки воле родителей, желающих видеть его бизнесменом. И ни разу никто из его коллег не пожалел о его выборе. Он просто творил чудеса!

– Товарищ подполковник! – крикнул Гриша, подбегая с листом бумаги. – Мне удалось узнать, с кем вчера была в кафе погибшая с половины одиннадцатого до часу дня.

– И с кем, Гриша? Доброе утро, – приветливо улыбнулась Аня молодому сотруднику.

– Доброе утро. Здравствуйте, товарищ подполковник, – он глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание. – Извините… Она была с Осетровым Валерием Павловичем.

– Не может быть! – воскликнула Аня.

– Ничего себе поворот. Я так и думал, – покивал Гена.

– Но он мог просто там пить кофе и…

– Никак нет, Анна Сергеевна. Когда установили местоположение их телефонов, я позвонил одному своему приятелю. Он там работает менеджером. Он по моей просьбе просмотрел записи с камер и переслал мне их. Погибшая Иванова совершенно точно сидела за одним столиком с художником Осетровым.

– Ну, допустим, – она покусала губы, которые, как всегда, забыла подкрасить с утра. – Посидели, поговорили. Выпили кофе и разошлись в разные стороны.

– Никак нет, товарищ подполковник, – виновато глянул Гриша, словно сам что-то натворил. – Ушли они одновременно. И направились в одну сторону. Мой приятель мне записи со всех камер прислал. И с той, которая бьет на парковку, тоже.

– И что там случилось на парковке? Не томи, гений! – нервно прикрикнула на него Аня.

– Там ничего такого не случилось сверхъестественного, Анна Сергеевна. Как сели в машину, не видно, но… Ушли они вместе.

Глава 11

– Что ты мямлишь, подполковник?! – глянул на нее исподлобья Якушев, оставив ее после совещания в своем кабинете. – Доложить по форме не можешь?

– Я докладывала, товарищ полковник, что за Осетровым выехала группа, но его не оказалось дома.

– О как! Не оказалось дома! А почему? – его голос стал тихим, шелестящим, как шорох опавших листьев под ногами. – Хочешь, скажу?

Анна молчала, стоя навытяжку у двери. Там ее остановил окрик полковника Якушева. Там она до сих пор и стояла, поскольку команды присесть за стол не было.

– А потому, что ты не верила, что художник Осетров причастен. И водила следствие кругами вокруг его персоны. – Якушев откинулся на спинку кресла, прищурился в ее сторону. – Может, потому, что завела роман с фигурантом?

– Никак нет, товарищ полковник. – тихо возмутилась Аня. – Никаких личных отношений с фигурантом я не заводила.

– Но в кафе «Страус» ты с ним ходила? Кофе пила, сидя напротив за столиком?

Она промолчала, катая в голове, кто ее мог выдать? Гена не мог, он не знал. Даже если бы и знал, не стал бы «стучать» на нее начальству. Даже из вредности. Ольховцев? Он опрашивал сотрудников кофейни. Они могли вспомнить. А если не вспомнили, записи с камер услужливо предоставили информацию.

Неужели Ольховцев доложил?

– Не надо плохо думать о своих подчиненных, – сложились догадливой улыбкой тонкие годы Якушева. – Я потребовал записи с камер «Страуса». И сам их просмотрел. Интересно было наблюдать…

– За чем? – вырвалось у нее.

– За тобой, Аня.

Якушев встал с места и медленным шагом двинулся к двери. Дошел до Анны, встал совсем близко. Ноздри ей тут же защекотал аромат его мятного ополаскивателя для рта. Ей всегда казалось, что он им злоупотреблял.

– Чем так хорош этот художник, Смирнова? Чем он лучше меня?

Его сощуренный взгляд ей не нравился. И сам Якушев ей не нравился тоже. И его пристальное внимание после ее развода раздражало.

– Я не привыкла кого-то в чем-то сравнивать, – она сделала осторожный шаг назад, спина тут же уперлась в притолоку. – Тем более своего руководителя с фигурантом дела.

– Я мог бы быть тебе не просто руководителем, Смирнова. Я мог бы быть тебе близким человеком. Но ты все время воротишь от меня нос.

Якушев был очень высоким. Он возвышался над ней на голову. Стоял слишком близко. Дышал в лицо мятным перегаром. Ее замутило.

– Простите, товарищ полковник, но мы уже все обсудили. Полгода назад, – напомнила ему Аня.

Ловко вывернулась и встала боком, уперлась плечом в дверь, чтобы удрать при первой возможности.

– Да, помню, – он понял язык ее тела, нехорошо хмыкнув, вернулся на свое место. – Ты просила дать тебе подумать. Я жду, жду, а ты тем временем…

Она молчала. Оправдываться не собиралась. Не за что! Она еще полгода назад решила: станет настаивать – прямо скажет, что он ей не нравится. Но полковник вел себя смирно. Не приставал. Не пытался прижать. Сегодня что-то его разобрало.

– А ты тем временем крутишь хвостом не пойми с кем! – все никак не унимался Якушев. – И в чем дело-то, Ань? Я вдовец. Ты в разводе. Никаких преград. Я на пенсию не сегодня завтра уйду генералом. Свое место тебе согрею, а ты…

Она снова не нашлась, что ответить.

– В общем, я так решил… – он чуть приподнялся с кресла, уперев кулаки в стол. – Коли ты – одинокая баба – не желаешь отвечать мне взаимностью, то…

– Мы с Геной помирились, Иван Ильич, – выпалила она, не дав договорить Якушеву.

Она же догадывалась, что он сейчас скажет. Он предложит ей написать рапорт о переводе. А она не желала уходить, вот! Ее здесь все устраивало: и коллектив, и то, что работа недалеко от дома, да и должность начальника отдела ей никто не подарит, переведись она прямо сейчас.

– С Геной? С Сидоровым? Помирились? – Якушев выглядел ошарашенным. – И когда успели? Он же жил с этой… Ну, которую убили…

– Аллой Ивановой, – подсказала Аня. – Он ушел от нее.

– О как! И когда успел? – недоверчиво улыбался начальник.

– На днях, – не стала она вдаваться в подробности. – Мы решили с ним снова попробовать. Начать все сначала.

– А это не он ее, а, Смирнова? – с противным хохотком поинтересовался Якушев. – Убил, потому что надоела. Потому что к тебе захотел снова вернуться. Как тебе такая версия, подполковник?

– Никуда не годится, Иван Ильич, – она толкнула плечом дверь, слегка приоткрывая. – У Сидорова на весь день алиби. И на вечер тоже. И на ночь.

– Ну с ночью-то понятно. Ладно… Иди ищи своего мазилу. Не найдешь – стружка полетит с тебя, как с Буратино. Свободна…

По коридору до своей двери Аня летела с красным лицом. Она чувствовала, как горят ее щеки, зеркала не надо было. Кто-то ее приветствовал. Кто-то с удивлением смотрел ей вслед. Она не видела ни людей, ни стен, двигалась на инстинкте.

– Ольховцев где? – выпалила она, влетая в кабинет.

– Все еще в «Страусе», снимает показания. Изымает записи по протоколу. Все как положено. – Гена с изумлением рассматривал ее со своего рабочего места. – Что-то случилось? Ты чего такая вся?

– Какая? – Аня рухнула в свое рабочее кресло.

– Красная! Тебя словно кипятком облили. Влетело от Якушева? Чего он тебя оставлял?

Она молчала минуту, размышляя: рассказать или нет, рассказать или нет?

Умолчит – Якушев у него спросит, а Гена удивление изобразит. И тогда будет только хуже. Расскажет – Сидоров того и гляди сегодня вечером в койку к ней попросится.

– Блин! – стукнула она ладонью о стол. – Как же вы меня все достали! Блин!

– Понятно, – скрипучим голосом отреагировал бывший муж. – Опять приставал с непристойными предложениями?

– Ты знал?! – ошарашено вытаращилась на него она.

– Не знал. Догадывался. Очень подробно он расспрашивал меня однажды о нас с тобой. Что, как, насовсем разбежались или что?

– В тему дня, Сидоров, – перебила его Аня, хмуро рассматривая симпатичную физиономию, которую еще неделю назад не хотела даже вспоминать, не то что видеть. – Я ему сказала, что мы снова вместе.

– А мы вместе? – Конечно, этот гад обрадовался. – Я могу уже считать себя твоим мужем? Снова могу?

– Нет, – прервала она его веселье. – Просто он меня уже достал своим предложением. И ладно бы непристойным! Тут я еще могла бы пободаться. Он замуж меня тащит!

– Ну-у, это он не подумал. Не взвесил все досконально. Какая из тебя жена генерала? – Многие были в курсе, что начальник ждет очередное звание, Гена тоже знал. – Если ты сама генерал! Хозяйка так себе. Его грядки в загородном доме сорняком зарастут. И цветы завянут. Надо бы раскрыть ему глаза на все это. И еще, самое главное…

– И что же?

– Ты совершенно не умеешь готовить! Вот как ты вчера жарила мне яичницу, а?..

Аня понемногу успокаивалась. Генка, хоть и сволочь, но все же своя сволочь, проверенная. И он ее не сдаст.

– Ладно, заканчивай веселье, – проворчала она. – Что у нас в сухом остатке?

– У нас две жертвы с идентичными признаками убийства. Только одной удар ножом пришелся по ключице. Обе были знакомы с Осетровым, что дает нам право рассматривать его как подозреваемого. К тому же он подался в бега, что подозрение только усиливает. К тому же некто, напавший на тебя с целью совершить убийство, приехал в твой двор на его машине. То есть на машине, до сих пор оформленной на него.

– Это лишь предположение, – вяло отмахнулась Анна и осторожно тронула полоску пластыря на лбу. – Тот, кто приехал на его машине, мог просто сидеть и наблюдать, как на меня нападают. Любоваться, так сказать. Мог вообще мимо ехать. Мог и маршрут совпасть, как в ситуации с Паршиной. Твоя Алла думала, что Паршина за мной следит. А она просто ездила привычной дорогой. Меня в этой связи другой вопрос интересует: кто ездит на этой машине сейчас? Доверенность была выдана на Паршину Лидию. Она мертва. Кто катается на тачке?

– По закону, никто не может, кроме хозяина. Если только…

Гена смотрел на нее удовлетворенно-проникновенно. Вот нравилось ему, что все сходилось на Осетрове. Убей нравилось!

– Если только он не оформил генеральную доверенность еще на кого-нибудь. А?

– Оформил и промолчал. Почему? Что за фокусы?

Ей было очень неприятно, что человек, которому она позволила написать свой портрет, с которым общалась довольно тесно, вдруг оказался таким лжецом. И это она еще не спешила его в убийцы записывать. Тогда вообще…

– Что с обыском в его доме?

– Обыск в доме Осетрова состоится примерно через полчаса, – взглянул Гена на свои наручные часы.

– Почему именно через полчаса? – не поняла она.

– Потому что именно столько времени нам понадобится, чтобы доехать до коттеджного поселка, где он построил себе дом по собственному проекту. Едем?

– А ордер?

– Уже у меня. Пока ты с Якушевым расставляла точки с запятыми, я его получил.

– А группа? Эксперты и…

– Все уже в машине, ждут команды.

– Едем, – скомандовала Аня, вскакивая с места.

Они доехали даже раньше, не через полчаса, а через восемнадцать минут. Воспользовались служебным положением и включили мигалку. Гена пригласил понятых из соседей. Аня пошла по участку. В дом еще успеет. Ей надо сначала здесь, на улице, осмотреться.

Обычный участок. В меру ухоженный, в меру зеленый. Где-то срочно требовалось прополоть сорняки – газон паршивел. Где-то нужен был полив. Полог огромного красного зонта покрылся пылью. Хозяин давно не складывал его, не промывал из зеленого резинового шланга. Тот валялся в дальнем углу у забора, свиваясь неправильными восьмерками.

Он всегда так валялся, Аня помнила. Осетров признался, что каждый раз сворачивать шланг для него обременительное и нудное занятие. К тому же лишенное смысла. Шланг все равно будет размотан на следующий день.

Аня тогда его про себя поддержала. Она бы точно не стала этого делать. И на даче навсегда избавилась от шлангов, устроив систему полива по часам из труб.

Она ходила и ходила и все не могла понять, что ищет.

– Эй, ребята, – громко позвала она, встав возле груды досок – большой, почти достающей ей до груди.

На ее зов прибежали Гена и Ольховцев – он присоединился к ним по дороге, закончив все дела в кофейне «Страус».

– Что случилось? – обеспокоенно глянул на нее бывший муж.

– Это надо разобрать, – указала она пальцем на доски, набросанные кучей кое-как. – В доме что-то нашли?

– В самом доме ничего важного. Все чисто, почти стерильно, – доложил Ольховцев. – Джип в гараже. Тоже вычищен до блеска.

– В мастерской есть интересные вещи. – Гена встал перед кучей досок, озабоченно потирая подбородок. – Твой портрет, например. Когда же ты успела ему попозировать, подполковник Смирнова?

– Я знала, что он писал мой портрет. Но я не позировала. Он писал с моей фотографии.

– И ты разрешила? – уточнил он с неприятным выражением лица.

– Разрешила.

– Зачетно, Ань! – фыркнул Гена со злостью. – Ты позволила фигуранту писать свой портрет.

– Он мог сделать это и без моего разрешения! – огрызнулась она.

– Но фотографировать-то ты себя ему позволила! – еще злее выпалил он.

– И Аллу Иванову он тоже фотографировал, – неожиданно вставил Ольховцев. – Это я и на записях видел. И официант подтвердил. На телефон фотографировал. И насколько мог слышать официант, Осетров уговаривал Аллу на портрет.

– Ее портрета нет, – хмуро глянул на Ольховцева Гена. – Как нет и набросков с пурпуром. В котором он якобы перепачкал руки.

– Когда бы он успел? – округлил глаза Ольховцев. – Только вчера фото сделал в кафе. Потом его сразу к нам в отдел, а потом он сбежал.

– Ага, при этом успел убить Иванову, сбрить ей волосы, измельчить их… – он пнул нижнюю доску. – Что мы тут должны найти, подполковник?

– Что-то, что не дает мне покоя. Раскидывайте…

Они нашли эту машинку! Не слишком большая: семьдесят на семьдесят сантиметров, она уместилась в картонную коробку из-под какой-то бытовой техники. Не разобрали какой – название давно стерлось. Но вот в том, что машинка была для утилизации садового мусора, сомнений не возникло.

– А вот и волосы. Чудом остались. На барабан намотались, – бубнил эксперт Рома, выкладывая тонкие белые волосы в герметичный контейнер.

– Это волосы Аллы! – ахнул шепотом Гена, и его затрясло. – Сволочь! Гад! Найду… Ты видела эту машину, Ань, в его саду, да? Видела раньше?

– Нет. Не видела, хотя и гуляла по саду.

– Тогда почему заставила нас эту свалку разгребать?

– Потому что ее раньше здесь не было, – она пожала плечами и глянула на Рому, сидевшего перед садовым инвентарем на корточках. – Что с отпечатками пальцев, Роман?

– А вот отпечатков-то и нет, товарищ подполковник. Ни единого. Машинку тщательно вымыли. Наверное, из того вон шланга.

Аня в три шага оказалась у забора, схватила конец шланга с навинченным краном.

– Шланг сухой! Роман, взгляни потом.

Эксперт кивнул согласно, собирая что-то в пробирку.

– Что там еще? Кровь? – нахмурилась Аня так, что ранка на лбу заныла.

– Вода. Капли воды, которой обмывали это замечательное устройство. Решил собрать. Мало ли где ее обмывали. Может, из-под крана, может, из шланга… – Он как раз подошел, присел и рассматривал теперь шланг через лупу. – Если и из шланга, то точно не из этого. Этим не пользовались минимум неделю. Сообщу о результатах после анализа.

– Роман, в доме следы замытой крови имеются?

– Не обнаружено, – ответил тот меланхолично.

– Ну хоть что-то есть? – спросила Аня, бросив взгляд исподлобья в сторону Гены.

Тот все еще стоял столбом возле садового инвентаря и не сводил взгляда с барабана, на который намотались волосы Аллы. Кулаки сжаты, щеки бледные, губы крепко сжаты.

Что творилось сейчас в его душе, можно было только догадываться. Винил ли он себя в том, что так несвоевременно ушел от Аллы? Считал ли, что она осталась бы жива, не уйди он посреди ночи? Когда-нибудь он непременно об этом ей расскажет.

Но Гена высказался уже через минуту. И сказал совсем не то, что Аня предполагала.

– Алла была помешана на своих чувствах, – проговорил он, когда Аня повела его в мастерскую осмотреть все снова и вместе.

– К тебе?

– Да. Это было что-то ненормальное. Поэтому она и за тобой следить начала. – Он не смотрел на нее, он глядел себе под ноги, будто боялся споткнуться. – Я тут подумал… А что, если она начала и за Осетровым следить? И их встреча в кофейне не случайна? Может, видела вас как-то вместе. Может, из новостей что-то узнала. И решила за ним проследить. Что-то обнаружила и… Черт!

Он все же споткнулся и встал, уткнувшись лбом в стену на пороге мастерской художника. Плечи его пару раз вздрогнули.

– Прости, Ань! Жалко ее! И гадко от себя… Знаешь почему?

– Потому что оставил ее? – Она уже ходила по мастерской, внимательно рассматривая образцовый порядок.

– Нет, не поэтому. – Он глянул на нее и шагнул следом. – Потому, что засыпал вчера на наших простынях почти счастливым…

В отдел они возвращались на разных машинах. Аня так захотела.

– Вот я так и знала, что подобная фигня произойдет! – вспыхнула она, сразу как он признался. – Как у тебя все просто, Сидоров! Разбил мне сердце, потом разбил его Алле, отряхнулся – и все, уже готов к новым отношениям. Зашибись!

– Отношения-то, к слову, старые, – поправил он ее, отворачиваясь.

– Тех отношений больше нет! – довольно грубо оборвала его Аня. – И нас с тобой тех – прежних – больше нет тоже. Ты очень старался, чтобы так было. И теперь… Твоя девушка в морге, убита, а ты пытаешься все наладить со мной. Да, Сидоров, согласна: от тебя в самом деле гадко…

До конца дня они больше не пересеклись ни разу. Она работала с уликами. Писала отчет. Докладывала Якушеву. А он сначала опрашивал соседей Осетрова, которые ничего, как водится, не видели и не слышали. А потом поехал на квартиру к погибшей Паршиной.

Очень ему хотелось поговорить с ее подругой – Аленой. И узнать ответ на один-единственный вопрос: почему она врет?

Глава 12

– И ничего я не вру, – неуверенно возмутилась Алена, встретив его на пороге арендованной Осетровым квартиры в трусах и лифчике. – Не было у Лидочки никакого ухажера.

– То есть как не врете? А то, что вы живете в чужой квартире…

– Я ее арендую, – перебила она его, отступая в прихожую.

– Вы? Серьезно? И договор вами подписан? И оплатили вы ее на два года вперед? – он вошел в квартиру без приглашения, прикрыл за собой дверь.

– Какая разница, кто оплатил! – тихо возмутилась Алена.

Она запустила руку в узкий шкаф в прихожей, вытащила оттуда тонкий, прозрачный халатик, набросила на себя, подвязав пояском.

– Жили вместе с Лидией Паршиной в квартире, которую сняли для нее. Может, она вам настолько помешала, что вы ее…

Договорить она ему не дала, расхохоталась.

– Ага! Для того, чтобы пожить год одной здесь, я ее взяла и убила. Чтобы потом пожить на зоне полтора десятка лет! Так, что ли? Что за бред вы несете, товарищ полицейский? – она махнула ему рукой в сторону кухни. – Входите уже. Кофе вам, что ли, сварю…

От кофе он отказался, но на кухню пошел и основательно осмотрелся, пока она убирала постель в комнате.

Комплектов посуды в кухне было три! Три чашки в мойке, по три тарелки: для первого и второго. Вилок, ложек и ножей столько же. И три недорогих стеклянных бокала под вино.

– Кто еще с вами жил? – спросил он сразу, как Алена вошла в кухню.

Она и не подумала переодеться. Так же щеголяла в прозрачном халате. На его осуждающий взгляд вообще не отреагировала.

– Никто не жил, – подергала она плечами, усаживаясь на подоконник.

– Так…

Гена с силой стиснул челюсти, у него нервы тоже были не железные, особенно теперь, поэтому он сильно повысил голос. Точнее, заорал на нее:

– Если ты сейчас не будешь отвечать нормально, я тебя отвезу в отдел! И там посидишь у меня на нарах.

– Чего это? – она даже не испугалась и не удивилась почти.

– Чтобы говорила правду!

– Я и говорю: с нами никто не жил.

– Кто третий?! – он распахнул дверцу посудного шкафа и легонько вдарил кулаком по тарелкам.

– Ах, это… – она слегка улыбнулась. – Третий комплект – это Митькина посуда.

– Кто такой Митька? – чуть тише, но все еще плохо контролируя бешенство, спросил Гена.

– Митька – он же Дмитрий, он же Митрич, он же… В общем, это ее старый друг по детскому дому.

– Друг Паршиной?

– Ага. – Длинные голые ноги Алены, свисающие с подоконника, изящно скрестились в щиколотках и закачались. – У Лидки никого, кроме него, не было. В плане родни. У него тоже. Они еще с детства в детдоме подружились. С тех пор не упускали друг друга из виду. И пока она жила с художником, все время Митьке помогала. То деньгами, то с работой. Валера ее баловал. Ничего для нее не жалел. Вон и тачку подарил. Правда, оформить на нее не поспешил.

– Наверное, чувствовал, что что-то с их отношениями не то, – предположил Гена.

И отошел на всякий случай подальше от подоконника. Алена мотала ногами с удовольствием, могла и его задеть.

– Ну… Как сказать… – наморщила она лоб, хитро щурясь. – Лида же не дура, чтобы хоронить себя со стариком. Пока можно было, доила на всю катушку. Как надоел, слилась.

– Расстались они, так я понимаю, по ее инициативе?

– Так точно. Валера бы ее никогда не бросил. Он ее любил. Долго ходил за ней после разрыва. Потом перестал. Устал. Весь ушел в работу. Вы знаете, он ведь какой-то новый метод смешивания красок изобрел. Что-то с пурпуром связано. Ему за эту краску хорошо платят заказчики. Рецепт держит в секрете. Лидочка попыталась разнюхать, но получила по носу.

– А ей зачем?

– Ну… Она себя тоже кем-то вроде художника считала. Хотя что я, что она – бездари обе, – и Алена снова беспечно рассмеялась. – Осетров все сделал, чтобы меня отчислили. Так гадко вел себя.

– Вы не пытались ему вредить?

– Так уже! – она хлопнула ладонями по подоконнику. – Живу в хате, которую он оплатил. Аренда еще на год. И главное – он сделать ничего не может. В плане – деньги вернуть или меня выгнать. Такой вот уговор у них с хозяйкой был. И я живу и наслаждаюсь. Хотя он и звонил мне, взывал к совести. Но!..

Она соскочила на пол с подоконника и медленно подошла к Гене. Довольно высокая, глаза ее были почти на уровне с его глазами. И в них она теперь смотрела со значением.

– Но я никогда бы не сделала Лидке зла.

– А Валера?

– Шутите! Он хоть и смирился с их разрывом, но звонил через день. Все сюсюкал и сюсюкал: ты покушала, горлышко не болит, почему опять за рулем нарушала – это же опасно. Он штрафы, прикиньте, за нее платил!

Если бы не платил, его бы судебные приставы за шиворот схватили, подумал Гена. Машина была оформлена на него.

– Кто сейчас ездит на ее машине?

– Митька. Он ключи забрал. И я видела пару раз его на Точке, – она все так же стояла очень близко и изучала его лицо вкрадчиво и беспристрастно. – Поясняю: Точка – это место такое, где бездари вроде нас с Людкой пытаются как-то заработать. Либо чьи-то картины народ там толкает. Либо краски перепродает. Она, к слову, там Валерины картины толкала не раз. Еще когда с ним отношения имела. И краски его особенные продавала. Вот там и получила заказ.

– Какой заказ? – он понял, но уточнить требовалось.

– Узнать секрет Валериного пурпура. Сразу оговорюсь: не знаю, кто хотел его секрет, но человек был настойчив.

– Мужчина или женщина?

– Мужик. Точно мужик. Лида говорила про него: достал. И еще говорила, что этот бес ее доконает и она на него Валере пожалуется. Но кто это – не знаю. У Валеры спросите, может, Лида на него и успела пожаловаться.

Осетров ничего такого не рассказывал. Но тому, что его руки были перепачканы по локоть чем-то красным, теперь нашлось объяснение. Они были в краске, Осетров не соврал. К тому же эксперты не нашли в его доме следов замытой крови. Значит, Алла была убита не там. И Лида тоже.

Гена записал продиктованный Аленой адрес Точки, где собирались несостоявшиеся художники, пробующие себя на роль менеджеров по продажам. Забрал у нее копию паспорта Дмитрия Пеклова – друга Лидочки по детскому дому.

– Совершенно случайно завалялась, – мотала Алена ксерокопией паспорта Мити. – Делала ему как-то несколько копий для трудоустройства.

– Он вообще чем занимается? – спросил Гена, внимательно изучая фото с паспорта. – Высокий, нет?

– Нет. Не высокий. Среднего роста. И размер ноги небольшой, – ответила она на его очередной вопрос. – А занимается всем подряд. И плотник, и пекарь, и слесарь, и аптекарь, как говорится. Умеет все! Даже, помню, подрабатывал на дачных участках. Кому газоны косил, кому сучья опиливал. Где живет, не спрашивайте – не знаю. У нас не жил. Просто в гости приезжал. Приходил. И Валерина посуда со временем стала его…

– До которого часа народ на Точке толкается? – спросил он уже в прихожей, куда Алена вышла его проводить.

– Если дождя или метели нет, могут до полуночи. Так что успеете, товарищ полицейский.

Он съездил туда. Далековато вышло, но оно того стоило. Нашел в толпе словоохотливого старика-художника, торгующего только своими произведениями.

Мужчина сидел на перевернутом ящике, застеленном белой бумагой, в белоснежных льняных брюках, тонкой рубашке лилового цвета без рукавов и в белой панаме. Картины висели на дощатом заборе за его спиной аккуратным рядом.

– Чтобы я доверил этим молодым продавцам свои картины? – ахнул он от первого вопроса Гены после того, как тот представился и удостоверение показал. – Да вы что, майор! Они с произведениями искусства даже обращаться не умеют! Могут выставить чуть ли не в грязь…

Про Осетрова старый художник слышал. Творчество его ценил. Но личную жизнь его назвал распутством.

– Так нельзя собой пылить, товарищ майор, – осуждающе качал головой старик, двигая панаму по голому черепу взад-вперед. – Ты либо художник и учитель, либо любовник. Совмещать все это сложно, даже невозможно. И крутить любовь со студенткой – неэтично, в конце концов!

– Его картины, я слышал, хорошо продаются?

– Мои не хуже, – ревниво отметил старик.

– И что-то я слышал о какой-то неведомой краске и…

– Вот тут да! Талант бесспорный. Валера всех обошел. Изобрел пурпур невероятного оттенка. Думаю, войдет в историю. Если, конечно, сумеет все это правильно и своевременно оформить.

– Я слышал, что желающих заполучить его секрет множество? Не можете назвать кого-то конкретно?

– Желающие все! – тихо рассмеялся пожилой человек, поправляя лиловую рубашку без рукавов и неожиданно вытирая о нее потные ладони. – Все, кто хоть как-то причастен к миру искусства. Я имею в виду художников.

– Но были и те, кто преследовал его девушку.

– О, тут я пас. Не тот возраст. И предложить за секрет нечего. Не так богат.

– А кто мог из присутствующих здесь? – Гена пристально всматривался в толпу, гомонящую, как на вещевом рынке. – Кого-то конкретно можете назвать? Из тех, кто уделял ей особое внимание?

Старик думал бесконечно долго. То и дело окидывал взглядом посетителей Точки. На ком-то его внимательный взгляд задерживался. По кому-то скользил без особого интереса.

– Вон там парочка стоит, видите? – осторожно кивнул он подбородком влево. – Он лохматый, огромный. Она бритая наголо, худая.

– Вижу.

Гена, не отрываясь, смотрел на молодую женщину с лысым черепом. В одном ухе у нее было огромное блестящее кольцо. Со второго свисала длинная серьга в виде полумесяца. Она выглядела не просто худой, а болезненно изможденной. Под глазами круги, лицо бледное до синевы. И ее голова…

– Вот эта парочка точно к девушке Валеры Осетрова не раз приставала. Случайно удалось услышать, как они обещали ей солидный гонорар за секретный рецепт его пурпура.

– Насколько настойчиво они к ней приставали? Их имена, фамилии вам неизвестны?

Старик назвал парочку семейкой Крыловых.

– Вообще не пойму, что они тут делают? – возмущенным шепотом заявил он. – Не художники, не торгаши. Будто время убивают, ей-богу! На что живут, тоже непонятно. Но живут на широкую ногу…

Поблагодарив старого художника, Гена направился к Крыловым. Но те, словно почувствовав неладное, неожиданно почти бегом кинулись с Точки на автомобильную парковку. И через пару минут, загрузившись в свой джип, уехали. Гена сфотографировал номер и тут же отправил его сообщением Ольховцеву с просьбой пробить адрес, телефоны и вообще «все-все-все».

Гена остановился у первого на пути кафе. Уселся в самом дальнем углу и заказал себе рыбные биточки с картошкой. Телефон лежал перед ним на столе с открытой телефонной книгой на номере Анны. Ему необходимо было ей позвонить и доложить о результатах, но он медлил.

Как ее передернуло, когда она упрекала его в том, что он недостаточно остро переживает гибель Аллы! А он переживал, между прочим. И сильно переживал. Просто при всех включал профессионала. Не рыдать же, ну, на глазах у коллег!

И в то же время он был рад, что ночевал в своей бывшей квартире. Да, рад! Потому что скучал по Анне все эти месяцы. Только вернувшись к ней под одну крышу, понял, как скучал без всего этого. Без ее необременительной неряшливости скучал так, что даже принялся копировать ее привычки, оставляя на столе недопитый чай. Без ее подгоревшей каши скучал и недожаренной яичницы. И ворчания ее ему не хватало.

Как он мог без этого всего жить, а? Зачем это нагромождение проблем ему было нужно? Ну, устали они с Анькой друг от друга. Ну, начали раздражаться по любому поводу. Ну, взрывались по пустякам. Так надо было пожить отдельно какое-то время. Взять тайм-аут, выдохнуть, вдохнуть. Не следовало бросаться сломя голову в новые отношения. А он ведь именно так и поступил. И семью свою загубил, и Аллу. Засранец!

Аня позвонила сама.

– Ты где? Есть результаты? Доложи! – спросила строго, как с подчиненного, а не с мужчины, с которым прожила пять лет.

– У Паршиной был друг детства. Верный и любящий, почти как брат. Он невысокого роста, размер ноги небольшой. Предположительно, после гибели Паршиной разъезжает на машине, подаренной Лидии Валерием Осетровым. Ключи, во всяком случае, забрал. И на машине приезжал на Точку…

Он подробно рассказал, что это за место. Зачем туда ездил и что узнал.

– Краска? Серьезно? – фыркнула Аня недоверчиво. – Считаешь, что он мог убить Лидию за то, что та пыталась продать его секрет? А Алла? Она за что пострадала? Патологоанатом считает, что обе девушки убиты одним человеком.

Она внезапно умолкла. И он понял, что у нее для него что-то есть. И она ждет его наводящих вопросов. Хочет, чтобы, как раньше, он догадался, прежде чем она откроет рот.

– А третья? – вырвалось у него.

– Бинго, Сидоров! – похвалила она его охотно. – Третья убита не так. Сходство лишь в обритой налысо голове и измельченных волосах на лице жертвы.

– Пять лет назад подробности нанесения ранений жертве не освещались нигде. Про волосы – было. Про то, как ее убили, – нет. Имитатор?

– И снова в точку, майор. Убийство первой жертвы имеет ряд существенных отличий. Что дает нам право предположить, что нынешние убийства – это имитация почерка другого душегуба.

– Которого мы так и не нашли, – обронил он с горечью. – До ядра землю рыли, и все пусто.

– Напомни, кто у нас тогда проходил подозреваемым по делу?

И снова вопрос был с подвохом. Что-то Анна знала, или догадывалась, или ей необходим был пинок, толчок, чтобы она додумала до конца.

– Подозреваемых было трое. Двое из них отбывают сроки наказания за другие преступления. А вот один… – Он тут же отчетливо вспомнил, как вчера это было. – Не может быть!

– И еще как может, Сидоров. – со странной усталостью отреагировала Аня. – Крылов. Тот самый, которого ты сегодня видел в обществе обритой наголо супруги. Ты веришь в такие совпадения, майор? И я не верю.

Она помолчала минуту, потом вдруг спросила:

– А ты вообще где?

– Пожрать заехал. Какое-то кафе на Смирнова.

– Знаю такое кафе. Там рыбу подают. Биточки из щуки – просто объедение.

– Их я и заказал. С картошкой, – признался он со смешком.

– Я тут недалеко. Сейчас подъеду. Продублируй свой заказ, пожалуйста. Я тоже поем…

Что она делала в девятом часу вечера так далеко от дома, он не стал спрашивать. Он просто был рад, что ее сейчас увидит.

Глава 13

Крылов держался высокомерно и уверенно.

«Тут одно из двух… – думала Аня, рассматривая мужчину, сидящего напротив. – Либо он непричастен. Либо настолько хорошо подготовил преступления, что не боится черта лысого. А как он мог подготовиться? А просто! Обложиться свидетелями, которые подтвердят его алиби».

– Где вы были?..

Она нарочно сделала паузу, словно пыталась найти в бумагах в папке нужную дату и время.

Она назвала точное время смерти Лидии Паршиной.

Крылов сдвинул широкие густые брови к переносице, глянул на нее с удивлением и спросил:

– Серьезно? Я должен вспомнить точно до минуты?

– Можно ограничиться часом. – Аня холодно посмотрела в его сторону. – И на вашем месте, гражданин Крылов, я бы так не радовалась.

– Так и не радуйтесь. У вас, видимо, и повода нет. Если вы меня притащили сюда, значит, вспомнили историю пятилетней давности. И значит, вам больше не за кого зацепиться. Так же, как и в прошлый раз, преступник не оставил вам подсказок?

Он над ней потешался? Он над ней потешался, гаденыш!

– Вы не ответили на вопрос, Крылов. Где вы были…

– Я был у жены в больнице. Она серьезно больна. И проходит лечение. И я почти все время рядом с ней. Держу ее за руку, – пояснил он, чуть наклоняясь вперед.

Его длинные волосы, спутанные, неряшливые, какого-то неопределенного грязного цвета, свисли на стол в переговорной. Лицо Крылова стало так близко, что ей удалось рассмотреть крохотные точки в его светло-карих глазах. И веснушки на переносице будто стали ярче. И крупные губы в трещинах.

– Кто может подтвердить ваши слова?

Она инстинктивно отодвинулась. Близость его крупного лица, заросшего щетиной, была неприятна. И еще изо рта Крылова несло перегаром.

– Жена – раз. Медсестра – два. Лечащий доктор – три.

Команда внушительная, сникла сразу Аня. И перешла к предположительному времени убийства Аллы Ивановой.

– Тот же ответ. Я был в больнице. – Крылов сел ровно. – Надеюсь, события пятилетней давности вы не станете ворошить? С меня хватило еще тогда! Если бы не адвокат…

Адвоката Крылов нашел маститого. Тот вымотал тогда нервы всему отделу, строча жалобы и обвиняя сотрудников в предвзятости и непрофессиональном подходе к подозреваемому. А как было Крылова не подозревать, если его обнаружили спящим в пяти метрах от места преступления? И руки у него были в крови жертвы.

Правда, потом, в ходе следствия, выяснилось, что Крылов попал на место преступления, уже когда жертва была мертва. Но он ведь мог убить ее загодя, отвезти туда, где обнаружили тело, и…

Версия рассыпалась пять лет назад. Крылов ушел от ответственности. И Анну посещало отвратительное подозрение, что то же самое случится и теперь.

– Понимаете, в чем дело, Станислав, – произнесла она после повисшей паузы. – Как-то невозможно подозрительно вы оказываетесь в поле зрения полиции в связи с происшедшим. В прошлый раз – пять лет назад – убитой оказалась ваша хорошая знакомая.

– Она оказалась хорошей знакомой еще полусотни человек, – фыркнул он, рассматривая Аню излишне мрачно. – И было установлено, что я никак не мог ее убить. Ну хватит вам уже!

– Сейчас убитой оказывается Лидия Паршина, к которой вы проявляли излишний интерес в связи с разработкой Осетровым новой краски. Он был ее сожителем целых десять лет.

– Да, но год назад они расстались, – неожиданно вставил Крылов, тут же смутился от собственной осведомленности и зачастил, зачастил: – Она сама об этом говорила. Многие на Точке об этом знали. Потому что многие к ней приставали с подобными предложениями.

– Выкрасть рецепт краски у Осетрова? – уточнила Аня.

– Да. А почему нет?

– Другими словами, вы толкали девушку на преступление, обещая ей за это заплатить?

– Ой, вот только не надо меня воспитывать! – сморщил он крупное лицо, словно резиновое. – Эта девушка… Прожженная настолько, что мы почти не удивились, когда ее убили. Другой вопрос: почему именно таким способом! Что за извращение?

– Мы – это кто?

– Да все наши. Те, кто тусуется на Точке.

Он назвал несколько фамилий. Аня их тут же записала.

– А что скажете про способ, Станислав?

Она решила, что чуть доброжелательнее быть не помешает, раз уж Крылова снова не удается привлечь по подозрению.

– Извращение, я уже сказал! Надо так выделываться! – он фыркал и мотал головой. – Налысо обрить девушку, волосы измельчить, на лицо их… Бред вообще!

– Ну, для убийцы это символ. Что-то он для него обозначает. Но согласна с вами: убийца с претензиями.

– С какими? На сумасшествие? – Крылов высокомерно усмехнулся, откинул длинные пряди назад и, вывернув нижнюю губу, покачал головой. – Это точно ненормальный. И никакой художественности мы здесь не видим.

– А кто говорил о художественности? – насторожилась Аня.

– Кто-то из наших рассуждал, помню. Еще тогда, пять лет назад. Говорил кто-то, что руку приложил художник.

– А кто так говорил, не помните?

Она дождалась, когда он замотает головой, и с нажимом проговорила:

– Станислав, надо вспомнить. Нам важно все, понимаете? Любая мелочь. Кто что говорил пять лет назад. Кто что говорит теперь. Может, кто-то восторгается методом. Может, кто-то как-то комментирует.

– Ага, человек просто брякнул, а вы его сюда потащите. Просто потому, что он как-то отреагировал. – Он укоризненно покачал головой. – Как у вас все просто, товарищ подполковник. Вы же мне пять лет назад едва жизнь не сломали. Жена, может, и заболела тогда из-за всего, что происходило.

– Никто не просил вас напиваться и засыпать рядом с жертвой, перепачкавшись в ее крови, – заметила она и развела широко руки в стороны. – Вас взяли прямо там.

Он молча кивнул. Пробормотал что-то про неумение пить. Про друзей, которые хуже врагов. И тут же сразу выставил ладони щитом, воскликнув:

– Только не спрашивайте меня, с кем я тогда пил! Я не помню. Народу было много. Убитая тоже там была. Пила со всеми. Мы там на трое суток зависли. Вы помните. Лица мелькали, менялись. Кто-то приносил спиртное. Кто-то разливал. В соседней комнате кто-то сексом занимался. Кто на гитаре бренчал. Кто стихи декламировал в полное горло. Оргия, одним словом!

Все это Аня помнила. И возможных его собутыльников допрашивали. Те тоже ничего не помнили. Или говорили, что не помнят, боясь попасть под подозрение.

– А кто занимался сексом? Вы пять лет назад об этом умолчали.

– Я обо всем тогда молчал. Адвокат велел рта не раскрывать. Мне и сейчас не следовало бы, но… Но жена моя, когда вы меня сегодня уводили, просила быть умнее и откровеннее. Она-то знает, что я ни при чем. Говорит, Стася, произошло сразу два убийства. С небольшим временным интервалом. Он будет убивать и дальше. Помоги остановить его, Стася.

– Ваша жена – умная женщина, – похвалила Аня, вспомнив изможденную молодую женщину с обритой наголо головой.

– И очень, очень больная. Ваш сотрудник зацепился, что она лысая. Сразу вопросы мерзкие начал задавать при задержании. А она… – Его растрескавшиеся губы вдруг задрожали и тут же сжались узкой линией. – А она облысела после курса химиотерапии. Потом волосы начали расти странными пучками. Вот она и бреет их постоянно.

Он принялся рассказывать ей о болезни жены и так увлекся, что даже расплакался. Аня его не перебивала. И лишь когда Крылов замолчал, повторила вопрос:

– Так кто пять лет назад развратничал в соседней комнате, Станислав?

– Та самая девушка, которую потом убили. – его губы сложились виноватой улыбкой. – Уж простите, что не рассказал пять лет назад. Не до того было. Еще бы и изнасилование мне приписали.

– А ее насиловали? – уточнила Анна, похвалив себя мысленно, что вовремя включила видеокамеру и пишет весь разговор.

– Не могу знать, от удовольствия она орала или еще от чего. Но что характерно… – Крылов запустил в волосы на затылке обе пятерни и принялся интенсивно чесать голову. При этом он морщился и не переставал говорить: – Пришла с одним парнем. Потом начала хвостом вертеть перед другим. А трахалась, пардон, с третьим.

– С кем она пришла?

– С каким-то молодым сокурсником.

– В смысле с сокурсником?! – Она почувствовала, что лицо ее бледнеет. – Она же нигде не училась.

– Она посещала курсы в художественном колледже. Учиться не училась, просто сидела на лекциях и работы даже какие-то сдавала. Это она хвасталась нам на той пьянке. Ее парень попросил за нее. К слову… Кажется, он Осетрова и просил…

Доклад Якушеву вышел сумбурным и эмоциональным. Может, потому, что Анна все время боялась излишнего внимания с его стороны, а она, как назло, в юбке сегодня и тонкой рубашке, сквозь которую лифчик просвечивал. Может, потому, что сама была в шоке от откровений Крылова, которые тот пять лет хранил в памяти.

– Все крутится вокруг колледжа искусств, правильно я понимаю? – задумался Якушев на минуту.

Зря она переживала. Полковник на нее почти не смотрел. Все время рылся в бумагах и посматривал на телефонный аппарат, по которому обычно говорил с министерством. Точно ждал звонка.

– Выходит, что так. Алла Иванова не подходит под профиль жертвы, но первые две точно посещали занятия колледжа искусств. Это первая жертва – Вероника Серова, убита пять лет назад. И Лидия Паршина – убита две недели назад.

– И их что-то связывает с Осетровым. Паршина жила с ним почти десять лет. А Серовой он позволил присутствовать на занятиях, хотя она и не числилась студенткой. Что могу сказать, Смирнова? – Якушев положил руку на трубку телефона, надавил, по-прежнему не глядя на Аню. – Это прорыв!

– Это еще не все, товарищ полковник. – Она кашлянула, прочищая горло, и постаралась забыть, что юбка ее слишком узкая и едва достает до колен. – Крылов вспомнил, что у Серовой был секс незадолго до гибели на той самой пьянке. Мы тогда ошибочно полагали, что ее изнасиловал убийца. А оказывается, секс был почти принародно. И не с ее молодым человеком. И Крылов не может точно сказать, был ли тот секс добровольным или принудительным. Серова громко кричала.

– Вот ведь! – воскликнул полковник, шлепая по столу свободной ладонью. Вторая так и лежала на трубке телефона. Он точно ждал звонка из министерства. – А мы думали, что ее изнасиловал убийца! Нам же эксперты так сказали?

– Так точно. Было установлено, что незадолго до смерти Серова была изнасилована в достаточно грубой форме. Мы думали, что насильственный акт совершил убийца.

– А может, он и совершил, Смирнова. – Якушев с сожалением еще раз глянул на телефонный аппарат и руку убрал, скрестив ладони на плоском животе. – Может, убийца был участником этой грандиозной попойки. Сколько они пьянствовали? Три дня? Народ ходил туда-сюда. Кто-то бегал за спиртным. Кто-то стихи читал. Кто-то песни пел. А кто-то девушку насиловал. Ужас, конечно! Но как… как вы могли упустить из вида тот факт, что у убитой был парень, который являлся студентом колледжа искусств, я понять не могу! Вы не работали, что ли, пять лет назад? Версия с Крыловым рассыпалась, и вы успокоились?

И он впервые глянул на нее в упор со смесью неприязни и обиды. Он не простил и не простит ей ее отказа никогда, поняла Аня. И тоже бросила на телефонный аппарат вожделенный взгляд. Скорее бы уже ему получить высокое звание и уйти на повышение или на пенсию, куда там он собрался. Работать дальше под его руководством будет сложно.

– Мы работали, товарищ полковник. И все ее связи отрабатывали. Но никто и ни разу не упомянул о ее парне, который с Осетровым договаривался о посещении Серовой лекций в колледже. Никто. Ни подруги, ни родственники.

– А Осетров был на пьянке с Крыловым? – Якушев повернул лицо в сторону окна, демонстрируя ей глубокие морщины в области скулы, рта и шеи. – Или ты не догадалась спросить, Смирнова?

– Крылов его не помнит. Тех, кого помнил, он назвал еще пять лет назад. Но я планирую снова всех опросить по списку.

– Планирует она! – фыркнул Якушев и вдруг резко поднялся с места, навис над столом, прошелся по ее фигуре жадным взглядом. – Для Генки так вырядилась, Смирнова? Не видал он тебя, что ли? Ох, бабы… Какие же вы… Что с поисками Осетрова?

– Ведутся, товарищ полковник. Пока результатов нет.

Лицо ее полыхало. Она сто раз пожалела, что руки ее сегодня сдернули с вешалки именно эту юбку и эту рубашку.

– Машина Осетрова? На которой, предположительно, разъезжает человек, напавший на тебя возле дома? С ней что?

– Капитан Ольховцев работает. К вечеру ждем результатов.

– Медленно! Медленно, Смирнова, работает твой Ольховцев! И Сидоров… Он что же, не заинтересован в том, чтобы найти убийцу своей девушки? Где он вообще? На чем сосредоточен? Лишь на том, чтобы снова в твою койку вернуться? Думаешь, не знаю, что он на даче живет?

Аня вжалась спиной в дверь, у которой простояла с докладом все это время. Якушев не предложил ей присесть.

– В общем, так, Смирнова… – Подполковник вышел из-за стола и медленно двинулся в ее сторону. – Мне, если честно, плевать на ваши с Геной отношения. Мне важен результат. А у вас его нет. А с меня его трясут. Дело резонансное. На контроле на самом верху. И я…

Карательные меры Якушевым были перечислены медленно и с удовольствием. Самым безобидным было разжалование ее в капитаны со сменой кабинетной работы на постовую. Тревожным – возможность увольнения без дальнейшего права когда-либо еще работать в полиции.

– Я доступно излагаю? – прошипел он ей почти на ухо, встав так близко, что она слышала сердитый стук его сердца.

– Так точно, товарищ полковник. – Ее сердце молотило в груди ничуть не тише. – Делаем все возможное.

– Сделай, Смирнова, – произнес Якушев неожиданно слабым голосом, словно внезапно обессилел, стоя с ней рядом.

Его ладонь с широко расставленными пальцами зависла в нескольких сантиметрах от ее лица. Очень нежным движением Якушев поводил ею влево-вправо, словно гладил.

– Ань, совсем никак, а? – произнес он хрипло.

– Иван Ильич… Вы очень хороший человек… – Ее сердце молотило где-то уже в горле, она почти задыхалась. – Но этого мало, чтобы сделать нас счастливыми. Для меня мало.

– Понял… – Ладонь легла на стену рядом с ее головой, его губы почти касались ее волос. – Найди мне этого урода, Анька, найди! Это будет и моим, и твоим звездным часом тоже. А теперь уходи!

Глава 14

Ему не стоило ходить на похороны Аллы. Ему там нечего было делать. В его тяжелую утрату никто не верил. Да он и сам не верил. Нет, конечно же, ему очень жалко было Аллу. И он не мог смириться с мыслью, что какой-то урод творит зло в городе. И кулаки чесались от желания опустить их на голову этого нелюдя, но…

Он не чувствовал того удушающего горя, которое должен был ощущать. Ему было за это стыдно. И косые взгляды родственников Аллы он понимал и принимал их смиренно.

– Ты не уберег ее, Гена, – сказал кто-то из ее родни. – А должен был!

Не надо было ему ходить на похороны, не надо.

– Все из-за тебя, Гена! Ты виноват в том, что эта сволочь выбрала именно ее! – громко крикнула ему в спину ее мать, когда они уже шли к автобусам и машинам.

Он промолчал и даже не обернулся, лишь сильнее сгорбился, вжимая голову в плечи.

– Сначала напали на твою бывшую жену!..

Интересно, откуда информация? Неужели Алла все рассказывала своей матери? При нем она даже ни разу не говорила с ней по телефону.

– А когда не удалось ее убить: баба сильная, из полиции, отпор сумела дать, – продолжала кричать мать Аллы, уже поравнявшись с ним, – то переключились на Аллу! Все из-за тебя! Ты кому-то перешел дорогу, только ты виноват!

Не надо было ему сюда приходить. Приехал бы позже, положил цветы, попросил прощения за все. И за то, что не сберег. И за то, что ушел так несвоевременно. И за то, что глубокой скорби в его душе нет. Только жалость. Только стыдливые уколы совести.

– Как все прошло? – не поворачивая головы в его сторону, спросила Аня, когда он вошел в кабинет.

– Ужасно!

Гена прошел на свое место, упал в рабочее кресло. Вытянув ноги, уставился в потолок.

– Не надо было тебе туда ходить, – мрачно изрекла Аня, запуская что-то в печать.

– Не надо. Думал последний долг отдать, а только еще больше остался должен, – он резко сел ровно, уставился на принтер. – Что там?

– Документ, свидетельствующий, что у друга Паршиной – Дмитрия Пеклова – имеется недвижимость в области. В каком-то маленьком поселке в сорок дворов. Там что-то осталось от его умершей родни.

– Могло давно развалиться.

– Могло развалиться, а могло и нет. Где-то ведь он жил. Подруга Паршиной, Алена, припоминает, что Пеклов что-то рассказывал о рыбалке на озере. В этом поселке на карте какая-то лужица имеется. К тому же, с ее опять же слов, Паршина утверждала, что Митя не снимал нигде жилье. И жил порой на дачах, где работал. Иногда в строящихся домах, куда нанимался каменщиком. А иногда у себя… Конец цитаты. А у себя – это где?

– Где угодно, – настырничал Гена. – Его унаследованное жилище может быть хибарой из говна и палок, давно развалившейся или сгоревшей.

У него было сейчас такое настроение, что хотелось настроить против себя весь мир. Пусть его ругают, пусь ненавидят, он заслужил!

Но Аня слишком хорошо его знала, поэтому не кинулась доказывать свою правоту. Молча встала с места, развела ему кофе. С грохотом поставила чашку на стол.

– Выпей. Сладкий. Тебе надо. Предупреждаю – кипяток.

Он хлебнул сразу и много, обжегся, разумеется. И сморщился, пытаясь сморгнуть слезы. Но они чего-то не смаргивались, текли по щекам, а плечи вздрагивали, что совсем не могло быть от того, что он обжег язык и небо.

– Я… Прости, – он поставил чашку обратно на стол, закрыл лицо руками. – Что-то мне нехорошо, Ань. Я последняя сволочь. Я… Я должен что-то чувствовать из-за того, что ее нет. А я не чувствую. Я…

Неужели огненный глоток кофе так подействовал? Неужели выжег ему все нутро, а не только рот? Он же не много глотнул, совсем чуть. А внутри жжет, и дышать нечем, и слезы – их так много.

Он уловил ее тяжелый вздох, услышал, как она наливает ему воды из графина, подает стакан.

– Пей! – требует.

Он вырвал стакан из ее руки, выпил залпом. Дышать стало чуть легче.

– Ты не сволочь, Гена. Во всяком случае, по отношению к Алле. Ты просто… – ее рука неожиданно легла ему на макушку и забыто нежно погладила. – Ты просто растерян и совсем не знаешь, что тебе делать с твоим горем.

– И что мне с ним делать?

Он сидел, зажмурившись, и молил Бога, чтобы Аня не убирала руку с его головы. Чтобы это блаженное осознание, что его кто-то понимает лучше, чем он сам себя, не заканчивалось.

– Ты его переживешь, Гена. Оно сначала перестанет жечь, превратившись в острый ледяной комок внутри, а следом осядет где-то на самом дне души тяжелым черным воспоминанием. Все пройдет, Гена, пройдет и это. А сейчас надо работать. Вот, возьми, – она протянула ему упаковку влажных салфеток. – Вытри лицо, допей свой кофе, и поехали.

Салфетки приятно холодили лицо и ладони, которые тоже горели, словно из костра. Выбросив в урну внушительный комок использованных салфеток, он выпил кофе в три глотка. Последний – четвертый – оставил в чашке, ту задвинул за монитор.

– Дурной пример заразителен? – усмехнулась Аня.

Она стянула с себя юбку и надела тонкие трикотажные черные брюки, спрятавшись в нише за шкафом. Переобулась из туфель в кроссовки. Перекинула через плечо тонкий ремешок сумки.

– Двинули?

– Едем за город? Осматривать наследство Пеклова?

– Да, но сначала заедем в коттеджный поселок, где Осетров имеет дом. Там какая-то тетя звонила в местный отдел и утверждала, что что-то такое видела перед тем, как художник исчез.

– А по телефону нельзя спросить? Обязательно ехать? – он все еще ворчал, но уже не так противно, как давеча.

– Тетя сказала, что расскажет все лично следователю. А ехать к ней, сам понимаешь, не очень кому-то охота. Участковый так некстати в отпуске у них. Заедем, нам почти по пути…

Путь оказался довольно долгим. Пробки в том направлении случались словно по колдовству. Подъехав к нужному дому, они обнаружили калитку запертой.

– Она же сказала, что будет ждать! – возмутилась Аня, пнув забор.

– Вы чего хулиганите? – заверещал голос пожилой женщины у них за спиной. – Вот я полицию вызову.

– Мы уже здесь. – Аня достала удостоверение, показала невысокой стройной даме в льняном сарафане в пол. – Нам нужна Анна Егоровна.

– Зачем она вам? – женщина в сарафане тут же нацепила на нос непроницаемо-черные солнцезащитные очки.

– Она звонила в местный отдел полиции и просила приехать к ней следователя. – Аня уже догадалась, кто перед ней. – У вас есть что нам сообщить, Анна Егоровна?

Женщина обошла их, вставила ключ в замок кованой калитки, толкнула ее со словами:

– Входите…

Конечно, был чай под старой грушей. И ванильное печенье. И вазочка с яблочным вареньем. Аня не стала его пробовать, она старалась не злоупотреблять сладким. Но по блаженно зажмуренным глазам Гены понимала, что варенье невероятно вкусное.

– Я вас не помню, – сказал Гена в самом начале беседы. – Когда проводил подомовой обход и опрос жильцов, мне открыл кто-то другой.

– Мой старший брат. Мы вместе живем после того, как похоронили своих супругов. Решили съехаться, чтобы не было так одиноко.

– И как результат? – проявил Гена неожиданное любопытство.

– Обратный эффект, – грустно улыбнулась женщина, приглаживая коротко стриженные волосы. – Теперь стараемся при любой возможности улизнуть из дома. Даже что-то вроде расписания у нас появилось: когда он дома, я ухожу, когда я дома, он удаляется. Так что говорили вы в прошлый раз с моим братом. И он, разумеется, не мог видеть художника Осетрова, раз того видела я.

– Что вы видели? При каких обстоятельствах вы видели его?

Аня сидела в плетеном кресле напротив Гены и вертела в руках ванильное печенье. Оно не казалось жестким и сильно крошилось в руках. Надо было либо положить его на стол, либо съесть. Но ни того, ни другого она сделать не могла. Сладкого не ела. А вернув его на тарелку, обидит хозяйку.

– Я пришла из магазина и разбирала покупки в кухне. И увидела Осетрова. Он выходил из своих ворот с огромным кейсом. Наверняка с картинами.

– Почему вы так думаете? – поинтересовался Гена, пережевывая третье по счету печенье.

– Я видела прежде, как он выносил его. И в нем совершенно точно были картины. И Лидочка в этом кейсе картины Осетрова возила на продажу. Она сама мне их показывала и даже предлагала купить.

– Он вышел из дома с картинами и? – поторопила ее Аня, глянув на часы.

Они теряли время. А еще предстояло ехать до населенного пункта, где Дмитрию Пеклову досталась в наследство какая-то недвижимость. Конечно, можно было бы и позвонить в местное поселковое управление, но…

– Нет там его. Не значится в списках, – мрачно изрек Ольховцев, наведя справки. – Недвижимость имеется, прописки нет.

– Он сел в свою машину и уехал, – ответила Анна Егоровна, расправляя клеенчатую скатерть на садовом столе.

– Погодите… – Аня недоуменно заморгала. – Насколько мне известно, его джип стоял и стоит в гараже.

– Так он уехал на машине, на которой прежде ездила его девушка.

– Лидия?

– Да. Лидочка все время ездила на этой машине. И хвасталась, что Валера ей машину подарил, – пояснила женщина, подливая Гене чая. – И на ней теперь, получается, ездит сам Осетров.

Анна с Геной переглянулись. Странно. Если Алена не врала, то на машине Лиды, после ее убийства, уехал ее друг детства – Пеклов. Забрал ключи и уехал. Выходит, он машину Осетрову вернул? Они общались?

Гена набрал номер Алены сразу, как они вышли за кованую калитку Анны Егоровны.

– Они были знакомы? Осетров и Пеклов?

– А как же! – немного возмущенно отозвалась девушка. – Пеклов – лучший друг Лиды. С детства. Она помогала ему, деньги у Валеры для него клянчила. Художник своих знакомых регулярно просил парня трудоустроить. То ремонт кому нехитрый сделать, то на даче покосить траву и сучья опилить.

– Их Лида познакомила?

– Конечно. Еще когда училась в колледже искусств. Просила посмотреть Митькины работы.

– Пеклов – тоже художник?!

Аня резко встала и сделала ему знак – включить на громкую связь.

– Ну, художник – громко сказано. Такая же бездарь, как я и Лидка. Они поэтому с детства и сошлись, что в одном кружке рисования занимались. Но Пеклов с амбициями. Валера Осетров ему как-то подработку выхлопотал в каком-то сельском доме культуры. Пеклов не очень справился. Так себе, одним словом, пожаловались на него. Не та концепция, типа мрачно очень, багровых тонов много. И даже платить не хотели. Осетрову пришлось исправлять. Но деньги он Митьке не отдал. Тот скандалил. И даже из колледжа ушел.

– Из какого колледжа? – нахмурилась Аня, вступив в разговор.

– О, командир, да у нас аудитория! – мурлыкающим голосом воскликнула Алена и тихонько рассмеялась, добавив. – А я имею право хранить молчание?

– Нет! – одновременно выпалили они.

– Принято, – ничуть не посерьезнев, отреагировала девушка. – Митька учился вместе с Лидой.

– В колледже искусств? – уточнила Аня.

– Да. В нем. Все мы оттуда. – В ее игривые интонации закралась меланхолия. – Только до финала дошли не все. И за это огромное спасибо Осетрову. Отсеивал безжалостно.

– Вам необходимо приехать к нам в отдел и дать показания под протокол.

Анна дошла до машины и полезла на водительское сиденье. Гена послушно следовал за ней с включенным на громкую связь телефоном.

– Ваши сведения очень важны для расследования, Алена, – оборвала Анна все хныкающие звуки. – Надо запротоколировать. И последний вопрос: у Пеклова была девушка?

– Была, и не одна. Он регулярно заводил романы. И всех знакомил с Лидой. Она для него была кем-то вроде эксперта.

– Они были его сокурсницами?

– Ой, всякие были… Некоторых он даже на лекции с собой таскал, пока Осетров не пресек это самоуправство.

– Алена, и еще вопрос. – Анна перевела дух, глянув на Гену округлившимися глазами, беззвучно качнула головой. – Пять лет назад Пеклов еще учился в колледже?

– Ой… Не могу сказать точно, – растерялась девушка. – Он все какие-то академы брал то и дело. Вот меня пять лет назад точно уже там не было. Отчислили не без вмешательства Осетрова. А посещал ли лекции Митька, не могу знать. У него и спросите…

Глава 15

Когда-то это было замечательное место для отдыха и семейной жизни. Когда-то… В прошлой жизни…

Небольшие аккуратные домики, все как один выкрашенные белым, стояли ровными рядами вокруг красивого чистого озера. Встав на берегу в солнечный полдень, стоило прищуриться, как сразу представлялось, что этот пейзаж ненастоящий. Что это самая красивая картина самого замечательного художника. Сумевшего написать счастье и безмятежность в том виде, в котором его транслировали солнечные лучи, заливающие деревню.

В этой картине не было ничего лишнего. Ни двухэтажных особняков за глухими высокими заборами. Ни своры собак и камер по периметру. Было только солнце, заглядывающее в окна домов. Густая сочная трава, стелющаяся ковылем на ветру. Чистое озеро, огромной каплей разделявшее берега. И люди…

Что это были за люди! Улыбчивые, добрые, отзывчивые. Их сюда словно сам Господь собирал, настолько все были хорошими и не испорченными никакими «благами» цивилизации. Лично он не помнил ни одной пьяной драки. Ни одного семейного скандала с битьем посуды. Ни одной хулиганской подростковой выходки.

Люди с полной отдачей работали, красиво отдыхали, сажали цветы в палисадниках, соревнуясь в разведении роз и флоксов с георгинами. По праздникам летом собирались на песчаном пляже, который сами же и устроили для себя всей деревней. Пели песни, играли в волейбол, загорали, пекли картошку на костре и поджаривали хлеб. Не было тогда моды на шашлыки, а слово «барбекю» никто даже и не слышал. Было это… в его прошлой жизни, которая понемногу начала стираться из памяти. Иногда в его воспоминаниях сложно было отличить вымысел от правды. И многие не верили. Ни в духовность местных жителей, ни в красоту деревни, ни в веселый отдых без алкоголя. Не верили и, выслушав очередной его рассказ, крутили пальцами у виска.

Но он не обижался. Он понимал, что рассказы его всегда отличались. И сам он мало теперь походил на счастливого, доброго, отзывчивого человека из той самой солнечной деревни. Он давно стал другим. Старым и дряхлым. Ходил в поношенных чужих вещах. Не мылся неделями. И пил. Очень часто и много пил. Ненавидел себя за это, презирал, а ничего не мог поделать с пагубной привычкой. И оправдывал себя тем, что алкогольные пары помогают ему приглушить боль физических возрастных недугов. И еще временами дарят ему картинки прошлого, а там и солнечные улицы, и заросшие яркими цветами палисадники, и аппетитный запах готовящейся еды из распахнутых настежь окон.

Сегодня он не пил. И вчера тоже. Пенсия закончилась. До следующей еще четыре дня. В долг в местном магазинчике уже не дают. Алкоголь не отпускают. Хлеб, макароны и масло – всегда пожалуйста. Алкоголь – нет.

Он с утра ушел на озеро.

Поднялся, как ни странно, бодро. Может, потому, что два дня не пил? Скорее всего. Встав со старого топчана, полчаса собирал грязные вещи по дому. Завязал все в узел из грязного пододеяльника. Прихватил большой кусок хозяйственного мыла, взвалил на спину узел, взял в руки таз. И на озеро.

По пути почему-то обратил внимание на соседские развалины. Пока стирал, не мог понять, что именно привлекло его внимание.

Раньше там был дом. С белыми стенами, красивыми резными наличниками на окнах и нарядными занавесками. Дом поначалу населяли хорошие, добрые люди. Потом, после их смерти его унаследовали их родственники, которых никто никогда не видел. Они так и не появились: умерли или уехали, но дом долгое время стоял в запустении. Он сам лично туда заходил и проверял, нельзя ли там чем поживиться. Так, пустяки. Нашел пару годных для готовки кастрюль и старую керосинку. И больше туда не совался.

Но потом неожиданно, уж он и не помнил, сколько лет назад, у дома появился новый хозяин. Приехал с девушкой на ее машине. Почему так решил? Да потому, что она была за рулем.

В доме они не остановились. Поставили палатки в саду. И еще штуки такие, на которых художники рисуют, на ножках. Они и рисовали. Разбежались в разные углы сада и рисовали. А потом смотрели на картинки друг друга и заливались смехом. Потом еду готовили на маленькой плите, которую из чемоданчика достали. Пахло вкусно. Мясом. Он, помнится, слюну глотал и запивал ее водкой. А когда, напившись, достаточно осмелел, чтобы пойти попросить у них еды, они неожиданно свернулись и уехали.

Потом этот малый приезжал довольно часто. Он узнал у продавщицы, что зовут его Митя. И он дальний родственник Пекловых. Сирота. И парень хороший, порядочный, на художника учится.

Узнав все, он решил с Митей познакомиться в следующий его приезд. Но тот снова явился с девушкой. Теперь с другой. А потом еще с другой. Потом снова с первой. Карусель из женских лиц была такая, что он потом даже сомневался: а не приснилось ли ему все это? И захотел выяснить. Принял решение: как только Митя в очередной раз приедет, он точно к нему зайдет.

И пошел! Трезвым. Бутылку взял с собой, даже не распечатав. Ну, ладно, ладно, отпил пару глотков. Но совсем незаметно было и по бутылке, и по нему самому. Не качался, язык не заплетался, видел все отчетливо.

Он пошел в сад, но там никого не было. Повернул к дому, задняя дверь в сад была распахнута настежь. И он даже стучать не стал. Вошел так. Какие меж соседями замки, так ведь? Сейчас увидятся, познакомятся, и он предложит Мите за домом присматривать за символическую плату.

Познакомиться не вышло. То, что он увидел в доме, заставило его лететь сломя голову молодецкой прытью до своего участка. А там, забившись на топчане в угол, выпить сразу полбутылки без закуски. Прямо из горлышка!

Больше он к этому дому не подходил. Никогда!

А Митя продолжал возить сюда девушек, пока однажды в дом его не ударила молния и он не загорелся. Весь не сгорел, потушили. Но крыши, считай, не было. И стекла полопались от жара. В развалину превратился некогда добротный красивый домик. И Митя туда больше не приезжал.

Но сегодня что-то не так было с развалинами Пекловых. Как-то иначе они выглядели. Словно потревожил их кто-то. Взъерошил высокую траву. Разбросал сожженные доски обвалившейся крыши. Вопрос – кто? Митя не появлялся несколько лет. Да и не слышно было, чтобы машина приезжала. Может, он крепко спал и не слышал? Надо будет после стирки в сад заглянуть. Может, Митя снова что-то такое рисует?

Он все выстирал, сам подивившись, как чисто вышло. На пододеяльнике даже рисунок проступил – четкий, без застиранной серости. Он сложил все выстиранное белье в таз. Вышло тяжело для его старческих, немощных рук. Еле дошел до дома. Полчаса отдыхал, лишь потом пошел во двор все развесить на веревках, которые регулярно подтягивал, чтобы не провисали.

Он как раз цеплял прищепки на последней паре дырявых носков, когда к его участку подъехала машина. Красивая, дорогая. Из машины выбрались двое. Женщина удивительной завораживающей внешности. Именно о таких говорят: глаз не отвести. И парень. Симпатичный, высокий, крепкий, но больно печальный какой-то. И шел так, словно у него на спине невидимый неподъемный груз лежит.

– Добрый день, – без улыбки поздоровались по очереди люди. – Вас как зовут? Как к вам можно обращаться?

Вот вопрос так вопрос. К нему как только не обращаются! Но пришлось вспоминать свое имя по паспорту.

– Шарышев Сергей Степанович, – назвался он, протягивая руку парню.

Не стыдно было сегодня руку протянуть. Отстирал вместе с бельем до хруста. Даже под ногтями привычной траурной каемки не было.

– Сколько вам лет? – спросила красивая женщина приятным голосом.

Она представилась подполковником полиции. Честно? Если бы не ее удостоверение, что она позволила ему внимательно прочитать из собственных рук, он бы ни за что не поверил. Такая женщина и сотрудник полиции?!

– Мне семьдесят исполнилось по весне.

Он не сразу вспомнил свой возраст. Пришлось мысленно в уме складывать и вычитать.

– Давно здесь живете?

– Всю жизнь.

– С соседями знакомы?

– С прежними был знаком. Наследников ни разу не видел. А вот Митю – седьмую воду на киселе – встречать доводилось.

– Он здесь жил?

– Нет. Картины рисовал. Девушек возил. Пока дом его не сгорел.

– При каких обстоятельствах случился пожар? – заинтересовался грустный майор Сидоров. – Поджог?

И вот тут Сергей Степанович впервые серьезно задумался.

А действительно? При каких обстоятельствах? Все говорили, что дом загорелся от удара молнии. Но он не помнил, чтобы молния в дом ударяла. Не видел, хотя тогда ему не спалось, потому что водка закончилась днем ранее. И он пытался донести свое мнение до пожарных инспекторов, явившихся поутру. Но кто его станет слушать? И уж тем более кто станет искать поджигателя заброшенного дома в почти заброшенной деревне?

– Молния, значит…

Красивая женщина с приятным голосом рассеянно осмотрела его веревки с сушащимся бельем. Похвалила, что чисто постирал. Хотя Сергей Степанович усомнился, видела ли она его чистые наволочки с рубашками. Слишком уж блуждающим был ее взгляд.

– Когда случился пожар? Помните?

– Как не помнить! – он назвал точную дату. – Лет пять назад. Точнее, чуть меньше пяти лет назад. Может, четыре.

Майор с подполковником переглянулись.

– А ничего до этого странного не происходило?

– Например? Что вы считаете странным?

В памяти тут же всплыл его неудавшийся визит к Мите с целехонькой почти бутылкой водки. То, что он там увидел, показалось ему дьявольской игрой света и собственного воображения, но…

– Парень спиной ко мне стоял. А девушка на коленях перед ним. И он ей нож прямо в горло воткнул. Кровища как хлынет. Она захрипела.

– Что было дальше? – Красивая женщина-подполковник прищурила черные глаза в сторону пожарища.

– Я не видел. Я убежал. И бутылку прямо из горлышка выпил до половины. Одним глотком. – пожаловался он, вспомнив свой страх. – Но что странно… Митя потом продолжил возить сюда девушек.

– И?

– И уезжал с ними здоровыми и невредимыми. Хохот стоял. Музыка. Картины рисовали. Мясо жарили. Меня ни разу не пригласили, – обиделся он запоздало.

– Так, давайте мы с вами присядем и еще раз пройдемся по событиям того дня, когда вы отправились в гости к Мите и увидели, как он убивает девушку ножом…

И началось! Так ему душу и мозг не выворачивали никогда. Вроде и вежливо себя вели, и верили будто, но дураком он себя конченым чувствовал на каждом слове.

– Как он в тот вечер уезжал, вы не видели?

– Нет. Напился. Утром машины уже не было.

– А вы в дом не входили после?

– Зачем? – нервно дернул Сергей Степанович шеей.

– Ну… Чтобы посмотреть, осталась там убитая девушка или нет? Или просто взглянуть, что там и как? И себя проверить заодно: не приснилось ли вам то, что вы увидели?

И он смутился. Страшно смутился! Эта женщина, глаза которой влажно поблескивали, как невероятные драгоценные камни, просто видела все, что он хранил на дне души.

– Был. Был я там на следующий день. Подумал, что, может, мне и в самом деле приснилось. И пошел. Машины нет. Везде тишина. Дом не заперт. Задняя дверь, в сад которая… – Сергей Степанович почувствовал страшную усталость и присел на ветхую скамейку под старой акацией. – Только ничего я там не нашел. Чисто все было. Я там каждый угол облазил. Чисто! Ни мертвецов. Ни крови. Я и не пошел к участковому, хотя и собирался накануне. Он у тещи своей летом часто останавливался. В тот день его мотоцикл с коляской тоже стоял у забора.

– Вы решили, что вам все приснилось? – уточнил майор, обхватив ладонями затылок и посматривая на старика со смесью недоверия и жалости.

– Вот знаете что! – он погрозил ему пальцем. – Я даже и пьяным такое бы во сне не увидел. Я слышал, как девушка захрипела. И еще точно помню, что она лысая была.

И снова они переглянулись. И следом глянули на него уже без сожаления. А с тревогой.

– Давайте отсюда подробнее…

А что он мог им еще рассказать? Уже почти все и рассказал. Нет, добавил еще, что когда дом обыскивал, то нашел под столом места влажные.

– Как пол помоют и не протрут как следует, лужа и стоит.

– Вы считаете, что Митя, убив девушку, вымыл пол в доме?

– А как же! Кровь хлестала из раны страсть как! – нехотя припомнил он подробности. – А тут пол чистый. И вода непросохшая. И что характерно, ни одной тряпки половой. Чем пол-то мыл?

– С собой забрал, – кивнул утвердительно майор. Принявшись теребить пальцами небритый подбородок. – А воду он откуда брал? В дом была проведена или?..

– Колонка аккурат у двери задней. Еще сами Пекловы – бывшие хозяева – провели. Она и сейчас работает. Я тоже иногда там воду беру.

– Почему иногда? Там же нет никого и не приезжает после пожара никто. Или нет? Или приезжает? Вы вот сегодня пошли на озеро стирать, а могли бы возле колонки. Чего в такую даль пошли?

Он вспомнил! Черный агат! Вот как назывался тот самый драгоценный камень, сильно смахивающий на ее глаза. У одной девушки Мити было украшение из агата. Они громко разговаривали, никого не стеснялись. А он подслушивал вольно или невольно. И она хвасталась, что такого украшения из черного агата нет больше ни у кого. Только давно это было. Говорить об этом, нет?

Не смолчал. Рассказал все же. И удивил гостей и растревожил еще сильнее.

– У Серовой было ожерелье из агата, ей делали его на заказ. Это совершенно точно. Его в ее вещах в городской квартире нашли, – доложил майор старшему по званию. – Значит, она бывала здесь.

– Тут много кто бывал. Но чаще других девушка на машине. Он называл ее Лидочка. – Сергей Степанович встал со скамейки и медленным шагом подошел к границе участков. – А ходить я туда боюсь, если честно. Зло там какое-то.

– Зло? – изумленно воскликнул майор.

– Да… Звуки всякие, грохот какой-то, стоны слышу. Я в магазине как-то обмолвился, мне сразу посоветовали пить бросить. Я уж и не жалуюсь больше. Вот и сегодня… Вышел с бельем и тазом, глянул в сторону пожарища, и вот прямо привиделся какой-то след кровавый. Когда вернулся, даже не подошел. Хорошо, вы тут. Можем вместе взглянуть.

– Оставайтесь на месте, Сергей Степанович, – приказала красивая женщина, натягивая на руки голубенькие резиновые перчатки. – Сидоров, за мной…

Они пробыли на пожарище очень долго. Он не засекал, конечно, но час их точно не было. У него даже наволочки с простыней успели просохнуть, пока они там ходили и что-то искали. А когда вернулись, были как две тучи.

– Что там? – вытянул он шею в их сторону.

– Труп там, Сергей Степанович, – мрачно ответил майор. – В машине. Сейчас сюда приедет группа. А нам с вами придется проехать в отдел для дачи показаний. Не пугайтесь, мы вас не собираемся задерживать. Таков порядок. И вам, пока мы будем ехать, надо будет очень-очень тщательно все вспомнить.

– Про пожар?

– И про пожар тоже. А лучше про минувшую ночь. Что вы слышали и кого, возможно, видели, расскажете нам подробно. Собирайтесь.

Глава 16

Олегу Ольховцеву страшно не хотелось ехать в коттеджный поселок, откуда сбежал прямо у них из-под носа подозреваемый Осетров. У него в отделе работы было невпроворот. Еще до конца не отработал машину Осетрова, ту самую, которую он подарил своей любовнице, забыв на нее переоформить. И на которой потом и сбежал. Олегу переслали уйму материала, он еще его весь не отсмотрел. А еще оставалось неясным, куда подевался Пеклов? Где, в каком месте, при каких невыясненных обстоятельствах он передал ключи от машины Осетрову?

И отчеты…

У него на столе груда материала, который требовалось в срочном порядке задокументировать. Смирнова сама перед отъездом ребром ладони по шее провела, изобразив, что с ними сделает Якушев, если Олег не подготовит к вечеру отчета.

И он собирался плодотворно потрудиться, пока начальство работает «на земле». Заехал в пирожковую за квартал от отдела. Купил целый пакет пирожков с разными начинками. Банку кофе с сахаром из дома прихватил. В общем, был готов к труду. И тут этот звонок!

– Нет, я не стану говорить по телефону, – настырничала пожилая дама, ссылаясь на какие-то обстоятельства, которые непременно надо демонстрировать.

– Товарищ подполковник, ну что за блажь? Мне отчет готовить к вечеру. Бумагами весь стол завален. Еще не весь материал по машине Осетрова отсмотрел, а тут эта тетя… – начал сразу жаловаться Олег, позвонив Смирновой.

– Не ворчи, капитан. Тети всякие нужны. Тети всякие важны, особенно Анна Егоровна. Быстренько смотайся туда-обратно, – сильно раздраженным голосом посоветовала Анна.

– Пробки восемь баллов, товарищ подполковник! – представил он ей на рассмотрение последний аргумент.

– Сначала на метро, потом такси возьми. Мне тебя учить? Сэкономишь пару часов. Как раз тебе время для отчета. Все. На связи.

Советом он пренебрег, поехал на своей машине. Ехал по навигатору. Сэкономил два с половиной часа, но в одном месте не вписался в узкий поворот на грунтовой дороге и задел бампером ощерившиеся колючие кусты. Как результат – четыре царапины на правой передней двери. Твою же мать!..

Если тетка начнет водить его за нос и наговорит какой-нибудь ерунды, он точно ее привлечет к ответственности! Найдет за что!

Оставив машину у обочины, Ольховцев вошел в распахнутую кованую калитку и пошел к дому. Дверь в него тоже была гостеприимно открыта.

– Эй, есть кто дома? – он для порядка стукнул согнутым пальцем по притолоке.

Ему не ответили, хотя где-то впереди, слева, кто-то громко и с удовольствием скандалил.

Ольховцев прислушался.

– Я сотню раз пожалела, что съехалась с тобой, братишка! – надрывался женский голос, уже знакомый Ольховцеву по недавнему телефонному разговору. – Странно, что твоя супруга не умерла раньше! Ты же кого угодно в могилу сведешь! Своими носками, трусами, футболками, которые ты разбрасываешь где попало. Я так больше не могу!

– Съезжай, – ответил ей скрипучий мужской голос безо всякого выражения.

– Я?! – задохнулась праведным гневом женщина. – Это и мой дом тоже! Я… Я нормальный, адекватный человек. И в отличие от некоторых дружу с соседями.

– И стучишь на них полиции время от времени, так? – мужчина хихикнул. – Вот они обрадуются, когда узнают.

– Я не стучу, а делюсь информацией! – взвизгнула женщина.

Кажется, Смирнова называла ее Анной Егоровной.

– Твоя информация искажает действительность, – с усиливающимся хохотом опротестовал мужчина. – Ты оговорила художника, разве нет?

– Нет! – завопила Анна Егоровна.

В стену полетела посуда. Потом еще и еще. Ольховцев насчитал четыре предмета, прежде чем вышел из укрытия коридора.

– Что здесь происходит? – сердито свел он брови, хотя ему, как и мужчине, хотелось посмеяться.

– Вы кто? – одновременно выпалили брат и сестра, сидевшие за поздним завтраком.

Олег представился, показав удостоверение. Скосил взгляд вправо. У стены груда фарфоровых черепков. Летели, насколько он мог судить, со стороны Анны Егоровны в брата.

Весело живут! И его втянули.

– Вы хотели что-то сообщить нам, Анна Егоровна, я вас слушаю.

Он не пошел дальше порога, хотя она отчаянно пыталась усадить его за стол. И даже поставила кофейную чашку.

– Я сейчас… Я сейчас… – суетливо забегала она по просторной кухне, насыпая конфет в вазу и доставая с полок варенье и домашний мармелад.

– Она хотела сообщить вам, что в прошлый раз соврала полиции. Оговорила Осетрова, – авторитетно заявил брат Анны Егоровны. Он сидел за столом в семейных трусах до колен и байковой рубашке с длинным рукавом.

– Какая же ты сволочь! – ахнула женщина, глядя на брата и стоя столбом напротив Ольховцева. – Я ничуть не оговорила его! Он уехал из дома именно тогда: в тот день и час. Уехал на машине, которую прежде подарил Лидии.

– Но уехал-то не за рулем, старая дура, – широко развел руки в байковых рукавах ее брат. – Ты ошиблась.

– Я не ошиблась. Просто случился казус. – Она вдруг виновато шмыгнула носом и потащила Ольховцева от порога к огромном зеркалу напротив окон. – Взгляните, товарищ капитан, в зеркало.

– Гляжу, – кивнул Олег.

Он уже начал догадываться, что произошло.

– Что вы видите? Улицу, так?

Анна Егоровна дождалась его согласного кивка и с виноватым вздохом проговорила:

– Вот и я ее вижу. И видела в прошлый раз, когда Осетров уезжал. Только из-за того, что я видела его не в окне, а в зеркале, я подумала, что он садится за руль. А он садился на соседнее – пассажирское кресло. То есть за ним кто-то приехал. Он не один был. Не один уезжал с картинами. А с кем-то, кто его забрал на машине его погибшей любовницы. Вот такая вышла ошибка, товарища капитан. Уж простите…

Анна, выслушав Ольховцева, заставила его повторить дважды. Помолчала минуту, а потом с тяжелым вздохом сказала, что теперь ей все понятно.

– Что понятно, товарищ подполковник?

– Олег, прекрати козырять, – оборвала она его беззлобно. – Не можешь простить, что пришлось тащиться в такую даль? Но видишь, как все обернулось? Теперь многое становится понятным. И даже появился подозреваемый. Реальный подозреваемый.

– Подозреваемый в чем, товарищ… Анна Сергеевна? В убийстве девушек?

– В убийстве девушек. И в убийстве Осетрова. Мы обнаружили его труп со следами насильственной смерти. В его же машине. Жди нас в отделе. Мы скоро будем. И да… Если ты к нашему приезду досмотришь материал с видеокамер выездов из города и обнаружишь машину Осетрова, ранее принадлежавшую Паршиной, я буду хлопотать за тебя, Ольховцев. Постараюсь выбить тебе если не внеочередное звание, то хотя бы премию.

Ему захотелось заржать в полное горло, как давеча брат Анны Егоровны. Только природа смеха была бы разной. Мужчина потешался над сестрой, над ее неуклюжими попытками быть кому-то полезной. Олег бы смеялся над самим собой. Он же ни за что не успеет! Материала уйма! Как ему все просмотреть, да еще и результативно?!

Но в отдел он не ехал, летел. Кустов по обочинам грунтовых дорог больше не замечал. И подозревал, что царапин на дверях его машины стало чуть больше.

Как ни странно, но он все успел к их возвращению. И даже наблюдал вместе с майором Сидоровым за допросом странного старика.

Почему странного? Да потому, что он то помнил, то не помнил. То сомневался, то был уверен. Анна с ним измучилась. А как не измучиться, если он сцену убийства девушки трижды рассказал по-разному!

– Он стоял спиной. Девушка – на коленях, – уверенно рассказывал старик Шарышев.

– Нож в какой руке у него был?

– Нож был у него за спиной, – покивал Сергей Степанович и неожиданно задумался. – Кажется, в правой.

– Кажется? Почему кажется? – наклонялась к нему через стол Анна.

– Потому что обе руки у него за спиной были. Вот так, – и старик, заведя себе руки за спину, сцепил пальцы на пояснице в замок.

– Нож он от девушки прятал, получается?

– Да! – ответ был очень уверенным.

– И она не ожидала нападения?

– А это как?

– Ну… Не плакала? Не звала на помощь? Не просила ее пощадить?

– Не-не-не, ничего этого не было. Они мирно говорили о чем-то. Он спрашивал, она отвечала. Я подумал, что это игра у них такая.

– А Митя часто предавался таким играм с девушками?

– Не видел ни разу. Они обычно мясо жарили в саду. Картинки малевали. Смеялись, загорали, на озеро бегали купаться.

– А в тот день все было иначе? Он на чем приехал тогда?

– Машину не помню, – смутился старик неожиданно. – Музыку слыхал. Мясо, опять же, жарили. Я и пошел знакомиться, а там…

– Вы перед тем, как пойти, Митю в саду хорошо рассмотрели, а его девушку? Сосредоточьтесь, Сергей Степанович.

– Девушку рассмотрел. Парня – нет. Спиной ко мне стоял. С ножом, – старик зябко передернулся.

– А днем? В саду?

– Я не заглядывал в сад. Неудобно.

– Но прежде же вы наблюдали за ними, – возразила Анна, с трудом сдерживая желание повысить голос. – Видели, как они танцевали, что-то рисовали…

– Некогда мне в тот день было. Я собирался в гости. Переодевался два раза.

– Ух ты! – вырвалось у Анны, и она заулыбалась. – На кого хотели произвести впечатление, Сергей Степанович? На девушек?

– А хоть бы и так! – неожиданно обиделся старик. – Что же мне, в гости с голым пузом идти? Или в футболке с пятном на животе? Девчонки-то все как одна красавицы. Стройненькие, беленькие.

– В смысле беленькие? – у Анны вытянулось лицо.

– Волосы белые. Как пух, понимаешь. Он – Митька-то – все любил в саду голосить, что это его типаж. Или что-то наподобие.

Он замолчал, настороженно посматривая в сторону затемненного стекла, сквозь которое за ними наблюдали Гена с Олегом.

– Сергей Степанович, давайте сосредоточимся еще раз… – Анна протянула ему бутылочку с водой. – Может, воды?

– Не. Не люблю я воду хлебать. Понимаю, что надо, но не люблю. Но спасибо…

– Итак, подведем итоги, Сергей Степанович. – Аня положила ладонь себе на лоб, осторожно трогая мизинцем плохо заживающую ранку. – Пять лет назад на ваших глазах в доме по соседству произошло убийство молодой девушки. Так?

– Так точно, – покивал он.

– Сосед – Дмитрий Пеклов – нанес удар ножом своей жертве в шею. Так?

– Так, – чуть менее уверенно проговорил старик. – Так-то оно так, но… Но вдруг что не так?

Все, нервы у нее сдали. Она встала с места и заходила по комнате для допросов. И Олег с Геной поняли, что у нее разболелась голова.

– Она и не ела еще сегодня ничего, – неожиданно обронил Гена.

– У меня пирожков полный стол. И банка кофе с сахаром. Сегодня принес. Работать собирался до ночи.

– Ты не переживай, Олег, может, работать и до утра придется.

Анна, походив, вернулась за стол. Проникновенно глянула в глаза старику.

– Что вас смущает, Сергей Степанович? Вы же видели, как он убил девушку?

– Видел. Выжить она после такого удара ножом точно не смогла бы.

– Тогда – что?

Шарышев все же потянулся к бутылке с водой. Открыл, дождался, когда шипение лопающихся пузырьков стихнет. Припал к горлышку пересохшими губами и выпил махом почти половину. Неторопливо закрутил крышку, поставил бутылку возле своего правого локтя.

– А его не видел, – неожиданно проговорил он с явным сожалением.

– Но вы же сказали, что видели, как он ножом! – лицо Ани пошло красными пятнами. – Сергей Степанович… Мы теряем время, пока вы вводите следствие в заблуждение.

– Я никого не ввожу в заблуждение, товарищ подполковник, – с оскорбленным видом вскинул старик наскоро бритый подбородок. – Я как раз этого и боюсь. И сомневаюсь, потому что… Потому что Митю я в тот день видел только со спины. А лица-то… Лица я его не видел, так вот…

Глава 17

Когда они выходили из отдела на улицу, машин на стоянке почти не осталось.

– Который вообще час? – нахмурилась Аня, шаря в сумочке в поисках телефона, часы она почти никогда не носила.

– Половина одиннадцатого, – подсказал Ольховцев, широко зевая. – Можно было и не уходить. Скоро опять на работу.

– Давай, давай, отдохни как следует. Завтра снова будет сложный день, – отозвалась она.

Достала телефон, посмотрела на время. Вздохнула. И переключилась на чтение пропущенных сообщений.

– «Предварительно – смерть Осетрова наступила от сильного удара тупым предметом по голове», – зачитала она одно из сообщений.

– Это мы и на месте знали. Есть что-то еще?

Они как раз подошли к стоянке. И Олег уже сел в машину. Гена с Анной стояли возле своих, припаркованных рядом.

– Есть… – Она подняла глаза к темнеющему небу. – В его крови обнаружена лошадиная доза снотворного. Его опоили, прежде чем убить.

– Прежде чем вывезти за город и убить, – внес поправку Гена. – Нам же известно, что его от дома забрал Митя Пеклов. По дороге мог воды предложить или чай из термоса. Дальше понятно.

– Я поехал? – высунулся из окна машины Ольховцев.

Аня махнула ему рукой. И Олег укатил.

– Ну, я тоже поехал, – топтался возле своего бампера Гена.

– Куда? – Аня смотрела на него исподлобья, шаря в сумочке теперь в поисках ключей.

– На дачу.

– Господи, Сидоров, ну какая дача! Полтора часа туда по навигатору. К полуночи доедешь. А там уж и обратно поворачивать.

– Готов выслушать встречные предложения, – без выражения пробормотал он, хотя внутри тут же екнуло.

– Домой поехали, – ворчливо ответила Аня, усаживаясь за руль. И тут же добавила: – Ко мне домой, Сидоров…

А дома потом было все как прежде. Она вошла в квартиру, скинула кроссовки у порога. И они тут же завалились на бок. Оба! И так и остались бы лежать, если бы Гена не поставил их на полку. Следом бросила сумку на полку под зеркало. И сразу заперлась в ванной, успев попросить его сообразить что-нибудь на ужин. Гена вошел в кухню, включил свет. Хмыкнул, обнаружив на столе чашку с двумя глотками чая. И комок кухонного полотенца рядом. Полез в холодильник и удивленно вскинул брови, обнаружив сразу четыре контейнера с едой. Сама Анька готовила или заказала в ресторане – неизвестно, но пахло очень вкусно.

Он разогрел тушеные овощи с биточками, разложил по тарелкам. Себе отрезал ломоть хлеба, ей достал галеты. Поставил чайник кипятиться, он, конечно, был пустым до сухости. Значит, не изменив привычке, Анька утром кипятила воду в чашке в микроволновке. Так быстрее.

Разочаровался ли он, совершая привычные действия, от которых сбежал полгода назад? Не раздражало ли то, что судьба снова разложила у его ног те же самые грабли?

А вот и нет! И ничего подобного! Он непозволительно счастливо улыбался, слушая шум льющейся воды в ванной и посматривая на закипающий чайник. Он тут был дома. С таким вот бытом, неукомплектованным ждущим его ужином, заботливой женщиной и чистыми чашками, не забытыми на столе. Он и сам способен убрать, вымыть, порезать и сварить. Странно, что в какой-то момент почувствовал от этого усталость. Сейчас это даже радовало.

– Что тут у нас? – спросила Аня, заходя в кухню уже в трикотажной пижаме. – Ох, как вкусно пахнет. Давай поедим, что ли, Генка…

– Сама готовила? – глянул он на нее с нанизанным на вилке куском биточка.

– Издеваешься! – весело фыркнула она. – Матрена Ильинична – соседка.

– О, а чего это она? – удивленно вскинул брови Гена.

– А я ее попросила у меня на хозяйстве побыть. Ничего же не успеваю. Попросила готовить раз от раза. Убирать раз в неделю. Оплату оговорили. Как видишь, еда теперь есть. В квартире чисто.

Она говорила и читала что-то с телефона. А он ел и размышлял.

А что, так можно было? Решить бытовые неурядицы подобным путем? Почему эта мысль не пришла никому из них в голову раньше, когда он мог устроить Аньке скандал из-за сметенного в угол мусора. Когда бесился, вернувшись домой с задержания, и обнаруживал пустыми полки в холодильнике. Или постель неубранную. Или чашку эту чертову на столе.

– А чашка на столе?

– Она неприкасаемая, – быстро ответила Аня. И мотнула головой, словно сгоняя наваждение. – Гена, нас с тобой не быт погубил, если ты сейчас об этом размышляешь.

– А что же? – он с удовольствием поедал тушеные овощи.

– Рутина отношений. Мы все время были на виду друг у друга. Никогда не расставались. И не понимали, как это – я без тебя, а ты без меня, – проговорила она рассеянно, продолжая что-то читать.

Она совсем забыла о еде, та остывала в тарелке. И это тоже было привычным. Непривычным оказалось то, что она вдруг заговорила о чувствах. Этого за время их брака не случалось никогда. О своей любви к нему Аня говорила редко и неохотно. И морщилась, когда он пытался ей об этом сказать. Может, в этом тоже была причина?

– Не думаю, – изрекла она мрачно, когда он проговорил все это вслух.

И подняла на него такой выразительности взгляд, что он тут же догадался, о чем она подумала.

Алла без конца пела ему в уши о любви и нежности, разве это помогло ему?

Алла изучила все привычки его бывшей жены, исходила все маршруты, посещала тот же бутик, угадывала каждое его желание, это сделало ее в его глазах привлекательнее?

И наконец, она окружила его такой заботой, так скрашивала его досуг, что… что ему удрать от нее хотелось все чаще и чаще.

– Ты же снова здесь, – закончила она, вдоволь на него насмотревшись. – А я вовсе не обещала тебе, что стану плакать на твоем плече, извиняться или тебя прощать.

– Не простишь? Никогда не простишь? – он потянулся к ее руке, сжимающей бесполезную вилку.

– Я же не об этом, Гена! – она недовольно поморщилась. – Мы словно говорим на разных языках. Я о том, что как бы ни были далеки наши прежние отношения от идеала, ты не смог без них.

– Да. Не смог. – От него не укрылось, что руку она не убрала, а вот вилку выронила. – А простишь? Сможешь? Когда-нибудь…

– Не знаю. Я уже ничего не знаю, Сидоров, – проговорила она с незнакомой печалью. – Когда тебя не было. Когда ты с ней жил, думала, что ненавижу тебя. Так люто ненавижу, что… Что каждый день хотелось увидеть. Тешила себя, что видеть хотелось для проверки накала моей ненависти. А, наверное, было не так.

– А как? Как было?

– Наверное, я просто по тебе скучала. Сильно. И по рутине скучала, которая нас погубила. И хватит так на меня таращиться!

О боже! В ее глазах слезы? Самые настоящие? Что происходит с этой женщиной?

Он сейчас должен был спросить: а как он на нее таращится? Она ответила бы чем-то банальным. И дуэли этой пустой не было бы конца.

– А я так хочу тебя сейчас поцеловать, Ань, – признался Гена вместо бесконечных бесполезных вопросов и тоже уронил вилку на стол. – Неправильно это, понимаю. Но очень хочу поцеловать. И ничего не могу с этим поделать.

– Так и не делай, – она тщательно сморгнула слезы и допила два глотка утреннего чая. – Просто возьми и поцелуй…

Утро, их общее утро, началось с птичьего переполоха за окном. Он лежал, обнимал Аню, боясь пошевелиться и разбудить, и недоумевал: как можно слышать птиц на тринадцатом этаже? Наверное, их слишком много, они ужасно счастливы, оттого и голосят во все свое птичье горло. Поэтому громко.

Или он был ужасно счастлив, поэтому слышал их пение так отчетливо. Он сейчас, наверное, услышал бы, как муравей ползет по траве, настолько сильными, острыми были его чувства.

На Анькиной тумбочке завозился телефон. Она с вечера отключила звук, поставила режим вибро. И будильник на него переключила? Осторожно высвободив одну руку, он вывернул ее и дотянулся до своего телефона, чтобы посмотреть время. Да нет, еще час до подъема. Кто названивает?

Он посмотрел на ее лицо. Она даже не проснулась. Спит крепко. Выражение лица безмятежное. Волосы по подушке разлетелись. Плечи открыты. Анька всегда сбрасывала с себя одеяло. Он за ночь раза три-четыре ее накрывал.

Как же он по ней скучал! Много сильнее, чем она. Потому что в том, что случилось, виноват он. Оттого и тоска его была в разы острее.

– Хватит уже на меня глазеть, – хриплым со сна голосом проговорила Аня. – Ответь уже. Сил нет.

Гена, нависнув над ней, дотянулся до телефона.

– Что-то не то, – прошептал он тревожно. – Из дежурки звонок. Ответишь?

– Боишься, запалишься? – хмыкнула она и, не раскрывая глаз, выхватила у него из руки телефон. – Смирнова слушает!

Безмятежность ее лица исчезла на первых же словах телефонного собеседника. Рывком скинув с себя одеяло, Аня резко поднялась и заходила голышом по спальне. Чтобы не мучить себя, Гена предпочел скрыться в ванной. Быстро принял душ, чтобы не злить бывшую жену. Она всегда нервничала, когда он там с песнями зависал сначала под душем, потом с бритвой.

Открыв дверь, нос к носу столкнулся с ней. Уже в халате из красного шелка. Он ей его дарил. Привез из какой-то командировки. Пока совместно проживали, Аня его ни разу не надела. А сейчас – вот, пожалуйста.

– Даже не спрашиваю! – выставил он щитом ладони. – По твоему лицу вижу, что у нас еще одна жертва.

– Ты, как всегда, прав, – проворчала она и, что снова стало для него неожиданностью, поцеловала его в нос. – Алену убили. Подругу Лидии Паршиной.

Вот честно, его затошнило. После такой замечательной ночи, солнечного утра и оглушительного птичьего хора погружаться в мир смерти совсем не хотелось. Представив себе красавицу Алену с перерезанным горлом, в луже крови, наголо обритой, с пылью из собственных волос на лице, он закрыл себе рот ладонями и вытаращил глаза.

– Меня сейчас вырвет, Анька, – прохрипел он, пятясь в ванную.

– Не парься, Гена, – пробормотала Аня со вздохом и вытолкала его за дверь. – Там не стали особо заморачиваться. Волосы целы.

– А как она… Как она умерла?

Перед глазами всплыли ее длинные ноги. Как они призывно покачивались, когда Алена уселась на подоконнике. Ее красивое стройное тело под прозрачным халатиком. Ее дразнящая улыбка. Жизнь, которой искрились ее глаза.

– Так же. Вот умерла она так же, Гена. Я в душ. Накидай там на стол чего-нибудь. Сильно не заморачивайся. Некогда трапезничать. Мне можно только кофе. И, да, кажется, нам сегодня повезло. Там есть подозреваемый.

– Пеклов попался?!

– Не знаю кто. Но кто-то точно есть.

Глава 18

Ей было противно смотреть на помятого огромного мужика, чья одежда была сильно выпачкана засохшей кровью. Длинные волосы казались еще грязнее и лохматее, чем в прошлую их встречу. И вся допросная провоняла отвратительными алкогольными парами из его рта.

– Расскажите, гражданин Крылов, при каких обстоятельствах вы оказались в квартире Востриковой?

– У нее не было квартиры, если что, – сморщил он лицо, надо полагать, от головной боли.

– Повторяю вопрос: при каких обстоятельствах вы оказались в квартире, которую арендовала Вострикова?

– Это не она ее арендовала, а Осетров Валерка. Это всем известно. Он своей девочке снимал хату долгие годы. А она потом кинула его. А хата осталась еще на два года за ним. Ну, разрешил он там Алене пожить – его право. Вы у него спросите: зачем?

Он не вел себя нагло. Бестолково, да. И еще испуганно. По этой причине уводил разговор в сторону, бормотал почти бессвязно.

– Откуда такая осведомленность, гражданин Крылов? – заинтересовалась Анна. – В прошлый ваш визит сюда вы почти…

– Прошлый мой визит сюда был продиктован другими обстоятельствами, – перебил он ее грубо и напыщенно. – В прошлый раз вы просто вспомнили обо мне в связи с делом пятилетней давности и решили снова меня поддернуть. А теперь… Теперь все иначе.

Анна молчала, пристально рассматривая Крылова.

Верила ли она в его виновность? Время и следствие покажет. Но то, что его во второй раз обнаружили в невозможно пьяном состоянии рядом с убитой девушкой, в одежде, перепачканной ее кровью, не могло быть случайностью.

Он либо соучастник, либо свидетель, либо убийца.

– Да, я довольно тесно общался с Осетровым, не скрою. И я вам рассказал, что накануне убийства Вероники Серовой у нас была грандиозная пьянка. Творческий вечер, мать его! – выпалил, как выплюнул, Крылов. – И я честно вам рассказал, что Серова переспала там с кем-то. А пришла с другим парнем. С кем – не помню или не знаю. Вообще вот – белое пятно. И честно признался вам, что Осетров изобрел какой-то пурпур, за рецептом которого охотились многие художники. Наша группа, короче.

– А зачем он вам – художникам? Разве нет других красок?

– Этот пурпур, поговаривали, Осетров делал на основе органики. Кровь, кажется, там тоже использовалась. Не могу знать: кровь животных или человеческая, и сколько ее, и была ли она в составе. Хотите честно? – Крылов огромной ладонью смел с лица сальные пряди, заправил их за уши подрагивающими пальцами. – Я в эту фигню мало верю. Мы с женой решили, что Осетров нарочно создал шумиху, чтобы значимость свою подчеркнуть. У него одно время вообще продаж не было. А потом вдруг пошло-поехало. Заказы, заказы, заказы… Стоит ведь людишкам шепнуть, что что-то в этой картине демоническое, кровью и убийством писанное… Стоит любопытство всколыхнуть: а вот мастер писал эту картину, будучи в сумасшедшем доме, или голым стоял у холста, или, пардон, членом писал вот этот фрагмент… Не представляете, как это работает!

– То есть вы сомневаетесь, что Осетров создал какую-то невиданную краску, за рецептом которой охотилось так много народу?

– Не то чтобы я сомневаюсь. Просто считаю, что ценность ее явно преувеличена. Осетров ведь не поменялся как художник, нет. А продажи выросли в разы.

– Считаете этот шум искусственно созданным? Маркетинговый ход?

– Да. Я так считаю. Потому что мы с женой, сколько ни смотрели на его полотна, существенной разницы не заметили. Хотя в последнее время на его холстах и преобладали багровые тона.

– Когда пошел разговор об этом?

– Ну… Точно до числа и месяца не скажу. Но на той вечеринке пять лет назад мы уже знали. Осетров хвастался. Мы критиковали. Кто-то острил про кровь девственниц. И ржали, что жаль, что среди нас нет ни одной девственницы. Да так, пьяный бред. Повторюсь, я не верю в ценность этой краски.

– Но один из свидетелей утверждает, что вы с супругой очень активно уговаривали Лидию Паршину, даже предлагали ей щедрый гонорар, если она раздобудет секрет у своего любовника Осетрова. Когда вы врали и кому, Крылов? Ей – тогда или мне – сейчас? Вам придется ответить. Ваше положение очень серьезно, Крылов. Если следствие докажет, что вы убили четырех девушек, вам грозит до пожизненного.

– Доказывать замучаетесь! – оскалил желтые зубы Крылов. – А что касается моего интереса… Вы у Осетрова спросите! За что он мне приплачивал с каждой проданной картины?

– И за что же?

– За то, чтобы я активно гнал волну на Точке. Ажиотаж рождает спрос. И еще какой. У нас с Валеркой была договоренность: я подогреваю интерес, он мне башляет.

– То есть налицо заведомый обман покупателей? Осетров продавал картины, написанные невиданной краской, которой и в природе не существовало? – округлила Аня глаза. – Лихо, Крылов! И вы ему в этом помогали?

– А вот не надо, гражданин подполковник, не надо! – вскинул Крылов крупный, как копыто, подбородок. – Я ничего не знал: была ли краска, нет. Может, она и вправду какая-то особенная. Мне платили, я говорил. Мне платили, я к Лиде Паршиной приставал. Канючил, чтобы она вернулась к Осетрову и выманила у того рецепт пурпура. Как думаете, кто меня на это подбил, а? Правильно: Валера. Он очень хотел ее вернуть. Любил. И никакого принуждения покупателей. Каждый сам решал: покупать или нет. А мне деньги были нужны позарез. Жена болеет. Я за хорошую мзду могу что угодно разрекламировать, даже, пардон, дерьмо на лопате!

– Но был кто-то, готовый руку себе отрубить, лишь бы завладеть секретом. Был же? Алена рассказывала, что Лидия ей жаловалась на какого-то мужчину. Что тот буквально преследовал ее.

– Мне об этом неизвестно, – быстро среагировал Крылов, заворочавшись на стуле. – На Точке много народу крутится. Я там и половины не знаю. Сейчас много молодых там и парней, и девушек. Кто что-то малюет и пытается продать. Кто присматривается к маститым.

– Кто из молодых присматривался к творчеству Осетрова? Был среди них некто Дмитрий Пеклов?

– Митька? Был, конечно. Он же Лидкин дружок с детства.

– Это не он с нее рецепт пурпура требовал?

– Я вас умоляю! Если и захотел бы Митя секрет, то не стал бы к ней принародно приставать.

– А кто приставал?

Крылов опустил мощный подбородок, пятерня легла на волосатую грудь в вырезе рубашки, грязные ногти тут же принялись чесать испачканную кровью кожу.

Аню затошнило. И она согласилась с Геной, который всю дорогу ныл, что нельзя портить такое замечательное, счастливое утро жестоким убийством. Они этого не заслужили. У них появился шанс начать все сначала. И вокруг должны петь райские птицы, ну, или хотя бы дворовые – голосистые. И уж точно это утро не предназначено для того, чтобы созерцать кровь, смрад, смерть.

– Знаете, было несколько человек особенно настойчивых, – нарушил тишину Крылов, вдоволь начесавшись. – Пара девушек, ну, эти по чьему-то заказу нудили. Чьи-то соски.

Он поймал ее недоуменный взгляд и пояснил:

– Любовницы.

– Кто еще?

– И двое парней запомнились. Один из местных: мажористый такой, наглый. Второй явно приезжий. Спокойный. Взгляд ангельский. Потусторонний, как говорит моя супруга про таких. Говорит, они на своей волне.

– Он что-то продавал? Свои работы или чужие?

– Что-то было. Немного. Но с претензией. Неплохие картинки. Осетров как-то заехал на Точку. Он, замечу, там редко появляется. Так вот сразу обратил внимание на паренька. Они говорили, улыбались. Потом долго жали друг другу руки.

– Что с мажором? Осетров с ним знаком?

– Конечно! Этого он выгнал с курса. Вернее, поспособствовал. А как на Точке с ним пересекался, непременно отпускал что-то ядовитое в его адрес.

– Он присутствовал на вашей пьянке пять лет назад?

– Я не знаю, – пожал жирными плечами Крылов. – Спросите кого-нибудь еще.

– Про координаты этих парней интересоваться у вас бесполезно? И имена с фамилиями вам неизвестны?

Аня машинально листала папку с протоколами допросов. У нее были показания еще трех свидетелей с той самой вечеринки пять лет назад. Но они, как и Крылов, ничего не запомнили особо. Тоже были пьяны. И Серову помнили. А вот с кем она пришла – нет. И про ее громкий секс в соседней комнате никто из этих троих ничего не знал. Кто-то уже ушел к тому времени. Кто-то спал. А кто-то считал это выдумкой Крылова. И советовал Анне не верить ни одному его слову.

– Редкий выдумщик, – охарактеризовал его один из участников пьяной вечеринки пятилетней давности.

– Один Никита Вербин – у него шикарная фотостудия своя в центре. Папашка подарил сыну после того, как Осетров того с курса попер, – неожиданно порадовал сведениями Крылов.

– Вербин-старший настолько обеспечен?

– Очень обеспечен и влиятелен, поверьте. – Правая ладонь Крылова с грязными ногтями снова легла на грудь. – Лично с ним не знаком, но наслышан. Да и Никита хвалиться любит. Рекламу своей студии всем на Точке раздавал.

Если он сейчас снова примется чесаться, ее точно вырвет. Аня нахмурилась.

– Он не пытался помочь сыну восстановиться в колледже?

– Не знаю. А смысл? – вывернул растрескавшуюся нижнюю губу Крылов. – Выпустить еще одного бездаря с дипломом? А так он и деньги зарабатывает, и папу благодарит. Сомневаюсь…

– А второй? Тихий и талантливый?

– Илюша Рыжов. Не местный. Где, что, как, с кем – подробностей не знаю.

– А имя запомнили? – усомнилась Аня.

– Мне его несколько раз Осетров повторил: запомнил, говорит, это имя. Будущая знаменитость.

– Он тоже был из его учеников?

– Не знаю. У Валеры спросите, – посоветовал Станислав.

И, заметив, как Анна несколько раз неодобрительно посмотрела на его ладонь на груди, убрал руки под стол.

– Осетров умер. И спросить мы у него ничего не можем.

– Как умер?! – и без того большое лицо Крылова словно увеличилось в размерах вдвое.

– Его убили. Проломили череп, ударив чем-то тяжелым. А перед этим усыпили.

– Убили сонного?! – Крылов сморщил лицо, превратив его в уродливую маску. – Это же… Это как возможно? Человек спит, а его по голове?! Тяжелым! Насмерть! Это как возможно?!

– Наверное так же, как вас уложить на полу в квартире жестоко убитой девушки. Только вот незадача, гражданин Крылов, – Аня хлестко захлопнула папку с протоколами допросов. – Вы были пьяны, а не усыплены. И в квартиру пришли сами. Соседи видели вас. И слышали, как вы стучали в дверь к Востриковой и умоляли ее вам открыть. Зачем? Что вам понадобилось от нее? Вы были едва знакомы…

– Мы не были знакомы, – перебил ее Крылов, суетливо оправляя одежду.

– Тем более! Что вы там забыли?

– Я забыл… Да, я забыл, что мне там было нужно.

– И забыли, как убили ее? Как перерезали ей горло? И как потом уснули, выпив на ее кухне половину бутылки водки, тоже забыли?

– Я не… Я не пил водку, – вытаращился на нее Крылов. – Я ее в принципе не пью. Не люблю.

– На бутылке ваши отпечатки пальцев. На горлышке тоже. Вы пили водку в квартире жертвы, Крылов, это доказано. Зачем вы туда пошли?

– Не помню.

– Вам придется вспомнить. Время у вас теперь есть. Поверьте, в камере все очень хорошо вспоминается.

– И что я должен вспомнить? – опустил он лохматую голову.

– Весь день: чем занимались, с кем. С кем говорили по телефону, где начали пить, что заставило вас поехать на адрес к Алене Востриковой.

– А если не вспомню? – глухим голосом спросил Крылов, не подняв головы.

– Это будет очень плохо для вас. – Анна встала. Сунула под мышку папку с протоколами допросов. И добавила, прежде чем выйти из допросной: – Это будет плохо для вас и для вашей жены, которая умирает…

Глава 19

Якушев после обеда укатил в главк. Многие шутили, что за генеральскими погонами. И уже несколько человек заглянули к ним в кабинет и в шутку или всерьез, кто их знает, требовали проставиться за новую должность.

Аня сначала отшучивалась, пыталась донести до бестолковых, что не слышала ни о каком повышении. Но все бесполезно. Народ пошел.

– Так! – шлепнула она по столу ладонями, когда очередной ходок принес ей сразу три пирожных.

Будто бы просто так. Будто по пути купил и вспомнил, что сам на диете.

– Здесь нам работать не дадут. Это будет продолжаться до тех пор, пока Якушев не вернется.

– А точно вас на его место назначат? – вытаращился Ольховцев.

– Это вряд ли, капитан, – отмахнулась она от него. – Найдут достойных. А пока предлагаю расположиться на нашем любимом месте через дорогу. – И, хватая с тумбочки сумочку, Аня скомандовала: – За мной, коллеги!

Любимым местом их отдела было кафе «Чебуречная». Располагалось через дорогу. Кормили вкусно, недорого и не одними чебуреками. Ане можно было и салатика перехватить, и супа диетического из тыквы, брокколи и еще какой-то зелени, от которой Гену воротило. Нет, он ни разу не пробовал. Его от одного вида этой еды мутило. Они, к примеру, с Ольховцевым всегда заказывали либо пельмени, либо шашлык из свиной шейки, либо фирменные чебуреки.

Летом кафе принимало гостей на улице под полосатым навесом, оградив посетителей от тротуара высокими цветущими кустами в кадках. Зимой предлагалось сразу три обеденных зала под гостеприимной стеклянной крышей. Аня любила зависнуть в мыслях, устремив взгляд на прозрачный купол.

Их любимые диваны были в самом углу, подальше от посторонних глаз и ушей.

Усевшись, Аня сразу сняла с себя узкие туфли. Ступни просто горели. И чего это ей приспичило их надеть? Перед Геной, что ли, решила выпендриться? Узкие кремовые туфли, кофейного цвета блузка, темно-шоколадные брюки. Нерабочий какой-то наряд. Может, потому и народ пошел с поздравлениями? Решили все, что она уже празднует?

– Что у нас имеется на данный момент, коллеги? – сразу начала она, как только официантка с заказом отошла от их столика.

– На данный момент у нас четыре жертвы, – отозвался Ольховцев.

Он все размышлял: добавить ему к заказу десерт или подождать?

– Пять, капитан. Не забывай Осетрова, – сделала замечание Аня. – Думаю, это звенья одной цепи… Подозреваемых у нас двое.

– Дмитрий Пеклов и Станислав Крылов, – подхватил Гена.

Он сильно проголодался и поедал теперь кусок хлеба с солью. Завтрака не было. Анька не дала рассиживаться. Буквально вытолкала из-за стола. Позволила лишь кофе выпить. Пустой! Даже без сахара и молока.

Но он не очень роптал. С полным желудком на место преступления ехать – та еще радость.

– Да. Эта парочка у нас в приоритете. Оба были знакомы между собой. И знали Осетрова и Паршину. Крылов был знаком с Серовой. Пеклов – с Аленой Востриковой. Как ни крути, всех жертв они оба знали. Вступи они в сговор и…

– Ваш салат, – официантка поставила перед Аней тарелку с горой зелени.

– Вступи они в сговор, круг жертв замыкается. Так как в совокупности оба знали всех.

Она запустила вилку в самый центр зеленой горки, потыкала. Нанизала несколько кусочков пекинской капусты, отправила в рот. Гена смотрел на нее с сожалением. Ей бы после нападения калорийной еды побольше, а она опять сено жует.

И он тут же представил, как сегодня вечером приготовит что-нибудь вкусное из мяса. Ну, это если соседка Матрена Ильинична не сподобится. Что вряд ли. Судя по лоткам в холодильнике, указания она получила строгие: ничего жирного и вредного.

– Сидоров! Не спим! – Аня поводила возле его лица вилкой с нанизанной долькой помидора. И продолжила рассуждать: – Почему убивали девушек именно так, мне более или менее понятно. У нас два несостоявшихся художника. Один, считающий себя непризнанным талантом, – Пеклов. Второй – любитель заработать на всем, что громыхает в новостях, – Крылов. В какой-то момент эти двое сошлись. Либо по пьяной лавочке, либо еще по какой причине. Участвуя пять лет назад в пьяной оргии, они, возможно…

И Аня замолчала. Представить себе пьяного Крылова, бреющего девушку неверной рукой, она не могла. А ведь надо было еще и волосы в труху смолоть, и разложить все аккуратно. А Крылов был пьян настолько, что уснул рядом с жертвой. И вчера вечером опять уснул, убив Алену.

– Чего замолчала, Ань? Не можешь представить мотива этих двух уродов? Попробую я… У этих извращенцев в процессе пьяной болтовни возникла идея необычной натуры. Тут еще кто-то подбросил идею про кровь девственниц для пурпура Осетрова. А в соседней комнате девушка надрывается в сексуальном восторге. Переклинило, они ее и пригласили прогуляться, чтобы не выпачкать квартиру, где пили.

– Там и не сотворишь подобного. Народу много, – поддакнул Ольховцев.

Ему принесли двойную порцию пельменей со сметаной. И он уже пару съел. Наверное, еще тарелка на стол не встала, как он с нее начал пельмени хватать.

– Они заманили девушку в укромное место. Скорее всего, это был загородный дом Пеклова. И начали создавать натуру для своей преступной картины. Обрили, убили…

– Волосы где перемалывали? – хмуро посмотрела на коллег Аня. – Не пережевали же прямо там. Что-то не клеится, господа хорошие. Такая натура, как ты выразился, Гена, требует тщательной подготовки. А на это нужно время.

– Ну… согласен, – он кивком поблагодарил официантку.

Ему тоже принесли заказ – три чебурека. Два с мясом, один с картошкой. И ему страшно хотелось их съесть, не думая и не рассуждая об убийствах. Но Ане разве это объяснишь? Он раньше пытался. Теперь не станет. Ее же не изменить. И, как оказалось, его в ней все устраивает. И если он и устает, то точно не от нее, а от ситуации.

– Кто мог так тщательно выбрить Серовой голову? А волосы измельчить? Разложить в позе грации и покоя. Ты хочешь сказать, что это сделали два пьяных мужика?

Она подозрительно прищурилась в его сторону. И ему показалось, что она посылает ему сигнал: только посмей возразить.

– Но мы же не знаем ничего про Пеклова, гражданин начальник. Был он там, не был? Никто его не помнит.

– Кто-то помнил Митю. Но не помнил, в какое время он там был, – мотнула Аня головой, отодвигая опустевшую салатную тарелку. – А что, если он там был и не пил? Только притворялся, что пьет за компанию?

– Или его там вообще не было. Заглянул на минутку, и все.

Он возражал ей? Снова возражал, как и прежде? Блин! Что он делает? Она сейчас примется злиться. Метать в его сторону острые как бритва взгляды.

Но все вдруг пошло не так. Она согласно кивнула и неожиданно признала, что он может быть на сто процентов прав. И она просто за уши притягивает версию причастности Пеклова к убийству Серовой.

– Надо срочно отыскать ее молодого человека. Без этого никак!

Аня взглянула на тарелку с густым овощным пюре зеленого цвета.

– Какая гадость… – пробормотала она негромко и потащила с его тарелки чебурек.

Ну вот очень ему хотелось довольно заулыбаться, очень! Как сдержался? Вместо этого пододвинул ближе к ней свою тарелку. И проговорил:

– Бери еще.

– А ты? – она уже хрустела слоеным тестом, засыпая крошками стол.

– Еще закажем… И знаешь… – Гена тщательно вытер сальные пальцы салфеткой. – Надо еще доказать, что Пеклов причастен к убийству девушек. Может, это Осетров? А Пеклов его убил, отомстив за подругу детства. Ведь мы же уверены, что Пеклов убил Осетрова, так?

– Он его увозил от дома. Отпечатки пальцев на руле машины его. С учетом дороги до села, где у Пеклова земля со сгоревшим домом, и времени убийства Осетрова – все совпадает. Осетрова убил Пеклов. Слушай, капитан, точно ориентировки по нему разосланы?

Тот судорожно сглотнул, мотнул головой и добавил сдавленно:

– Так точно, товарищ подполковник.

– И найти не могут. Столько времени? – она подозрительно щурилась теперь уже в сторону Ольховцева.

– Карточки банковские не трогает. У него их две. Одна дебетовая, там почти пусто. И кредитка. По ней ноль движений.

– Телефон?

– Выключен.

– Как давно?

– Так… Так мы же начали его пробивать уже после убийства Осетрова, – с легкой обидой проговорил Ольховцев.

– Это вы начали именно тогда, – поддел его Гена, сурово сводя брови. – А мы – сразу с того момента, как стало известно, что он ездит на машине Осетрова и по приметам мог быть тем, кто напал на Анну возле ее дома. Мне Алена подробно о нем рассказала. И я сразу начал пробивать его телефон. И он молчал уже тогда.

– А Осетрова тогда он как из дома вытащил?

– Мог позвонить и на домашний. У него ведь есть домашний телефон?

Он вопросительно глянул на Анну, она внимательно слушала их, доедая чебурек с картошкой.

– Есть, – кивнула она. – Ольховцев, записывай номер, позвони кому следует. И узнай, кто, когда и во сколько.

– Так мы пробивали его телефон, товарищ подполковник, – Ольховцев недоуменно качнул головой. – И домашний, и мобильный, и даже бывший рабочий. Я все в отчете указал.

– И что там? Я не помню, чтобы ты мне докладывал. А отчет не читала пока.

– Так я вам его еще и не пересылал, каюсь, – он вздохнул и отодвинул тарелку с недоеденными пельменями. – Но там ничего интересного. На бывший рабочий Осетров не звонил. С домашнего никому не звонил тоже. На мобильном тоже пусто.

– В смысле – пусто? – не понял Гена.

– После гибели Паршиной он ни с кем, кроме полиции, не общался. Вы в числе абонентов, которым он звонил и писал сообщения, товарищ подполковник. В тот день, когда была убита Алла Иванова, он лишь сделал ее фото в кафе. И все.

И он неожиданно задумался, почесывая висок.

– Что, капитан? – насторожилась сразу Аня. – Что-то упустил?

– Да нет, не думаю, но… – он крутил на столе тарелку с пельменями в застывшей сметане. – Фото Аллы, сделанное когда она сидела в кафе «Страус», я по времени проверил… Так вот, это фото Осетров переслал.

– В смысле – переслал?! – Аня даже привстала с места, нависнув над столом. – Капитан, ты в уме?! Девушка была жестоко убита буквально через час, а ты только сейчас…

– Но там ничего такого, товарищ подполковник. Я же проверил этот номер. Он оказался тем же, что и… – Олег чесал теперь уже оба виска. – В общем, ваше фото по этому номеру Осетров тоже отправлял. Это телефон фотостудии. Думаю, там Осетрову делали большие портреты, с них он уже писал картины. Вы же наверняка ему не позировали, нет?

– Нет. Но ты абсолютно прав. Мое фото он увеличивал в натуральную величину. И писал портрет уже с него, – Аня легонько коснулась заживающей ранки на лбу. – Видимо, портрет Аллы он тоже хотел писать так же – с большой фотографии. И я согласна с тобой, капитан. Нет здесь ничего такого. Но… Но все же проверить это фотоателье следует. Мало ли что он им там заказывал? Может… В общем, может быть всякое. Доедай свои пельмени и дуй на адрес. Это где, кстати?

Это оказалось в самом центре. И после недолгих поисков в Интернете нашлось упоминание о данной фотостудии.

– Оп-па! Да это тот самый мажор, о котором мне рассказывал Крылов! – воскликнула Аня, заказывая кофе себе и Гене. – Некто Никита Вербин. Несостоявшийся художник. И что… Что получается: Осетров отсылает портрет Аллы ему, и через час ее уже нет в живых?

Все притихли. Новый виток, новый подозреваемый, новая версия.

– Поехали, – кивнула она Олегу и, глянув на Гену, забыто улыбнулась. – А ты, майор, на хозяйстве. Если Крылов возжелает, если созрел для разговора, допроси его. И ищем, понимаете, да? Ищем Пеклова.

Глава 20

Никита стоял у окна второго этажа, скрестив руки на груди и сунув кулаки под мышки. Он находился в своем личном кабинете. Он его оборудовал сразу как отец выкупил это здание и подарил ему его на двадцатипятилетие. Он тут же решил, что в этой огромной – без стенных перегородок – комнате будет его личный кабинет. Потолок поддерживался бетонными колоннами. Их строители превратили в произведение искусства по его личному проекту. И эти же колонны зонировали пространство на место для работы, отдыха, кухню и спальню. В рабочей зоне прежде стоял мольберт. Никита пытался писать. Еще год назад, не оставляя попыток прославиться как художник, он пытался писать. Однажды за этим занятием его застал давний приятель, неплохо разбирающийся в творчестве. Постояв у его мольберта минут пять в тихой задумчивости, он лишь качнул головой и тяжело вздохнул.

– Что? – напрягся Никита. – Все так плохо?

– Оставь это занятие, брат. Это не твое.

– А что мое? – не обиделся Никита.

Он сам спросил. Парень честно ответил:

– Фотостудия – твое. Ты хорошо чувствуешь свет. Видишь лица. Занимайся тем, что у тебя выходит лучше всего.

Никита ему поверил. Мольберт выкинул. Его место занял большой письменный стол. За ним он занимался бухгалтерией. Ну, или делал вид, что занимается. Бухгалтера ему выделил отец. Пожилая молчаливая женщина замечательно справлялась. А он ее контролировал. Ну, или делал вид, что контролирует.

Зазвонил телефон внутренней связи с фотостудией на первом этаже.

– Да! – ответил он слишком грубо и громко, поднимая трубку.

Он просил не беспокоить его хотя бы час. Ему надо было подумать обо всем, что случилось в его жизни за последнее время. Как-то все переосмыслить, разложить по полкам, заткнуть в тайные ниши. Вот что-что, а упорядочивать пространство вокруг себя он умел. Но для этого были необходимы тишина и уединение. А они звонят!

– Никита, тут полиция. Требуют тебя, – просипел в трубку зловеще тихий голос его бухгалтерши. – Зашли сразу ко мне. Мимо фотографов.

И слава богу! Там сейчас два его фотографа работают с юной моделью, подающей надежды. Если их работа понравится ей и ее продюсерам, то долгосрочный хорошо оплачиваемый контракт обеспечен. Никита за счет этого только и выезжал в своем бизнесе. Фотографии на паспорт – это, конечно, хорошо. Но малоприбыльно.

– Чего хотят?

– Хотят видеть тебя.

– Пусть поднимутся.

– К вам?! – с ужасом отозвалась бухгалтерша, словно речь шла о мавзолее.

– Ко мне, ко мне, пусть поднимаются. Поговорим…

Они вошли через пару-тройку минут. Он и она. Он – ничем не примечательный парень. Пройдет мимо тебя раз десять, прежде чем ты его узнаешь. Не страшный и не красавец. Самый обычный.

А вот она…

Никита сразу узнал эту женщину. Он видел ее портрет. Его делали в его фотостудии. Пробников было много. Но заказчик выбрал один – самый удачный, передающий ее характер. Даже внутренний надлом угадывался.

Умел, умел бродяга Осетров поймать момент. Художником он был от бога. Поговаривают, что убили его. Никита не вникал в эти новости. Предпочитал держаться от них подальше. С этим Осетровым никогда не знаешь, в какое дерьмо наступишь. Только благодаря ему Никиту отчислили. И деньги отца не помогли. То ли принципиальным был Осетров, то ли просто вредным мужичишкой, ненавидящим молодых парней. Просто за то, что те могли составить ему конкуренцию. Хотя…

Хотя он ведь и девчонок гнал с курса поганой метлой. И Лиду Паршину едва терпел на курсе. Та умницей была, сразу поняла, каким подходом пользоваться. Хотя…

Он наверняка ее сильно любил. Потому что другие девчонки не раз пытались к нему в койку забраться ради зачетов и хорошей отметки на экзамене. Осетров – ни-ни. Но уйти ему пришлось как раз из-за сплетен, которые кто-то очень умело распустил.

Никита подавил довольную улыбку. Не без вмешательства его отца случились и сплетни в адрес Осетрова, и его увольнение. Отец, хоть и признал отсутствие таланта у сына, но простить препода за то, что тот выставил Никиту на всеобщее обозрение как бездаря, так и не смог.

– Добрый день.

Он не улыбнулся, не раскинул приветственно руки. Он даже с места не сдвинулся. Так и остался стоять у окна.

– Добрый, – ответила красивая женщина.

И представилась подполковником полиции Анной Сергеевной Смирновой. А он тут же подумал, что если звание в таком возрасте она получила не через постель, а по причине своих разыскных талантов, то плохи дела у убийцы. Она его найдет.

– Присядем? – вопросительно выгнула она брови и тут же опустилась на его любимый стул – мягкий, обитый кожей, спинка подковой. – Никита Ильич Вербин?

Он согласно кивнул.

– Тридцати одного года от роду, хозяин данной фотостудии?

– Совершенно верно.

Он все же ушел от окна – сильно расслабляло. За окном было лето, красивый цветущий сквер и много молодых загорелых девушек в коротких юбках и шортах. Он не имеет права быть сейчас рассеянным. Если эти двое здесь, значит, что-то узнали такое…

– Вам знакома эта девушка? – сразу перешла к делу красивая женщина Анна.

Она поймала его за локоть, когда он от окна шел к своему письменному столу, заваленному по большей степени бесполезными бумагами.

Он взглянул на фото. Помотал головой.

– Нет, я ее не знаю.

– Это – Алла Иванова – очередная жертва преступника, который убивает девушек, – пояснила она, высверливая в его черепе сотни дыр острым взглядом черных глаз.

– Возможно, но это не меняет сути. Я ее не знаю.

Он сел за стол, сдвинул бумаги в сторону, разложил локти поудобнее. Решил, что будет серьезным и печальным, поскольку новости трагичные. И счел за благо еще раз повторить.

– Я ее не знаю. И никогда не видел. Сожалею…

– А между тем примерно за час до смерти этой девушки Осетров переслал ее фото в вашу фотостудию. Знакомы с Осетровым?

– Кто же не знает Осетрова! – фыркнул он помимо воли весело. – Талантище и гад.

– Почему гад? – подал совершенно бесцветный голос парень с незапоминающейся внешностью.

– Потому что половину курса вечно выгоняет. Выгонял, – поправился Никита и замер в ожидании вопроса, который она ему сейчас точно задаст.

– Почему в прошедшем времени? Вы знаете, что его убили?

– В прошедшем времени, потому что его уволили. Или он сам уволился, не помню. Не суть. Он просто больше не работает в колледже искусств и никого уже не выгонит. А что он умер – да, слышал. В наших творческих кругах новости расходятся быстро. Я хоть и не художник, но с людьми искусства часто сталкиваюсь. И да, как вы справедливо заметили, Осетров пользовался услугами моей фотостудии. И я видел ваш портрет, товарищ подполковник. Шикарно снято.

Боже, она смутилась? Подумать только, ему удалось ее смутить. Но как, черт побери, у нее это вышло красиво! Мимолетное замешательство выразилось в глубоком вдохе, легком поднятии подбородка и крепко сцепленных пальцах.

Нет, Осетров все же великий засранец. Зря он погнал его с курса. В его душе живет художник.

– То есть вы подтверждаете, что Осетров пользовался услугами вашей фотостудии?

– Подтверждаю, – смиренно опустил он голову. – И это были не только портреты женщин. Иногда он просил распечатать в увеличенном виде какой-нибудь пейзаж. Ему нужен был свет. Он очень любил багровые закаты.

– Портреты многих женщин вы ему делали? Точнее, сколько их было?

– Я не помню. Я не делал. Я вообще не занимаюсь фотопроявкой и печатью. У меня работают специально обученные люди.

– На чей телефон Осетров обычно слал фото?

– Обычно он приезжал сам и привозил фото на флешке. Сами понимаете, что качество теряется, если пересылать фото. Ваш портрет он сначала переслал, а потом лично завозил. Ребята его делали. И он пару дней висел в фотолаборатории. Там я его и увидел.

– Значит, фото Ивановой вы не видели?

– Нет. Но это не значит, что его не распечатали. Возможно, оно и сейчас в лаборатории. Или еще в работе.

– Как узнать? У кого?

– У моих фотографов и лаборанта. Могу вас проводить, – он привстал с места.

– Еще проводите, – кивнула Анна и повторила вопросы: – Скольким женщинам Осетрова вы делали подобные портреты? На чей телефон приходили фотографии?

– Мобильный нашей фотостудии. Он есть на сайте. И он лежит на ресепшене. Если приходит подобная информация, Ляля – наш администратор – передает ее фотографам или лаборанту. И иногда это проходит мимо меня. Узнаю о заказах Осетрова из отчетных квитанций, и все.

– Понятно. Теперь нам необходим список всех ваших сотрудников с адресами и номерами телефонов. – Анна резко поднялась с его любимого стула и направилась к двери. – Сопроводите нас. Еще остались вопросы.

– Какие, например?

Он, конечно, пошел за ней. И все время, пока спускался на первый этаж, вдыхал тонкий аромат ее незнакомых духов, наслаждался полетом прядей ее волос и любовался взмахами ее ресниц.

Нет, все же Осетров засранец. В нем – в Никите Вербине – умер великий художник. Пусть на холст он не мог перенести того, что чувствовал, у него зачастую выходила мазня. Но что чувствовал тонко и остро, как художник, поспорить никто не мог.

Вопросов к нему у Анны Смирновой накопилось предостаточно. Тут и алиби на время убийств несчастных девушек потребовалось, и его подтверждение. А заодно и информация о том, чем он занимался во время убийства Осетрова. И Анна захотела сразу узнать, как и с кем из жертв он был знаком. И что про их круг общения ему известно. И знает ли он, с кем встречалась незадолго до своей гибели первая убитая – Вероника Серова. Кто этот парень, если они знакомы? Когда Никита последний раз виделся с Осетровым? О чем шел разговор?

– У вас ведь нет причин его любить? – прищурила черные глаза товарищ подполковник.

– И нет причин желать ему зла, – встав у двери в лабораторию, произнес Никита с широкой улыбкой. – Благодаря ему я имею бизнес, приносящий стабильный доход. А то бы сейчас отирался на Точке, как десятки таких же, как я, бездарей. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Алиби у него нашлось. Не абы какое, но все же. А вот на ряд других вопросов он ответить затруднился. Долго смотрел на потолок, словно пытался вспомнить. Мотал головой, разводил руками.

– Извините, ничем не могу помочь, – проговорил он, когда Анна уже входила в лабораторию.

Дверь за ней закрылась. Никита вернулся к себе на второй этаж. Снова встал у окна и задумался.

А ведь он знает! Знает ответы почти на все ее вопросы. Но почему-то не понимает: отвечать ли ей на них, нет? Не навредит ли он себе, своей репутации? И если себе не особо навредит, как это скажется на его бизнесе?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Сложные и опасные. И ответы такие же. Надо подумать, а еще лучше – посоветоваться. А кто у него главный советчик? Отец! И поговорить с ним надо срочно. Только не сейчас, не отсюда, не с этого телефона. Никаких следов нельзя оставлять, ничьих любопытных ушей и внимательных глаз не должно быть при этом разговоре. Он поедет прямо к нему и обо всем, что знает, расскажет. А там они решат, что делать. Ведь главное – не навредить…

Глава 21

– Я правильно понимаю – фотографов у вас двое? – Аня непонимающе смотрела на молодую девушку, считавшую себя очень красивой и модной.

Требованиям моды соответствовало все: ноги, губы, грудь, скулы, ресницы. Все отрихтовано, накачано, приклеено. Из одежды на ней было крохотное алое платье без рукавов. Подол заканчивался сразу под ягодицами.

– У нас четверо фотографов, товарищ подполковник, – растянула пухлые губы в искусственной улыбке Ляля.

Вообще-то по паспорту она была Еленой, но в фотостудии ее называли только Ляля. И на табличке ресепшена значилось такое ее имя, и на бейдже.

– И кто они?

– Сергей, еще один Сергей, Илюша и сам Никита – наш хозяин.

– Но ваш хозяин сказал, что фотографов двое, – возразила Анна.

– По штату – да. Но Илюша, наш лаборант, запросто может подменять одного из Сергеев. Когда отпуск или срочная командировка. И сам Никита иногда обслуживает важных клиентов.

– То есть все всё могут?

– Не всё, – наморщила Ляля лоб. – Заменить Илюшу в лаборатории не может никто. Там только он колдует.

– Стало быть, женские портреты, которые заказывал вам Осетров, мог распечатать только Илья?

– Разумеется. Но! – она задрала вверх указательный пальчик с длинным ногтем алого цвета. – Перед этим над портретом работает кто-то из Сергеев. Удаляют морщинки, правильную тень делают. Ну, всякое разное. Фотошопят, одним словом. А он уже потом печатает.

– Кто работал над моим портретом? – спросила Аня и почувствовала, что краснеет.

Ей до сих пор было неловко от того, что она так безрассудно согласилась на эту авантюру. Странно чувствовала себя виноватой, запятнанной какой-то.

– Над вашим? – лоб Ляли снова покрыли продольные морщины. – Мне кажется, что никто.

– Почему?

– Осетров принес флешку и попросил ничего не трогать. Лично просил Сергеев. Я это помню, поскольку разговор состоялся при мне. Считал вас и без того совершенством, – она снова ненатурально улыбнулась.

– Он часто обращался к вам с подобной просьбой? За такими услугами, я имею в виду.

– Часто. Были фото и людей, и животных, и пейзажи.

– Это как-то фиксировалось? Документально, я имею в виду?

– Конечно! – с благоговейным трепетом ответила девушка. – Портфолио Осетрова хранится отдельно. Принести?

– Конечно! – повторила ее интонацию Аня.

Длинные красивые ноги ушли в сторону узкой двери за стойкой ресепшена. В маленькой комнатке со стеллажами зажегся свет. Ляля быстро нашла то, что нужно. Вернулась и положила перед Анной пухлый фотоальбом.

– Здесь все. Смотрите…

Просмотр занял полчаса. В фотоальбоме на самом деле было все. От фотографий мелкой гальки на каком-то берегу до увеличенного фото человеческого зрачка, в котором отражалось нечто. Было тут и ее фото. И снимок Лидочки Паршиной – красивой, веселой, бегущей куда-то с охапкой полевых цветов. И даже фото того страшного места, где ее нашли убитой. Не было только снимка Аллы Ивановой.

– Почему? Почему ее фото тут нет? – Аня показала портрет Аллы на своем мобильном.

– Я не знаю. Может, не успели распечатать? Может, Ильи не было? А потом… Потом уже отпала необходимость. Это ведь ее нашли убитой?

– И ее в том числе, – нахмурилась Аня. – Кто именно получил в тот день фото Ивановой? То есть я хочу сказать, кто первым увидел пересланное сообщение от Осетрова? Вы?

Ляля сделалась хмурой и сосредоточенной, и тут же принялась кусать губы. Результатом был ее беспомощный виноватый взгляд.

– Я не помню.

– Как такое возможно? У вас же существует какая-то рабочая схема? Вы получаете фото на рабочий мобильный телефон, а затем?

– Затем я отношу телефон кому-то из ребят.

– Из Сергеев?

– Да. Они переправляют фотографию себе на компьютер, начинают над ней трудиться и… А вот с этой девушкой так не было. Точно не было, – она уже едва не плакала. – Блин! Ну почему я забыла?

– Может быть, вы его не видели? Вспомните, Ляля. Как вы узнали об этом фото? В какой момент увидели?

– Не помню я! – воскликнула она. – Я в тот день убегала на маникюр… кажется. Телефон всегда лежит возле клавиатуры. Когда вернулась, он так же лежал.

– По порядку! – прикрикнула на нее Аня. – Во сколько ушли, во сколько вернулись, кто был в это время в фотостудии? По пунктам!..

Выяснилось, что, когда Ляля убегала на маникюр в салон, расположенный в пяти метрах от их фотостудии, на рабочих местах были все. А когда она вернулась, кроме Никиты Вербина, не было никого. То есть его алиби на момент убийства Аллы Ивановой подтверждалось. А вот остальных сотрудников…

– А с чего ты, Смирнова, вообще взяла, что среди них есть причастные к преступлениям? – Полковник Якушев смотрел на нее исподлобья: хмуро с явным неодобрением. – Зациклилась на ближнем окружении Осетрова, а может быть, убийца – лицо совершенно постороннее?

– Не может, товарищ полковник, – она настырно замотала головой. – То, как обставляются преступления, указывает на причастность лица, имеющего явные задатки и претензии на художественность. И это кто-то, кто желал отомстить Осетрову. Вопрос – за что – остается пока открытым. Но не думаю, что причина в том, что он кого-то погнал с курса. Или поспособствовал. Очередь вышла бы немалая.

– Вот! Сама сказала! В этой очереди и следует шерстить. А ты к фотографам привязалась.

– Там не только фотографы. Там имеется еще и лаборант – некто Илья Рыжов.

– И что он? Чем он тебе не нравится?

– Тем, что он тоже обучался у Осетрова. И подавал большие надежды. Осетров его сильно хвалил. А Рыжов неожиданно взял и ушел сам.

– Почему? – взгляд полковника сделался еще более хмурым.

– Как говорит сам Рыжов, он сделал это из солидарности с Никитой Вербиным. Осетров того погнал. Никита даже в депрессию впал. И все угрожал Осетрову расправой.

– Вот! Почему не взяла его в разработку?

– У него, товарищ полковник, алиби на момент убийства Аллы Ивановой. Убийство Серовой предположительно было совершено в пригородном поселке, в доме, принадлежащем Пеклову. И убийца – Пеклов это или кто-то еще – был невысок. А рост Вербина под два метра. И он широк в плечах. И размер ноги у него сорок четвертый.

Аня тяжело вздохнула. Ее доклад выходил неуклюжим и сумбурным. Проговаривая вслух свои мысли, она понимала, что ее доводы так себе. Строятся на одних догадках. Версия не имеет подкрепления доказательствами. И какой из деревенского алкаша Шарышева Сергея Степановича свидетель? Судья в его сторону даже не взглянет!

– Хорошо, Вербин по сравнению с потенциальным убийцей – великан. Тогда кто, на твой взгляд, из сотрудников фотоателье подходит на роль подозреваемого?

– Все трое, – выпалила она. – Они невысокого роста, размер ноги у всех не больше сорок первого…

– Погоди, ты напавшего на тебя человека подозреваешь и в убийствах тоже?

– Товарищ полковник, считаю, что это один и тот же человек. В пользу моих догадок говорит тот факт, что нападение на меня случилось сразу после того, как в фотоателье был сделан мой портрет. А в пользу моей версии – что убийца кто-то из фотоателье – говорит даже то, что в портфолио Осетрова была найдена фотография места, где было обнаружено тело его девушки – Лидии Паршиной.

– Гм-м… – Якушев покатал по столу авторучку. И, не глядя на нее, спросил: – Все же убийца – враг Осетрова?

– Да. Кровный. И это не из-за его преподавательской деятельности. Тут что-то глубже и страшнее. И началось все пять лет назад, когда была убита Серова. С той самой попойки, после которой она и была убита.

– А не мог ее убить сам Осетров? А теперь кто-то убивает близких ему женщин тем же самым способом?

– Он отрицал всякие намеки на то, что кому-то перешел дорогу таким ужасным способом. И сам не догадывался, кому мог так насолить. Смерть Лиды его потрясла. И… Если честно, я подозревала его до тех самых пор, пока кто-то не убил его самого.

– Убил, замечу, иначе. Почерк, почерк другой, Смирнова. Что, если он убивал не один? Что, если у него был соучастник? И они предавались извращениям таким вот диким способом? А потом его подельник убил его, подругу его девушки и… Черт! Столько жертв, Смирнова! За такой короткий срок. Расследование ни с места. Я повышения ждал. Генеральских погонов. А вместо этого меня могут погнать поганой метлой. И все из-за тебя! Из-за того, что ты не знаешь, кого подозревать! Бери уже в разработку фигурантов из фотоателье, раз тебе так приспичило. Дави! Крути! Что хочешь делай, но делай уже что-нибудь!..

Через час у нее на столе лежала вся информация о трех парнях, что работали на Никиту Вербина.

Илья Рыжов – сокурсник Никиты, ученик и почти друг Осетрова – всяческую причастность к гибели девушек отрицал. Бледнел при допросе. Тряс головой. И его даже стошнило в целлофановый пакет, который Аня предусмотрительно ему подсунула. У него не было алиби на время убийства Аллы Ивановой. Он сидел в городском парке на скамейке. Потом кормил там уток. Но те его алиби вряд ли подтвердят.

Да, он был не тесно, но знаком со всеми жертвами, кроме Аллы Ивановой. Они все пересекались в колледже искусств: и Серова, погибшая пять лет назад, и Лидия Паршина, и ее подруга Алена. И в этом, на его взгляд, не было ничего удивительного. Они все были почти ровесниками. И на Точку бегали. И там толкались и общались.

И друга Лидии – Пеклова Диму – он тоже знал.

– Он бездарь, – кротко глянув на Анну, обронил Илья. – Но бездарь с амбициями. Осетров ему помогал с заказами, но…

– А вам? Вы же, со слов ваших однокурсников, подавали надежды. И Осетров, по имеющейся у нас информации, вас хвалил. Вам он помогал с заказами?

– Нет. Я не просил. Я устроился лаборантом к Никите. Меня все устраивало. Он хорошо мне платит. Знаете… – он вдруг подался вперед, лег грудью на стол в допросной. – Художником ведь можно быть везде. Необязательно у мольберта.

– Пеклов… Он мог убивать? – перебила его Аня.

– Я не знаю, – глянул он ей проникновенно прямо в глаза. – Он любил Лиду. Она любила Осетрова. Потом она Осетрова бросила. Но к Диме не поспешила.

О том, что Пеклов любил Лиду, Аня слышала впервые. Все в один голос утверждали, что Пеклов был ей почти что братом. Умело скрывали факт влюбленности? Возможно.

– А зачем Алена? А зачем и почему Осетров? Их за что Пеклов убил? А Алла? Слишком много жертв, которые…

– Которые либо знакомы между собой, либо как-то причастны к Осетрову. Это же очевидно. Странно, что вы не находите связи, – он немного высокомерно окинул ее взглядом. – Мне кажется, что все же в Осетрове причина всех бед. А сам он погиб, возможно, потому, что начал о чем-то догадываться. И Алена также. Она могла что-то почувствовать или догадаться.

– Считаете, что Пеклов убирает свидетелей? Думаете, он убийца?

– Я вообще ничего не считаю, товарищ подполковник. – Он даже развеселился, почти позабыв, как его десять минут назад выворачивало. – Моя хата с краю, как говорится. Я даже из колледжа ушел, чтобы быть подальше от всякого рода интриг. Осетров был великим интриганом. Вокруг него вечно какой-то клубок вился. Он управлял судьбами, хотя был простым преподавателем.

– И талантливым художником. Очень талантливым! – зачем-то похвалила Аня, хотя не очень разобралась в творчестве Осетрова. – Он придумал какой-то пурпур и…

– Не надо говорить о том, в чем вы не разбираетесь! – неожиданно жестко перебил ее Илья. – Осетров никогда не смог бы ничего придумать. Он не был химиком. И придумать ничего не мог. Он мог только украсть. Мне вообще кажется, что он всю свою жизнь только этим и занимался – крал чужие таланты, разработки, счастье… Но теперь его нет. И все его секреты, думаю, украдены таким же, как и он, прохвостом. Пекловым! Ищите его. Пусть он ответит на все ваши вопросы. Я все сказал.

Два фотографа Сергея оказались совершенно бесполезны. Алиби на момент убийства Аллы Ивановой у них тоже не было. Один просто гулял, второй сидел в машине. Спал! С жертвами преступлений никогда не были знакомы. Кроме Осетрова, разумеется.

– Ах да, и еще его девушку знали – Лидию…

– И ее друга Диму…

– В общем, так! Берем в разработку всех троих. Пеклов – четвертый, – подвела итог Аня на вечернем совещании в отделе. – Наружное наблюдение. Прослушка разговоров. Проверка их банковских счетов. Разрешение уже готовится. Пеклова в розыск уже объявили. Ждем результатов. А с этой троицы глаз не спускать. И еще как бы…

– Домой к ним попасть и осмотреться? – подсказал догадливый Гена, когда она замялась. – Сделаем, гражданин начальник. Понимаем же, что ордера нам никто пока не даст.

– Если все всем ясно, тогда по домам, – скомандовала она.

Ольховцев вылетел в дверь вихрем, на ее столе даже шевельнулись бумаги.

– В смысле, Ань, по домам? – недоуменно вытаращился Гена. – Мне-то куда?

– Домой, Гена, домой, – она поравнялась с ним и поцеловала в щеку. – Дом у нас с тобой снова общий. Так сложилось…

Глава 22

Он смотрел на ее портрет – огромный, в багровых тонах – и не мог насмотреться. Она была не просто красивой – невероятно красивой. В каждом ее жесте, взгляде, повороте головы крылась своя какая-то отдельно взятая история. Если отойти от портрета на метр назад, кажется, что она загадочно улыбается. Если взять левее, чудится демонический прищур. А если отойти в правый угол, то ее лицо казалось залитым кровью.

И все это из-за того самого пурпура, который Осетров использовал в работе. И о котором так много говорили. Он придумал рецепт и скрыл его ото всех, и унес его с собой в могилу – сволочь! Не захотел даже перед смертью поделиться. А ведь снотворное не сразу начало на него действовать. Он сначала расслабился, сделался болтливым и даже веселым. Начал вспоминать о Веронике. О моменте их знакомства.

– Помнишь? Помнишь, да? – он без конца толкал его в бок, пока они ехали от заправки до забытой богом деревни. – Это ведь я ее у тебя увел. Отбил. Как принято говорить. А она была тобой увлечена – да. И часто сравнивала нас. Даже в постели! Все же какие, в сущности, бабы глупые! Считают, что используют нас, а на самом деле…

– А на самом деле? – поторопил он его, поскольку Осетров уже начинал зевать, вот-вот должен был отключиться.

– А на самом деле мы используем их. Мы! Я всегда зарабатывал на них неплохие деньги. Ты…

И в этот момент он посмотрел на него совершенно твердым, не сонным взглядом. Дотронулся до его уха и шутливо дернул.

– Ты наблюдал и получал от этого удовольствие и вдохновение. Разве нет? Признайся, это ведь ты?

– Что – я?

Он уже понял, что Осетров обо всем догадался. И все никак не мог понять: как он догадался? Почему? Где он прокололся?

– Это ведь ты их убиваешь, да? Ты… Я знаю… Я догадался. Знаю, почему ты убил ту – первую. И знаю, почему убил остальных.

– Почему?

Он был в этот момент спокоен. Он еще два часа назад знал, что убьет Осетрова. Ну не из-за блажи какой-то он напоил его чаем со снотворным. Не из желания выведать секреты пурпура. Эка невидаль! Не очень-то ему и хотелось обладать его секретом. У него своих – хоть отбавляй.

– Первую ты убил по причине объективной – месть. А остальных… Ты хотел отомстить мне. Только я не виноват. Это был их выбор, понимаешь?

– Нет. Не понимаю. – Он осмелел, подбородок Осетрова все чаще падал на грудь. – У нас с ней все было хорошо. У нас были отношения. Я любил ее!

– А она-то тебя – нет. Она тебя не любила.

– А тебя что – полюбила мгновенно? То есть ты пришел, увидел, победил? Так, что ли?

– Почти. Умный мальчик.

Художник попытался дотянуться до его головы, чтобы погладить, но рука сделалась вялой и непослушной. Она безвольно упала, вывернувшись ладонью вверх. Все. Осетров отключался. Жить ему оставалось немного. И он заспешил, заспешил, начал откровенничать. Ему было важно, чтобы Осетров его услышал, прежде чем умереть. Чтобы ужаснулся, чтобы испугался. Но тот…

Художник неожиданно тихо рассмеялся и вдруг всхлипнул и произнес тихо:

– Кого угодно, только не Анну.

Он убил его. И оставил в старом заброшенном доме, надеясь, что бродячие собаки завершат начатое им и от Осетрова уже через неделю ничего не останется. Но какой-то невзрачный старик попутал все планы. Он навел полицейских, и те обнаружили тело. И засуетились, зашустрили.

Ну и черт с ними! Пусть все идет как идет. Он почти все закончил. Осталась лишь она – Анна. Красивая женщина с портрета, залитого пурпуром.

Что характерно, этот портрет Осетров счел испорченным. И не дописал его, оставив пустым холст ниже ее ключиц. Дописывал уже он. Может, и не настолько мастерски, но дописал. И главный предмет портрета – нож ниже ее ключицы – выписал особенно тщательно. И струйку крови, побежавшую из раны.

Ее глаза все еще смотрели вызывающе и смело, рот слегка улыбался. Ее лицо, начатое Осетровым, еще было живо. А вот тело… Оно умирало. И непременно умрет. От его рук. От того самого ножа, над которым он так долго работал.

Только теперь он не совершит прежней ошибки. Он понял, насколько Анна гибкая и сильная. Анна не такая, как другие женщины. Она особенная. Осетров не просто так рассмотрел в ней то, чего не было в остальных. В ней в избытке красоты и жизни. И уходить это из нее будет долго. Он уже решил – как именно.

Глава 23

Гена сидел в машине напротив дома, где проживал Сергей Сомов – один из фотографов фотостудии Никиты Вербина. Тот должен был вот-вот выйти из подъезда и поехать на работу, но что-то медлил.

Причины могли быть самыми разными: проспал, проспал с девушкой, заболел, взял отгул, потому что проспал с девушкой. Но то, что Сомов Сергей заметил слежку за его подъездом, – исключалось. Они с Ольховцевым были предельно осторожны. Олег пару раз заходил в подъезд под видом доставщика пиццы. Та, как и униформа, была самой настоящей. Пиццу они оплатили и съели потом прямо в машине, запивая остывшим кофе. А вот одежду брали напрокат: и жилет, и кепку, и огромную термосумку.

Олег прошелся по всем этажам, валяя дурака и играя в заблудившегося курьера. Народ охотно шел на контакт. И рассказывал о соседях много интересного. Про Сергея Сомова пожилая соседка этажом ниже говорила долго и недовольно.

– Устраивает оргии! – страшно округляла она глаза. – Музыка до утра. Я даже наряд полиции однажды вызывала.

– Не однажды, – подсказал из-за ее спины недовольный мужской голос. – Он каждую пятницу гуляет, мерзавец!

– И еще в квартире устроил фотостудию для проституток, прости господи! – Соседка Сомова неправильно – слева направо – крестилась.

– В смысле – фотостудию? – улыбался, почесывая макушку фальшивый доставщик пиццы Ольховцев.

– Так девок водит и под музыку их снимает. Орет во все горло: так повернись, улыбнись, так, так, малышка. Тьфу. Срамота! – снова отреагировал недовольный мужской голос.

– А потом спит по полдня. Как его на работе-то держат!..

– Но как же мне заказ-то ему доставить? – сокрушался Олег, мотая утепленной сумкой из стороны в сторону.

– Это как хотите. Мы, что ли, за него платить будем? Если не открывает, значит, либо спит, либо на работе…

В настоящий момент Сомов был дома. И из него пока не выходил. Зато вышли его соседи по площадке, что Гену порадовало. Некому будет подсматривать, как он отмычкой в замке Сомова ковыряется.

– Ну наконец-то! – в один голос воскликнули Гена с Олегом, когда подъездная дверь выпустила в жаркое летнее утро Сергея Сомова.

Тот сел в машину и уехал. И уже через двадцать минут поставил свою машину на стоянку перед фотоателье. Они проследили через компьютер, который фиксировал перемещение его машины вместе с закрепленным под багажником отслеживающим приспособлением.

– Все. Он на месте. Идем…

Замок в двери оказался совершенно бесхитростным. Гена пяти минут не возился, открыл. Сразу за дверью они с Ольховцевым нацепили на ноги бахилы, на руки – перчатки и пошли осматриваться.

– Ничего интересного, товарищ подполковник, – доложил Ольховцев через пятнадцать минут. – Кроме фото девушек. Но без всякой обнаженки. А девушки красивые. Халтурит наш Сомов на стороне, и только.

Они и сами не знали, что искали. Если Сомов без конца таскал в свой дом клиенток, то уж наверняка при них не занимался ничем предосудительным. А без них он практически дома не бывал. С ним постоянно кто-то ночевал.

– Сомов минусом. Уже неплохо, – вяло похвалила их Аня. – Переходите к следующему персонажу. Кстати, никому никто не звонил по поводу Пеклова? Нигде он не засветился?

Нет. Новостей о бывшем парне Лидочки Паршиной не было никаких. Он как сквозь землю провалился. Никто его не видел после того, как он на машине увез от дома Осетрова.

– Это наводит на размышления, коллеги, – проговорила Аня, без конца втыкая в волосы заколку-шпажку. – Либо он так хорошо спрятался. Либо…

– Спрятали его, – подхватил Гена.

В настоящий момент он сидел за своим столом и доедал засохшую пиццу. Ольховцеву пришлось повторить трюк с переодеванием в курьера, когда они пошли по соседям второго Сергея и Ильи Рыжова. Олег отлично справился с заданием, но есть пиццу наотрез отказался, сославшись на изжогу.

В отличие от Сомова, Гороховым и Рыжовым соседи были довольны.

– Тихий парень… – говорили они как о Горохове, так и о Рыжове.

– Приветливый, не скандальный.

– Девушки? Ну а как без девушек! Конечно, бывают!..

Они даже попали в квартиру Сергея Горохова. Убедились, что, кроме ужасного беспорядка, там ничего нет, и тихо ушли. К Рыжову не проникли. Оказалось, что он снимает квартиру на двоих с молодой супружеской парой. И кто-то из молодых супругов постоянно дома.

– Только обыск, – резюмировал Гена, доложив о состоянии дел.

– Для обыска нет оснований.

– Говорить о нем плохо они не стали, – произнес Гена с набитым ртом. – Все «ок». Сосед устраивает. Тихий, не скандальный. Чистоплотный. Претензий к нему не имеют. А когда он бывает дома и когда уходит, они не контролируют. Это я по поводу алиби Ильи на момент убийств.

Аня подошла к столу Гены. Уставилась на него.

– Как ты можешь это жевать? – поинтересовалась она с тихим возмущением, понаблюдав, как он грызет засохшее тесто с застывшим сыром. – Это же по вкусу напоминает картон.

– Ты ела картон? – притворно ужаснулся он.

– Да иди ты, – отмахнулась она вяло и заходила по кабинету.

Ходила долго, на ходу распуская волосы, снова собирая их на макушке и протыкая деревянной заколкой-шпажкой.

– Надо снова опросить всех бывших студентов, – выдала она через десять минут.

– Ань, это уже было, – напомнил Гена, наливая себе кипятка в чашку. – И пять лет назад, и после убийства Паршиной. Никто и ничего. А после задержания Крылова я снова прошелся по потенциальным свидетелям. Ноль информации.

– Может, ты как-то не так с ними говоришь? – с сомнением посмотрела она ему в спину.

– А как надо говорить? – с легкой обидой ответил Гена, поворачиваясь с чашкой. – В ресторане? За деньги? Или в камере прессовать?

– Прости, – с легкостью извинилась она.

И сама удивилась, и Гену удивила. Раньше за ней такого не наблюдалось. Чтобы вот так вот – запросто извиниться, да еще и на глазах Ольховцева!

– Принято, – улыбнулся Гена примирительно, закинул чайный пакетик в чашку. – Я говорил со всеми бывшими однокурсниками и Серовой, и Паршиной, и убитой Алены Востриковой. Никто из них ничего не видел, ни о чем не догадывался и даже ничего предположить не мог. С кем встречалась Серова до своей смерти, точно установить сложно. Кто-то указывал на Пеклова. Кто-то видел ее еще с какими-то парнями. И мягко намекали мне, что Серова была не очень разборчива в связях. И даже клеилась к Осетрову. Но он ее знаки внимания отвергал и даже избегал ее. Он на тот момент уже жил с Лидочкой. И ему никто не был нужен, кроме нее.

– А родители Серовой? Они тоже не могут назвать ее парня?

– Они тоже затрудняются однозначно ответить на этот вопрос. Я уже рассказывал об этом, коллеги.

Гена, поболтав в чашке чайным пакетиком, выбросил его в корзину для бумаг. Брызги, конечно же, полетели. Аня даже бровью не повела. А вот Алла…

Он погрустнел, вспомнив о ней. Алла не терпела беспорядка. Все в доме, в одежде – безупречно. Аккуратно, чисто. За брызги на полу от чайного пакетика он получил бы мягкий укоряющий взгляд. Ругаться она бы не стала. Она была хорошим, чистым человечком. Беда, что не его человечком она была. Он так и не смог ее полюбить по-настоящему.

– Серова часто приводила в дом парней. Нередко разных. И установить, кто именно был ее избранником, так и не удалось. Но Пеклов совершенно точно у них бывал.

– Ах, сколько же к нему вопросов, ребята! Где же он? Где?..

Аня прошла на свое место, села и какое-то время рылась в бумагах. Ольховцев вдруг захотел кофе из автомата и вышел. А она, потерев виски, произнесла:

– Гена, дорогой, боюсь показаться тебе занудой, но брызги от чая на полу – это перебор даже для меня. И да, опроси заново однокурсников девушек. А я…

– А ты?

Он сидел с покрасневшим лицом – а он точно покраснел, он всегда это чувствовал. И думал о том, что он ни черта не разбирается в женщинах.

– А я снова пройдусь по художникам и пьяницам с памятной вечеринки пятилетней давности. Крылов тут вчера неожиданно вспомнил еще об одном персонаже, который сразу после памятной попойки улетел на ПМЖ за границу. Кажется, в Мадрид. А не так давно вернулся.

– И что? Он хочет притянуть его к убийствам?

– Нет. Он жаждет от того информации. Уверяет, что этот дядечка почти не пил. И многое должен помнить. А у меня, как ты правильно заметил, возник вопросец к дядечке.

– И какой?

Гена достал сразу несколько влажных салфеток, швырнул их на пол, наступил на них правым ботинком и повозил им туда-сюда, вытирая чайные брызги. Аня замечание сделала. Но совершенно точно убирать за ним не станет.

Алла бы убрала…

– Как давно он вернулся в страну? Совпало ли его возвращение с убийствами? Есть ли у него алиби на момент убийств? В каких отношениях он был с Ольховцевым? Знал ли Пеклова?

– Ого! Вопросов на хороший допрос.

– С допросом повременим. Дядечка может быть нам полезен и как источник информации, и как… – Аня тяжело вздохнула, понаблюдав, как Гена трижды промахнулся мимо мусорной корзины, запуская в нее комок грязных салфеток. – И как еще один подозреваемый.

Глава 24

Артур Севостьянов приглаживал перед зеркалом свою маленькую бородку, которую очень любил называть шкиперской. Сам он никакого отношения к флоту не имел никогда. И предки его тоже не имели никакого отношения к флоту. Он даже, если честно, плавал скверно. И никогда не рисковал заплывать на глубину. Барахтался вместе с детьми и их мамами на мелководье. А чтобы не выглядеть комично и не стать предметом насмешек, брал с собой очередную девушку и делал вид, что играется с ней. Не каждой нравилось. Некоторые бросали его на мелководье, уплывали на глубину и махали ему оттуда ручками. С этими он расставался почти мгновенно. Те, которые оставались с ним и принимали правила его игры, еще на какое-то время задерживались.

Честно? Не очень-то ему хотелось менять их так часто. А иногда и вовсе хотелось какое-то время пожить одному. Его возраст… Ему уже скоро шестьдесят! Хотелось покоя, какой-то необременительности в быту и даже небрежности в одежде. Уехать в глухую деревню, бродить по росе босиком, пить парное молоко из глиняной крынки и любить на сеновале простых, непритязательных женщин.

Но приходилось соответствовать тому, что называлось статусом. Придерживаться имиджа, навязанного себе самим собой. Эта вот шкиперская бородка, белоснежные шелковые сорочки, брюки из дорогих немнущихся тканей, сапоги и ботинки ручной работы. Все это требовало ухода, немыслимых денежных средств. А они таяли, и где их брать – Артур Григорьевич Севастьянов понятия не имел. И мысли о домике в деревне и прогулках босиком по росе посещали его все чаще. И он даже набрал номер своего хорошего знакомого – Димы Пеклова. В прежней жизни их знакомил Осетров. Артур Григорьевич очень надеялся переговорить с ним по этому поводу. Помнил, что у Димы за городом в одном живописном месте имелся дом-развалюшка. И Дима раньше, когда они втроем пересекались у Осетрова, часто сетовал на то, что не может продать его. Всем подавай хоромы с водой, газом, туалетом не на улице. В его доме удобств не было. Все во дворе – и туалет, и вода. И покупателей не находилось.

Теперь нашелся!

Севастьянов в который раз за утро взял в руки мобильник и набрал Пеклова. Вне зоны, что ты будешь делать! И спросить о нем не у кого. Новости об Осетрове буквально сбили Артура с ног. Кто мог желать Валере смерти? Зачем? Завистники? Ужас просто какой-то. Сначала убили его девушку, потом его самого. Неужели месть?

Севастьянов вдруг кое-что вспомнил, прекратил расчесывать бородку, уже месяц требующую коррекции в хорошем барбершопе. И замер с расческой в руках в паре метров от зеркала.

Как он мог забыть? Это же так очевидно! Это многое объясняет. Сначала убили ту девицу, что на пьяной вечеринке раздвигала ноги перед всеми. Правда, польстились не многие. Но предлагала она себя вполне откровенно. Не стесняясь!

Потом убили девушку Валеры. Потом его самого. Кого-то еще, кажется, Артур не вникал.

Это месть! Точно месть за тот самый случай. Сомневаться вряд ли возможно. Он практически был в этом уверен. Сомнения его глодали на другой счет. Нужно ли заявлять об этом в полицию? Имеет ли он право вмешиваться? Что, если он ошибается?

– Ох, что же делать?

Он притворно схватился за левую сторону груди. Там, по проверенной информации, находилось сердце. Оно у него не болело никогда. Но к подобному приему он часто прибегал, пугая своих юных избранниц. И они вмиг переставали капризничать. Сейчас зрителей не было, но что-то похожее на покалывание в груди ощущалось.

Осторожно шагнув к дивану, он сел поудобнее, откинул голову на высокую спинку, прикрыл глаза и задумался. Размышлял недолго. И принятое решение совпало с требовательным звонком в дверь. По времени явиться к нему никто не должен был. Слишком рано как для запланированных, так и для незапланированных посещений. Но не открыть он не мог. Мало ли…

Сейчас он отделается от нежданного визитера и съездит-таки в ту деревню, где у Димы Пеклова имелся дом. Вполне возможно, что парень там. А связи нет, вот и не выходит до него дозвониться.

Да. Дело не терпит отлагательства, деньги тают. Скоро он эту огромную квартиру в центре содержать не сможет. А вот продав ее или сдав в аренду, неплохо поднимется.

– Да, да, я вас слушаю, – томно улыбаясь, он теребил узел шелкового платка, который успел повязать на шее, следуя к двери.

– Артур Григорьевич Севастьянов? – сверля его переносицу черными глазищами, поинтересовалась красивая женщина в темном костюме, состоящем из брюк и жакета, наглухо застегнутого на все пуговицы.

– К вашим услугам, – слегка склонил он голову. – С кем имею честь говорить?

Она быстро достала удостоверение, представилась и вошла в дом, даже не спросив его разрешения. Но он бы и не стал запрещать. Как можно! Во-первых, она из полиции. А во-вторых, невероятно красива. А красоту он любил во всех ее проявлениях.

Севастьянов пригласил ее в гостиную, где было прибрано. В спальне царил хаос. Он уже час перебирал гардероб, пытаясь найти подходящую одежду для деревни. Да и с порога тащить ее в спальню – это как-то не очень.

– Чай? Кофе? – сладко улыбаясь, поинтересовался Артур, пытаясь вспомнить, что из перечисленного им имеется в наличии.

Она отказалась от всего, сославшись на важность разговора. Он с пониманием покивал, прекрасно понимая, о чем пойдет разговор.

Осетрова убили. Его женщин кто-то валил направо и налево. Да еще и обставлял все каким-то чудовищным образом.

– Как вы считаете, что послужило мотивом убийства его любимой девушки? – выдала она первый вопрос, закончив перечислять обстоятельства дела и его гражданские права.

– Я считаю, что это была месть, – не стал Артур юлить. Он ведь так и считал.

– Осетрову было за что мстить?

– Валера был талантлив и удачлив. Его работы продавались. Иногда он даже работал под заказ. Чего греха таить, я сам неоднократно звонил ему из Мадрида и заказывал кое-что.

– Выдавали за свои работы? – черные глаза прищурились, скрывая насмешку.

Но он ее разглядел.

– Боже упаси! – рассмеялся он почти искренне. – Осетрова там знают и любят. У него своя манера, свой взгляд, свое видение. Он любит пурпур.

– Кстати о краске! – оживилась женщина-полицейский с прекрасным именем Анна. – Ходят слухи, что он там что-то такое изобрел. И за этим рецептом охота шла. На Точке только об этом и говорили.

– Полноте, товарищ подполковник, – тут он рассмеялся уже искренне. – Одна болтовня.

– Ну как же! Его девушку – Лидию Паршину – на Точке буквально терроризировал некий незнакомец, пытаясь выведать секрет.

– Какой-нибудь мазила, решивший прославиться подобным образом, – небрежно отмахнулся Артур. – Не было никакого секретного рецепта. Валера просто умел смешивать краски, и все. Он просто был одаренным художником. А его дружок – Стас Крылов – предложил ему на этом заработать. Еще и на этом. Начал распускать слухи. Важничать. Присосался к Валерке пиявкой. Менеджер, тоже мне!

– Ну, Крылову нужны были деньги.

– А ему всегда нужны деньги, – сморщил лицо, как от кислого, Артур.

– У него сильно болеет супруга и…

– Вот-вот, то супруга болеет, а он ее лечит. То больную маму на воды надо везти. То какая-то грязная история с мошенниками, которые его будто бы кинули на крупную сумму. Поверьте моему слову, Крылов – это ходячие неприятности. Он их просто притягивает как магнитом. Он в теплом солнечном дне непременно найдет свою лужу и угодит в нее мордой.

– Вы его… Вы его не любите? – холодно улыбнулась гостья.

– Мне он безразличен, – холодно улыбнулся в ответ Артур. – Он просто безумец какой-то. Пять лет назад ухитрился напиться до такой степени, что упал рядом с телом мертвой девушки! Это же… Это же надо было постараться, пойти по нужде именно туда!

– А откуда вы знаете, что он пошел в то место по нужде?

– Так я сам его вел тем днем, – нехотя вспомнил Севастьянов. – Мы вышли с той ужасной вечеринки на второй или третий день. Это было… Ужас! Оргия! Я не знал, куда себя девать.

– Так ушли бы, – подсказала Анна выход. – Вас же не привязали.

– Нет.

И он умолк, опустив голову. Узел шейного платка давил на кадык. Видимо, он в спешке не так его повязал. Как-то неправильно. И он теперь давит на горло, мешая дышать.

– Тогда почему не ушли? Почему терпели пьяное общество? Вы же были там самым трезвым. Это Крылов сказал. Именно он посоветовал к вам обратиться. Сам-то он ничего не помнил. Ни пять лет назад, когда в отношении него заводилось дело. Ни теперь, когда…

И она умолкла. Внезапно. Настороженно притихла. И Артур все понял.

– Вы снова его закрыли?! – ахнул он. – Что на этот раз?

– Он снова оказался рядом с телом убитой девушки.

– В хлам пьяный? – догадливо покивал Артур.

– Да. Ничего не помнит вообще.

– И кто эта девушка, если не секрет?

– Подруга Лидии Паршиной.

– Алена?! – ахнул он и снова схватился за левую сторону груди, там снова кольнуло, и это его не на шутку встревожило. – Такая красавица! Но она же… Она же умницей была. Расчетливой, знала, чего хочет от жизни. Как она могла попасться? Ей тоже состригли все волосы?

– Нет.

– Тогда, возможно, это другой убийца? Не тот, которого вы пять лет ищете?

– Идет следствие, – напомнила ему Анна. – Выясняем все обстоятельства. И получается так, что пять лет назад не все были откровенны.

– В каком смысле?

– Вот вы, к примеру, Артур Григорьевич, умолчали, что повели пьяного Крылова с той пьянки до машины. И оставили его в кустах, куда он пошел по нужде. Почему?

– Что почему? – нервно дернул он шеей. – Почему умолчал? Или почему оставил его в кустах?

– Мне бы хотелось получить ответы на оба вопроса.

Она встала с его дивана и заходила по гостиной, без конца останавливаясь у него за спиной. Это нервировало.

– Причина одна: тем днем я улетал в Мадрид. А Крылова я бросил на пустыре в кустах, потому что он там, справив нужду, как вы изволите выражаться, упал и отключился. Я попытался его растолкать, пробудить – бесполезно. И я уехал. Мне еще надо было собираться. И да, когда я его тащил из подъезда, меня видели женщины на скамейке. Они ворчали и, кажется, плевали нам вслед.

Женщин со скамейки не установили. Их показаний в деле не было. Анна остановилась возле окна, обеспокоенно глянула.

– А та девушка – Вероника Серова – она ушла раньше вас или позже?

– Раньше. Они ушли днем раньше.

– Они? Она ушла не одна?

– Нет, конечно. Она ушла с тем, с кем пришла. Со своим парнем.

– И кто он?

Ему почудилось, что красивая женщина Анна даже перестала дышать, глядя на него широко распахнутыми глазами.

– Я не знаком с этим парнем. Видел в тот день впервые. И больше, как вы понимаете, с ним не встречался. Улетел.

– Это был Пеклов? Дмитрий Пеклов?

– Нет, что вы. Диму я знаю. Мы с ним в неплохих отношениях. Он присутствовал на той вечеринке. И совершенно точно был знаком с Вероникой, но она пришла не с ним. Кстати, именно сегодня я собирался поехать к нему в деревню и поговорить о продаже его дома. А его телефон вне зоны. Видимо, там нет связи.

– Его телефон вне зоны, потому что он скрывается от органов правопорядка, – жестким голосом отреагировала Анна. – Пеклов в розыске. И его дома уже нет.

– Как нет? – опешил Артур. – Он продан?

– Он сгорел. При невыясненных обстоятельствах, – уточнила она туманно. И добавила: – И думаю, не нужен вам этот дом. У него очень скверная история.

– Да вы что! – всплеснул Артур руками.

Тут же поймал ее насмешливый взгляд. Понял, что жест его выглядел бабским. Откашлялся и проговорил:

– Что с ним не так?

– Предположительно, именно там была убита Вероника Серова. И совершенно точно там был убит Осетров.

– Кошмар!

Артур вытаращился на женщину-полицейского с приоткрытым ртом. Помолчал какое-то время и спросил:

– Считаете, что это Дима всех их убил?

– Идет следствие…

– Это бред! Димка, хоть и прохвост, не убийца. И Веронику ему не было нужды убивать. И Осетрову совершенно точно мстить было не за что. Вам надо искать парня Вероники.

– А у него был мотив мстить Осетрову?

– Конечно!

Вот тут Артур встал с мягкого стула, за которым Анна все время останавливалась, дыша ему в макушку, отчего он нервничал и чувствовал колотье в левом боку. Он встал и очутился с ней лицом к лицу. И снова поразился чистоте ее природной красоты.

Как капля росы, подумал он, любуясь.

– И что же за мотив для мести был у парня Вероники Серовой?

– Так именно Осетров переспал с ней на той самой злополучной вечеринке. И, на секундочку, это она его соблазнила, а не наоборот. Осетров к тому моменту уже изрядно набрался.

– Почему же пять лет назад имя Осетрова ни разу не всплыло? Заспали? А парень Вероники? Он что же, не вмешался? – Ее гладкий лоб прорезала пара морщин, взгляд казался растерянным.

– Ох… Его как раз в это время послали в магазин за водкой. Все выпили и поели. А он был трезвым. Он вообще не пил. Его и заслали. А Вероника в это время затащила Валерку в койку. И они там порезвились от души, скажу я вам.

– Никто об этом не обмолвился ни словом пять лет назад! – воскликнула Анна и, беззвучно шевеля губами, выругалась.

– Потому что никто не помнил. Никто, кроме меня и парня Вероники. Я не мог вам рассказать, потому что улетел в другую страну. Валерка наверняка не помнил, как и остальные. Все были не просто пьяны, все были в хлам, пардон! Так что мотив для мести был только у него. Сначала он убил свою девушку, а потом…

– Спустя пять лет? – она с сомнением покрутила головой.

– Что-то послужило триггером.

Артур подошел к окну, выглянул. День был чудо как хорош. Солнечно, но не жарко. Полное безветрие. Самое время для загородной прогулки.

– Послушайте, товарищ подполковник, а как у вас со временем? Может, прокатимся вместе до дома Пеклова? Осмотримся. Может, я место выкуплю, раз дом сгорел. Может, смогу восстановить то, что от него осталось.

– И вас не пугают страшные истории, связанные с этим местом?

– Нет. Не пугают. – Он повернулся и глянул на нее с ухмылкой. – Я их даже люблю…

Глава 25

– Ее нигде нет, телефон выключен, товарищ полковник!

Гена дышал так, словно только что сошел с дистанции в полтора километра. Он знает, бегал. Пот ручьем стекал с шеи, сбегал по позвоночнику. Он был в панике.

– В смысле – нигде нет?! – полковник Якушев глянул на него исподлобья с неприязнью. – Ты что же, во второй раз просрал свою жену?

– Никак нет, товарищ полковник. – Гена привалился спиной к дверному косяку. – Она поехала к одному из возможных свидетелей по тому, первому делу пятилетней давности. И все!

– Так она доехала или нет?

– Да. К нему она доехала. Звонила из лифта. И потом ее телефон был еще доступен. Засветился на одной из трасс, ведущих из города. Потом все – тишина.

– Ну… Может, разрядился, я не знаю, – развел руками Якушев. – Чего ты сразу в панику?

– Аня обязательно зарядку проверяет, когда едет куда-то. И пауэрбанк у нее с собой всегда в сумочке.

– Ну, может, и пауэрбанк разрядился. Всякое бывает, – неуверенно предположил полковник и повторил: – Чего ты сразу в панику?

– Я не в панике, товарищ полковник. Я в ужасе! Вдруг… Вдруг она стала очередной жертвой… – и он даже всхлипнул, настолько был перепуган. – Простите…

Якушев молча смотрел в нелюбимую точку на столе. Точка была дефектом дерева. Не сучком, нет. Какой-то бякой, болезнью древесной. И отвратительной кляксой торчала в самом центре. Мозолила глаза. Иногда он ее и не замечал вовсе. А иногда, как вот теперь, она уродливым изъяном на полированной гладкой поверхности дразнила взгляд.

В том, что Аня не сообщила о перемещениях и телефон ее был вне зоны, не было ничего хорошего. Но и плохого могло не быть. Чего так сразу трястись всем телом?

Хотя, конечно, Генку понять можно. Он не так давно свою бывшую девушку уже похоронил. И умерла она не из-за случайной аварии. И не от болезни. И не ударилась головой. Она погибла от рук маньяка. И это не забудется никогда, сколько ни старайся.

Ему тут донесли, что Генка посещает их ведомственного психолога. Тайком от Ани. И выходит от психолога с красными глазами. Плачет? Возможно. Психолог, понятное дело, не расскажет. А оно и не надо. И так понятно, что Гена свою боль ото всех прячет глубоко внутри.

Это только Ане могло показаться, что бывший муж, вернувшись к ней, позабыл о потрясении. На самом деле такое не забывается.

– На каком участке дороги в последний раз засветился ее телефон?

Гена назвал трассу и километр.

– Там камер понатыкано – страсть сколько, – с кивком отозвался Якушев и схватился за телефонную трубку.

Говорил недолго и почти не просил. На его просьбу отозвались тут же и уже через пять минут ему на почту пришло видео за нужный временной отрезок. Смотрели бегло вместе. Но Аниной машины не увидели.

– Странно, – нахмурился полковник. – Вот что… Я сейчас перешлю все это тебе. Узнай номер машины свидетеля, к которому она отправилась. Прикиньте с Ольховцевым, что в той стороне может находиться. Если вдруг Аня решила на его машине куда-то скататься. Найдите телефон этого свидетеля, в конце концов. Все, Сидоров, иди и работай. Сопли по щекам нечего размазывать раньше времени.

Гена подхватился и почти бегом бросился из кабинета. Но на пороге его остановил строгий окрик полковника.

– Если будет результат, сразу доложить!

– Так точно.

– И не будет результата, доложить тоже, – добавил Якушев. – Все, ступай. Работай…

Как только за Сидоровым закрылась дверь, полковник вылез из-за стола. Дошел до сейфа в северном углу кабинета. Открыл и достал початую бутылку коньяка. Налил себе на два пальца в старомодную рюмку с блестящими ободками по верху. Выпил одним глотком. Пошарил на нижней полке, наткнулся на шоколадную конфету. Неторопливо развернул ее и закинул в рот.

– Все будет хорошо, Аня, – проговорил он тихо и со вздохом продолжил: – Не смей мне умирать, поняла! Я ведь тогда твоему Генке никогда этого не прощу. Никогда! Того, что из-за него ты мне отказала и… И так все произошло. Не смей умирать!

Он вернулся за стол и попытался работать. Но отвлечься от тревоги за нее не мог. Набрал номер телефона Аниного кабинета, где она трудилась с коллегами.

Трубку взял Ольховцев.

– Ну! Что у вас? Есть результат?

– Так точно, товарищ полковник! – завопил тот как ненормальный, прямо на ухо.

– Ну!

– Анна Сергеевна свою машину оставила во дворе свидетеля, а сама поехала на его машине. Вместе с ним, – уточнил Ольховцев.

– Куда поехала, капитан?! Мне из тебя по слову тянуть?! – вставил полковник в трехсекундную паузу.

– Они поехали в село, где у Пеклова Дмитрия был дом. Но это предположительно. Направление совпадает, – поспешил внести уточнение Ольховцев.

– А что не предположительно, капитан?

– То, что Анна с этим самым Артуром Севастьяновым. Нам удалось рассмотреть ее в его машине на видеозаписи. И Гена, простите, майор Сидоров уже поехал туда же.

– А позвонить Севастьянову не судьба? Если у Смирновой телефон вне зоны, на его бы позвонили.

– Так и его телефон вне зоны, товарищ полковник. Мы звонили одновременно и ей, и ему. Возможно, сбой связи или…

Или Аня снова влезла в какую-нибудь историю.

А что, если позвонить в местный отдел полиции, а? Может, у них информация имеется насчет того населенного пункта, куда – предположительно – укатила Смирнова с фигурантом? Не сидеть же сложа руки. И не метаться по пригороду на машине, как Гена Сидоров. И разминуться элементарно. И просто свернуть не туда.

Полковник Якушев не стал просить секретаря, сам нашел телефон опорного пункта. Позвонил, представился. На том конце провода мгновение было тихо. Затем загромыхал стул и четким речитативом ему представился участковый – майор Пронин. Якушев усмехнулся. Небось Пронин пуговку верхнюю кинулся застегивать на рубашке.

– Ты мне вот что, майор, расскажи… – он в двух словах обрисовал ситуацию. – На связь не выходит наш сотрудник. А мы совершенно точно знаем, что она поехала в вашем направлении.

– Так точно, товарищ полковник! – заорал Пронин.

– Что – так точно? Исполнишь или…

– Здесь она. С каким-то мужиком. Вызвалась нашей группе помочь.

– На предмет?

Якушев довольно улыбался. Ну вот он так и знал! Анька туда приехала и труп нашла. Или до нее нашли, а она мимо не прошла.

– Тут местного бомжа кто-то грохнул. Прошу прощения, товарищ полковник, – заторопился исправиться майор Пронин. – Сегодня было обнаружено тело Шарышева Сергея Степановича. Он в старом доме живет… жил. Со следами насильственной смерти было обнаружено его тело. Ваша сотрудница со спутником подъехала как раз тогда, когда и наши оперативники с экспертом прибыли. И вызвалась помочь. Уверяет, что этот мужчина был важным свидетелем.

– Понятно, – полковник медленно встал с места. – Передай, майор, чтобы она телефон включила. Или зарядила. Ее разыскивают коллеги.

– Так точно!..

Разговор завершился. А Якушев бодро зашагал в северный угол. Открыл сейф. И достал коньяк. Плеснул на два пальца. Подумал и еще добавил на сантиметр.

Ситуация разрешала! Потому что она разрешилась благополучно. Чего уж: у него тоже внутри все скрутило, когда Генка тут у двери трясся осиновым листом.

– За тебя, Анюта, – тихо молвил полковник, поднимая старомодную рюмку с золотыми ободками. – Будь всегда живой!

Глава 26

– Никогда больше так не делай, – повторил Гена в сотый раз, зарываясь лицом в ее волосы. – Я чуть с ума не сошел.

– Прости. Прости. Прости, – скороговоркой повторила Аня тоже в сотый, наверное, раз.

Она не могла подумать, что ее непродолжительное исчезновение с радаров вызовет у него такую панику. Но потом вспомнила, что ей рассказывали о «тайных» визитах Гены к их психологу, и устыдилась.

Гибель его девушки он переживал. Тайно, тихо, чтобы не вызвать в ней приступов гнева или ревности. Но переживал. А тут еще и она пропала. Повела себя, мягко говоря, безответственно. Это ей так полковник Якушев сказал, когда она телефон зарядила. А потом еще добавил несколько предложений. В основном непечатных.

– Я из-за тебя даже напился! – пожаловался Якушев напоследок слабым голосом.

– С радости или с горя, товарищ полковник? – уточнила она со смешком.

– Дура ты, Смирнова, – строго осадил он ее веселье. – Конечно, с радости. Когда уже нашел тебя…

Последние слова прозвучали слишком двусмысленно, и Аня поспешила разговор свернуть. А потом было долгое объяснение с Геной. И обещаний – на три тома хватит.

Что она никогда больше… И что всегда теперь будет… И обязательно прежде чем, проверит…

И так далее, и очень долго. Она честно утомилась оправдываться и обещать. Ей очень хотелось с ним обсудить текущие дела, которые были так себе. Еще раз пройтись по фигурантам, на которых просто мор какой-то напал.

Но Гена неожиданно уснул, обняв ее с такой силой, что ей дышать было трудно. Когда его дыхание выровнялось, она выбралась из кольца его рук и ушла на кухню.

Для начала сварила себе двойную дозу крепкого кофе. Из шкафа в гостиной достала дюжину белых листов, маркер. Уселась, поджав ноги, за обеденный стол и принялась рисовать смешных человечков и схемы.

Среди человечков с печальным названием «жертвы маньяка» были: Вероника Серова, Лидия Паршина, Алла Иванова, Алена Вострикова. Трое из четверых были убиты за очень короткий промежуток времени. Это могло означать что-то одно: либо он сорвался с катушек, либо зачищался. А зачищаясь, обставлял все под первое убийство. И тут возникал вопрос: он ли убил всех четверых? Или он убил первую, а остальных – подражатель? Или тот, кто хотел ему отомстить?

Ана тяжело вздохнула и глотнула черного, как деготь, кофе. И нехотя поместила в список претендентов на роль убийцы под номером один – Осетрова. За ним шел Пеклов. Завершал список Илья Рыжов. Второй и третий значились как «мстители».

Пеклова все характеризовали как амбициозного и бесталанного завистника. Он устраивал вечеринки в своем «поместье». И его сосед однажды даже видел, как Пеклов (возможно, это был он), убивает девушку.

Но это мог быть и Илья Рыжов. Вполне себе мог. Вот не верила она этому милому тихому парню, хоть убейте! Но тут возникал самый главный и отвратительный вопрос…

Рыжов знал, где у Пеклова дом? Смог бы туда приехать незамеченным? Убить, предположительно, Серову. Остричь ей волосы. Измельчить их. Это же надо постараться! На все нужно время. А у Рыжова его могло просто не быть. Вдруг хозяин вернется, а? Или он был уверен, что Пеклов не вернется? Почему? Знал, что Пеклов сильно занят? Что в отъезде? Был с ним в сговоре? Убили Серову, чтобы Осетрову отомстить?

В дверях кухни появился заспанный Генка. В трусах и трикотажной кофте с длинным рукавом. Его лихорадило еще с вечера. Нервы! Так он пояснил.

– Чем занята? – он заглянул в ее чашку, наполовину полную. Поморщился. – Ничего себе. Трое суток с такого кофе не уснешь. Что там у тебя?

Он встал за ее спиной, навис и шумно задышал в правое ухо. Потом последовал тяжелый-претяжелый вздох. Палец уткнулся в фамилию деревенского свидетеля Шарышева.

– Мы не можем быть уверены, что он что-то там такое действительно видел. Он мог это все просто сочинить.

– Гена, не начинай, – предостерегающе глянула она на него снизу вверх, вывернув шею.

– Он мог сам кого-то там убить. Осетрова, к примеру.

– Ага! Сначала привез его туда, да! На чем, Гена?

– Привезти мог и Пеклов. Привезти и оставить. Осетров там мог работать. Соседка видела его с огромным кейсом.

– И где он? Где картина? Краски, кисти?

– Шарышев сжег. А потом… Н-да… И сам потом сломал себе шею при странных обстоятельствах.

Гена недовольно поморщился, уселся напротив. Потянулся к ее чашке с кофе, сделал осторожный глоток и тут же закашлялся.

– Отрава, – выдохнул он, с силой зажмурившись. – Ань, идем спать. Завтра день будет.

– Гена, убийца на свободе! Он уже почти месяц направо и налево людей убивает! От его рук погибли три женщины и двое мужчин. Пять жертв! Пять! Представляю, как наверху Якушева чистят!

– Переживаешь за него? – ядовито ухмыльнулся ее муж в статусе бывшего.

– Отвали, – шлепнула она его по руке.

– А он вот за тебя переживал. Даже напился. Пришлось его домой с водителем отправлять. – Он обхватил ладонями затылок, откинулся на спинку стула, принялся взглядом ощупывать ее лицо. – Ты мужиков сводишь с ума, Смирнова. И это очень опасно.

– Для мужиков? – отозвалась она рассеянно, продолжая вычерчивать линии.

– И для мужиков, и для тебя. Один раз на тебя уже покушались.

– Это было простым совпадением, – отмахнулась она от него.

– Нет, Ань. – Он уронил руки на стол, с силой придавив ладонями ее записи. – Это был он. Я практически в этом уверен. Просто он не рассчитал свои силы. Не думал, что ты окажешь такое сопротивление. Но нет никаких гарантий, что он не повторит своих попыток и…

– Лида сама села к нему в машину. Алла сама села к нему в машину. Алена открыла ему дверь, впустила. Они все его знали! Это точно Пеклов.

– Или Осетров.

– Он не мог убить Паршину, – возразила она слабым голосом. И вскинула на него взгляд. – Или мог? А потом найти ее как ни в чем не бывало? Узнал, что она начала встречаться с Пекловым. Он же получал штрафы за ее езду не по правилам… Он ее убил, а Пеклов не простил. И убил его.

– Он мог просто обороняться, – неожиданно предположил Гена и сделал из ее чашки еще один крохотный глоток, скорее губы намочил. – А сосед мог что-то такое видеть. И когда Пеклов тайно приехал на свое пожарище, начал его шантажировать. И ему пришлось его убить.

– А Алена? Ее он за что убил? А что, если это не он? Что, если это Крылов? – она уронила голову на скрещенные на столе руки. – Гена, я больше не могу! Чем дальше в лес, что называется! Крылов – не убийца. Вряд ли это он.

– Но именно его нашли рядом с первой жертвой и с телом Алены. Он был пьян и ничего не помнил. Но это не говорит о том, что он ничего не делал.

– Пьяный в хлам Крылов станет стричь волосы, измельчать их? Это надо постараться! Прядочку к прядочке разложить и хорошо поработать либо ножницами, либо острым ножом. А Крылов… Нет, это не он. К тому же на время остальных убийств у него алиби. Ну не могли же они друг другу эстафету передавать, чтобы, убивая, настолько запутать следствие. Мы что-то упускаем, Гена. Что-то важное!

– Мы упускаем убийцу, – ворчливо отозвался он.

– Нет… Вернее, это понятно. Но… Что, если женщин и мужчин убивали разные люди? Почерк не соответствует. И мотив… Нам до сих пор неизвестен мотив.

– Ну почему же! Мы с тобой долгое время считали, что мотив убийства женщин – месть Осетрову. То, что убили его, – закономерно. Он вычислил убийцу, и его пришлось убрать. И Алена… Она тоже могла о чем-то таком догадаться. А Шарышев мог что-то видеть и прибегнуть к шантажу. А сам он никак не мог, а?

В последнем его вопросе звучала такая надежда, что Аня, невзирая на драматизм темы, рассмеялась.

– Когда я приехала туда с Севастьяновым, деда уже погрузили на носилки. Экспертного заключения я еще не видела. Местные сомневались в его гибели по неосторожности, но слово за экспертами. Чтобы так упасть и сломать себе шею, надо очень постараться. Если окажется, что Шарышев погиб в результате несчастного случая, то…

– Одной головной болью меньше. А если нет, то…

Они замолчали, уставившись друг на друга. Не отрывая от нее взгляда, Гена нашарил на столе ее ладони, потянул их к своим губам. Прошептал:

– Как же я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы мы с тобой укатили на дачу, устроили пирушку, а потом отсыпались неделю, ничего не делая. Нам надо его поймать, Ань. Чтобы все это скорее закончилось. Чтобы не было больше жертв. И…

Она его не слышала. Она размышляла. И, не дав ему закончить, воскликнула:

– Я поняла, что упустила, Гена. Логово! У убийцы где-то должно быть логово! У Пеклова дом сгорел. Он детдомовский, квартиры у него не было. Жилье он арендовал.

– Вообще-то сложно себе представить, чтобы он в арендованной квартире ритуально убивал, – вырвалось у него.

– Да – именно ритуально! Для этого нужно место. У Пеклова дом сгорел, – повторила она снова и принялась покусывать губы. – Рыжов живет в коммуналке с соседями.

– Но мы не успели проверить – есть ли у него что-то, помимо комнаты в коммуналке? Может, тоже что-то имеется?

– Волосы Аллы… Они накрутились на барабан машинки по утилизации мусора в саду Осетрова! Если убийца не Осетров, то кто-то, кто имел доступ в его дом. Он отлично знал, что у Осетрова есть такая машинка. Имел ключи.

– Или перепрыгнул через забор. Тот не особенно высок, – возразил Гена машинально, так всегда раньше у них бывало. Но тут же поспешил согласиться. – Но точно знал, что у Осетрова эта машинка есть. Итак… Алла садится к нему в авто. Он везет ее на пустырь, убивает там, стрижет волосы. Едет к Осетрову. Там эти волосы измельчает, не задумываясь над тем, что они могут накрутиться на барабан.

– Или просто упустил это? Спешил. Торопился все обставить ритуально, – постучала ладошками по столу Аня.

– Или спешил подставить Осетрова, заведомо зная, что волосы намотаются на барабан? Там сбоку на этой машинке инструкция, чего нельзя, а что можно измельчать. Большими буквами написано. И две красные молнии.

Аня морщила лоб и терла глаза, странно, как действовал на нее крепкий кофе. Она боялась уснуть прямо за столом.

– Кто это, Гена? Пеклов или Рыжов?

– Или они оба вместе?

– Но ясно, что месть местью, а с головой убийца явно не дружит. Тут вот еще что мы упустили… Как погибли родители Пеклова? Может, было в его жизни что-то страшное, что сподвигло его убивать именно так? Надо выяснить.

– Надо. Но утром. А сейчас идем спать.

Гена потащил ее из-за стола и, крепко обняв, повел в спальню.

– И еще, пока не забыла. Мы так и не выяснили, с кем именно пришла Вероника Серова? Кто был ее парнем? Что-то подсказывает мне, что это был Рыжов. Надо еще раз опросить всех ее сокурсников, и друзей, и родителей.

– Уже было, Ань. Пять лет назад, – напомнил Гена, укладывая ее в кровать и укрывая одеялом. – Никакой конкретики. Серова не считала себя кем-то занятой. Вела себя вольно со всеми.

– Пять лет назад нам даже не удалось выяснить, что Осетров с ней переспал на той пьяной вечеринке, – отозвалась она ворчливо, зарываясь носом в подушку. – Кто не помнил, кто не захотел рассказать. Всем стало страшно. Все решили, что Крылов в ответе за ее гибель. Кстати, а ты помнишь, что волосы Серовой не были так мелко порезаны? Эксперты уверяли, что их либо покромсали ножницами, либо посекли острым ножом. Представляешь картину, Ген? Сидеть над телом истекающей кровью жертвы и аккуратно и методично измельчать пряди. Это… Это за гранью, Гена! Это точно псих!

Глава 27

Утреннее совещание было шумным, многолюдным. В кабинете Якушева собралась вся группа оперативников, эксперты, следователь – те, что пять лет назад занимались делом Вероники Серовой. У каждого с собой была пухлая папка с личными записями. Только Аня пришла с пустыми руками. Дело Серовой было очень объемным. Теперешние убийства, объединенные в одно делопроизводство, тоже уже обрастали отчетами, показаниями, заключениями. Смысла нести это с собой не было. Она и так все помнила.

– Итак, что у нас в сухом остатке? – подвела она черту через час после начала шумного совещания. – Веронику Серову убили острым длинным предметом – предположительно, ударили ножом в область чуть ниже ключицы.

– Я бы даже добавил, что нож коснулся кости, слегка ее поцарапав, – вставил патологоанатом. – Очень тонко, почти филигранно, был нанесен удар. И жертва не оказывала сопротивления.

– Понятно, – кивнула она и подошла к фото других жертв, развешенным на доске. – Убийства Лидии Паршиной и Аллы Ивановой? Они отличаются.

– Я бы осмелился сказать – да. Ивановой вскрыли сонную артерию. Налицо – спешка. Но спешка аккуратная. Серова и Паршина убиты одинаково, та же царапина на кости.

– Мы смеем предположить, что убийство всех трех девушек – дело рук одного и того же человека?

– Да, предположить смеем.

– А убийство Алены Востриковой? Варварское, некрасивое, со страшной раной. Ей почти отрезали голову! Что можете сказать об этом? – Аня ткнула пальцем в фото, указывая на рваные края раны на шее Востриковой, требовательно глянула на эксперта.

– Я бы сказал, что убийство этой девушки было совершено в состоянии сильного нервного возбуждения. Никакой эстетики, как в трех предыдущих случаях! Гнев. Ненависть.

– А сила?

– Гм-м… – Патологоанатом задумчиво поворошил собственные черновики, достал один из них, исписанный красивым ровным почерком. – Я вот тут размышлял и записывал. Записывал и снова размышлял. И пришел к выводу, что убийца не резал ей горло, он его пилил.

– Это о чем говорит?

– О том, что убийца был обессилен. И нож… Он не был таким острым, как в первых трех случаях. Сил у убийцы не было, – повторил он.

– Или он был сильно пьян?

– Не исключаю. Но… Я бы предположил, что убить именно так могла и женщина. Слабая женщина.

– Твою мать! – отчетливо выругался Якушев, вскакивая с места. – Какая еще, к черту, женщина, коллеги? У нас рядом с телом валялся пьяный в хлам Крылов. Он на данный момент единственный подозреваемый и находится под стражей. Суд уже избрал ему меру пресечения. Наше дело – улики и бесспорные доказательства. А что у нас есть? Показания соседей, которые слышали, как он молотил в ее дверь, просил, чтобы она открыла. А когда она его впустила, он ее убил. Сил уйти просто не осталось. И…

– Прошу прощения, товарищ полковник, – скорбно сжал губы эксперт и, снова откашлявшись, проговорил: – Крылов с первого удара убил бы девушку. Он был хотя и пьян, но силен как бык. А нам с вами известно о трех колотых неглубоких ранах на теле Востриковой. Царапины, не более.

– Что вы хотите этим сказать?!

Якушев закипал. Отчета наверх сегодня не будет. Вразумительного отчета.

– Я хочу сказать, что чья-то слабая рука пыталась нанести удары, но нож натыкался на кость, мышцы и не причинял Востриковой существенного вреда. И тогда…

– Слабая женщина, стало быть. И кто из подозреваемых подходит под данную характеристику? – Якушев перевел свирепый взгляд на Аню.

Она могла бы ответить ему, что кто угодно. Но неожиданно вспомнила о жене Крылова.

– И то, что он пьяным ломился в квартиру к Востриковой, говорит о том, что они были хорошо знакомы. Возможно, даже были любовниками, – строила она версию на ходу. – Он отрицает все. Даже факт знакомства с ней. Но это не значит, что они не могли быть любовниками. А жена могла за ним следить. И войти в квартиру следом за ним. У нее вышла ссора с Востриковой и…

– А почему, Смирнова, ты говоришь об этом только сейчас? Прошло…

Прошло всего пять дней с момента гибели Востриковой. И она не могла объять необъятное. Особенно проанализировать огромный ком информации, который полетел в нее прямо с горы. Пять лет молчания – и вот вам начинаются откровения. То Крылова, то вернувшегося в страну Севастьянова.

– Мне не пришло в голову подозревать супругу Крылова, товарищ полковник. Она очень тяжело больна. И регулярно проходит курс химиотерапии, – с невольным сочувствием проговорила Анна. – Но я проверю ее алиби на момент смерти Востриковой.

– Да уж проверь, Смирнова! Странно, что ты не сделала этого раньше! Что по остальным погибшим?

Она доложила о гибели старика Шарышева. Заключение получила только утром. Бедный дед все же умер собственной смертью. Зацепившись носом рваного ботинка за гуляющую доску в полу, он упал в открытый погреб и сломал себе шею.

– Никто его не убивал. И не толкал, – с явным облегчением докладывала Аня. – Тело обнаружили местные мальчишки. Продавщица встревожилась, что не видит Степаныча уже несколько дней. Послала мальчишек. Те и нашли старика. Местным коллегам очень хотелось спихнуть это дело на нас. Убийство Осетрова мы же забрали, но… Но после долгих и тщательных осмотров они пришли к выводу: несчастный случай.

– Хоть одной головной болью меньше, – ворчливо подвел черту под ее докладом Якушев. – Но теперь у нас нет свидетеля смерти Паршиной. Хотя… Что он там видел-то, старый хрыч? Какого-то парня со спины. То ли Пеклова, то ли не Пеклова. И в суде, думаю, к его словам отнеслись бы с явным недоверием. Если вообще до суда дело когда-нибудь дойдет…

Это ядовитое изречение он точно адресовал Анне. Она поняла и разозлилась. Но язык прикусила. Не до оправданий сейчас.

– Что касается Осетрова, то обстоятельства его гибели по-прежнему вызывают вопросы. Осетров уехал от своего дома с Пекловым, так как на машине Паршиной после ее гибели ездил именно Пеклов. При себе у Осетрова был кофр с картинами, которые на месте его гибели найдены не были. Перед тем как Осетрову нанесли смертельный удар по голове, его опоили снотворным.

– То есть на момент гибели Осетров спал мертвым сном, – подвел черту Якушев. – Зачем его тогда было убивать? Чтобы ограбить? Как-то глупо. И оставить тело в своем доме. Для Пеклова, который пять лет оставался вне подозрений, это идиотский поступок. Не находите, коллеги?

Большая часть присутствующих согласно закивала.

– И куда он подевался после того, как убил Осетрова, а? Где ему удается так замечательно прятаться?

– Он мог выехать из страны по чужим документам, товарищ полковник, – выдала свое подозрение, не дающее ей покоя, Анна. – Если так, то найти его будет очень сложно.

– Если вообще возможно, – фыркнул Якушев в ответ.

– Но одно утешает: у нас в базе есть его отпечатки пальцев. Если Пеклов где-то засветится, мы об этом сразу узнаем.

– Это если он снова убьет! А если заляжет на дно… В общем, так, привлекайте коллег из Интерпола. Отправляйте все данные на Пеклова. Если он еще жив, то убийца точно он. Если нет, тогда – я не знаю, – широко развел он руки в стороны. – Тогда нас с вами всех отправят улицы мести. Меньше чем за месяц у нас пять убийств, а подозреваемых – ноль. Что скажешь, Смирнова? Каков план действий?

– Я хотела еще раз опросить всех, кто знал Веронику Серову. Мне нужна информация о парне, с которым она пришла на вечеринку накануне своей гибели. И которому изменила там с Осетровым. Никто о нем ничего не знает. Кто он? Вот я и хочу опросить еще раз всех сокурсников, кто хоть как-то пересекался с Вероникой. Следующий в списке – Рыжов. Мы почти ничего о нем не знаем. Хотя я допрашивала его, сказать, что продвинулась, не могу. Я отправила запрос в его родной город. Жду ответа о его родственниках. Как только что-то узнаю, сразу выведу для очной беседы.

– Опрашивай, Смирнова, уточняй, выезжай, – с накалом отреагировал Якушев и тут же много тише добавил: – Телефон только заряжать не забывай…

В свой кабинет они вошли тихо, ничего не обсуждая. Расселись по местам. Аня тут же проверила электронную почту. Там висело всего одно письмо. То, которого она ждала.

– Так-так, коллеги. – заулыбалась она. – А вот и ответ на запрос по Рыжову. Мальчик наш не сирота. Родители его живы и здоровы. Давно перебрались из-за Урала в Подмосковье.

– Частный дом? – с надеждой вскинул голову капитан Ольховцев.

– Нет. Квартира. Кто поедет?

Ольховцев тут же среагировал, схватив ключи от машины со стола. Гена тоже встал, настырно глянув.

– Я с тобой, если что, Аня.

– Но я еду всего лишь опросить сокурсников Серовой. А кто на хозяйстве останется? А жену Крылова кто опросит?

– Никто. Она под капельницей сегодня, я написал ее доктору, пока мы шли сюда. Не сбежит. А кабинет закроем, – он уже стоял у двери. – Одна ты не поедешь. Точка! К тому же я тебя знаю. Оттуда ты непременно завернешь в фотостудию и пристанешь к Рыжову. А мы о нем вообще ничего не знаем: что он за человек, чем дышит, как живет?

– Тихо он живет, Гена, – вздохнула Аня. – Не тревожит соседей, не вызывает подозрений. Никого к себе не водит.

– Вот именно! Тридцать один год, а он к себе никого не водит. Поехали, поспрашиваем и о нем тоже. Может, кто-то что-то отыщет в своей памяти. И да, гражданин начальник, запрос по Пеклову для Интерпола я подготовил еще вчера. Осталось подписать где надо и в работу…

Они исколесили Москву в поисках бывших однокурсников и друзей Вероники Серовой. Кого-то нашли, кого-то нет. Но из тех, с кем удалось поговорить, никто не знал и ни разу не видел парня Вероники.

– С Димой Пекловым – да, терлась. Но чтобы еще с кем-то…

– Вероника была очень неразборчива в связях. Понять, кто ей симпатичен, а кто нет, было невозможно…

– Вероничка была очень красивой. Мальчикам нравилась, – повторяла те же самые слова, что и пять лет назад, ее мать. – Они ей просто проходу не давали. Никого особенного не помню. Разве что только Митя Пеклов. Но они будто просто дружили…

– Блин! – выдохнула разочарованно Аня, усаживаясь в машину с пакетом пончиков. – Опять тупик. Как и пять лет назад.

– Но зато теперь нам известен мотив. Ее убил тот, с кем она пришла. Убил из-за ее наглого спонтанного секса с Осетровым. Мотив – ревность!

– Пеклов? – Аня потащила из промасленного пакета круглый пончик в сахарной пудре.

– Мог и он. Но Крылов и Севастьянов утверждают, что был еще какой-то парень. С другой стороны, там было много народу и… Я тоже буду, – сунул руку в пакет Гена. – Поехали в больницу. Навестим Крылову. Доктор написал мне, что она очень плоха.

Глава 28

Ирина смотрела в окно на чистое небо без единого облачка, и ей казалось, что эта глубокая голубизна затягивает ее, как омут. И если она взмахнет руками, то сможет сорваться с больничной койки и очутиться в этом бездонном голубом озере. И будет плыть, плыть по нему, пока не превратится в песчинку.

Она мечтала умереть, глядя именно в такое небо. Без облаков или серости. Но на завтра и всю последующую декаду обещали ненастье и дожди. И эта мерзкая погода совпадет с ее кончиной. Она знала, что ей осталось недолго. Слышала, как шушукался врач с медсестрой, думая, что она спит. Ей осталась всего неделя. Это максимум, что отпустил ей лечащий доктор. И она не успела, не сделала главного – не повидала Стаса и не покаялась. Теперь уже и не увидит. Он в камере предварительного заключения. Она умирает на больничной койке. И изменить уже ничего невозможно. Да она и не хочет. Потому что…

Потому что он не имеет права жить без нее и радоваться жизни. Он же завтра найдет себе новую девку, и все у него наладится. Может, даже дети пойдут. Могла ли она это допустить?

Нет! Потому что в том, что с ней сейчас происходит, только его вина. Она из-за этого скота потеряла нерожденного ребенка. У нее случился выкидыш, когда пьяного Стаса обнаружили рядом с телом жестоко убитой девушки. Случилось это дома. К врачам она не обратилась, занялась самолечением, пользуясь советами соседки – медсестры со стажем. Поначалу будто все наладилось. Но потом…

Пять лет назад Стаса освободили, сняли с него все подозрения. Но здоровье ее начало ухудшаться. Она регулярно обследовалась. Стас, чувствуя себя страшно виноватым, возил ее на лечение. Но ничего не помогало. Она таяла. Забеременеть не удавалось. Ирина злилась, кричала, упрекала его. Он молчал, просил прощения и все чаще стремился удрать из дома. То по друзьям скитался, то на Точке зависал. Потом прилип к Осетрову. Начал продвигать какой-то его проект. Что-то с краской связано. Осетров платил ему за шумиху, которую Стас поднимал. В семье появились деньги. Ирина начала радоваться и понемногу приходить в себя. Даже принялась строить планы на будущее.

Радовалась она рано, как оказалось. Вместе с проектом Осетров навязал Стасу какую-то свою бабу. А у той была очень красивая и доступная подруга, которой Стас увлекся так, что однажды спьяну даже проговорился, что мечтает уйти к ней.

И тогда Ирина…

Она принялась за ним следить. И узнала, куда он ходит и к кому.

В съемной квартире жили две девушки: одна из них – бывшая баба Осетрова. Вторая – девка Крылова Стаса – ее мужа. Алена! Наглая, самодовольная, беспринципная. Она даже не съехала из квартиры после гибели своей подруги, хотя жилье снималось не для нее. Рассмеялась в лицо Осетрову и осталась там жить. А Стас навещал ее регулярно.

Нет, расписания никакого не было. Когда он думал, что Ирина в больнице, тогда и мчался туда. Он не знал, что Ирина давно поменяла часы процедур. А Стаса в известность не поставила. Да он и не особо вникал, сделавшись рассеянным и тревожным. Это после гибели девки Осетрова – Лиды.

К слову, в квартиру к Алене ходил не только Стас. Навещал ее и бывший дружок погибшей Паршиной – Дима. Фамилию его Ирина не помнила. Знала по рассказам Стаса, что Дима этот возле Осетрова трется. Тот ему с заказами помогает.

Осетров, видимо, всем на свете помогал. Потому что с Димой в эту квартиру часто приезжал и еще какой-то парень. Его Ирина вообще не знала. Но слышала, карауля Стаса на парковке в своей машине, как Дима называл своего приятеля Ильей.

Потом убили еще одну девушку. Началась суматоха. К Алене зачастила полиция. И Стас – этот блудливый идиот – начал навещать свою шлюху чаще. Оберегал, надо понимать!

Видит бог, она долго терпела. Никак не давала ему понять, что знает о его измене. Но когда эта девка пошла в аптеку и купила там тест на беременность, Ирина едва не сошла с ума.

Картинки будущего – без нее – счастья Стаса с новорожденным ребенком от Алены не давали ей покоя. Она вовсе лишилась аппетита, сна, ее анализы резко ухудшились.

Она умирала! Быстрее, чем думала! И все из-за них!

В какой-то момент она не выдержала и пошла к ней – к этой Алене. И попросила ее не вмешиваться в их со Стасом семью. На что мерзавка расхохоталась и назвала их семью фарсом. И захлопнула дверь перед ее носом. Нет, она еще успела сказать, что собирается родить Стасу ребенка. А ее, Ирину, если она вовремя не покинет этот свет, намерена отправить в хоспис.

Вечером того же дня Ирина закатила Стасу истерику и рассказала обо всем, что знает. И он не стал отрицать. И признался, что любит эту девку. И что будет счастлив, если та родит ему ребенка.

– Ты же не смогла, – упрекнул ее мерзавец.

Он ушел, она за ним следом. Но держалась на расстоянии. Наблюдала его поход в бар, где Стас набрался до чертей. Потом последовала за ним на квартиру к Алене. Та не сразу открыла ему. Он долго молотил по двери и орал, чтобы его впустили. Ирина вошла вместе с ним.

Стас сразу ушел в комнату и уснул, не сняв ботинки, прямо на полу. А Алена, встретив незваных гостей в домашнем прозрачном халатике, принялась снова издеваться над Ириной. И даже – мерзавка – посмела демонстрировать ей свое тело, распахивая халатик. И Ирина не выдержала. Не сразу, но у нее получилось. Она убила эту дрянь. Почти так же, как убили ту девушку, рядом с которой Стаса нашли пять лет назад. Особых подробностей она не знала, но вроде о распоротом горле тогда говорили.

У нее не сразу, но получилось.

Потом она долго отмывалась в ванне. Выстирала вещи в машинке, забрала их с собой в пакете. Протерла все места, где могла оставить отпечатки. Из квартиры ушла в спортивном костюме Алены. На следующий день ей сообщили в полиции, куда она позвонила якобы в тревоге за пропавшего мужа, что он подозревается в жестоком убийстве.

– Пусть будет так… – проговорила она тогда, закончив разговор.

И впервые за долгое время улыбнулась.

Она отомщена! Пусть Стас живет, но за решеткой. И любимую потерял, и свободу, и все надежды на дальнейшее счастье.

Пусть будет так…

Ирина заметила, что в небе повисло крохотное облако. К нему присоединилось еще одно и еще. Все, погода портилась. Ее жизнь заканчивалась. Ей пора…

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и тут же вздрогнула от скрипа открывающейся двери. В палату вошла красивая высокая женщина в белой накидке. Ее лицо показалось Ирине знакомым.

– Кто вы? – спросила она слабым голосом, наблюдая за женщиной из-под полуопущенных ресниц.

– Подполковник полиции Смирнова, – изящная кисть нырнула в карман светлых брюк, достала удостоверение. – Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Я умираю. Оставьте меня в покое.

Ирина плотнее закрыла глаза, надеясь, что красавица уйдет.

– Но пока вы живы, я обязана задать вам несколько вопросов, – проговорила настырная женщина и загромыхала стулом, пододвигая его к кровати. – И разговор этот, с вашего позволения, я стану записывать на диктофон.

– А если я не позволю? – Ирина ухмыльнулась. – Потащите меня на допрос в полицию?

– Ну зачем же? Пригласим сюда адвоката, вашего доктора. Вашего мужа. Устроим вам очную ставку.

Пока говорила, успела включить диктофон и поставить его на тумбочку рядом с Ирининой кроватью.

– А очная ставка зачем? – вовсе не удивилась она. – Чтобы я подтвердила, что это мой муж?

– Чтобы вы оба подтвердили, что вам было известно о романе вашего мужа с убитой Аленой Востриковой. И на этой почве у вас разгорелся жуткий скандал. Особенно после того, как Стас сообщил вам, что собирается от вас уйти к Алене.

– Это он вам сказал?

Изобразить удивление у нее не вышло. Не те силы.

– Да. Он. А соседи подтвердили. Слышимость у вас отличная в доме. Ирина, вы подтверждаете, что вам было известно о романе вашего мужа с Востриковой?

– Да.

Она перевела взгляд за окно. Облака громоздились друг на друга, заслоняя собой бездонную голубизну. Вот и все. К вечеру пойдет дождь. Ненастье затянется на две недели. И она…

– Вы были знакомы с Аленой?

– Спросите прямо, товарищ подполковник, это я убила любовницу моего мужа?

– Спрашиваю… Ирина Валерьевна Крылова, это вы убили любовницу вашего мужа?

– Нет, – быстро ответила она.

И про себя подумала, что не будет спасать Стаса. Она собирается его уничтожить. В ее планах ничего не поменялось. И даже красивая женщина с внимательным сочувствующим взглядом и проникновенным голосом ему не поможет. Стас должен ответить за то, что сломал ей жизнь. Даже если он никого и не убивал. Даже если и был виноват в чем-то косвенно.

– Где вы были… – Смирнова назвала дату и время, когда Ирина убивала Алену. – И кто это может подтвердить?

– Я была дома. Спала. Я больной человек. И у меня нет сил. Особенно на то, чтобы обзаводиться алиби. Проверяйте… – она неожиданно хищно оскалилась и прошипела: – Только поторопитесь. Мне осталась максимум неделя.

Смирнова снова и снова задавала ей прямые и завуалированные вопросы. Пыталась давить на жалость. И даже врать что-то про улики, найденные в их квартире.

– Если вы и нашли там что-то, то все вопросы к Стасу.

Она едва не рассмеялась над безуспешными попытками загнать ее в угол. В ее квартире они не могли найти ничего. Спортивный костюм Алены и кухонный нож, которым она ее убила, Ирина выбросила. Туда, где их никто не найдет. А если и найдут, то ей будет уже все равно.

И про автомобиль эта красивая женщина блефовала. Ирина не брала в тот вечер машину. Ехала на такси за Стасом. А потом просто шла за ним. Это когда он уже напился.

И от дома Алены она долго шла пешком. И лишь потом села в маршрутку.

– У вас не выйдет оправдать его, уважаемая товарищ подполковник, – перебила ее Ирина, почувствовав, что вот-вот отключится. – Он должен ответить за то, что совершил.

– А что он совершил, по-вашему? Изменил вам? И только в этом виновен?

– Он все время оказывался не в том месте не в то время. И непременно сильно пьяным. Я предупреждала его, что когда-нибудь это сыграет с ним злую шутку.

Смирнова поднялась с места. Выключила диктофон, сунула его в карман брюк. Стул от кровати переставила к стене.

– Прощайте, – произнесла она от двери.

Ирина лишь кивнула, пристально глядя на красивую женщину.

– Вы сказали про злую шутку… – произнесла Смирнова, замирая на пороге.

– Да. Я всегда говорила, что его пьянство и аморальный образ жизни сыграют с ним злую шутку, – повторила Ирина.

– Да… Но это уже не злая шутка, а преступная. Однако это ваш выбор, – она приоткрыла дверь. – Еще вопрос. Последний. Когда вы наблюдали за домом, где проживала Вострикова, вы видели кого-то еще? Кто еще навещал ее?

Подвох? Она хочет поймать ее? На мелочах? А ведь чуть было не рассказала про Диму и его приятеля Илью. Чуть было не сорвалось с языка.

– Я не могла никого там видеть, потому что я не наблюдала за ее домом. На этом все…

Глава 29

Утро началось с суматохи. Совещание у Якушева отменили по причине его вызова в главк. Крылов просился на допрос. Из больницы, где лечилась его жена Ирина, пришли печальные новости.

– Она умерла минувшей ночью, – позвонил ее лечащий врач Гене.

Он лично просил ему звонить и рассказывать обо всех изменениях в ее состоянии.

– Печально, – вздохнул Гена, делая страшные глаза в Анину сторону.

– Но у меня есть кое-что для вас. Она записала видеообращения. Для полиции и для своего мужа. Два файла. Довольно объемные. Я на почту вам их кину?..

Видеообращение касалось убийства Алены Востриковой. Ирина в нем созналась и просила прощения у Анны за то, что соврала вчера. Она подробно рассказала, как, чем, где и почему.

– Нож и спортивный костюм на дне Яузы. Желаете найти – ныряйте.

Далее шли точные координаты.

Обращение к мужу было очень эмоциональным и гневным.

– Ни за что не стала бы тебя вытаскивать, если бы не эта женщина. Она хорошая. Я поняла это по ее глазам. Она не сволочь. Не то что ты! Да и грешно это… Я человека убила. На тот свет собралась. С таким-то грузом… А ты… Ты все равно найдешь себе пропасть. Не со мной, не из-за меня, так еще где-нибудь.

Через полчаса привели Крылова. И он принялся оговаривать себя, сознаваясь в убийстве своей любовницы. Речь его была сумбурной, прерывистой. На вопрос, с чего вдруг именно сейчас, он ответил:

– Устал. Хочу определенности. На суде Ирину увижу. Она же придет проводить меня на зону.

– Нет. Не придет. Вам придется провожать ее в последний путь, – жестко отреагировал Гена, он вел беседу. – Ирина умерла.

– О господи! – воскликнул Крылов и закрыл лицо руками.

Гена смотрел на его сгорбленную спину и пытался понять, почему он ему не сочувствует. Может, потому, что в его возгласе было больше облегчения, чем страдания?

Он показал ему видеообращение умершей жены. И Крылов расплакался. И снова в его слезах Гене почудилось облегчение.

– Она права, Крылов. Если вы не прекратите вести подобный образ жизни, думаю, мы с вами скоро увидимся.

– Когда меня выпустят? Мне надо жену похоронить и все такое.

От слез и раскаяния не осталось и следа. Перед Геной снова сидел самодовольный пижон, рвущийся к новым приключениям. И его даже не смущало, что под ногтями у него грязная кайма, одежда потная и грязная и от него дурно пахнет. Грива волос спутанная, щетина неряшливая. Нет, никакого смущения. Крылов готов был к новым авантюрным подвигам. Даже на запястье, где должны были быть часы, посматривал. Поторапливал, надо понимать.

– С освобождением пока повременим. Необходимо провести ряд следственных мероприятий, способных поставить окончательную точку.

– Это каких еще мероприятий? – возмутился Крылов. – Ирина же во всем созналась!

– Она могла оговорить себя перед кончиной, чтобы вытащить вас из тюрьмы, – равнодушно пожал плечами Гена. – Мы должны найти орудие убийства и костюм Востриковой, чтобы быть уверенными, что самооговора нет.

– А как же я?! Как со мной?! – Крылов вдруг принялся нервно чесать грязными ногтями щетину на шее. – А если не найдете! Что будет со мной? И когда вы будете все это искать?

Гена отправил Крылова обратно в камеру. Вернулся в кабинет, а там один Ольховцев.

– А ты чего здесь?

– А где?

– Так ты должен был к родственникам Ильи Рыжова поехать.

– Они сегодня не смогли со мной встретиться. Я позвонил. Они где-то в отъезде. Договорились на завтра.

– Аня где?

– Поехала к Севастьянову. Сняла с доски фотографии всех фигурантов и поехала.

– А телефон?

– Что телефон? – не понял капитан Ольховцев.

– Она отвечает на телефон? – он вдруг запсиховал, пнул рабочее кресло.

– Так я не звонил, майор, – фыркнул Олег. – Она недавно уехала. Полчаса как…

Гена только собрался набрать ее, как зазвонил стационарный телефон на Анином столе.

– Коллеги, у нас для вас подарок, – произнес незнакомый голос, а когда Гена ответил, смущенно произнес: – Извините, думал подполковник Смирнова на проводе. Это участковый…

Он назвал поселок, где пару дней назад погиб дед Шарышев. Погиб, как оказалось, в результате несчастного случая.

– Что за подарок? Это майор Сидоров. Мы в одном отделе с подполковником работаем.

– Пеклов Дмитрий… Вы его объявляли в розыск?

– Так точно. И?

– Мы его нашли. Нашли и задержали.

– Ух ты! – Гена показал вытянувшему шею Ольховцеву большой палец. – И где же?

– Он на свой участок пожаловал. Ночью. Пешком пришел. Начал что-то искать на пожарище. Тут мы его и взяли. Он же не знал, что мы это место стережем по просьбе подполковника Смирновой. Пеклов у нас сейчас в отделе, в СИЗО. Какие наши действия, товарищ майор?

– Никаких. То есть не вздумайте отпустить. Сейчас организую служебную машину. Заберем его. Отличная работа, коллеги!..

Вернулся в отдел он через три часа. Ольховцев по-прежнему сидел на своем месте, работал над забытыми отчетами, которые вдруг все неожиданно понадобились.

– Я в допросной, – швырнув сумку на свою тумбочку, обронил на ходу Гена. – Аня где? Она не появлялась? Три часа прошло!

– Не появлялась. Не звонила. Но ответила мне на звонок сообщением, – не поднимая головы от бумаг, пробубнил Олег.

– А зачем ты ей звонил?

– Вопрос по прошлогоднему делу возник. Я ей позвонил. Она сбросила. Ответила сообщением.

– Что написала?

– «Все потом, некогда», – зачитал с телефона Ольховцев.

– Уже неплохо. Я в допросной. Если Аня позвонит или приедет, сообщи ей, что Пеклова взяли. И я его допрашиваю…

– Где скрывались столько времени, гражданин Пеклов? – спросил Гена, настраивая видеокамеру на сильно изменившееся лицо Дмитрия. – Смотрю, загорели, макияж нанесли. С какой целью?

– Это чтобы меня система распознавания лиц не вычислила, – широко улыбнулся Пеклов. – Пришлось под гастарбайтера закосить.

– Вижу, – кивнул Гена. – Даже разрез глаз поменялся. И тюбетейка. И цвет волос, как вороново крыло. Я и то бы не узнал, где уж тут системе! Одно слово – художник.

– Ну да.

– Такие таланты да в благих бы целях.

Гена сел напротив Пеклова, раскрыл папку с документами, зачитал права, рассказал, в чем его подозревают.

– Вам все понятно, гражданин Пеклов?

– Более или менее, – пожал тот равнодушно плечами. – Но скажу сразу, повесить на меня убийства у вас не выйдет. Я никого не убивал. И убийство не оправдываю в принципе. Тем более такое замысловатое.

– В смысле – замысловатое?

– Ну вся эта возня с волосами. Где и как все это делать, не представляю! – театрально всплеснул Дмитрий руками.

– А я вам расскажу, гражданин Пеклов.

И Гена зачитал ему заключения экспертов, которые подтвердили, что волосы Аллы были измельчены при помощи садового инвентаря для утилизации мусора.

– Они даже на барабан намотались, – закончил он словами, давшимися ему непросто. – Предположительно, волосы Лидии Паршиной были измельчены при помощи такого же инструмента. И доступ к этим машинам у вас был, так как вы, гражданин Пеклов, подрабатывали на садовых участках. И Осетрову помогали в том числе содержать его приусадебный участок в порядке.

– Так, допустим. А с Вероничкой как? С Серовой? Я на тот момент ни на одной даче еще не подрабатывал. И у Осетрова тоже.

– Эксперты установили, что волосы Серовой были измельчены либо ножницами, либо острым ножом.

– Вот ведь кто-то старался! – продолжил веселиться загримированный под азиата Пеклов. – Это точно человек, который с головой не дружит. Убить, обрить, волосы измельчить. А если не выйдет? Если времени не хватит? Если кто застукает?

– Видимо, времени у вас было предостаточно.

Гена тут же подумал, что с Аллой времени не было вовсе. Убили ее на пустыре, в зарослях кустов. Там же обрили. А волосы потом отвезли к Осетрову и там измельчили. С целью? Воспользоваться имеющимся в наличии садовым инвентарем или подставить художника? А где на тот момент находился сам Осетров?

– Он мог быть и дома, – неожиданно выдвинул версию Дмитрий. – Мог работать. А тот, кто был вхож в его дом, воспользовался утилизатором.

– А кто же, кроме вас, был еще так приближен к нему, Пеклов? Кому еще он так доверял, кроме вас? К кому сел в машину с картинами, которые потом пропали? Кто угостил его чаем с убойной дозой снотворного, а потом пробил ему голову? И не где-нибудь, а на вашем участке со сгоревшим домом. Как много совпадений.

– Трагических совпадений. Которые имели целью подставить меня. – Пеклов неожиданно сделался очень серьезным. – Вот с этого места мне, видимо, понадобится адвокат. И я не стану отвечать на ваши вопросы, гражданин начальник. Но прежде чем мы закончим нашу беседу, хочу кое-что уточнить.

Гена не расстроился. Чего-то подобного он и ожидал. Ни один убийца на его памяти не каялся сразу. Ломали комедию, обманывали, ссылались на алиби, которое впоследствии не подтверждалось. Вот и Пеклов был из того же теста.

– С Осетровым мы поехали ко мне в деревню. Он напросился. Сказал, что ищет свет, тот самый… Место, что он перед этим выбрал, было осквернено смертью Лидочки. А я как-то обмолвился, что закаты у меня на участке чудесные, ракурс отличный. Вот он и напросился. Взял портативный мольберт, мы поехали. Он увидел у меня термос, попросил чаю. Я разрешил. Жалко, что ли. Я остановился на заправке, пока оплачивал, он уехал. Все.

– А как же вы ударили его по голове? – неуверенно спросил Гена.

– Вот видите! Даже вам эта версия кажется так себе. Не бил я его. На заправку пошел. Бензин оплатить. Поесть что-нибудь купить. И кофе для Осетрова. Можете записи проверить. Это было на сорок восьмом километре. Когда вернулся, машины уже не было. Я на попутке до деревни доехал. Решил, что он уже там. Он и был там, только… Кто-то его приложил по голове. Кто – не знаю. Я так испугался, что все бросил и удрал оттуда пешком. Полем, лесом, на трассу, опять поймал попутку, доехал до Москвы. Там остановился у друга. Он подкинул мне идею с гримом. И адрес дал, где я могу перекантоваться. Служебная квартирка дворника. Тот как раз в больницу слег. Я за него даже дворы мел. Начальству сказал, что родственник, помогаю, чтобы простоя в работе не было.

– Лихо! – не мог не удивиться Гена. – А что за друг такой изобретательный, что помогал вам, Пеклов? Кто-то может подтвердить все ваши слова?

– Друг, друг… Очень не хотелось бы трепать его имя. Он хороший парень, но раз такая пьянка… Это Илья. Илья Рыжов.

Глава 30

Анна проснулась от страшной сухости во рту. Шевельнулась, ничего не болело. Но тело сковала странная слабость. И во рту было противно и сухо. Хотелось пить. Надо было встать с кровати, пойти на кухню, открыть холодильник, достать бутылку воды и выпить ее всю прямо из горлышка.

Или следовало разбудить Генку? Толкнуть его ногой, этого будет достаточно. Он сейчас спал очень чутко. Не то что раньше. Тогда его даже будильник не мог поднять. Ане приходилось его расталкивать. Но после всего, что произошло в его, в их жизни, все поменялось. Гена просыпался от каждого шороха. Ночами укрывал ее одеялом. И утром…

Она попыталась шевельнуть ногой, не вышло. Приоткрыла глаза и поразилась яркому неоновому свету, бьющему из-под потолка. Зажмурилась, снова открыла глаза. Нет ошибки! Неоновые лампы по периметру глухого, без окон помещения.

Это не ее спальня. Не ее квартира. Где она?!

Аня попыталась вспомнить, что было до того, как она уснула. Не вышло. Ничего не помнила, кроме темноты, упавшей на глаза. А сейчас вот сухость во рту и слабость.

– Эй… Эй, кто здесь? – попыталась она крикнуть, но вышло тихо, сипло.

– Очнулась. Ну наконец-то! – произнес малознакомый мужской голос.

Она точно его слышала раньше, но не помнила, кому он принадлежит. Слева раздался шорох, скрип, что-то пришло в движение. И над ней нависла мужская голова с оттопыренными ушами.

Илья Рыжов! Он! И она вспомнила…

Как поехала к Артуру Севастьянову с фотографиями фигурантов. Как в Илье Рыжове Севастьянов опознал того самого парня, с которым пришла на пьяную вечеринку Вероника Серова.

– Я лично с ним знаком не был. Но Осетров его хорошо знал. Они общались. И этого парня за водкой посылали, потому что он был трезвым. Еще более трезвым, чем я, – внес уточнение Севастьянов.

Она вышла из его дома не то чтобы ошеломленной. У нее на подозрении были двое: Пеклов и Рыжов. У каждого имелись мотив и возможность. Оба были знакомы со всеми жертвами. Кроме Аллы Ивановой. Как Аня подозревала, девушка попала под преступную руку убийцы случайно.

И этих парней связывало знакомство с Осетровым. А ведь с него все началось. С его секса с Вероникой Серовой.

– Буквально на глазах у всех! – воскликнул Рыжов, усаживаясь на стульчике рядом с топчаном, на котором Аня лежала.

Оказывается, она все вспоминала вслух!

– Она предала меня так, как никто не предавал. – Илья даже всхлипнул, глядя на Аню странным любующимся взглядом. – Даже моя сестренка Иринушка. Ее предательство было вызвано обстоятельствами.

– Какими?

Она на знала, что в их семье была еще и девочка. Сведения гласили: мать, отец, Илья.

– Она оставила меня, бросила! – По симпатичному лицу парня побежали слезы, он их даже не смахивал. – Когда я в ней так нуждался, она взяла и оставила меня! И я… Я не сумел всего этого пережить. Не сумел! Я стал таким, каким стал.

– Я правильно понимаю: ты сейчас начинаешь косить под психически ненормального? Чтобы уйти от наказания?

Откуда силы взялись. Вопросы задавала окрепшим голосом. Даже с издевкой.

– У тебя ничего не выйдет. Все твои действия были осознанными. С вполне конкретным мотивом.

– И каким же? – заинтересованно глянул на нее Рыжов.

– Месть! – выкрикнула Аня.

И ей даже удалось чуть приподняться на локтях. И тут же, опустив взгляд, она осознала, что лежит на топчане совершенно без одежды.

– Ты… Зачем?!

Прикрыться было нечем. На топчане лежал медицинский резиновый матрас. И больше ничего.

– Какая же ты красивая, Аня. Безупречно красивая, – его ладонь поплыла над ее телом на расстоянии нескольких сантиметров, не касаясь. – И я увековечу эту красоту. Осетров Валерий увековечивал вас на холсте. А я – в смерти. И все запомнят вас красивыми, молодыми, без выпавших зубов, артритных коленей, жира на животе и бедрах. Такой и тебя запомнят – спортивной, с красивой грудью и гладкой кожей. И твой Гена уже никогда не оправится. Сначала его девушка, потом ты. Но для тебя, милая, я сделаю исключение.

– Какое?

Странно, но она пока не паниковала. Искренне надеялась, что ее уже ищут. В прошлый раз Якушев поднял всех на ноги. А Гена…

– Я не стану трогать твои волосы, Аня, – произнес Рыжов.

Он сидел на старом венском стуле напротив нее. Одна нога закинута на другую. Пальцы сцеплены в замок на колене. Взгляд спокойный, почти мечтательный. Глядя на парня, никто и никогда бы не подумал, что он способен причинить зло.

– Почему я лишаюсь такой привилегии?

– Ну… Ты не блондинка. И машинку по утилизации мусора вы отсюда увезли, – мило улыбнулся Рыжов и кивнул куда-то в сторону. – Ты же поняла, что мы в доме Валеры? Взгляни на это.

Она перевела взгляд. У стены из красного кирпича стоял ее огромный портрет.

– Но…

– Знаю, знаю, что ты скажешь, – замахал он на нее руками. – Что твой портрет уже был вывезен отсюда экспертами. Это другой, Аня. Он их сделал несколько. Этот, к слову, потащил с собой, когда Пеклов увозил его на верную погибель. Там я его и забрал.

– Ты и Осетрова убил?!

Аня попыталась приподняться чуть выше, но сил не было. И шея за левым ухом странно сильно болела. Она тронула это место ладонью.

– Это укол, Анечка. Извини. Но ты ведь очень сильная. Как еще можно было с тобой справиться? Моя первая попытка не увенчалась успехом. Пришлось продумать все до мелочей. Ты отключилась мгновенно. И прежние силы к тебе так и не вернутся. И я сделаю тебе еще один укол. Он у меня уже приготовлен. Ты будешь в сознании, но не сможешь двигаться. И все будешь понимать.

– Что именно?

– Что ты умираешь, истекаешь кровью. А я соберу ее – не пропадать же добру, – он хихикнул. – И напишу самую лучшую свою работу. Которая сделает меня знаменитым.

– Серова ни при чем? – сделала она неожиданное предположение. – Тебе надо было как-то запятнать Осетрова. Ты завидовал ему. Его таланту. А тут он еще и краску изобрел.

– Это я! – заорал вдруг Рыжов нечеловеческим голосом. – Это я ее изобрел, поняла?! А он у меня украл рецепт. И выдал за свой. И поэтому оттенок пурпура на его мазне всегда выходил не таким, как у всех. А это было мое изобретение! Еще когда я учился в колледже искусств, я его придумал. И, дурак, поделился радостью со своим преподавателем. А он… Он украл у меня мое открытие! И выдавал за свое. Продавал на Точке картины, сволочь!

Илья всхлипнул по-детски, съежившись на венском стуле и замирая странной уродливой скульптурой.

– А ты принялся досаждать Паршиной, приставал к ней, умолял найти рецептуру у Осетрова. Так?

– Так. Только рецептуру я знал. Лучше всех! Мне просто нравилось ее преследовать. Она же была девушкой Осетрова! А это стало для меня сигнальной линией. Черной меткой для всех его баб!.. Она злилась, психовала, жаловалась своему тупому дружку – Димке Пеклову. А что он мог? Он промямлил что-то, когда подошел ко мне. Что он мог мне сказать, если задолжал мне столько, сколько Лидке и не снилось.

– На что ему нужны были деньги?

– Дом отстроить, – фыркнул Рыжов почти весело. – У него сгорел дом. Молния попала или из-за неисправной электропроводки…

– Или ты его поджег, чтобы скрыть следы преступления – убийства Серовой. Так? Так было?

– Или так, – совершенно буднично отреагировал Рыжов, подергав плечами. – Больно любопытный там дед по соседству жил. Все вынюхивал, подсматривал. Мог и разболтать что-то. Пришлось принять меры предосторожности. Огонь способен уничтожить все следы. Все!

– Но он успел нам дать показания. И он узнал тебя, – соврала Аня, спрятав за поясницу руки и пытаясь размять пальцы, сжимая их в кулаки и с силой разжимая. – Его показания есть в деле.

– Серьезно? – он нежно улыбнулся ей и грациозно качнул головой. – Показания покойника, пьющего последние несколько лет каждый день… Вряд ли кто-то воспримет их всерьез.

– Это ты? Ты помог ему умереть? Рассказывай уж все до конца, раз собрался меня убивать.

– Нет. Вот дед точно сам помер. Болтают, в погреб свалился. Так?

Аня не ответила.

– Наверняка пьяным был. И плевать! Разве это человек? Это же насекомое. Я такими, как он, брезгую. Как и такими, как подруга Лидочки, Алена. Это, по моему мнению, самка насекомого. Огромная, жадная, с мерзкими алчными гениталиями. Померла, и хорошо. Но это точно не я. Я работаю… – кончик его правого указательного пальца коснулся ее левой ключицы, нежно провел влево-вправо. – Филигранно. Ты скоро в этом убедишься.

– Я поняла. Поняла.

Аня попыталась отодвинуться от него подальше к стене, прикосновение к холодным кирпичам бодрило и, кажется, наполняло ее энергией. Пальцы стали более послушными и уже живо сжимались в кулак. И когда Рыжов отводил взгляд от ее ног, она пыталась напрячь икроножные мышцы, и ступнями удавалось шевельнуть.

– Расскажи мне о женщинах, которых ты убил, – попросила она самым жалобным голосом, на который была способна. – Если мне суждено умереть так же, я хотела бы знать: за что, почему? Вероника… Серова… С нее все началось?

Взгляд Рыжова поплыл, сделался замутненным, когда он отрицательно мотнул головой.

– Нет. Не с нее. Началось все с Ирочки. С моей старшей сестренки. Я любил ее… Любил больше, чем родители. Мы были с ней так близки, так близки… Она позволяла мне забираться к ней в койку и трогать себя, – шепнул Рыжов доверительно, и глаза его снова заблестели слезой. – Родители ни о чем таком не догадывались. Как и о том, что моя Иринушка позволяла себя трогать не только мне.

– Сколько вам было лет? – Аня заинтересованно приподняла голову, порадовавшись, что мышцы пресса отозвались.

– Ей двенадцать, мне восемь.

– О господи! – только и смогла она выдохнуть.

– Считаешь, что мало, что рано? Может быть… Но я очень любил ее, и как сестру, и как юную леди. Это был мой запретный опыт. А она предала меня!

– Как?

– Она сошлась с соседским мальчишкой. И все рассказала ему, как пускает меня к себе в койку. И что со мной при этом происходит. И она… Она хохотала при этом. Запрокидывала голову вот так…

Рыжов запрокинул голову, обнажив острый кадык, по которому Анна – будь она в силе – запросто могла бы ударить ногой и вырубить мерзавца.

– И ее длинные белые волосы метались на ветру, как знамя! Белое знамя сдававшихся на милость победителя. И я не простил ее. Я убил ее.

– Как именно?

– Я толкнул ее под работающий комбайн. И ее волосы… Ее шикарные белые волосы полетели по ветру, как семена одуванчика. И кровь… Было так много крови, что ею пропиталось все вокруг. Она брызгала и брызгала во все стороны. И Иринушка превратилась в ничто. В бесформенный изуродованный комок. И вот именно тогда я понял, что никогда так больше делать не буду, – немного раздраженно проговорил Рыжов.

– Не будешь убивать?

– Нет. Не буду убивать именно так. Никакой эстетики, кроме улетевшей в небо пыльцы ее волос.

– Серова, – напомнила Анна.

– Вероничка, да… Она мне нравилась. Не так сильно, как Иринушка, но нравилась. И я никогда бы не убил ее, если бы она не поступила со мной так же, как Иринушка. Ты ведь уже знаешь, что на той вечеринке она переспала с Осетровым?

– Знаю.

Рыжов сделался мрачным, воспоминания давили на него. Это даже Аня понимала.

– Все-то ты знаешь… – отозвался он с тяжелым вздохом. – Я утащил ее с той дикой пьяной оргии. Но она все время рвалась назад. И все нахваливала Осетрова как партнера по сексу. Орала на всю улицу, что этот мужик талантлив во всем. И мне пришлось… Мне пришлось заткнуть ей рот! Я увез ее к Пеклову.

– Нож где взял?

– У меня всегда с собой это!

Неуловимым движением он вытащил откуда-то нож с тонким длинным лезвием и резной рукояткой. Помотал у нее перед глазами. Она поняла, что нож складной.

– Я заставил ее замолчать. А когда она умерла, мне в голову пришла великолепная идея с ее волосами. Пусть, думаю, сочтут, что это маньяк вышел на тропу. Ножичком обрил ее, измельчил ее пряди. Накидал на лицо. Это была импровизация, но вам понравилась. И я потом, через пять лет, решил, что пора повторить.

– Что явилось триггером? Почему ты снова начал убивать? – она нарочно говорила тихо и слабо, пусть не спешит с уколом, пусть думает, что у нее все еще нет сил.

Аня лихорадочно планировала нападение на убийцу, размахивающего перед ее лицом ножом. И мышцы, слава богу, отзывались. Главное – успеть! Не прозевать!..

– Не было никакого триггера, умница, – кривая ухмылка неприятно исказила его лицо. – Было то, что называется: догадались! Лидочка Паршина через каких-то своих однокурсников узнала, что Вероничка встречалась со мной. Потом вышла еще на кого-то. Сама или с Пекловым, не знаю. Думаю, это Никита. Мой работодатель. Он много знает о людях и собирает, собирает все в коробочку. Не суть… Лида и Дима вдруг решили, что могут меня прижать. Ей всегда нужны были деньги, а у меня они водились. Я экономный. Она решила меня шантажировать. А Димке так не хотелось возвращать мне долг… Лиду я убил в парке на горе. Все подготовил и отвез потом волосы на то место, которое Осетров выбрал для работы. Вышло красиво. Почти поэзия! Но Валера неожиданно очень быстро утешился. Он выбрал тебя. Он влюбился! Я же знаю, как горели его глаза от любви. И я решил…

– Убить меня возле моего дома?

– Да. Не вышло. – Рыжов тряхнул головой, пригладил волосы. – Но ты дала ему от ворот поворот. И тогда он переключил свое внимание на девушку твоего бывшего мужа. Просто завел с ней беседу в твоем любимом кафе. Сфотографировал и фото скинул в фотостудию. Он не мог знать, что я в тот самый момент за ним наблюдаю. И телефон из фотостудии параллельно подключен еще к одному моему телефону. И я… План созрел молниеносно! Я должен убивать всех, на кого он смотрит как художник, как мужчина! Иначе это никогда не уйдет из моей души. Никогда! Хочешь знать, что именно? Отвечу: зависть. Могу признаться честно: я завидовал ему, ненавидел его, презирал его. И я желал изъять из его жизни все прекрасное. И эта девушка просто подвернулась под руку. Была бы на ее месте другая, умерла бы она. Но так сложились обстоятельства. Не в ее пользу. Так, что там дальше… Как только Осетров ушел, я дождался, когда эта девушка выйдет из кафе. Подъехал к ней, показал ей фото и переписку с Осетровым. Сказал, что надо повторить фото в студии. Что портрет такой красавицы не пристало писать с неудачного фото. И она!.. Господи, насколько глупыми бывают девушки! Она купилась. Села ко мне, и все. Жить ей оставалось несколько минут.

– Как тебе удалось заманить ее на пустырь?

– Сказал, что надо попробовать сделать еще одно фото на природе. Она согласилась. Шла охотно. Потом все было быстро. Сбрил ей волосы. Съездил на дом к Осетрову. Благо было недалеко. Измельчил волосы в машинке для утилизации мусора. Нарочно оставил пряди на барабане. Мне очень хотелось, чтобы вы начали Валеру подозревать. Но он снова соскочил! И стал догадываться. Думаю, Пеклов поделился с ним подозрениями. Пришлось разрабатывать еще один план. Честно? Я думал, Дима выпьет тот чай сам, уснет за рулем и они попадут в аварию. Очень мне не хотелось марать руки о мужика. Это не мой профиль. Но чай выпил Осетров, – он широко улыбнулся и даже потрепал ее по щеке. – Не делай таких глаз, Анюта. Я ехал за ними. Все видел. И Осетрова увез, а потом убил, когда Дима пошел на заправку. Быстро скрылся с места. Поймал попутку, доехал до заправки. Машину оставлял в посадке. Быстро вернулся в город.

– Пеклов где скрывался?

– О, это отдельная история! Он ведь ко мне прибежал за помощью, когда его в розыск объявили. Помоги, трясется. Или меня посадят! Я и помог… Ладно, на этом все, Анюта. Нам пора начинать.

У нее было всего лишь пять секунд, когда Рыжов встал со старого венского стула, потянулся за шприцем с мутной жидкостью. Тот заранее был приготовлен и лежал на верстаке художника. В тот самый момент, когда он на мгновение отвел от нее взгляд, она и ударила…

Глава 31

Анна Егоровна сидела на своей кухне с окнами на дорогу со скорбно поджатыми губами. Ей буквально все не нравилось в ее жизни.

Перво-наперво, соседи.

С одной стороны – многодетная семья. Нет, они обеспеченные и благополучные. Даже очень! У папы своя машина, у мамы своя, у старшего сына своя. Двое средних с визгами и криками гоняют по поселку на электросамокатах. Младшая девочка…

Ну девочка же! Ей бы коляски с куклами катать, а она целыми днями носится по участку на радиоуправляемой машинке и тоже орет во все горло.

А у них еще и собаки. Целых три. Они визжат, лают, скулят.

Ну что за жизнь!

Анна Егоровна даже иногда мечтала об алкоголиках по соседству. От тех какой шум? Напились и спят. Проснулись, похмелились и снова спят. А тут целая многодетная благополучная семья с гостями по выходным, с песнями под гитару. Никакого покоя!

С другой стороны дом художника Осетрова. Приличным же человеком был при жизни, чего же докучает людям после своей кончины?! Какие-то огни в окнах. Странные, мелькающие, перемещающиеся из комнаты в комнату. Стоны, скрипы. Бррр, кто угодно свихнется. Ее братец вон, кажется, и свихнулся на почве неудобного соседства.

Что удумал, а! Облюбовал себе место на чердаке.

– Там я себе оборудую личное пространство, – заявил он ей неделю назад. Чтобы никто посторонний, ты, Нюра, в том числе, не смел туда носа совать…

Три дня на чердаке велись ремонтные работы с привлечением мастеров дорогостоящей фирмы. Анна Егоровна намеренно поинтересовалась расценками у одного из рабочих бригады. Когда тот озвучил стоимость ремонта, она не могла говорить целых три часа. Так была потрясена.

Бригада строителей съехала. Им на смену приехали мебельщики и какие-то девчонки с портьерами. Еще два дня ушло на благоустройство личного пространства ее чудаковатого брата.

– Все, управился? – спросила, не выдержала, у него вчера за ужином Анна Егоровна. – Все сбережения спустил?

– Твое какое дело? – ответил он ей в своей обычной манере – меланхолично.

– А хоронить кто тебя будет? На что?

У нее даже губы задергались от вопроса. Точнее, от его реакции. Он рассмеялся, мерзавец такой! И спросил:

– Считаешь, что переживешь меня?

Она растерялась и ничего ему не ответила. А потом весь вечер думала над ответом. И сочла, что пережить брата совсем не хочет. И хотела ему об этом сегодня сообщить. Только не знала как!

По этой причине и сидела теперь со скорбно поджатыми губами. И слушала, как он ходит по чердаку, напевая бравурные марши. Близилось время чаепития. Они обычно делали это вместе. Покупали сладости по очереди. Пили чай, сидя напротив друг друга. И почти не разговаривали. Потому что знали: стоит завести разговор, непременно поссорятся.

Вчера к чаепитию он не спустился с чердака. И к ужину тоже. И она затосковала. И сегодня Анна Егоровна решила испечь пирог перемирия. Это был его любимый пирог: песочный со сливами и взбитыми сливками. Запахи из духовки носились по дому такие, что он не мог их не услышать. И все равно к чаю не шел.

– Ладно… – прошептала она, вставая. – Если Магомед не идет к горе…

Она взяла блюдо с пирогом в руки и пошла вверх по лестнице на чердак. Открыла дверь в его новые апартаменты и застыла с открытым ртом. Братец стоял возле слухового окна, отодвинув штору и рассматривая что-то на участке покойного художника в бинокль.

– Что ты делаешь? – спросила она, потому что он никак на ее появление не отреагировал. – Подсматриваешь?

– Нет, я наблюдаю, дорогая сестра, – неожиданно мягко отреагировал брат. – Ты с пирогом?

– Да.

– Молодец. Мне желудок сводило от ароматов. Молодец. Сейчас, еще минута, и я весь твой. Будем пить чай. Я уже накрыл. И, честно, ждал, когда ты придешь с этой пальмовой ветвью.

Анна Егоровна нашла взглядом небольшой круглый столик в самом углу. На нем стояли две чайные пары, пузатый фарфоровый чайник с электрическим шнуром, сахарница. Возле стола примостились два низких удобных креслица.

Она поставила блюдо с пирогом в центр стола. Подошла к брату. Тронула его за плечо:

– Я не хочу тебя пережить, братишка. Ни в коем случае. Живи долго…

Спина под широкой футболкой напряглась. И брат ответил ей непривычно глухим голосом:

– Я без тебя тоже не стану, Анюта. Не смогу. Мы друг у друга – это все, что нам осталось.

Он повернулся, быстро поцеловал ее в лоб. И снова замер с биноклем у окна.

– Что ты там высматриваешь?

Она попыталась заглянуть через его плечо в окошко. Но оно было слишком маленьким, а брат – довольно упитанным. У нее ничего не вышло.

– Вчера днем в ворота въехала машина, – почему-то шепотом проговорил он. – Молодой парень… Он бывал, к слову, у Осетрова. Довольно часто. Газоны стриг и кустарники. Я бы и внимания не обратил. Но!.. Он вытащил из машины женщину. Пьяную! Взял ее на руки и потащил в гараж.

– Господи! – пробормотала Анна Егоровна и попятилась. – Почему в гараж?

– Я счел, что у парня нет ключей от дома. После смерти художника его опечатали. А вот от гаража – запросто. Он же работал на него. Имел доступ к инструментам.

– И теперь он возит туда пьяных шлюх? Развлекается?

– Видимо, да. Но…

– Но что?

– Прямо перед твоим приходом эта девушка выбралась на улицу. Все такая же пьяная. И голая, представляешь! Упала на траву и спит! Какое бесстыдство! – с неожиданным восторгом произнес брат. – Белым днем, голышом, в клумбе.

И Анна Егоровна неожиданно усомнилась в своем порыве примирения. Его действия походили…

Похоть она расслышала в его словах, вот!

– Дай взглянуть, – потребовала она и резким ловким движением вырвала у него бинокль.

Он не стал с ней спорить и бороться. Отошел от окна на метр. А она, взяв в руки бинокль, долго настраивала резкость под свои глаза. А когда настроила, громко крикнула:

– Вызывай полицию немедленно! Не стой столбом, ну!

Он уже держал телефон в руках и набирал нужную комбинацию цифр.

– А что им сказать-то? Что пьяная шлюха спит в клумбе покойного художника? – прошептал он.

– Скажи, что на соседнем участке лежит сотрудница полиции, не помню ее имя. И не подает признаков жизни. Наверняка они ее уже ищут! Не стой столбом, дорогой, говори!

Ей все же пришлось вырвать у него из рук телефон и самой все это изложить. Попутно назвать себя. Уверить, что она не сумасшедшая старуха, страдающая бездельем и деменцией. Что она была понятой, когда проводился обыск в доме художника. И видела эту женщину.

– Она при звании. Я не помню ее фамилии. Но тут беда по соседству, а вы слишком много вопросов задаете. Принимайте вызов немедленно!

– Идем. Встретим наряд полиции, – скомандовала Анна, хватая брата под локоть.

– А пирог?

– Никуда не денется. Там беда, дорогой…

Наряд приехал через пять минут после того, как они вышли из дома. Следуя правилам. Они стучали в ворота, называли себя. Потом один из них полез через забор. Исчез, как показалось, Анне Егоровне, на целый час! Нет, она слышала, как он тревожным голосом переговаривается с кем-то по рации. Бегает, стучит дверями. Потом распахнул ворота и пригласил своего коллегу и их с братом на участок. Женщину он уже накрыл своим кителем. Она по-прежнему не двигалась. Лежала в той же позе – лицом вверх, широко раскинув в стороны руки, с согнутыми в коленях ногами.

– Это подполковник полиции Смирнова. Я узнал ее. Она нам как-то лекторский час проводила, – с суеверным страхом проговорил он, хватая коллегу за локоть. – Я уже вызвал подкрепление. Там кто-то еще в подвале орет. Мужчина. И молотит по железной двери. Та на засов заперта. Я открывать не стал. Сейчас приедут, разберутся, кто там.

– Там наверняка злоумышленник, – подал неожиданно голос брат Анны Егоровны. – Видимо, он похитил ее и держал в подвале. Я сам видел, как он вчера днем тащил ее из машины на руках в подвал. Она была в таком же бессознательном состоянии.

– А чего полицию не вызвали? – с обидой отреагировал один из наряда полиции.

– И что сказать? Что по соседству некто тащит в дом пьяную девушку? Моей сестре пришлось десять минут убеждать вашего сотрудника принять вызов по этому вопиющему факту, – он указал ладонью на лежащую на траве Смирнову с бледным лицом. – А что было вчера, вообще бы не восприняли к сведению.

– Не приняли бы, – поправила его Анна Егоровна. – Надо говорить: не приняли бы к сведению.

– Без разницы, – без злости отмахнулся братец. – Не приехали бы, и все…

Зато сейчас полиции налетело столько, что стало тесно на участке. Один из прибывших просто упал на колени перед женщиной. Схватил, обнял и расплакался.

– Муж, – догадалась Анна Егоровна.

К нему подлетел эксперт, заставил положить Анну на землю. Принялся осматривать. Потом с улыбкой поднял на мужа глаза.

– Она спит, майор. Она просто спит. Вот следы от инъекций. Один след, видимо, вчерашний. Второй свежий.

– Что произошло?! Что могло произойти?! – повторял майор без конца, не выпуская ее ладошку из рук.

– Это мы абсолютно точно узнаем минут через десять. Если этот урод не отключил камеры. Что вряд ли. У художника они были очень искусно замаскированы. И реагировали на движение. Включались, я имею в виду, именно при движении.

– Камеры? А вы их не забрали в прошлый раз? – нахмурил лоб майор.

– Записи изымали. А сами камеры – нет. Зачем?..

Парня, который раньше часто работал у художника в саду, увели в наручниках. Он вел себя смирно и даже слегка высокомерно. Проходя мимо подполковника Смирновой, чуть притормозил и проговорил едва слышно:

– Я так давно и искусно это делал. Как я мог промахнуться именно с тобой?..

Анну Егоровну с братом вывели за ворота. Долго благодарили. Особенно майор Гена. Потом еще дольше задавали вопросы. Все записывали, они ставили свои подписи. Потом обещали приехать в отдел для официального допроса.

Перед тем как уйти к себе, они узнали, что не только спасли жизнь выдающейся сыщице, но и помогли поймать опасного преступника.

– Ничего себе! – ахнул ее брат перед тем, как увести сестру в их дом. – Мы с тобой большие молодцы.

– И твое личное пространство оказалось нам в помощь, – подняла вверх указательный палец Анна Егоровна. – Идем, нас с тобой ждет восхитительный пирог и долгие, долгие, долгие разговоры по душам. Уж сегодня-то нам с тобой точно есть что обсудить!

Анна стояла перед Якушевым навытяжку. Он вызвал ее к себе официальным тоном. Был при параде и с новыми генеральскими погонами. Когда она вошла, нарочито хмурился и все говорил о каких-то посторонних вещах. То вопрос о плане по раскрываемости задаст. То по отчетам. Вдруг про Ольховцева заговорил. Потянет он или нет должность начальника отдела.

– Иван Ильич, а я? Что со мной? Меня куда? Увольняете?

– Я бы с радостью, Смирнова, тебя уволил. И забрал с собой на пенсию. В загородный дом. Но ты… Ты разве поедешь? У тебя Гена! К слову, как он?

– Нормально. Справляется, – вздохнула Анна. – Случай со мной серьезно подкосил ему здоровье. Он на больничном. С последующим увольнением. Решил попробовать себя в частном сыске. Я не против.

– Поэтому я про Ольховцева и разговор завел. Н-да… – Якушев потрогал свои погоны, улыбнулся. – А ты иди вот, место осваивай. Обживай, так сказать, н-да…

Он ушел в дальний угол, достал бутылку коньяка и две старомодные рюмки.

– Надо пригубить, Ань. По всяким разным случаям. И отказываться не смей.

Он подвел ее к своему креслу, усадил. Сам сел за стол для переговоров. Налил коньяка, подал ей рюмку.

– Приказ о твоем назначении уже подписан. С сегодняшнего числа ты – начальник отдела полиции этого замечательного района. Это первый повод…

Он сделал глоток, она пригубила.

– Ты осталась жива и здорова. Это второй повод.

Он сделал более глубокий глоток, она тоже.

– А третий повод: ты поймала маньяка-убийцу! Это, я скажу тебе… Н-да… Сколько же в тебе сил, Анюта! Как же смогла?

– Я сконцентрировалась, к тому же его жуткие истории, рассказанные таким будничным тоном, меня отрезвляли, делали сильной. Когда он потянулся к шприцу, я ударила его в то самое мужское место. Но он успел мне вколоть эту дрянь. Я выбежала из подвала, заперла дверь на засов, а ноги уже не слушались. Доковыляла до улицы и отключилась. Там меня парочка пенсионеров и срисовала. Но! – она задиристо задрала подбородок. – Факт его задержания уже случился. Он не выбрался бы из подвала никак. Я бы очнулась рано или поздно и вызвала всех вас.

– Деловая! – глянул на нее с укоризной Якушев. – Пока ты в клумбе отсыпалась, мы бы тут всем скопом в дурку загремели бы! Все были на таких нервах… Пьем!

На этот раз рюмки опустели.

– И этот гаденыш еще пытался выкрутиться, представляешь! Я сам лично его допрашивал. Ох он вертелся! Бормотал что-то про неразделенную любовь к тебе. И что не знает ни о каких убийствах и так далее. Пришлось ему кино показать, доброй памяти Ольховцеву! Тут поганец принялся плакать. Обвинять во всем детскую травму: на его глазах сестра погибла и все такое. Да… Если бы не кино, мы бы с ним повозились. И я бы еще долго не получил погоны. А ты – это место.

– Он выбрал подвал, потому что считал это место уединенным. Думал, там никто ничего не услышит и не увидит. Просчитался. Но мы бы все равно его дожали, Иван Ильич.

– Дожали бы как нечего делать, Аня. Но он усиленно сейчас косит под дурачка. Будут экспертизы. Конечно, будут. Но с этим уже тебе разбираться. По большому счету, мне все равно, где эта сволочь будет гнить: на нарах пожизненно или в дурке. Мы его поймали. И это главное, – он грустно улыбнулся. – С тобой вот только у меня не вышло. Жаль… Тебя я не дожал. А как? Тебе же любовь подавай! Да такую, чтобы красиво было, чтобы сердце на разрыв! А я… Я скромный пенсионер, тихо влюбленный, мечтающий о мирной семейной жизни. О розах на даче, о помидорных грядках и огурцах. Тебе разве это нужно?..

Он ушел через десять мнут, оставив ее привыкать к новому рабочему месту. А она, вспоминая их разговор, улыбалась.

Если бы Якушев сейчас узнал, чем они вчера с Геной занимались на даче, искусал бы кулаки.

Они высаживали розы! Потом еще две яблони и одну грушу. И долго спорили о месте на участке. И ужасались, куда станут девать урожай яблок лет через пять. А потом хохотали над этим, вспоминая про шкуру неубитого медведя. И когда соседка им принесла еще два саженца каких-то сортовых вишен, тут же кинулись искать им место.

Да Якушев был бы в шоке, узнай он. Но в одном он прав: для любой бытовой возни с грязными тарелками, розовыми кустами и яблонями с грушами и вишней рядом нужен любящий и любимый. И никаких секретов.

Кстати… Генка тоже начал оставлять по утрам на столе чашку с глотком кофе. И ей это даже нравилось.

– КОНЕЦ –

Content

Галина Романова
Преступные игры гения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31